Лучший полицейский детектив

Вадим Молодых

Пустые головы

Смотри, это твой шанс узнать, как выглядит изнутри то, на что ты так долго глядел снаружи…

Иосиф Бродский. «Развивая Платона»

Часть I

Глава 1

— Ну что там?

— Ничего нового… Труп как труп.

— Не надо входить. Оставайтесь за дверью…

Будничность в тоне произносимых слов, как будто речь шла об обыденности — а это и была обыденность для служивых людей! — внесла успокоение в пока только взволнованные, не успевшие ещё осознать и испугаться, души жильцов соседних квартир, собравшихся на площадке. Они с облегчением услышали последнюю фразу, ставшую начальственным оправданием их естественному нежеланию видеть мертвеца, тлен которого своим запахом побудил их поднять тревогу. Вернее, кого-то одного… скорее одну… из них. Кого именно — не важно было уже до такой степени, что он… то есть она и сама об этом не помнила. Как обычно — пенсионерка, целыми днями сидящая дома и пытающаяся хоть чем-то занять своё заслуженное и вынужденное безделье. Только ещё начинавшаяся трупная вонь, не заметная для других в их житейской суете, но неторопливо унюханная домовой активисткой, побудила её обратиться к старшей по дому — такой же пенсионерке-соседке, облечённой на общем собрании жильцов протокольными полномочиями.

Принюхались вдвоём. Озаботились. Стали судачить уже со всеми встречными и вспоминать сообща, давно ли видели жильца из тревожной квартиры — одинокого мужчину средних лет. Вежливого — всегда здоровался, но нелюдимого. Небедного, но не разгульного, хотя женщины его посещали часто. Некоторые приходили-уходили быстро, словно бы с осторожностью, оставляя свои машины не во дворе дома, а неподалеку в других местах, которые можно было бы назвать присутственными.

Активные домовые пенсионерки стали всматриваться. Одна из них в период межсериальной телепустоты случайно услышала шедший с лестничной площадки звук осторожно и тихо закрываемой двери, обратила внимание на эту осторожность и, уловив плохо скрываемый и торопливый стук каблучков по ступеням, легко на цыпочках подбежала к окну, увидела выходящую из подъезда красивую, со вкусом одетую брюнетку. Шустро, забыв про любимые болячки и не забыв выключить газ под кастрюлькой с ещё недоваренной тыквенной кашкой, прямо в домашних тапках (благо было лето) на полусогнутых старческих ногах, оставаясь незамеченной, протрусила следом за красавицей. Та в квартале от дома села в хорошую дорогую машину и, запустив мотор, стала «наводить марафет», смотрясь в зеркало заднего вида.

«А лицо-то блаженное… Любовница! Замужняя… Точно!» — пенсионерка сполна удовлетворилась разведданными. Даже не столько самой аналитической информацией как таковой, сколько своим эксклюзивом на неё.

Она, конечно, поделилась потом во дворе своим знанием с соседками, млея от собственной осведомлённости. Но — тихо! Вполголоса… Шепоточком… С положенными в таких случаях конспиративными недомолвками и кивками — «тс-с-с, мол, сами понимаете».

А почему, собственно, тс-с-с? Да на всякий случай! Вежливый мужик… Приличный с виду… Не ханыга — ухоженный… Но слишком уж малоразговорчивый, словно засекреченный какой-то… «А может и впрямь засекреченный?! — Да и дамы у него непростые… Эта вот, например… Прячется ведь! Скрывается… — Любовница, ясно! — Но уж совсем как шпионка… — Она, кстати Шурка говорит, давно уже к нему ходит… — Да! Не часто… Видно мужа опасается, но давно. — Кто такая, интересно? Узнать бы… — Молчи, Клавдия, ну её к лешему! А то так узнаешь — не обрадуешься, что узнала, когда она или он про твоё знание понимать начнут. — А ты думаешь, они не понимают?! Дураки они! — Не дураки! Понимают, конечно… Но знаешь… Не буди лихо, пока оно тихо! Много ты про них знаешь? Ну любовники. Ну и что? Мало таких?… А кроме этого что? Не хотят люди вместе показываться, вот и не лезь! — Да я и не лезу…»

Так и посудачили… На том и порешили…И вот теперь — труп! Засекреченный — опять! — теперь полицией… Может быть и такой же ухоженный… Во всяком случае, этот мужчина, даже будучи трупом, в безобразном виде соседкам не представлялся.

— Чем покойный занимался?

Это был конкретный уже (а чего тут мямлить — всем всё понятно) служебный вопрос местного участкового, оставленного на лестничной площадке. Как оказалось, никто из соседей ничего толком не знал. Впрочем, служивый этому не удивился: весь контингент был, как из дома престарелых, — что могло быть общего у покойного с соседями? Крыша одна — жизни разные, удовлетворявшиеся обоюдным встречным «здрасьте», наглухо разделённые на квартирные ячейки… Хотя не так уж и наглухо! Запашок-то пошёл… Ну и слава богу! Что не наглухо, а не что запашок! Тьфу-тьфу-тьфу, спаси и помилуй, царица небесная…

— Как же так, Клавдия Петровна? — театрально, для вида и провокации, недоумевая, продолжал выполнение служебных обязанностей полицейский чин. — Сосед… покойный вам ключ доверял от своей квартиры, а вы про него ничего, как будто, не знаете… Так не бывает!

И папочку с зажатым в ней бланком протокола эдак перед грудью наизготовку — оп!

— А вот так вот! — соседка на подозрение разгорячилась вполне искренне — вероятно, от испуга, усилившегося большой волной трупного запаха, захлестнувшей всех из распахнутой двери. — Оставлял ключ бывало! Уезжаю, говорит… говорил, прости господи… в командировку, вы, мол, за попугаем присмотрите — семечек ему, зёрнышек там всяких — в коробке у него, оставлял на видном месте — водички ему, Петру, то есть — попугая так звал… Платочком клетку на ночь накрыть… А утром открыть — снять, значит, платочек-то… И вежливо так всегда… Клавдия Петровна, мол, прошу вас… То да сё… Вот ключ, мол… Показывал каждый раз, как замок открывается — работает, мол… Уезжал ненадолго всегда… Гостинчик привозил, как возвращался… Спасибо, мол, Клавдия Петровна…

— А куда он ездил?

— Не знаю! — соседка так распахнула глаза и вытянула губы в своём незнании, что любому человеку — даже полицейскому! — должно было стать ясно, что покойный сосед был не только вежливым, но и пугающим своей подчёркнутой вежливостью человеком — не допускавшим возможности лишних вопросов.

— А кроме воспитанности, других странностей за ним не замечали? — весёлый дознаватель уже развлекался соседкиным страхом.

— Да нет, как будто… Мужик… В смысле, мужчина видный…

Петровна осеклась, уловив свою чрезмерную верноподданную услужливость, чуть не столкнувшую её в обрыв сплетен про личную жизнь покойного.

— Мужчина как мужчина!

— А дома у него ничего необычного не видели?

Соседка задумчиво:

— Да нет вроде…

И сразу же, словно проснувшись и нырнув в суетливую живость:

— Да я и не смотрела там… Не ходила по комнатам-то… Как зайду, так сразу к Петру… попугаю, значит, егойному в комнату. Там его обихожу и домой! Ну поговорю с ним, с попугаем-то — он же у него говорящий! Кусачий только, страшный — носяра-то здоровый, в смысле, клюв, осторожно с ним надо, вредный, паразит… Ой! Извиняюсь… Вот…

Она так резко замолчала и с таким виноватым видом взглянула в полицейские глаза, что тот не мог не поверить — она действительно там, в чужой квартире, не задерживалась. В строгости и на дистанции держал её — их всех! — покойный. И правильно делал. Для себя правильно. А вот для следствия… Н-да!

— Не уходите. Вспомните пока, кто к нему приходил?

— Так ить…

Участковый, повернувшись и заходя в смертную квартиру, не успел заметить мгновенную бледную растерянность, перекрасившую соседкино лицо в очень уместный неживой цвет.

— Так ить это… — ещё раз повторила она машинально в закрывшуюся дверь и, быстро соображая на автомате, сразу же настроила сама себя на безопасный лад. — Не знаю я. Не видела… Не смотрела!

Показательно, как будто подбадривая себя в своей отчаянной лихости неподчинения власти, фыркнула и не спеша, гордо подняв голову, мол, надо будет — сам найдёт, пошла домой. Остальные зеваки, подбадриваемые отчётливо пугающим уже запахом смерти, тоже начали расходиться.

— Ну что там у тебя?

Это был дежурный вопрос старшего в дежурной бригаде. Вопрос был задан не предполагавшим ответа тоном, а потому тут же последовало утвердительное продолжение:

— Завязывай там… Тут не дознаватель нужен, а следователь. Труп! Довольно ясный, вроде… Сам себя порешил… Даже письмо предсмертное есть… Но! Короче, прокуратура сейчас прибудет. Расскажешь, что узнал…

— Да я и… — начал было участковый, но и он, как соседка только что, оправдываться начал в спину адресата.

Что оставалось? И участковый снова прошел на непосредственное место происшествия — в комнату с трупом, который весьма его заинтересовал ещё до вызова дежурной бригады. Чтобы попусту не «маячить» спросил криминалиста:

— Ну что тут?

Эксперт поднялся и, не переставая с интересом глядеть на покойника, безучастно пробубнил:

— Да так как-то… Пока ничего особенного.

— Сейчас прокуратура приедет.

— Слышал…

На самом деле, нечто особенное в трупе было, но пока это ещё только вызывало у самого криминалиста профессиональное недоумение из категории «Как так? Что за чёрт?!» Он не мог дать этому объяснения, поэтому и не спешил признаваться в этом. Склонился к трупу снова.

Тот лежал возле письменного стола, упав со стула так, словно бы рванул в погоне за пролетевшей через его голову пулей. Сорвался со стула, да не догнал. Умер по пути. Вернее, замер в осознании бессмысленности погони. Даже лицо оставил разочарованное. Правый висок был вздут вокруг кроваво-чёрной дыры, окаймлённой так называемой штанц-маркой — круглым следом жерла ствола на присосавшейся к нему во время выстрела коже. Пистолет, лежавший рядом, хранил в видимой части дула следы крови, что тоже указывало на выстрел в упор. Другое дело сам покойный ствол к голове приставлял или не сам? Откуда у него пистолет? Зачем? Необходимы отпечатки пальцев… Хотя, по опыту, уже становилось ясно, что кроме отпечатков покойного, других там нет… Скорей всего, нет!

На то, что это самоубийство, указывала аккуратность, с которой оно было совершено… Быстро найденная в предполагаемом месте гильза; предсмертная записка, скорее даже, письмо, написанное твёрдой рукой; кроме того, парадный вид или, говоря уместным при оружии военным языком, форма одежды, приличествующая случаю: белый верх (рубашка) — чёрный низ (брюки, выглядевшие отутюженными даже на неестественно лежащем теле) — человек, очевидно, готовился умереть красиво. Причем свежесть рубашки не портила обильно разбрызганная и запёкшаяся кровь, вероятно, очень живописно смотревшаяся на белоснежном фоне, будучи ещё алой. Покойный уже зарос щетиной, но интуиция подсказывала, что стрелялся он побритым… Ну не мог человек, выпивавший предсмертную рюмку породистого марочного коньяка, что называется, «на дорожку», отправляться в эту самую «дорожку» небритым! Он и лежал-то не в домашних тапках, что было бы естественно дома, а в безупречно начищенных новых штиблетах, словно бы пытался напоследок помочь своей будущей похоронной команде с обряжанием трупа. Самоубийца был явно эстетствующим типом…

Но не это было главным в недоумении криминалиста — на вырванном из выходного отверстия и разбрызганном по стене содержимом головы покойника тот не обнаруживал следов мозгового вещества. И так и сяк всматривался через лупу, на корточках и на коленках ползал, стараясь не запачкать новые джинсы, — не было ожидаемой по привычке засохшей каши-размазни из серого вещества с кровью. Вернее, кровь была, был и ликвор засохший, были и лимфа, и даже сукровица, и всякая другая вспомогательная биодрянь… Главного человеческого элемента не было — мозга!

— Но так не бывает! — поднимаясь, тихо, в голос, объявил сам себе эксперт-криминалист из дежурной следственно-оперативной группы горотдела МВД.

Он и знать не мог, что до него точно так же — слово в слово, но с гораздо более сильной интонацией! — выразил недоумение прибывший по вызову жильцов участковый Антон Малой. Он перед звонком в отдел сам дотошно обследовал место, труп и следы, тоже не нашёл того, что должно было быть, и так поразился этому факту ещё до эксперта, что испугался себя, поднимаясь от покойника и увидев своё лицо в отражении зеркала, висевшего на распахнутой дверце шкафа, стоявшего у окна. Его глаза были не просто недоумёнными — они были безумными!..

Взгляд в детство и юность — Антон

Антона Малого дразнили всегда незатейливо. В «розовом» возрасте — песенкой из мультика «Антошка, Антошка, пойдем копать картошку…». Когда дети подросли, и над мальчишескими губами нежный пушок начал калиброваться в будущую щетину, его уже дразнили, по-взрослому неприлично рифмуя его имя. А фамилию Малой переиначивали в Малый еще даже воспитательницы детского сада, не говоря уже о школьных товарищах и учителях. При этом оба варианта произношения вполне точно соответствовали его внешности. Антон выглядел так жалко, как будто папа с мамой схалтурили, когда его делали. Недоношенный, словно бы недоделанный он был какой-то — действительно маленький, хиленький, болезненный. Когда такой по улице идет — встречных сторонится. Когда разговаривает — в глаза собеседника не смотрит. Ладошки у такого всегда влажные от нервного пота. Таких всегда злобно дразнят. Над такими всегда с удовольствием издеваются. Унижая таких, все, кому не лень, повышают собственную самооценку, благо это несложно и неопасно. Такие переполнены собственной неполноценностью, что называется, «под пробку». Затравленные они. Смирившиеся со своей убогой участью. Получить щелбан или пинок для таких — это как «привет» услышать. В порядке вещей.

Но такие и злость копят. Не все, конечно, но многие. Консервируют злобу в душе, и на показ выставляют лишь малую толику своего истинного духа, отчего тот и представляется ущербным. Такие словно своего часа ждут. Иногда… А может — часто… дожидаются. Главное для таких — это терпеть и ждать, терпеть и ждать. Ну и — уже главнее главного — не ошибиться, не пропустить, не дай бог, момент, когда этот час придет.

Антон Малой не просто терпел — он духом закалялся. И не сказать, чтобы искал в себе некие особые отличительные от других признаки превосходства, но как-то так со временем показательно вышло, что «гранит разных наук» оказался для него намного мягче, податливее и вкуснее, чем для других его сверстников. Не в «корень» и не в мышцы с костями он пошел, а в голову. Кстати, его имя и рифмовали-то особенно злобно, когда он своим здоровым и сильным, но туповатым одноклассникам списывать не давал. Его не только рифмовали — его и били иногда. Но не жестоко, а пренебрежительно. Чаще всего даже не били, а брезгливо унижали всё теми же пинками и щелбанами, отчего злость Антона, не зная выхода, кипела в груди, как в консервной банке. Он справедливо считал, что эдак-то хуже, чем если бы его нормально, по-пацански отбуцкали. Не так стыдно и обидно было бы. Особенно, если бы трое… или пятеро… или — еще лучше — семеро на одного. Был бы в такой арифметике хоть какой-то героизм. Пусть даже трагический.

Антон с детства интуитивно чувствовал, что нет ничего выше трагического героизма. Когда подрос и начал читать хорошие книги — а он их всерьёз полюбил — то он уже не просто чувствовал, он уже начал умом понимать, что трагический герой — это супергерой. Он по-настоящему выше всех остальных. Он духом сильнее. А это превосходство покруче физического будет. Антон, читая, даже представлял себя на месте трагических героев. А Гамлет — так это, вообще, в его фантазиях был он сам. Глубокий философ королевской крови, напрямую общающийся с загробным миром и выворачивающий наизнанку всю мерзость живой реальности. Вот это да! Он хотел быть как Гамлет. Но с одной существенной оговоркой… Без трагического для него финала! Трагедия в его представлении должна стать просто драмой без смертельной для главного героя развязки. Антон книги читал, но реальный мир от книжного умел отделить. Кроме того, он хотел, конечно, вывернуть наизнанку всю блевотную мерзость жизни и обязательно показать ее самим мерзавцам… Но еще больше он хотел живьем увидеть их реакцию — их жалкие слезы раскаяния и вонючие сопли унижения. А если этого не увидеть, какой тогда смысл в выворачивании? Нравственно-воспитательный? Не-ет! Этого мало… Главный смысл — в его личном удовлетворении. Он сам должен убедиться в том, что мерзавцы поняли и приняли его превосходство над ними. Бог с ней, с загробной жизнью. Вдруг это только выдумка, перешедшая в традицию. Абстракция не годилась. Реальность, реальность и еще раз реальность!

Во дворе Антон, можно сказать, не страдал. Он там попросту перестал гулять и играть с другими детьми, когда те тоже стали вводить в действие жестокую детскую программу по третированию слабого — его, то есть. Через двор он только вынужден был ходить. Поначалу — даже прошмыгивать по-партизански, короткими перебежками. Шмыг — из подъезда. Или шмыг — в подъезд. Со временем соседские дети, которые должны бы были быть его друзьями детства, перестали замечать его шмыганье и, как ему казалось, его самого. Чему в душе он был скорее рад, чем огорчен. Но пару раз в своей юной жизни он все-таки нарывался на грубость превосходящей силы ровесников. Прямо возле подъезда. Суть претензий хулиганов была проста:

— Чё ты такой?!

И вторично с детализацией:

— Чё ты не такой, как все?!

Робкие озлобленно-блеющие вопросы Малого, мол, какой это не такой, никто не слушал и ничего не уточнял. Ответ как таковой тоже был не нужен. Претензия агрессоров служила лишь поводом для последующего пинка под зад. Следом во всего Антона летели чужие и руки и ноги. Вслед убегающему звучали и свист, и гиканье. Его травили, как зверя. Завершалась расправа хохотом и плевками в сторону скрывшейся за дверью жертвы чужого самоутверждения.

Обидней всего было то, что в травле активное участие принимали девчонки. Они же показательно громче всех и хохотали над Антошкой. Взрослея, когда девочки уже начали проявлять признаки противоположного пола и перестали интересоваться бесполыми детскими развлечениями, он с ужасом начал понимать, что одна из них ему по-взрослому нравится. И, конечно же, та — самая красивая, задорная и веселая, которая в детстве громче всех над ним смеялась и смачнее всех плевала в закрывшуюся за ним дверь. Довольно быстро превращаясь из ребенка в девушку, она вообще забыла о нем. Будто и нет его вовсе. Словно он мираж, пустое место. Это было уже не обидно. Это уже рождало гнев созревающего мужского самолюбия. Но этот гнев Антон жестко подчинил своей крепнущей в постоянном унижении воле.

Его воля не давала гневу себя вольно проявить. Малой терпел и ждал. Учился думать и думал об учёбе. Получал «пятерки» по всем предметам и «косил» от физкультуры. Впрочем, почему «косил»? Его врачебное освобождение от физических нагрузок было вполне оправданным. Физруки и сами опасались его слабого здоровья — вдруг не выдержит, и «кондрашка» парня хватит. Какая там гимнастика?! Какой там футбол-волейбол-баскетбол?! Даже пинг-понг опасен! Ну его к черту! Пусть гуляет на воздухе от греха подальше.

Он и гулял. Гулял и мысленно искал признаки своей исключительности… Ну, хоть какого-то превосходного отличия от остальных. Легко находил, ведь он — отличник! Причем отличник он не потому, что сидит над учебниками не разгибаясь. Ему легко даётся учёба даже там, где надо просто зубрить — в гуманитарных дисциплинах. Стало быть, у него прекрасная память. Значит, природа наградила его незаурядными способностями, которые и отличают Человека от Животного. Ведь что такое есть физическая сила? Рудимент в своей животной сущности! Ведь сила ума всегда способна подчинить себе тупую силу тела. Мозг управляет скелетом и мясом, а не наоборот. Так всегда было и так всегда будет. Эрудиция, интеллект, способность к анализу — вот слагаемые его превосходства над мерзавцами-ровесниками.

И если раньше Антону было до слез обидно, что на равных ему никогда не войти в компанию одноклассников и друзей по двору, то со временем он с удовольствием начал понимать, что его совершенно не волнует их круг интересов. Когда они начинали курить украденные у родителей сигареты и, злобно шутя, приглашали его за гаражи — он просто боялся. Когда они стали смешивать никотин с пивным алкоголем — ему уже было просто неинтересно. А когда они в своих развлечениях начали использовать марихуану — ему стало противно. Он искренне поражался тому, что они находили удовольствие от своих затуманенных, не способных к нормальной работе мозгов. Если они — мозги — вообще были у кого-то кроме него. В чем он, взрослея, все больше и больше сомневался.

Вот только отношения с девочками… Эти глупые курицы, чье половое созревание намного опережало умственное развитие, с удовольствием «тусовались» в компании сверстников-пацанов, глотали пиво, как будто оно им нравилось, курили, давали себя потискать и, вообще, подсознательно всячески демонстрировали всем и, в первую очередь, самим себе свою взрослость и наступившую способность к деторождению. Не отдавая себе сознательного отчета, они начали интересоваться сильными и смелыми парнями. А если пацан не боится ни родителей, ни преподавателей, ни ментов, если он крутой — ездит без спроса на папиной машине и знает не понаслышке об отношениях полов, то — это «реальный пацан». Только с таким можно и нужно «замутить». Хлипкий отличник Малой — это неинтересно. Не круто! И плохо в нем не то, что он отличник. Это-то как раз нормально. Плохо, что он — хлипкий. Все над ним издеваются. Такого только пожалеть можно. Но чтобы встречаться с кем-то жалким?! Ни за что! Ни-ког-да!

Антон это понимал. И с каждым проявлением чьего-то искреннего или мнимого участия к его незавидной участи изгоя он скрипел зубами от злости. Глаза его становились змеиными — немигающими. Он мучительно терпел утешения в словах и тональности, сверлил холодным взглядом такого или, вернее, такую — как правило, пожилую, живущую по соседству — выразительницу жалости. Он ненавидел не себя за свою физическую слабость, он ненавидел тех, кто о ней ему напоминал. Он начинал тихо ненавидеть всех. В том числе и ту — самую красивую, задорную и веселую — девочку… вернее, уже девушку, которая, ладно бы если просто его не замечала, но вдруг, не дай бог, еще и молча жалела. Когда Антону представлялось ее жалостливое по отношению к нему красивое лицо, то он буквально стонал в голос, гневно, до зубной боли сжав челюсти. Антон проанализировал свои чувства и, исходя из прочитанных живописных книжных описаний, понял, что влюбился. Настала пора. Это нормально. Вот только что с этим новыми ощущениями делать — было непонятно. Малого одолевало смятение чувств. Они своей новизной ввергали в хаос его мысли. То ли радоваться, что он полноценный мужчина?… То ли огорчаться от явной безответности его симпатий?… Книжки — книжками, но в реальности все оказалось сложнее. Сложнее не по умственному восприятию действительности, а по чувственным переживаниям. Анализировать свои чувства Антон мог. Управлять ими — шиш! Не получалось. И это его тоже злило.

Глава 2

На входе послышались голоса — прибыла специализированная бригада из прокуратуры. Малой, глядя в зеркало, снова, как недавно перед опросом соседей, убедился, что безумная маска вселенского открытия надёжно спрятана в будничном выражении лица, непринуждённо отставил одну ногу, и они вместе с криминалистом встретили прибывшего с прокурорской бригадой судмедэксперта в позах привычной обыденности:

— Привет.

— Здорово. Самострел, говоришь? Ну-ка, ну-ка…

И тот тоже привычно начал священнодействовать по специальности. Малой, переполняемый любопытством (не к диковинному трупу даже, а к реакции на него ещё одного нового исследователя), тем не менее, дал тому время вникнуть в ситуацию, обговорить её с недоумённым уже криминалистом и вышел на минутку из комнаты. Проструился сквозь следственную суету к туалету. Вроде, по нужде. Закрылся и сел на крышку унитаза.

Не имея каких бы то ни было объяснений, интуитивно Антон чувствовал, что происходит — уже произошло! — нечто невообразимо важное. И нужное! Словно бы он, будучи маниакально одержимым учёным, долго носил в себе что-то неизведанное и переполнился-таки открытием, и должен теперь дать ему нужную формулировку и сделать далеко идущие выводы, которые раньше боязливо предполагались только самыми короткими вспышками неконтролируемых мыслишек, обжигавших, будто искры, пугавших ожогами сознание и заставлявших искателя, наяву зажмурившись, отмахиваться от них руками, как от бесовской гордыни… Эти мыслишки накапливались и массово превращались в мысль, ещё не осознаваемую, как будто прячущуюся где-то в отдалённых извилинах и иногда уловимую в моменты своих «коротких перебежек» по воспоминаниям и ощущениям.

И вот, наконец, появился повод для настоящей вспышки, которая ослепила сознание своей яркостью, наплывавшей с каждой секундой всё больше и больше в голову, пока только на животном уровне чувства. Пока — одна эмоция «Вот это да!», причем совершенно безоценочного свойства. Хорошо или плохо — неясно. Да и неважной казалась оценка в отличие от озарения как такового. Оно уже открылось во всей своей безудержной мощи, и только невероятный масштаб его не вмещался пока в понимание, разбалованное до сих пор привычкой осознавать что-то устойчиво мелкое и предсказуемо этапное.

Кровь стучала в висках. Руки тряслись. Поднялся — ноги дрожали в коленках. Потёр руками глаза и лицо. Спустил воду. Вышел. Сразу же столкнулся с весёлым бодрячком опером, предполагавшим благополучное завершение дежурства:

— Что с тобой? У тебя на морде лица нет…

— Д-да, ш-што-то поплохело… Тра-ванулся, похоже…

— Наверное, съел что-нибудь… — подмигнув, дежурно пошутил дежурный опер. — Мы уже сваливаем…

— Угу-м.

И пошёл в комнату открытия. Там в точно такой же позе, как сначала Антон, а потом дежурный криминалист, стоял над трупом судмедэксперт, разве что только отставленная нога притопывала по полу небыстрый ритм. Он даже не повернулся на вошедшего, а не глядя спросил:

— А до нас здесь никто ничего?…

Судмедэксперт даже не договорил, Антон понял по его искусственно обычному тону, что тот боится много говорить — обнаруживать своё недоумение не хочет. Малому это понравилось — третий уже! — стало быть, действительно есть, чему удивляться.

— Да нет… Здесь и не было никого… Мы, как приехали, осмотрели и всё… Вас вызвали… Труп ведь…

— Н-да-а… Труп… Самоубийца, по всем признакам, — медик говорил явно не то, о чём думал.

Участковый видя, что его присутствие уже вовсе необязательно, что он смущает и даже мешает умникам осмысливать их профессиональную неясность, вышел за дверь. Но так, чтобы не только слышать, но и видеть, по возможности, происходящее.

Судмедэксперт повернулся в сторону криминалиста — как раз лицом к Антону. По его скользящему взгляду, по сползшим на переносицу криво сидящим очкам Малой ещё раз удостоверился в справедливости своих переживаний. Медик поправил очки и как будто стряхнул оцепенение, вслух продолжив молчаливый до этого, но понятный обоим разговор:

— А вы знаете, я не удивлён!

И даже кивнул головой, подбадривая сам себя, и улыбнулся.

— Чему? — криминалист театральничал, но врать не умел, или недоумение не позволяло.

— Бросьте! Ведь вы осматривали труп… И не могли не обнаружить…

— Что?

Антон мысленно подбадривал медика: мол, давай, не мямли, скажи это вслух!

— Что, что… Неясности, скажем так…

Судмедэксперт снова отвернулся к покойнику. И задумчиво добавил:

— Необъяснимости…

И мгновенно повернулся обратно и резко наклонил голову к сидящему эксперту:

— Вы потому и уйти хотите побыстрее, молодой человек, что не знаете, как это объяснить. Так ведь?!

Его горячечный тон выдал в нём человека бывалого в своём теперешнем беспокойстве. Опытного… Но только в переживании, а отнюдь не в объяснении — потому и горячился! Однако и такой неполноценный, вроде, опыт обеспечил уже какую-никакую привычку к необъяснимости, и судмедэксперт, высказав новичку издевательскую претензию, мол, «нечего тут дурака включать», сразу же остыл и заметил спокойным теперь тоном:

— Я уже сталкивался с таким… И не раз…

И пауза… Сугубо психологического свойства — чтобы тот, кому она адресована, дозрел в своём нетерпении и сам начал спрашивать. Но спрашивал ли тот — было не видно. А вот Антон спрашивал! Но только в мыслях, умолявших: не тяни, дескать, продолжай.

— Малой! — немую сцену перебил зов из прихожей старшего в дежурной следственно-оперативной группе. — Мы закончили… Если хочешь, подвезём. Спускайся к машине.

Напоследок Антон увидел, как судмедэксперт невольно скорчил издёвку на лице, адресованную криминалисту — теперь в улыбочке, даже поклончик обозначил с пристуком каблуками и жестом, указующим на дверь. И сразу же развёл руки в показном сожалении, мол, что поделаешь — служба есть служба. Он явно пожалел, что невольно выдал себя в своём знании, и теперь был рад прекращенному объяснению. Даже отвернулся демонстративно и опять склонился к трупу. Рандеву на мистическом поприще не состоялось. Шабаш! Честь имею…

Глава 3

Случаются дни богатые на события, а случаются наоборот. Причём оценка дней даётся человеком не в абсолютном, количественном, значении происходящих событий, как это бывает в полицейских сводках происшествий за сутки, а в сугубо относительном — в виде затраченных эмоций. Закончившийся утром вчерашний рабочий день выдался для Малого богатым, как никогда. И в абсолютном плане — участок как с цепи сорвался в плане житейско-конфликтных ситуаций, и в относительном — эмоции, связанные с самоубийством затмили всю суетливую дрянь так, словно её и не было вовсе. Антон даже забыл на время, что сутки уже на ногах…

После суточного бдения всякий нормальный человек думает о сне. И даже обманутый наступившим утром организм привычно бодрствует только до поры — пока не «сообразит», что новый день начат-то без привычного ночного перерыва-забытья, и, по сути, продолжается ещё вчерашний день, только опять сменивший темноту на свет. Организм, будучи не в силах разобраться со сбоем в смене света на тьму и наоборот, начинает-таки требовать своего — привычного чередования сна с явью. Человек должен поспать! Пусть даже с утра…

Но это — нормальный человек. Антон же по собственным ощущениям перестал быть таковым. Он, вернувшись домой, механически, как робот, умылся, позавтракал (или поужинал, по мнению своего организма? — неважно!), разделся и лёг, однако возбуждение не то что заснуть — даже глаза закрыть не давало. Он словно бы слышал жужжание мыслей в своей голове. Но их было так много, и все они были такие быстрые — как простые нервные импульсы, что уловить хотя бы одну из них, осознать её и развить до чего-то понятного сознанию не удавалось. В конце концов Антон под ощутимый пульс в висках стал думать именно об этой невозможности. Потом — о неорганизованности своего мышления, о неспособности им управлять. Затем — о способах избавления от этого дефекта. А какие способы есть? Н-ну-у… Например, шахматы… Давненько не играл с достойным соперником… А где он, этот достойный соперник? Э-эх, ладно щахматы… Сейчас бы пулю расписать!.. Неспешно… В прошлый раз этот несёт и несёт бубей!.. В итоге без двух остался… Музыка ещё какая-то дурацкая играла… Хоть и тихо, но всё равно раздражала. А что тогда играло? Этот… Как его… Ну-у… Уснул. Организм, не перегруженный пока негативным жизненным опытом, моменты и мизансцены которого ещё не наслоились друг на друга в воспоминаниях, доводящих нервы до необходимости в снотворном, взял своё.

Проснулся бодренько. Снов не помнил… Может и не было их… А если и были, то не запомнились. Напрягать же мозги в восстановлении картинок из сна не было времени — Малой был приглашён в ресторан на банкет по торжественному случаю.

Антон очень чётко улавливал в себе двойственное чувство по этому поводу. Первая грань была безусловно оптимистичной — поход в кабак, праздник, веселье. В ощущениях была даже не важна суть праздника — представлялась простая картинка: красиво выставленная выпивка-закуска, нарядные люди, в числе которых обязательно свободные женщины. Раскрепощённое знакомство, танцы… Впрочем, танцы как таковые Антон не любил и находил в самом процессе танцев по пьяни много комичного… Но! Никуда не деться — ритуал. Ничего лучше, чем потоптаться с понравившейся дамой под звуки дежурной «Ах, какой женщины!», для уплотнения знакомства ещё не придумано. Придётся, конечно, и протрястись с набитым животом в общей круговой компании под какую-нибудь крикливую «А вокруг тишину, взятую за основу…» Вспомнив и предсказав обязательность этой, украшенной философской значительностью, строчки из поп-песенки, Антон даже улыбнулся в предвкушении приятного вечера… Кстати! Антон в этом ресторане ни разу не бывал. Может там и не будет этого обычного оркестрового разгулья. Может там струнный квартет? Моцарт, типа?… Форма одежды-то объявлена парадная! Не-ет, струнный Моцарт — это тоже чересчур, только в другую сторону — как, кроме танца, тогда оправданно пообниматься? Процесс «продувания ушей» понравившейся красавице нуждается в приличном поводе для тесной близости… Ну-у, пока не близости, конечно, — приближения… Шёпот, дыхание, запахи… Ах, хорошо, чёрт! Есть прелесть в физиологии — ничего не поделаешь. Антон улыбнулся себе в зеркало, аккуратно повязывая галстук и с удовольствием отмечая его вкусную сочетаемость с белой рубашкой и намеченным к параду костюмом. Неплохой кавалер получался!

Однако тут же живо ощутил вторую, злобную теперь, половину закравшейся в душу двойственности. Не желая себе признаваться в этом, он, тем не менее, не мог, кроме как завистью, по-другому назвать своё чувство.

Кирилл — Кира, а в студенческой юности ещё и Кирюня, и даже Киряша! — дорос до защиты кандидатской диссертации. Он теперь учёный. Малой мысленно, добавил: «Блин!» Учёный, в смысле новой категории, принадлежности к социальному слою, конечно, а не в первоначальном значении слова — этого Антон даже представить не мог…

Но он сразу жёстко отогнал от головы этот мрак, начинавший заслонять своей чернотой предвосхитительную радость грядущего веселья с возможным романтичным продолжением… А что? Очень может быть — молодость есть молодость!.. Давно с Кирой в компаниях не виделись… Круг знакомых естественным образом обновляется у обоих. Наверняка, будут на банкете какие-то новые для Антона лица женского пола… И свободного образа жизни — это неплохо бы!.. Хотя и некоторые старые женские лица вполне бы… Ха-ха! Вот так вот, бабоньки, вы благодаря игре понятий русского языка невольно стали уже «старыми» лицами! Уж не сердитесь — речи о ваших отставках «по выслуге лет» пока ещё нет… Во как! Даже в рифму: по выслуге лет — пока ещё нет… Ввернуть где-нибудь в беседе при случае, что ли? Нет! Не надо — женщины очень болезненно реагируют на возраст, даже когда ещё и возраста-то никакого нет. Это у них так принято. Культивируемый комплекс какой-то… Дуры! Не все, конечно. Есть очень даже замечательные образцы «старшего поколения»… Татьяна, например. Под полтинник бабе, а она… как там Хлестаков говаривал про жену городничего: «Очень аппетитна, очень недурна», так кажется… Хотя, у этой Татьяны обратная сторона комплекса — она свой не девичий уже возраст, как знамя, несёт. Она им козыряет, смотрите, дескать, ссыкухи, и учитесь. Определённо, есть у баб возрастной комплекс. Н-да… Мужикам в этом смысле проще.

Антон с удовольствием уловил себя на том, что о виновнике торжества не думает вовсе. Виновник — Кирилл — присутствовал в мыслях как-то отдалённо. Как повод. Фон. Подарок бы не забыть! И стихотворное поздравление — незаурядное, остроумное — чего там скромничать! Он ещё раз пробежал глазами по бумажке, убедился в себе как в неглупом человеке, должном быть интересным для других, и позвонил в такси.

Кира, как и положено, сам выходил из-за стола встречать любого входящего — зал был полностью арендован на вечеринку, несмотря на то, что в официальном приглашении (а было и такое — типографское в конверте) упоминалась компания «строго своих — особо приближённых и сближенных». Впрочем, там же было с юмором написано, что «тесноту компанейского общения» организаторы… пардон, а лучше, сорри… модераторы или аниматоры не обещают, но «предполагают возможность дальнейшей парной тесноты по желанию… Обоюдному!». Игривость как бы значилась в программе изначально, хотя повод для «тусовки» был очень даже серьёзный — первая учёная степень… Не хиханьки, вроде как, по стилю нужны, а нечто построже — с фанфарами и аплодисментами, «переходящими в овацию после слов докладчика». А тут?! Полная несерьёзность, которая, кстати, сразу начала сверлить Антонову душу куда как противнее, чем сам факт чужой защиты. Мало того! Именно неуместная шутливость словно бы была фундаментом для нехороших чувств и предчувствий Антона. Антон заставлял себя не думать об этом… По крайней мере, не зацикливаться. Он давно уже терпеть себя не мог в зависти к кому-то. Он считал, что кто-то должен бы уже завидовать ему самому. А то что не в чем — это величайшая несправедливость мироустройства! Впрочем, это пока не в чем…

Как положено, с опозданием расселись и, не обращая внимания на пустующие места — очевидно все ключевые участники уже собрались, — стали привыкать к обстановке и дисциплинирующему поначалу своему торжественному виду.

Первый тост провозгласил научный руководитель Кирилла. Надо отдать должное ему, он говорил недолго и нескучно, всего лишь раз упомянув сложное название диссертации, прозвучавшее для большинства собравшихся, как гладкий набор заумных звуков. Причём сам профессор для точности произнесения глянул в припасённую бумажку, чем заставил некоторых гостей переглянуться. Антон даже улыбнулся, слегка наклонив голову и пряча лицо. Ему нравилось-таки убеждаться в оправданности своих отгоняемых чувств, но демонстрировать их воспитание не позволяло. Подняв взгляд на профессора, он, понимая опять же своё предубеждение, тем не менее, отметил для себя, что тот больше похож не на учёного, а на коробейника.

Чокнулись. Выпили. Легко закусили тем холодным, что успели накидать в свои тарелки. Первый звон рюмок и последующее бряканье вилок, шип и бульканье разливаемых по бокалам минералки и соков стали понемногу расслаблять. Прозвучал второй тост. Начали уже привставать мужчины, чтобы попередавать блюда и поорудовать ложками, нагружая салатиками свои и ближайших дам тарелки. Стали организовываться для общения кружки близко сидящих. Оркестр… Нет — всё-таки ансамбль тихо бренчал какую-то эстрадную легкость. В общем, обычное банкетное начало, когда понемногу начинает забываться повод для торжества, и банкет становится самодостаточным — без обязательного повода.

Приличия ещё соблюдались, и на первый перекур мужчины отправились в курилку к туалету. Кира остался, и это дало возможность высказываться о нём в третьем лице. Для начала — восхищённо. Некий его родственник — то ли дядя, то ли муж тёти — смачно выпустив в потолок вонючий дым и состроив на лице философскую мину, глубокомысленно произнёс:

— Молодец, всё-таки, Кирилл… Я не специалист в его области, но люди говорят, что эта его диссертация и на докторскую потянула бы. Молодец!

И обычный в таких случаях отвод глаз в безлюдное пространство для театрализованной демонстрации необязательности чужого согласия с этими словами. А если кто-то не согласен, то это, вообще, его личное дело — опять же необязательное для всех. Так всегда беседы между незнакомыми людьми и завязываются. Нащупываются позиции. Находятся точки пересечения.

Антон, справедливо считая себя специалистом, решил развеять туман безличности и, как ему показалось, нейтральным тоном спросил:

— Кто говорит?

— Люди… Я незнаком пока… Рядом со мной сидят, — дядя-муж тёти удивлённо глянул на Антона. — А вы не согласны? Так странно спрашиваете…

При этом он сам вопрошал Малого таким тоном, словно бы недоумевал, дескать, если ты не согласен, то чего тогда сюда припёрся!

— Вон моё место. Видите? — он показал рукой с дымящейся сигаретой. — А рядом и напротив люди сидят. Знаете их?

— Я знаю, — сказал ещё один, подошедший к двери. — Они сугубые практики. А Кира теперь теоретик…

И отходя, якобы к пепельнице, с улыбкой подмигнул Антону.

— Ну и что?! — родственник возмутился этому простецкому «Кире» так, будто бы выявлял и допрашивал замаскированных диверсантов. — Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что сказал… Видите ли, м-м-м… Как вас?…

Дядя назвался.

— Извините. Спасибо. Видите ли… Практик, оперирующий в работе устойчивыми категориями и понятиями, применяющий устоявшиеся принципы и методы, часто не может понимать — принимать либо отвергать — предлагаемых в юриспруденции теоретических изысканий и новшеств…

— Проще говоря, вы их дураками называете… Так, что ли?! Я тоже дурак по-вашему?!

Родственник начал откровенно гневаться, точно выпил не ещё только пару рюмок, а уже с пяток… даже с десяток — ему бы ещё галстук расслабить и сдвинуть, рубашку из брюк повытягивать до мешкообразного вида, руки в карманы и сигарету в угол рта — обычно так и бывает. Но позже! Этот же в своём искреннем возмущении шёл с опережением графика.

— Н-ну-у… — со спокойствием знающего Главную Тайну человека ответил провокатор, бросил в жерло пепельницы непотушенную сигарету и снова с улыбкой незаметно подмигнул Антону, который выражением лица был всецело на его стороне. — Зачем же вы так? Не надо людей обижать подозрениями.

И даже не взглянув на оппонента, вышел из курилки в зал.

— Нет, вы видели?! — теперь родственник апеллировал к Антону. — Кто это такой? Наглец — самым умным себя считает…

Но Малой тоже не хотел продолжать, пожал плечами и оставил дяде одну возможность — поискать согласных слушателей среди людей, собравшихся в другом углу курилки своей компанией. Антон, правда, окурок не просто бросил в пепельницу перед выходом — он его сначала затушил, с кайфом вминая в глянцевую жестянку, словно бы растирая по ней одобряемую дураками несправедливость.

Глава 4

Неспешно двигаясь к столу, Малой оценивающе разглядывал дам, надеясь в душе уловить во взгляде понравившейся одинокой красавицы ответный интерес. Не уловил. «Ничего, — решил он про себя. — Праздник только начинается!»

Но переводя взгляд с одной на другую, он случайно встретился-таки глазами с той, взгляда которой он не то что не хотел, а даже боялся — с женой Кирилла Дианой.

Когда он её вспоминал, то ненавидел свою незаурядную память. Диану-то как раз он с удовольствием бы забыл, как будто и не было её вовсе. У Антона даже иногда получалось по собственному приказу уже не думать о ней, он научился отвлекаться. То ли время лечило, то ли воля его работала — он не анализировал, откладывал на потом. И вот она… Впрочем, было бы удивительно, если бы её не было на торжестве собственного мужа. Малому даже пришлось признаться самому себе, что он хоть и понимал неизбежность такой встречи, надеялся, что они останутся на дистанции, и Диана не сможет снова по-женски понять его неизбывную до сих пор боль. Антон не хотел выглядеть слабым. Он боялся, что отведёт взгляд первым.

И вот на тебе!.. Глаза-в-глаза! Тет-а-тет, практически… Хоть и при скоплении народа, ставшего в одно мгновение даже не массовкой, а неодушевлённой массой — неким шевелящимся и говорящим сгустком материи, которая даже и живой-то перестала быть в сознании Антона. Он остановил шаг. Остановил взгляд. И через миг понял, что не отведёт его первым — выпивка в помощь! — и не моргнёт. Мало того, он и улыбнулся непринуждённо, склонив голову в приветствии, а в конце ритуала ещё и подмигнул, словно бы перенял инициативу от провокатора в курилке. Только потом двинулся дальше, как будто шутливо отработав почтительное «Бонжур, мадам!» и безразлично после этого и оправданно отведя взгляд по направлению движения. «Браво!» — поздравил он сам себя, посчитав акт сыгранным. Полегчало, и он с удовольствием увидел рядом со своим местом сидящую и смеющуюся незнакомку — по всем признакам без спутника. Впрочем, может и сначала он её увидел, а уж потом ему полегчало… Не важно. Проехали. Забыли.

— Вы позволите, сударыня?

Закалённый давешней репетицией взгляд прямо в глаза незнакомки. Пронзил — с её лица даже улыбка сошла. Дама села ровно, подобралась:

— Да, конечно.

— Будем знакомы? Меня зовут Антон…

Но не успел он усесться, состроить маняще-плотоядное лицо и повернуть его к соседке, как с весёлым шумом и бутылкой коньяка на свободные места напротив загрузились Кирилл и его жена Диана.

— Ребя-ата! Как я рад, что вы пришли, — в Кире искренне радостно гулял хмель, по всем признакам начавший поступать внутрь ещё до банкета. — Антоша, ты почему не ухаживаешь за… Простите, как вас?

Одним предложением именинник сумел оконфузить обоих: Антона — «Антошей», его соседку — неузнаванием. Не думая о переживаниях соседки — плевать на неё! — Малой остро почувствовал, что это возникшее и неуловимое в секунду неудобство сразу превращается в его груди в хорошо осознанную злость. Кира всегда был хамоват… Да что там — жлоб он! Хороший костюм, дорогие часы, косметологом отшлифованная морда, маникюр… Жена-красавица, перспектива в жизни… Да! Все задатки аристократа… Но — внешние задатки! А настоящий аристократизм — это не снаружи… Это внутри!

— Это Светка! Ты чё?!

Начала было Диана по-простецки выравнивать ситуацию — ерунда, дескать, не обращайте внимания — таким же тоном, как у мужа, только теперь играя нуждающийся в безусловном прощении хмель.

— Светка. Подруга моя… Не обижайся. Он ещё вчера праздновать начал… Это теперь на неделю…

— Ты чё, старуха?! У тебя муж — кандидат наук… Это две недели минимум!

И уверенная в своей правоте ухмылка жене, которая не скрывает своего довольства этой жизненной уверенностью мужа. Затем привычный для обоих и наплевательский для окружающих в своей показательности чмок вытянутыми встречными губками.

Невольные зрители всегда в таких случаях обязаны умильно улыбаться. Антон будто бы увидел себя со стороны с этой идиотской улыбкой и без усилий снял её с лица. Он ненавидел эти семейные демонстрации, ясно чувствуя в себе неловкость свидетеля, пусть и случайно, но подсмотревшего в замочную скважину и подслушавшего за дверью. Однако ненависть просыпалась не к себе в минуту неловкости, а к источнику — и совершенно оправданно! Чего вы лезете к другим со своим образцово-показательным счастьем?… Это ведь неприлично, потому что другим, нормально воспитанным людям, становится неловко. А вы именно лезете! Даже если в эти секунды демонстрации вы совершенно искренне перестаёте замечать окружающих… Тем более, если перестаёте замечать! Это же вдвойне неприлично… Жлобство, короче! Чему улыбаться-то?! Да ещё после «Антоши»… Сохранять приличия для неприличности? Но это же нонсенс!

— Давайте выпьем! За нас…

Кира собрал ближайшие рюмки, расставил их в ряд и, по-хозяйски вообще не спрашивая Светку, что она пьёт (может вино?), наполнил их коньяком.

— А «за нас» — это как: за вас отдельно или за нас всех?

Антон сумничал не только тоном, но и жестом: в первой половине вопроса он показал на Киру с женой, во второй — прижался плечом к Светлане и коротко глянул ей в глаза. Она улыбнулась в ясной благодарности за достойный ответ хаму.

— Ой! Антон! Давай не будем… А?!

Искренняя радость Кирилла всё-таки нашла пути в сердца его гостей, и все четверо чокались рюмками, искренне улыбаясь, вполне довольные друг другом и нарастающим ходом праздника.

И хотя дальше общение всё больше переставало быть столь «учтивой» беседой и становилось болтовнёй, по-светски непринуждённой и даже весёлой, Антон почти физически ощущал некое злобное любопытство, которое вместо расслабления по мере пития наплывало на него с каждым новым тостом, включая собственный. Оно наполняло своим объёмом всё окружающее пространство. Оно заслоняло всё происходящее. Даже соседка во всей свежести знакомства с нею интересовала его гораздо меньше, чем Кирилл со своей отмечаемой научной работой. Светлана с неловкой подачи Кирилла начала было присматриваться-прислушиваться к Малому, но ощутив своей женской сутью, что тот уже катится вниз с невысокой горки интереса к ней, тоже наполнялась безразличием и смеялась вполне нейтрально, чаще — вежливо, без нерва. Хихикала больше, чем хохотала.

Антон не понимал, что с ним происходит… Почему вдруг его так захватил вполне предсказуемый факт Кирилловой диссертации, что даже молодая, нарядная и надушенная, интересная женщина ему совершенно по фигу. Он невольно даже вспомнил недобрым словом провокатора из курилки, рассуждая одновременно, что не в провокации, конечно, суть, и пугаясь догадки, что истинным катализатором его теперешнего наваждения стал утренний факт самоубийства.

«Если у человека не было мозга, то как же он мог понять, что надо покончить с жизнью?… Что жизнь потеряла всякий смысл?… Ему же понимать нечем было!!!»

И сразу после этого немого крика — уловимый своим сознанием и необъяснимый в своей бессознательности взгляд на довольную жующую и говорящую голову Кирилла.

Слава богу, тот всё-таки ушёл из фокуса танцевать с женой. Иначе эта растущая неясная и неконтролируемая злость довела бы Малого до исступления. А так… Он снова вспомнил о соседке, образ которой перестал улавливать даже боковым зрением.

— Светлана, пойдём и мы потанцуем?

Кавалеру казалось, что он говорит ласково… Ну, хотя бы приветливо!

— Не пойду, — серьёзный ответ.

— А что так? Не умеете? Не хотите? Или, может, не можете?

Антон уже приготовился к тому, что дама сердца оценит игру слов в последней фразе и станет — должна стать! — игривой для флирта, но услышал:

— И умею, и могу, и даже хочу… Но не пойду! Я вас боюсь.

По её обращению на «вы», а ещё больше — её немигающим, совершенно не хмельным глазам Малой понял, что она действительно боится.

Глава 5

Когда вечер без приключений кончился, Антон, станцевав-таки и весело разболтав испуганную даму, отправился её провожать. Он чувствовал, что не хочет с ней никакого продолжения… Удивлялся этому, но не боролся с собой, не заставлял себя её хотеть, и провожать отправился так, на всякий случай — впрок. Ну и из вежливости, конечно, — мужчина же он, в конце концов. До дома оставалось совсем недалеко, она уже показала ему его, проверяя реакцию кавалера на скорое прощание, как перед ними возникли трое парней в темноте и традиционно стрельнули сигарету.

— Я не курю, — как можно суровее ответил Антон, озираясь по компании и окрестностям.

— А тёлка твоя?

— Да пошел ты, бычара!

Светлана оказалась бывалой… Впрочем, может это алкоголь отчаянно сыграл на её нервах. Однако как бы там ни было, этой своей бесстрашной фразой она сначала здорово испугала Антона, малодушно и лихорадочно искавшего бесконфликтного отступления. Но и разбудила тут же в нём засыпавшую силу воли. Соображение тоже проснулось и уверенно известило Антона о том, что без драки не обойтись — за этим их и остановили. А вызвать подмогу из полиции не успеть — хулиганы не дадут. А пока они разберутся, что он сам — мент… Да и если разберутся, то с перепугу могут вообще непоправимо усугубиться. Для него… для них со Светланой непоправимо.

— Ах ты не куришь, падла?! Так и к тёлкам не приста-вай!

На последнем слоге последнего слова Антону сбоку сильно врубили по морде. Его развернуло, но он устоял на ногах и отработанным уже автоматом перехватил летящую ему в пах ногу. Выкручивая, сильно дернул её вверх. Кто-то невидимый вскрикнул от боли и упал. Светлана заорала и начала размахивать сумочкой.

— Ах ты, сука!

И посыпались удары. Дама сразу же улетела в кусты палисадника. Антон, стиснув зубы, стоял и отбивался. Он намечал себе одного — главного у них — противника, против которого и будет воевать. На остальных — плевать. Долбить надо одного — главного! Сломается он — остальные уже не враги. Антон мгновенно его определил и стал как попало и чем попало наносить ему удары. Антон, не отрываясь, смотрел в его глаза. Антон перестал чувствовать боль. Антон в ярости рычал. Взгляд противника дрогнул. Он стал бояться. Его рот уже открылся для крика. Он уже беспорядочно махал руками. Он нырнул рукой в карман куртки и выхватил нож.

— А-а, гнида! — это уже заорал Антон и мгновенно изготовился рубануть того ногой по роже.

Рубанул. Попал смачно и хрустно. Но перед этим успел почувствовать сначала тупой толчок повыше колена и сразу же резкий как будто укол большой иголкой. Брызнул еле видимый в темноте чёрно-красный даже не фонтан, а фейерверк. В «атасе» разбежались парни. Выбравшаяся из кустарника растрёпанная Светлана, увидев кровь, завизжала.

Антон, отдуваясь от горячки драки, с удовольствием отметил для себя, что кровь его не пугает, однако на всякий случай присел прямо на тротуар. Перехватил-пережал свою ляжку, пытаясь остановить стекавшую уже не в лужу, а в свернувшуюся горкой, кровь, и сообразил, что надо вызывать «скорую».

— Хватит причитать, — рявкнул он на суетящуюся в слезах вокруг него даму и тем самым привел её в сознание — она даже вздрогнула. — Звони давай…

Проснулся от суетливого шума. Открыл глаза и увидел над собой улыбающееся милое лицо симпатичной девушки. Огляделся. Рассмотрел на ней больничную униформу и только тогда вспомнил, где он и что с ним.

— Просыпайтесь. Готовьтесь к обходу. Сейчас вас осмотрит доктор.

Дежурная медсестра умела быть ласковой в своей служебной деловитости. Через несколько минут в палату вошёл врач со свитой:

— Ну-с, любезнейший… Здравствуйте. Как наши дела?

— Ваши? Не знаю, доктор…

— О-о, да у нас чувство юмора не пострадало… В смысле, у вас, — врач вполне приветливо улыбнулся. — Значит не так плохи наши дела… То есть, ваши! Ха-ха. Итак, что мы имеем…

— Я, доктор?

— Нет, теперь как раз все мы! Как вы себя чувствуете?

Дальше уже почувствовавший усталость — очевидно от наркоза — Антон отвечал только мимикой и кивками. Ему стало неловко. Он не только вспомнил, но теперь и осознал случившееся. Как всякий нормальный мужчина, он стеснялся быть потерпевшим…

Слово-то какое — потерпевший! Терпила!!! Нет, при всём психологическом отторжении фени нормальными людьми, есть в ней удивительные образцы точности ассоциаций в замене обычных слов на жаргонные. Формулировка порой доведена до предельного ощущения уважения или пренебрежения. Вчитайтесь!

«Терпила» — чистое существительное в своей законченности на базе того же корня, что и «потерпевший» со всеми признаками прилагательного. Род существительного неопределим без конкретного персонажа. Но отличительный признак у «терпилы» в именительном падеже сугубо женский — «а» в конце. То есть получается, что терпилой может оказаться мужчина, только при отсутствии мужественности? Есть чего стесняться… Пугаться даже! Конечно, есть и обратные образцы такого сочетания — само слово «мужчина», например. Но здесь всегда важны контекст и сила привычки. Мужчина ведь тоже мужчинкой бывает. Терпиле же такой суффикс без надобности — итак всё ясно: слабак!

Антон вдобавок ещё и из «органов»… Силовых! То есть, рассуждая концептуально, это он со своими полномочиями должен всякого рода негодяев и злодеев мужественности лишать. Это они при встрече с ним должны терпеть! Но где те, вчерашние, сейчас? И где он!

Впрочем, быстро разобравшись в переживаниях самокритичного свойства, Антон понял, что в душе у него нет безусловного чувства проигрыша. Разбежались-то они! Значит вполне допустима мысль, что сидят они сейчас где-то в норе — в норке! — и боятся. Страх свой терпят! И ещё неизвестно, что хуже — быть официальным потерпевшим или тайным терпилой.

— Вижу мысль в глазах, — с наигранным, впрочем, довольно умело наигранным, оптимизмом продолжал, между тем, врач. — Значит мозги работают… Пытаются, по крайней мере! Это хороший признак, любезнейший. Стало быть, сотрясение мозга у вас не такое серьёзное, как показалось вначале…

Он сидел и с напряжённым лицом читал первоначальные диагнозы. Малой молчал с термометром подмышкой.

— Ну, а что вы хотели? — снова заговорил доктор, обращаясь то ли к Антону персонально, то ли ко всем, кто его слышал, но скорее, самого себя убеждая. — Бледный. Глаза закатываются. Весь в крови. Буровит что-то, как в бреду: то ли спасаться просит, то ли на фронт просится. Спутница в истерике. Катастрофа, одним словом! Впечатления и эмоции — соответствующие… Медики — тоже люди… Всего лишь люди…

Разговорчивый доктор закончил читать и бубнить, посмотрел на Малого:

— Ну-ка…

Уверенно и бережно взял руками его голову, осторожно приподнимая веки своими большими пальцами, посмотрел в глаза, потом отпустил.

— Покрутите головой влево-вправо… Повращайте глазами… Голова не кружится? Нет? Точно?!

Удовлетворённо откинулся на спинку стула:

— Ну! Всё нормально с вашим мозгом, молодой человек. Если даже и встряхнулся, то совсем немного. Чуть-чуть. — Доктор даже подмигнул шутливо. — Ну, заплелись извилины чуток… Так это и от тяжких дум бывает… И довольно часто!

— Это если сами извилины есть!

Антон вставил фразу так неожиданно, что врач переспросил:

— Что, простите?

— Я говорю, если мозги как таковые есть.

Доктор мгновенно словно бы не погрузился, а нырнул в раздумье. Он посмотрел на Антона снова очень внимательно, но теперь уже явно не медицинским взглядом:

— Вы правы, молодой человек… Вы даже не представляете, как вы правы… Сотрясение мозга может быть только при наличии самого мозга. А между тем, этот диагноз ставится несправедливо часто… Неоправданно часто!

И он снова взглянул на Антона и опять новым взглядом, ясно выражавшим сомнение в отношении самого этого пациента — привычное уже сомнение ко многим таким же, но снова яркое во всяком случае. Однако он тут будто встряхнулся и сбросил задумчивость.

— А что же нога? Показывайте…

Антон откинул одеяло и сам словно бы увидел свою ногу впервые — повязка повыше колена стала сразу же тугой по ощущениям.

— Хотели вам лангету наложить… — оценивающе, как эстет, рассматривая пострадавшую ногу, произнёс врач.

— Что наложить?

— Лангету… Этот гипс, молодой человек, служит для фиксации суставов и называется «лангета», — с улыбкой сказал обаятельный хирург.

— Как в ресторане, — без улыбки пробурчал всё ещё не очухавшийся от наркоза Антон Малой.

— Да, похоже. У нас ведь тоже мясные дела… У вас, правда, и сухожильные малость. Поэтому не ресторан, а больничная травматология. Полежите у нас пару неделек, Антон, срастётся там. Заодно и головка бо-бо перестанет. Голова-то болит? Впрочем… Сейчас-то еще нет, наверное? Наркоз был глубокий. Ну да ладно… Больные ждут… А некоторые, заметьте, ждать не могут и не должны. После договорим. Отдыхайте пока.

Доктор и не пытался скрывать, что его заинтересовал Малой. Он даже подмигнул ему при всех, вставая со стула — не прощаемся, дескать, скоро увидимся.

Глава 6

Наркоз ещё не совсем отпустил, и Антон снова уснул.

Когда опять открыл глаза, то увидел сидящую возле его кровати и тихо плачущую мать.

— Мам, ты чего? — механически задал дежурный в любой семье вопрос.

Теперь она захныкала в голос и стала рукой нежно гладить разбитое лицо сына.

— Как же так, сынок? За что ж они тебя? — тихо голосила обычные в такой ситуации вопросы. — Да как же так? Что ж теперь будет-то?

— Да ничего не будет, мам, перестань…

— Как же не будет? А нога-то… вон… забинтована!

— Так больница же! Вот и бинтуют — работа такая…

Антон играл в веселый оптимизм. Подействовало.

— А я тебе, сынок, тут фруктов, конфет, сока принесла. Кормят-то хорошо? Может чего посерьёзнее надо? Принести-то чего?

Антон уже не дежурно, а искренне улыбнулся.

— Меня еще не кормили, мам. Я только проснулся…Ты мне мою зарядку для телефона принеси…

— Так я принесла, сынок…

— Отлично! — Антон сразу же по-деловому начал хлопотать со связью. — А кстати! Ты как узнала-то?

— Так из отдела дежурный позвонил…

И снова, вспомнив свой ужас от услышанного тогда по телефону, мать начала плакать. Не громко рыдать, переполненная неизбывным страхом и болью за сына, а тихонько хныкать в платочек. Антон даже отвернулся, чтобы не видеть жалкого лица плачущей матери, хлюпающей и сопящей тихо и смиренно — привычно! Это становилось невыносимо. Не от жалости к ней — от её «жалкости».

Он стыдился. Отгонял эти мысли, но они упорно одолевали его своей назойливостью…

«Господи! Как же ты мне надоела! Ну, был когда-то смысл в твоей жизни… Я! Маленький. Но теперь-то… Да и тогда! Ребёнок, дети как смысл в его сугубо биологической сути… Животный это смысл… Не человеческий… Ничего интересного… Доброта? Не бывает интересной. Злость интересна! Причины злости… Господи, сколько же у тебя их было и есть!.. Способы проявления злости… Цели, если злость небезотчётна… Они, кстати, могут быть самыми добрыми. Надо только уметь понимать, где для добра злость нужна. Но с пониманием у тебя… Увы!..»

Последняя и давняя очевидность, словно бы теперь заново сформулированная, даже не резанула своей проникающей остротой, а разодрала сознание Антона своими зазубренными, как у орудия пытки, краями. Удивительно, остроту ощущения при этом он никак не мог бы назвать болью… Наоборот! Даже дышать стало свободнее.

«…А есть ли у тебя то, чем понимают-то?! Ты ж прожила так, что тебе мозги ни разу не нужны были!..»

Малой даже головой потряс — в ней был уже явный перебор. Мать ведь! Пришлось заговорить, чтобы отвлечься:

— Ладно, мам… Перестань! Ничего страшного… Полежу тут… Отдохну… Этих чертей найду обязательно — ребята из отдела помогут… Я одному точно челюсть сломал. Проявится! Такое своими силами не лечится…

Она заулыбалась было от уверенности сына, но услышав подробность про ещё одну возможную травму, ужасно серьёзную, пусть не у него самого теперь, но напрямую с ним связанную — его рук… точнее, ног дело! — снова скривилась в приступе страха и плача.

Антон распечатал принесённый ею сок, налил и дал ей чашку:

— На, попей… Успокойся…Что-то ты совсем расстроилась… Расстраиваться по пустякам стала… Это не мне — тебе нужнее в больнице-то полежать. В невралгии… Точно!

Малому самому так понравилась эта идея, высказанная в виде взбадривающей шутки, что он даже заёрзал на койке.

«Точно! Надо ей магнитно-резонансную томографию сделать… Посмотреть, что там у неё есть… Идея! Хотя, как можно верить этим картинкам, получаемым некими «волшебниками» в белых халатах, когда они и сами-то не всё как следует понимают?! Это вот для неё и для таких же правдой выглядит то, что они «лепят», как и вся остальная «залепуха», что ей по жизни в голову «втирают», а я, уж извините, напрямую с людьми поработаю».

Ему нестерпимо захотелось действовать прямо сразу. К тому разговорчивому доктору и обратиться. Он, кажется, зав. отделением? Вот, как раз! К тому же у него явно было — есть! — что Антону сказать… Рассказать даже!

— Ну всё, мам… Успокоилась? Не переживай. Зарядку принесла — телефон работает. Связь налажена. Не задерживайся тут, а то ты только расстраиваешься понапрасну. Давай прощаться. Мне к доктору надо…

— Прощаться?! — она снова до слёз испугалась.

— Ой-й! — Антона даже перекосило от раздражения. — Не цепляйся к словам. До свидания!

Взгляд в детство и юность — Мать

Антон рос без отца. Он о нём ничего не знал кроме фамилии. Своей унаследованной от него фамилии. Мать никогда о нём не рассказывала. Но, надо думать, относилась к нему и помнила его с трепетом, раз дала сыну не свою, а его фамилию. Может быть, для рассказа ждала, когда сын станет взрослее. Антон ни о чём её не спрашивал, хотя и очень хотел узнать, кто его отец и почему он не с ними. Впрочем… Взрослея и глядя на свою мать уже не детскими глазами, Антон не удивлялся, что у неё никого нет. Он понимал, что на такую женщину может клюнуть только такой же, как она, ущербный человек.

Его матушка, назовём её Мариванной, была женщиной доброй до невозможности, отчего и тянула по жизни свой многопудовый крест, который всегда есть кому взвалить на плечи совестливого человека. Вселенская жалость к людям вообще, желание им всем хоть как-то помочь во всевозможных житейских трудностях, неяркий, даже убогий ум и чрезмерная впечатлительность заставляли Мариванну плакать перед телевизором не только на глупых, слезливых сериалах, но иногда даже и на мультфильмах. Антон подозревал, что и он-то родился потому, что она когда-то расчувствовалась от чьих-то пьяных и забубённых россказней, да и пожалела расшалившегося гуляку. Антон боялся, но не удивился бы, если вдруг оказалось, что он — результат некоего мужского, пьяного и грубого, циничного и весёлого спора. Так ведь бывает и в книгах, и в жизни. Повод так думать мать усиливала еще и постоянно виноватым выражением глаз при разговоре с сыном.

Внешность у Мариванны была никакой. Никаких крючков. Ничто не цепляло. Ни уродства, ни красоты. Ноль! Обычная смиренная, даже эталонная мать-одиночка, для которой единственный болезненный сын — это и есть весь смысл существования. Чисто природный смысл — родить потомство и вывести его в мир, когда оно сможет пастись самостоятельно. Потом и помереть так же, как и жила — смиренно и спокойно.

Работала она простым инженером. Как начала после института, так и работала всё время. Ясно было, что так и на пенсию уйдёт. Никаких амбиций. Никакого честолюбия. Инженер и всё. То ли хороший, то ли плохой — непонятно. Просто инженер. Что написано в должностной инструкции, то и делает. Никаких неожиданных всплесков или провалов — абсолютная предсказуемость. Стопроцентная добросовестность при полном отсутствии импровизаций.

Единственной неожиданной удачей в жизни Мариванны была квартира, благотворительно, как матери-одиночке, выделенная ей словно бы с барского плеча районной администрации. Пропиарился таким образом один из местных депутатов. Показал конкретную заботу о конкретной неполной семье. Повезло Мариванне попасть в его поле зрения.

Впрочем, почему — единственная удача? А сын?! Ребёнок для любой женщины, пусть даже и без законного мужа — это ведь тоже удача. По природе вроде как обязанность… Но и удача тоже. Счастье!

Когда дела с новой квартирой начали реально налаживаться, то, чтобы жильё было хотя бы двухкомнатным, ей, по совету бедовых сослуживиц — настоящих подруг у неё не было, пришлось единственный раз в жизни пойти на ухищрение и фиктивно ввести в состав семьи своего отца, специально для этого выписавшегося со своей жилплощади в другом городе. Проводя эту, в общем-то, безобидную и привычную для всех даже не аферу, а простую житейскую операцию, Мариванна жутко нервничала, страдала бессонницей, пару раз даже собиралась во всём признаться районному начальству. Но всё-таки, выслушав заверения в успехе снисходительно улыбающихся помощников депутата и подогревая свою решительность мыслью о благополучии растущего сына, немыслимым для себя усилием воли она смогла довести процедуру до конца и справить новоселье. Получилась типовая «двушка» для Антошки — до восторга увеличенное материнское счастье. Мариванна с тех пор считала себя счастливой женщиной. С оговорками, конечно, но, по большому счёту, — безусловно счастливой. Сын растёт — умница, работа постоянная, благоустроенная квартира для жизни — что ещё надо? Всё есть! Что есть — то и надо! А надо то, что есть уже. Круг желаний успешно замыкался. Это ли не счастье?

Мариванна радовалась даже становившемуся жестким и злобным характеру сына. Она, не искушенная в близком общении с большим количеством разных мужчин, стала считать, что у него это и есть взросление и возмужание. Мать со своего сына пыль сдувала. Всячески ему потакала и искренне им восхищалась. Мариванна, можно сказать, пребывала в состоянии родительской эйфории и экзальтации. И грешно было бы судить её за близорукость. В её малорадостной жизни сын был единственным «светом в окошке». А с его взрослением она стала его ещё и побаиваться, укрепляя его тем самым в его горделивой уверенности и мыслях о собственной исключительности. Антон очень рано стал жить своим умом и напрочь перестал о чём бы то ни было советоваться с матерью. Возникавшую время от времени сыновнюю раздражительность мать справедливо относила к издержкам переходного возраста и половому созреванию мальчика. В душе она мечтала, что скоро сын познакомит её со своей девушкой. Что у него будет большое и светлое чувство. Что дело пойдет к свадьбе и внукам. Мариванна даже стала копить деньги специально для такого праздника, который обеспечит ей спокойную и счастливую старость.

Время подошло, и Антон Малой, блестяще закончив школу, без проблем — взяток и прочих глупостей — был зачислен на бюджетную программу университетского юридического факультета. Мариванну выбор сына только укрепил в её к нему экзальтированном отношении. Шутка ли?! Антошка… в смысле… Антон — юрист. Её сын — гений. Ну и что, что с трудом его, недоношенного, родила?… Зато голова-то какая. Гений, несомненно! А таким трудно бывает себе избранницу найти. Быть спутницей гения не всякой бабе под силу. Им — глупым курицам — «простого женского счастья» надо. А что оно такое, это бабье счастье? Муж непьющий: с утра целует — и на работу, вечером с работы — целует и за стол ужинать. Проверит оценки у детей — и на диван к телевизору. По выходным — в зоопарк с детьми, на рыбалку с друзьями или на лыжную прогулку всей семьёй. Летом — в отпуск к морю. Своему или чужому. Потом опять на работу. На какую-нибудь глупую, даже идиотскую работу, о которой и рассказать-то нечего. И так изо дня в день, из года в год… Тьфу! Мариванна и впрямь плюнула в душе, представив эдакое бытовое, запланированное «счастье», соотнеся его, к тому же, со своей жизнью. И ещё раз: тьфу!

А её Антошка… в смысле… Антон!.. Да он уже на порядок умнее всех своих сверстников, не говоря уже о сверстницах. Да им — телкам длинноногим — дорасти ещё до него надо! Мозги свои хотя бы наполнить как следует, раз уж они у них устроены так плохо. Да-а… Не всякая красотка её сына достойна. Им теперь за него побороться надо. И длина ног с объемом бюста — это не самые главные факторы победы в этой борьбе будут. Они, вообще, изначально в исходных данных соискательницы сами собой разумеются! Красавица должна быть, однозначно. Но с мозгами! И добрая, душевная, покорная. А как же?! Гению только такая подойдёт. Она помощницей должна стать… Вернее, не так. Не помощницей — чем она, дура, помочь-то сможет? Она попросту должна будет взять на себя всю житейскую рутину и обеспечивать Антошке… в смысле… Антону возможность плодотворно работать на благо всего человечества. То, что её сын — планетарного масштаба человек, Мариванна не просто знала — она это ещё и по-женски чувствовала. Ну… По крайней мере, ей казалось, что чувствовала.

Глава 7

Антон осторожно встал с кровати — сначала опираясь на одну здоровую ногу и пробуя бережно, не спеша, «по граммульке», переносить свой вес и на больную ногу тоже. Получилось вполне твёрдо и устойчиво. Не больно даже. Попробовал присесть… Привстать… Да работала нога как надо! И швы держали. И кровь не сочилась. Мысленно поблагодарив и поздравив хирурга с профессиональным успехом, двинулся, прихрамывая всё-таки от неудобства повязки, в туалет: облегчиться, умыться, причесаться — оправиться, одним словом. Визит к доктору предполагался по полной форме! Встреча не больного с врачом, что означало бы доминирующее положение одного и подчинённое — второго, а переговоры двух равноценных партнёров, имеющих, что друг другу рассказать и в чём посоветоваться.

Порылся в принесённом матерью пакете, нашёл салфетки, зубную щётку с пастой, мыло, полотенце — больничное отвергалось не глядя, обул домашние тапочки и поковылял, пришаркивая и припадая на негнущуюся ногу, по коридору. Медсестра на посту улыбнулась, не отрывая от уха трубки телефона, кивнула белоснежным накрахмаленным колпаком и без лишних слов задала нужное направление указательным пальцем с ногтем красного медицинского цвета. Туалет оказался неожиданно чистым. Впрочем, Малой тут же поймал себя на предвзятости — больница же всё-таки! Ну, районная… Ну, бюджетная… Но больница. Сантехника — не супер, конечно, но чистая… И работает!

Ополаскиваясь, услышал скрип входной двери и, распрямившись от раковины, увидел в зеркале за своим отражением человека с наложенной под подбородком повязкой, хитро примотанной к голове и напоминавшей ремешок от шлема или фуражки.

Антона даже передёрнуло от узнавания… Вернее, интуитивной догадки вначале… Однако те глаза, чьё выражение не могло быть скрыто никакими больничными бинтами — даже если бы они полностью обматывали лицо — мгновенно подтвердило догадку: он! Вчерашний! И точно — похоже, с переломом челюсти… Хотя и не сильным, без смещения. Успев даже прочувствовать лёгкую досаду от нетяжести травмы, Антон плотно прикрыл входную дверь, задвинул засов и встал спиной вплотную к стене напротив кабинки, в которой журчал его враг.

Надо думать, что он теперь был без ножа… Да даже если и с ним! Малой подсогнул и сделал ноги пружинистыми, забыв про собственный порез, и быстро размышлял, «выключать» его сразу напрочь или только башкой в унитазе прополоскать. Главное, чтоб опомниться не успел, когда узнает… А узнать должен обязательно!

Открылась дверь, и Антон в готовности номер один сделал секундную паузу, чтобы тот смог проникнуться всей трагичной для себя торжественностью встречи. Зря, как оказалось… Хулиган понял всё даже не в секунду — быстрее! Он двумя руками толкнул Антона от себя, пытаясь проложить путь к отступлению и объявлению тревоги в коридоре. Но Антон, забранный весь внутрь себя, словно пружина, мгновенно отскочил от стены и преградил дорогу к входной двери. Сцепились. Начали кряхтеть. Малой чувствовал, что нога у него всё-таки есть. И она нездорова! Поэтому ею же, неспособной твёрдо держать усилие двух напряжённых тел и максимально согнутой в колене, он двинул противника куда попало, одновременно рывком склоняя его в поясе. Попало под рёбра. Дыхание-сопение прервалось. Усилие ослабло, и Антон оттолкнув врага руками посильнее и оттолкнувшись ногой для прыжка — снова той же, травмированной! — и приземляясь на здоровую, больной-рабочей ногой «ножницами» врубил тому в подставленную в сгибе морду.

Не успевая разогнуться, а только вскинув хрустнувшую голову и перебрасывая центр тяжести на задницу, хулиган словно бы приподнялся в воздух — а может и впрямь подлетел — такой удачный удар получился, и, перебирая в конце пути ногами, пытавшимися догнать собственное тело, въехал задницей в вымазанное белой краской окно с низким подоконником. Стекло не треснуло, а лопнуло под натиском уже всей падающей в него спины и посыпалось наружу, расцвечивая своими игривыми блёстками и осыпая раскидистым звоном рухнувшее на улицу тело. Третий этаж… Тело не двигалось. Антон успел испугаться — чересчур вышло… Вывалилось даже!

Но тут же ментовская сущность, усугубленная уверенным знанием юридических основ, взяла в нём верх над испугом, и он быстро открыл засов и выбежал в коридор, состроив растерянное выражение лица.

— Помогите! Скорее! Человек выпал из окна…

Малой, не сильно — встревоженная травма уже опять начала проявляться — но всё-таки симулируя хромоту для предупреждения чужих подозрений, колченогим галопом заковылял по коридору мимо поста медсестры к лестнице.

— Скорее! Скорее! Беда!

Медики, подхваченные шумом и сопровождаемые взволнованными взглядами способных выглядывать из дверей пациентов травматологии, устремились за Малым по лестнице вниз.

Когда Антон добрался до места на углу здания больницы, там уже в суетливой и возбуждённой толпе гулявших свидетелей-больных, наперебой рассказывавших друг другу увиденное, какие-то белохалатные люди пытались реанимировать бездыханное тело пострадавшего.

Малой хотел было начать кудахтать о том, как всё произошло на его глазах: как человеку стало плохо в туалете, как он закачался, как его повело, он начал падать, а Антон, видя неизбежность, пытался его подхватить и даже почти успел схватить несчастного за одежду, но проклятая нога подвела — он не успел поймать бедолагу и вытащить его из пропасти третьего этажа… Но передумал. Паническое кудахтанье было бы тоже чересчур для полицейского, должного привыкнуть — а так и было! — к виду человеческих несчастий. Однако он пролез поближе к эпицентру событий.

Сохранившая повязку на бороде голова упавшего лежала боком на бордюре палисадника, как на подушке… Влажной от крови подушке… При этом череп, как аккуратно уполовиненный горшок, был очевидно расколот, и его верхняя часть кроме того, что была раздроблена, была ещё сбита и смещена ударом. Антон обошел место происшествия так, чтобы встать там, откуда открывался страшный в своей откровенности вид разбитой головы. С этой стороны никого не было — жутко было смотреть, и даже страдающие от скуки больные здесь не скопились. Малой подошёл совсем вплотную и заглянул внутрь «горшка». Черная пустота… Что-то ещё продолжало течь из него, мерзостное в своей тягучей сути, но никаких сгустков и близко не было — кровавая лужа и всё. «Пустой!» — подумал Антон с таким облегчением, словно бы убедился в оправданности своей шаткой гипотезы, столь долго лелеемой интуитивно, что не оправдайся она, то и вся жизнь псу под хвост.

— Что, простите?

Оказалось, что он не только подумал, но и проговорился-таки. Антон повернулся и увидел стоящего рядом с ним давешнего доктора из обхода, смотревшего немигающим взглядом даже не на, а внутрь Антона через его же глаза. Во взгляде доктора тоже виделось удовлетворение от подтверждения каких-то собственных мыслей.

— Понимаете, доктор… Я был в туалете… Умывался, — Малой заговорил так судорожно, опять же интуитивно чувствуя, что надо отвлечь доктора своим волнением, словно бы не слышал вопроса. — А тут он… Ну он и он… Я внимания не обратил… Слышал только, что дверь открывалась-закрывалась… А когда голову-то от раковины поднял, его уж назад клонило… Падал, значит! Прямо на окно! Я-то сообразил, что он не в себе… Мало ли?! Больница ведь… Ну я к нему… Да пока на своей ноге-то до него допрыгнул, он уж и вывалился… Кто только додумался в больнице — в травматологии! — такие низкие подоконники ставить?…

Врач стоял и кивал головой, то ли соглашаясь в понимании, то ли подбадривая Антона в его вранье… Скорее — второе! Потому что он так и не переставал смотреть ему прямо в глаза, сменив только выражение лица на неуловимо насмешливое.

— Это вы, батенька, сейчас коллегам своим рассказывать будете…

Эту фразу доктор проговаривал, уже меняя одновременно лицо на злобное от наступавшего понимания того, что и самому ему придется несладко — он тут за старшего, ЧП в его вотчине, с него и спросят… На него и навешают!

Скоро приехала полиция. Без тени интереса в лицах — несчастный случай — пустое дело, проформа. Но в составе группы был тот самый судмедэксперт, которого участковый Малой запомнил на самоубийстве. Антон понимал, что его сейчас же начнут отвлекать расспросами о том, как всё случилось, и он молил полицейского бога, чтобы эти расспросы… да что там!.. чтобы допрос его как свидетеля — а кого ж ещё?! — начался чуть позже. Он хотел посмотреть на реакцию судебного медика, заглянувшего внутрь черепной коробки покойника.

Тот посмотрел — никакой реакции… Скучающее в рутинной повседневности лицо, словно бы пустота разбитого горшка — это так и надо, так и должно быть.

— Он нигде больше не ударялся…

Замечание Антона прозвучало настолько двусмысленно для него самого — знающего суть дела, что он даже испугался: мол, раньше времени начал оправдываться. Но на эксперта, пребывавшего в неведении и по виду плевавшего на ход этой истории, оно подействовало, как надо — он не просто обратил внимание на Малого — он к нему присмотрелся. Узнал. Слегка удивился его больничному виду. Сказал глазами: «Ну, мало ли…» и спросил:

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что голова его раскололась уже здесь… И никто к ней до вас не подходил…

Эксперт отвёл глаза туда, куда смотрел Малой — на зияющий чёрной пустотой череп.

— … Я следил, чтобы всё оставалось так, как есть. Вернее, было… Так всё и было… При жизни!

Реакция после этих уже отнюдь не двусмысленных откровений обязана была последовать, и она уже выражалась в глазах, повёрнутых обратно на Антона, но озвучание не успело состояться — Малого дёрнули-таки для дачи показаний.

— Здравия желаю.

Участковый Малой сразу обозначил себя как своего. С ним и говорили после этого как со своим, случайно оказавшимся свидетелем несчастного случая, лежавшего целиком на совести недоглядевших за больным врачей.

Он, наконец, вернулся в палату. С облегчением улёгся. Бережно устроил на койке больную ногу, которая после отвлечения от суеты стала чётко напоминать о себе — раненой. Положил голову на подушку и закрыл глаза.

«Пустоголовый… Ничего удивительного… У него, козла, даже на мёртвой роже… Полуроже — лба-то нет… Ха-ха… Даже на оставшейся части морды можно тупость увидеть! Гопник — откуда там мозгам взяться-то? Да и зачем?! С мозгами таким сложнее… Опаснее — весу больше. Были бы мозги, голова вообще бы вдребезги разлетелась! А так, хоть в незакрытом гробу закопают… Родня над дорогим лицом поплачет…»

Антон даже представил эту сцену прощания: усопший в гробу с бумажной лентой на голове, прикрывавшей своей какой-то церковной записью отсутствие лба. Цветочками ещё похоронщики прикроют, наверное. Только мёртвое лицо и оставят, чтобы поприличнее выглядел.

«Словно ему не по фигу уже, как он выглядит. Не-ет, церемония похорон нужна не мёртвым, а живым — это они закостеневшую бездушную куклу моют, обряжают… Плачи, как песни, над ней поют… Кадилом машут… Духов отгоняют… Папуасы! Потом закопают… Или сожгут… Напьются и через неделю, а то и раньше, если с похмелья, забудут… Точно, папуасы…»

Разбудила его медсестра:

— Вам письмо передали…

— Как-какое письмо? О-ё-й! Чёр-рт… — Антон спросонья так дёрнулся, поднимаясь, что потревожил ногу.

Медсестра, сияние молодости которой сошло к концу дня, и улыбка которой стала усталой — ещё бы, такое ЧП на смене! — сунула ему в руку конверт и, развернувшись, ответила уже уходя:

— Не знаю. Передали и всё…

— Кто?

Она всё-таки притормозила в дверях — воспитанная!

— Посыльный какой-то… Мальчишка… Сказал: вам… И всё.

Малой согнал с себя остатки сна и повертел конверт в руках: написано только в графе «Кому» его имя и фамилия. Обратных данных нет. Конверт как конверт. На свет глянул — листочек там внутри. Надорвал. Достал. Печатные буквы:

«Я знаю, что произошло в туалете. Я знаю, что дверь была закрыта, когда там ВСЁ случилось. Менты не взяли вас в оборот только потому, что вы тоже мент. Но другие следственные органы могут сегодняшним фактом заинтересоваться. Ждите указаний!»

Виски запульсировали. Хоть и было в конце это дурацкое «Ждите указаний!», но серьёзности оно только добавляло — дилетант, стало быть, любитель — такого может с испугу или с дури наворотить! А что он… или она собирается воротить?

«Шантаж?! Очень может быть… Ведь если только узнать подробности вчерашнего вечера, то улика налицо! Косвенная? Это смотря как повернуть!.. Но писавший тех подробностей не знает… Точно! Знал бы — глушил бы по полной программе. О них вообще никто не знает — даже упомянутые менты. После драки никого не задержали… С меня только показания сняли уже в больнице… Кто был тогда? Так… В приёмном покое дело было… Менты были, пэпээсники… Медики тоже слышали, пока раздевали, кровь останавливали… Вот с них и начнём…»

И твёрдо поняв для себя, что надо делать и как, Малой снова уснул, как провалился в небытие.

Глава 8

Когда проснулся уже глубоким вечером, то с удовольствием ощутил бодрость духа. Буквально! Антон даже подумал, что причиной тому не испарившийся из него наркоз. Вернее, не столько свобода от него, сколько решительность в предстоящем деле.

История повторилась: полотенце, мыло, тапки, туалет, умывальник. Теперь без приключений. Подошёл, спросил у сестры, не ушёл ли доктор.

— У себя.

И опять тот же указательный пальчик с ногтем, наманикюренным медицинским кровавым цветом. Прочитал неброскую табличку «Заведующий травматологическим отделением Коновалов Томас Петрович». Постучал в дверь.

— Да-да…

Вполне приветливый голос. Ладно… Сейчас в двери Малого увидит — выражение лица и покажет, при делах он или нет.

Но то ли усталость от переживаний, а то и они самые, продолжающиеся во врачебной рутине, ничего, кроме лёгкого удивления, на докторском лице не отобразили.

— А-а, это вы? — он ждал, но явно кого-то другого, и под Малого врачу пришлось себя настраивать. — Уже проснулись… А я думал, до утра проспите…

Врач указал на стул, сел за стол и взял историю болезни. Антон аккуратно положил на неё руку, давая понять, что он не за этим.

— Доктор, — он сразу заговорил твёрдо, чтобы никаких ассоциаций со стереотипным представлением об участковом, как о районном ментовском дурачке, у врача не возникало. — Не во мне дело. Я вообще завтра собираюсь покинуть ваши гостеприимные стены… коридоры и даже туалеты… Однако хочу кое-что выяснить…

И мгновенный взгляд — выстрел! — снизу, от бумаг, в глаза доктора. Они дрогнули.

— Что вы-яснить?

— Вам ведь известно, кто я?

— Да…

— Так вот ответьте мне… Без протокола пока… Протокол уже составили сегодня… Но это был только первый… Заметьте, доктор, первый протокол! А я без протокола спрашиваю… Какой был диагноз у того несчастного, что выпал сегодня из окна?

Начавшие уже становиться испуганными от прелюдии глаза медика добавили в своё выражение капельку недоумения. Док пожал плечами, словно бы в разочаровании:

— До падения или после?

— До…

— Ушиб нижней челюсти… Сотрясение мозга… Как обычно! А что такое?

Малой, как нельзя кстати, задумался… Но не о покойном с якобы сотрясённым мозгом, а о себе, бывшем в уверенности, что челюсть-то противнику сломал, а оно вон как оказалось… Надо в спортзале это дело отработать! Вернулся в кабинетную реальность, вспомнил разбитый «горшок» и, устремившись лицом в сторону доктора, горячо зашептал:

— Как же это?! Какое сотрясение? Какого, к чертям, мозга?! Вы же видели труп… Вы же видели голову… Не было там ничего! Пустая!

При этом по мере набора слов Малой накручивал напряжённость и даже горячность в тоне — он под конец уличения доктора практически кричал шёпотом, да ещё и голову поворачивал туда-сюда, глядя медику прямо в глаза немигающим прищуренным взглядом. Он им словно бы высверливал из доктора правду, которую тот до этого не мог даже сам себе сформулировать — боялся. А теперь новый страх живого допроса с пристрастием должен был затмить предыдущий неосознанный, ставший уже привычным в своей размытости, страх перед обыденной, но не означенной в сознании, очевидностью. Врач затрепетал. У него заслезились глаза, но он не мог их отвести от этого гипнотического взгляда профессионального полицейского. Ещё чуть-чуть, и доктор, будучи под насилием психологического допинга, скажет, наконец, то, чего от него ждёт правосудие.

— Как вы это объясните?! Вы же врач? Вы обязаны своим академическим образованием уметь объяснять такие вещи! Или вы не в состоянии? Тогда какой же вы хирург? Вам не то что отделением заведовать, а и снопы вязать даже доверить нельзя. Так, док? Н-ну! Как же покойный без мозгов оказался?!

И тут в возникшей в высшей точке напряжения тишине отчетливо и звучно задребезжало… Телефон в кармане больничной куртки Малого. Он даже сквасился от досады! Убрал сверло взгляда. Достал трубку и коротко бросил в неё:

— Я перезвоню!

Успел заметить, что звонил Кира, и выматерил мысленно: себя, что не выключил телефон, и друга, что не вовремя проявился, уже после того, как психологический этюд с доктором был сорван.

Тот успокоился. Его глаза так быстро свернули свой тревожный блеск, что недоумевать теперь пришлось Малому. Доктор ещё и потянулся, не вставая со стула.

— А-а, вы об этом? А-а-а-о-ой… Уф-ф-р-р…

Он даже фыркнул, бросая поднятые руки вниз — размялся, мол.

— Да, гос-споди… Ничего удивительного… Вы бы видели его лицо… Можно сказать, рожу! И не заглядывая в черепную коробку, только по ней, по выражению её витринного облика можно было бы понять, что мозга за ней нет…

И тут же врач подобрался весь, словно очнулся:

— Так вы же его видели!..

И после паузы, ставшей для Малого значительной:

— И не только в туалете… Ведь так?!

Последние два слова доктор произнёс, уже сам приблизив лицо к участковому, отчего тот почувствовал, что теперь не он допрашивает, а его.

— Вы же видели эти мёртвые глаза на бордюре? Так ведь? Они и живые были такие же!

«Уф-ф-р-р,» — мысленно сказал теперь участковый и опустил глаза на бумаги… А когда поднял, то увидел в продолжающемся немигающем врачебном взгляде, что зря так рано расслабился.

Но тут после короткого стука, обозначившего вежливость, в дверь заглянула медсестра и информативно сообщила, что больного уже готовят к операции, и подошло время самому хирургу готовиться. Он развёл руками, обращаясь к Малому: увы!

Антон вышел словно опять под наркозом. Гипнотическим! Доктор явно знал больше, чем говорил. Вернее так: вслух он говорил меньше, чем говорили его глаза. Антон стал чувствовать, что вроде как боится его, что ли? Только этого не хватало! Усилием воли заставив себя сбросить это, поразившее его, наваждение, он понял, что вопрос не только не закрылся лихим кавалерийским наскоком — вопрос заострился. Доктора надо трясти! Но не здесь — здесь он дома… Здесь он — главный! Завтра же прочь отсюда… Никуда этот доктор теперь не денется!

Глава 9

Мучимый похмельем, сидящий на кухне за столом в позе «мыслителя» — одна рука подпирает лоб, другая на колене с банкой пива — новоиспечённый кандидат наук всем телом вздрогнул от дверного звонка. Выругался, потея. Пошёл — пополз! — открывать. Пока двигался через прихожую большой новой квартиры, подаренной отцом к свадьбе, в голове успели пронестись самые яркие картинки из вчерашнего банкета. Похмелье быстро сдвинулось из негативно-мучительной фазы в оптимистично-предвкушающий подъём, когда вспомнил, что вчера — сегодня уже! — всё было не только душевно и весело, но и вполне прилично. Не было чувства тревожной стыдливой неизвестности. Залогом приличий была непрерывность воспоминаний — Кира помнил всё! Они с женой как гостеприимные хозяева бала уже утром завершали вечер, распрощавшись со всеми гостями и покинув ресторан последними. Похмелье сразу перестало быть горьким… Ведь вот пришёл же кто-то из вчерашних или свежих с продолжением поздравлений. А что? Хорошо!

Нежно и ласково щёлкнули, прячась внутрь периметра двери, многочисленные засовы замка, тяжёлая дверь плавно и солидно, как сейфовая, отошла от проёма наружу, и Кирилла так накрыло удивление, что он даже не смог разочароваться. За дверью стояла Мариванна…

— Здрасьте…

— Кирюша, как же так?!

— А что такое?

Он напрягся не от её жалкого вида и вопроса, он больше напрягся от обращения… От этого «Кирюши»! И когда ответно переспрашивал, успел даже… нет, не подумать — почувствовать раздражительную мысль: «Какой я тебе Кирюша, на хрен?! Давно уже по имени-отчеству все называют!»

— Ну как же, Кирюша?…

Мариванна, не в силах сдерживаться при виде чужого богатого похмельного наплевательского успеха, пустила-таки весьма обильную слезу.

— Как же так?! Антон же вчера к тебе пошёл! Нарядный такой… Красивый… А теперь он в больни-ице-е…

Несправедливо было бы сказать, что Кирилл расстроился только лишь плохой новостью как таковой, бесцеремонно внедрённой и разрушающей его сегодняшний комфорт слабости и умиротворения как оттенок всегдашнего успеха. Кира действительно ощутил беспокойство. Но до конца всё-таки сам не успел понять, что обеспокоило его больше: неизвестное состояние друга или то, что это состояние связывают с его вчерашним праздником. Нервно уже спросил ещё раз:

— Да что случилось-то, Мариванна?!

Сквозь слёзы бедная несчастная женщина размытым сыростью и усушенным платочком голосом рассказала, что Антоша провожал из ресторана девушку, на них напали хулиганы, ударили его ножом, и вот теперь он в больнице — один-одинёшенек…

При этом в её тоне звучали одновременно и мольба, и упрёк. Мольба оскорблённой женщины, не способной самостоятельно выбраться из унижения, ищущей справедливости у богатого и влиятельного знакомого барина — безотчётная мольба, не различающая степени и категории богатства и, особенно, влияния, а неосознанно понимающая их всеобъемлющими, сродни волшебству для её каждодневного привычного убожества. Волшебство это способно уладить любую, куда большую, беду. А уж такую-то проблему разрешить — это вообще дело незаметное!

Упрёк же её тона — тоже неосознанный — был в том, что вот он, Кирюша, сидит здесь в отличной квартире в полном благополучии, а улаживание беды не только не происходит, но о ней главный виновник — да-да, виновник, приглашал же! — даже не знает ничего.

Кирилл этих оттенков информативного плача в силу молодости и неопытности умом ещё не понимал. Но чувствовать их уже умел. Впрочем, скорее даже не уже, а врождённо умел. Поэтому он воспринял рассказ к радости Мариванны вполне конструктивно и деятельно:

— Разберёмся… В какой он больнице?

Кирилл и лицом стал строже — это тоже врождённо-сословный приём демонстрации превосходства, когда в голове показательно вызревает план действий, который не мог зародиться до этого. Демонстрация превосходства при этом была выполнена без тени — даже оттенка! — высокомерия и лжи.

— В районной! В какой же ещё-то?

И действительно! Что, Антона в Кремлёвку, что ли, положат? Участкового-то!

— Надо собираться…

Решимость на лице Кирилла сменилась вполне понятной суетливостью, обусловленной не столько тревожной новостью, сколько слабостью головы после вчерашнего.

— Куда собираться? — это в шикарно-завлекательном домашнем халате вышла на голоса Диана. — Здрасьте!

Мариванна её ненавидела. Несостоявшаяся невестка. Так-то ненавидела бы — дойди у них с Антоном дело до свадьбы — а ведь шло! Но теперь ещё больше — это ведь она его — Антона! — бросила. Она! Господи! И кто ведь? Пигалица…Не пара она Антону, это ясно… Но не она его, а он её должен был бросить!

— В больницу! — Кирилл перебил мысли Мариванны своим почему-то оправдательным тоном.

— Подожди собираться. Сначала надо позвонить.

Диана рассуждала вполне трезво и спокойно, всем своим видом показывая, что просительница здесь больше не нужна — даже развернулась прямо перед лицом Мариванны, отправляясь за телефоном. Кира не качнул головой в согласии — он ею затряс. Мариванна поняла, кто тут по-настоящему сейчас главный… Вернее, главная! Делать, действительно нечего, тем более что эта… никакой вины за собой явно не чувствует.

— Ладно, Кирюша… Пойду я…

И, забыв про лифт, а может, проигнорировав или, как представилось Кире, испугавшись его, двинулась неуверенно к лестнице.

— Мариванна! Вы не беспокойтесь… Вы же были у него?… Он же в порядке уже… Сейчас мы всё узнаем… И съездим… Обязательно!

Заверение своего непременного участия он уже виновато (всё-таки!) крикнул вниз на лестницу, выйдя из квартиры. Диана через секунду молча взяла его за рукав, спокойно завела домой и с силой захлопнула дверь. С силой — это чтобы та старая дура слышала.

— Куда съездим? Совсем мозги пропил?! — она максимально раскрыла глаза навстречу Кириному виноватому выражению лица. — Ты на себя посмотри… Пьяный ещё! Пива уже выпил! Куда съездим?!

Отвернулась и смягчённым, словно бы размышляюще-примирительным теперь тоном заговорила:

— Ты-то тут при чём? Тебя вообще там не было!

Кира попытался возразить, но успел только начальный звук издать, как последовало продолжение:

— Съездишь, съездишь! Но не сейчас… Ты мозг-то свой включи! Антон что там, в реанимации лежит? В критическом состоянии? Нет — сам же говоришь. Чего тогда суетиться? Больничный коридор топтать… Ах — друг ранен! Можно подумать! По пьяни подрался, а шуму-то… Да и в больнице сейчас уже не приёмное время, наверное… Не пустят! Да и Светка не звонила… Было б что — сказала бы! Надо ей тоже позвонить, узнать всё.

И Диана, удостоверившись в действии своих убеждений и видя, что муж снова откровенно расслабился, с телефоном пошла в комнату, где стояло её любимое кресло и рядом с ним на столике — пепельница.

А Кира со своим телефоном двинул на кухню поближе к холодильнику с пивом. Пока шел вызов, пытался понять, как надо бы разговаривать — бодрячком или участливо. Не успел решить — на том конце Антон не просто ответил, он грубо отшил:

— Я перезвоню!

И отключился. Похмелье снова стало тревожным — даже руки затряслись, когда подносил банку ко рту, да и глотки стали судорожными. Но ничего не оставалось, кроме как ждать ответного звонка в догнавшей-таки вчерашний вечер неизвестности.

Глава 10

Проснувшись утром и торопясь избегнуть обхода, Малой «дёрнул» постовую медсестру относительно своей цивильной одежды. Но уже тогда, когда та сначала поинтересовалась, зачем она ему (он непринуждённо рассказал про забытую в кармане «одну вещь»), потом затеяла рассказ о процедуре обращения к сестре-хозяйке, совместном с ней походе в гардероб и прочей материально-ответственной чуши, Антон пронзительно сообразил, что после кровавой поножовщины его одежда стала совсем даже не цивильной — пугающей! Она — одна штанина, по крайней мере, — порезана и залита кровью.

«Чёрт! — кивал он головой с озлобившимся выражением лица. — Не додумался мать попросить принести…»

Медсестра злобу на его лице приняла на свой счёт и стала сначала резко обиженной, но тут же — профессионально ласковой:

— Не расстраивайтесь вы так! Сестра-хозяйка скоро придёт…

Антон же в этот момент тоже подобрел… Но не от магии медсестры и не от предвкушения встречи с сестрой-хозяйкой. Он, вспомнив так — сугубо утилитарно — о матери, снова будто бы увидел её вчерашнее заплаканное лицо, почувствовал к ней такую жалость, памятно всплывшую из его слабого детского прошлого, когда они оба — мать и сын — неполноценные и несчастные бессознательно поддерживали друг друга своей искренней жалостью. Мать так и осталась там же — в своей доброте, ибо она было её естественным состоянием — сутью её души, а он ожесточился. Давно и тоже естественно до такой степени, что конкретно вот сейчас сначала подумал о необходимости её помощи в деле и только потом о начальном ужасе, который охватит её, когда она представит — а она представит обязательно! — почему его парадная одежда стала после драки негодной. И о возможном конечном — всеобъемлющем, фатальном! — кошмаре, если она эту одежду ещё и увидит! И ради чего он собирается жертвовать её покоем? Ради дела? Какого, к чертям, дела?! Это что — дело?! Психоз, мания преследования, больше ничего. Устремление воспалённого сознания…

«Да! Но ключи-то в пиджаке остались… Если не потерял… Нет-нет, там! Надо забирать… По-любому! А тряпки можно и здесь оставить… В больничном доберусь!»

И снова о матери… Точнее, о ней как единственном человеке, на которого он может до конца рассчитывать в её самоотверженности. Он взрослый уже мужчина, по сути-то, одинок… Совершенно! Ни женщины верной и смелой в своей любви и верности, ни друга… Одна мать! Да и она… Можно ли… Есть же предел её самоотречению ради него. Для неё он далеко за гранью собственной смерти — это понятно… Но для Антона он ведь не так и далёк, рубеж её возможностей. И дело даже не в том, что ей недолго на этом свете осталось жить, а в слабости её как таковой, изначальной, в полном согласии с которой она всю жизнь и прожила. А теперь она во взрослой уже жизни сына и сама для себя неожиданно от своих стараний-усилий сломается. Не выдюжит собственной готовности на всё. Переживания — одно, другое, а на третьем — бац! — инфаркт… Или инсульт! Кровоизлияние в мозг… Мозг… А есть ли он у неё, мозг-то? Никогда ведь не проявлялся… МРТ ей сделать? А толку!

«Фу ты, чёрт! Точно психоз…»

Антон смотрел сквозь лицо медсестры, пытаясь, всё-таки, всмотреться именно в него и отвлечься от навязчивых мыслей. Увидел. Милое… Улыбка красивая… Губки полненькие… Растягиваются, а сочности не теряют. Глаза серые… Или голубые? Неважно! Просто маняще-лукавые. Сама своему трёпу не верит. Глаза-то не улыбаются. Себе на уме девушка… Хитрая! Умненькая даже! Далеко пойдёт. Впрочем, оно ей надо? Замуж — дети, квартира, машина, отпуск… Хотя… Мозги-то вроде есть… Вон как разговорилась! Стандартно, впрочем… Шармом накрыла… Природой женской… Зачем тебе мозг? Не нужен ведь — всё заранее ясно.

«Фу ты, чёрт! Опять…»

— Что случилось? Почему вы здесь?

Это был доктор. Умытый и свежий, словно всю ночь проспавший в большой и чистой постели, а не пару часов в одежде на диване. Умел человек — привычен был — посуточно дежурить, да ещё и оперировать. Травматология крепких выбирает.

— Да вот…

И сестричка коротко доложила суть. Малой не перебивал. Смотрел на врача до тех пор, пока тот не взглянул на него.

Была в его взгляде какая-то неловкость. Словно бы врач сожалел о вчерашнем чрезмерном откровении… Вот только чьём? Своём или его, Малого? Был и интерес — док явно хотел увидеть в глазах Антона продукт переваренного за ночь незаконченного вчерашнего разговора — либо жажды продолжения, либо, наоборот, стоп-сигнала. Сестричка отчиталась…

— Ну что же… Пойдёмте. У меня есть ключ.

И как только они отошли от поста, док шепнул:

— Вы что, сбежать хотите? В смысле, уйти…

И сказано это было таким заговорщическим тоном, будто зав. отделением и сам не прочь в бега податься подальше отсюда, а потому готов посодействовать пионеру в этом благородном риске.

«Да он не только хирург, — шевельнулось в голове Малого. — Он ещё и психолог!»

— А как же нога?

— Ну вы же видите — я иду и почти не хромаю… Я даже в спортзал собираюсь… её разминать, чтоб как надо срасталась.

Шутка вышла грубоватой.

— Вы, батенька, забудьте о спортзале недели на три… А лучше — на месяц, чтоб наверняка! И дело даже не в ноге, а в сотрясении мозга. Нельзя вам пока дёргаться.

— А вдруг его там нет, док… Вы тому тоже сотрясение мозга в диагноз поставили, а горшок-то пустой оказался…

Медик отреагировал для Малого неожиданно — он хлопотливо вскинулся:

— Как кстати вы вспомнили о нём! Давайте «услуга за услугу». Я вас отпущу… Даже одежду дам — ваша вся в крови… Но после того, как вы съездите со мной на заседание комиссии горздрава. По этому делу… Как непосредственный свидетель произошедшего несчастья, которое я никак не мог ни предвидеть, ни предотвратить. Так ведь?…

Он замедлил шаг и повернул-наклонил голову к Антону, обозначая приглашение к владению тайной:

— … А ещё станете свидетелем большого собрания пустоголовых… Будут сейчас решать, что со мной делать. В полном соответствии, заметьте, с утверждёнными нормативными правилами — у них на всё есть инструкции и положения: и на награды, и на наказания. По их логике развития, чем ответственнее пост, занимаемый человеком, чем больше в его работе нормативных актов, тем менее он нуждается в собственном мозге и, следовательно, в понимании сути своего занятия… Однако то, что себя, например, за низкие подоконники наказывать нельзя, они даже своими пустыми головами понимают…

Малой не то чтобы подчинялся доктору, он — только соглашался. Но во всём! Даже в его просьбе поехать в больничной униформе, под которой особенно сиротски смотрелись Антоновы штиблеты — ну не в тапках же ехать, в самом деле! Малой снова, к своей радости и удивлению от этой радости, убеждался, что доктор не чужд психологизмов.

Ехали недолго и поначалу молча. Но Антон заметил, увидев прикреплённый к зеркалу заднего вида бейджик доктора, который тот в больнице не носил почему-то:

— Редкое у вас имя, док… Родители в молодости поклонниками Америки были? Стиляги, типа?

— Наоборот!

Доктор даже как будто проснулся и встряхнулся — дежурство давало-таки о себе знать.

— Они меня Фомой назвали! Представляете? Я же близнец… Второй за братом на свет появился — вот и Фома. Всё детство мне испортили. Это я уже сам Томасом переименовался… Значение то же — родителям не обидно, но не так кондово, согласитесь…

— Значит это вы Америку любите? Или Англию?

— Люблю — не подходящее слово… Как можно любить географическое место? Любить можно человека — женщину, мать, отца, ребёнка… Любить можно искусство — музыку, живопись… Но даже эти две любви обозначают разные эмоции… Ещё третья есть как фигура речи — любовь к родине… А что это такое? Вернее спросить, как это?

— Это когда человек, например, будучи лишённым её, остро ностальгию чувствует.

— Так ностальгию и на родине чувствуют! По молодости… По первой любви… По детской беззаботности… Привязка к местности тут не причём! Патриотизм — это уловка правителей. Бессмысленная теперь-то, когда границы открыты. У меня брат в Америке живёт. Да-да тот самый, которого я близнец… Так вот мне туда ездить хочется явно больше, чем ему сюда — обратно, то есть. Показательно, правда? Давно уже надо патриотизм планетарный культивировать… Но как это? Никто толком сформулировать не может, потому что любое правительство способно мыслить только узко — в рамках границ, географически очерчивающих пространство для поборов. На глобальность ни у какого правителя мозгов не хватит! Ведь даже если кто-то и лезет за пределы своих границ, то только с той же целью — поборы расширить. У них по определению мозги в средневековье остались… Приехали.

Антон всё же почувствовал непреодолимую неловкость за свой жалкий вид, как только увидел фасад официального здания, наполненного, конечно же, приятными на вид прилично одетыми людьми, с коими он и призван контрастировать.

— Но идти-то всё равно придётся! — видя его нерешительность, убеждал доктор. — Я не предлагаю вам там сидеть в таком виде и ждать, когда вызовут. Покажитесь вместе со мной вахтёру на входе, чтоб пропустил, когда надо будет — когда я звякну. Кстати, ваш номер телефона?

Томас Петрович так по-деловому чётко всё делал и говорил, что Малому трудно было возразить. Да и зачем? Раз уж приехал вместе с ним! Антон странным образом чувствовал некую сладость в душе от убедительной необходимости подчинения… Впрочем, в подчинении ли дело? Скорее, в доверии. Доктор, вольно или невольно, шёл «отмазывать» и его тоже! Несчастный случай, дескать. Грех ему не помочь… Но в то же время Антон боялся сам себе признаться, что он не только по необходимости на доктора уповает… Ему нравится доверять!.. Малой даже пытался перебить эти удобные мысли привычной практикой сугубого людского коварства.

«А интересно, всё-таки, знает этот Томас(!) Петрович истинную суть дела или только для убедительности меня взял? И если знает, то что у него на уме? Ну «отмажется» сейчас, а дальше что? Телефон взял! Надо теперь ждать звонка с шантажом с какого-нибудь «левого» номера? Ну не такой он дурак… С мозгами дружит… Посмотрим-посмотрим…»

И Антон, снова сев в машину и глядя вслед удаляющемуся медику, совершенно явственно ощутил желание узнать, есть ли у того самого мозг в черепной коробке.

Глава 11

От нечего делать включил радио. Песенки-песенки… На родном и иностранных языках. Одни и те же! Подумалось, что если бы исполнители поменялись местами и песенками, то никто бы подмены и не заметил. Воистину, «люди не знают, чего они хотят, пока им этого не предложат»… Задуматься о собственных желаниях некогда… Или просто лень! А зачем? Думать-то? Трудно это… И неинтересно, если ничего придумать не получится… Столько очевидных соблазнов вокруг!

Так, стоп! Вот вроде связная безнотная человеческая речь… Новости! Антон сделал погромче. Диктор, демонстрируя бесстрастность в каждом звуке — так учили, рассказывал об открытии, сделанном на днях в Институте мозга… Малой даже испугался… Не новости как таковой, а её совпадения со своей актуальностью… Потом сумел твёрдо рассудить, что это опять же воспалённое восприятие заставляет его обращать внимание на такие совпадения. Стал слушать, вроде как, отвлечённо… Диктор вещал в продолжении:

— …Пока это только предположения, отмечают исследователи, но уже однозначно можно утверждать, что приписываемая до сих пор мозгу роль весьма преувеличена. Нет в нём никаких особых, порой даже мистических, функций и загадок. Мало того, говорят учёные, жизнеспособность человеческой личности не зависит напрямую от мозга. И осознание себя собственно как личности не находится в непосредственной связи с мозгом. Более того, личность — это понятие сугубо абстрактное, навязанное прежними псевдонаучными заблуждениями. По сути, мозг — далеко не основной орган человека, как, положим, желудок или кишечник, а, скорее, вспомогательный. С этих новых позиций его и надо рассматривать в исследованиях, которые продолжаются. И в заключение о погоде…

Малой испуганно удивился тому, как его в свете последних событий и связанных с ними мыслей поразила эта, в общем-то, рядовая новость из жизни науки. Ну ковыряются там умники… Ну режут они чужие мёртвые мозги на дольки… Ну в микроскоп смотрят на нервные клетки… Интересно им! Пусть занимаются… Но думая так, Антон сам себя уличал в лукавстве — не факт исследования его поразил, а вывод! Пусть даже предварительный, но уже заявляемый официально — в новостях, то есть через пресс-службу. Это теперь новый научный тренд! Всё, что не будет в него вписываться, объявляется лженаукой. Такое уже было… И не раз! Надо думать, что мозги даже в такой работоспособности, в которой они теперь у большинства людей находятся, уже тоже мешают. Это пока они мозг вспомогательным органом объявляют, чтоб не огорошивать сразу, но так ведь и до «ненужного рудимента» риторика дойдёт. Основания-то для неё есть! Сам ведь видел… И не только Антон — многие уже!

Телефон завибрировал. Прозвучала команда на подъём и объяснение, где находится малый зал заседаний. Заседаний!.. Всё предельно серьёзно! Встряхнув волосы пятернями и пошевелив-погримасничав лицом в зеркальном отражении, решительно вышел, захлопнул дверцу, нажал кнопку на пульте — запер машину. Слава богу, близко никого не встретил в коридорах власти — опасался этого! — и без стука — зачем стучать, это же не кабинет, а зал! — распахнул половину двойной красивой двери.

— Здравствуйте. Моя фамилия Малой.

Объявил сразу и только потом осмотрелся.

Столы в зале были расставлены явно не для заседания — овалом, они стояли полукругом, который перекрывал малейшие попытки нерегламентированного пространственного зрения выйти на свободу. И прямо, и слева, и справа за каждым отдельным столом сидел отдельный человек — член комиссии. Войдя в зал, некто сразу попадал в плен этого полукруга, обозначенный специальным стулом без стола — ни к чему ответчику! пусть уязвимость свою физически чувствует. Стул стоял в эпицентре сконцентрированных на него строгих взглядов членов комиссии общим числом в пятнадцать человек. При этом между собой их взгляды никак не пересекались без специальных поворотов голов, что не принято.

Как только Антон закрыл за собой дверь и повернулся, то невольно затормозил в своём предполагавшемся движении к эшафоту. На то и рассчитывали! Паралич воли обязателен для правды… Антон же ещё и вспомнил о своём внешнем виде! Но пока его как свидетеля представлял и вставал, освобождая заветный стул, доктор, Малой сумел взять себя в руки.

— А вы пока свободны, Томас Петрович, — проговорило светлое пятно во главе полукруга. — Подождите за дверью. Мы вас пригласим. Спасибо.

Эдак они доктора, замешкавшегося на выходе, выпроводили. А то может он сдуру ассистировать в допросе свидетеля собирался. Не надо! Здесь люди грамотные и опытные — не в таких вопросах разбирались. Это имелось в виду только в тоне — нарочито вежливом и безапелляционном: вали отсюда! Подыши там пока, а то снова вызовем, вдруг воздух глотать начнёшь в инфарктном удушье.

Антон сел и попытался увидеть лица. Не вышло! Пятна! Светлые безмолвные пятна примерно одного размера. На некоторых, впрочем, что-то такое поблёскивало — это были украшенные серёжками женские пятна. Во внимательной к нему тишине он даже успел подумать, что у этих пятнадцати не только мозгов — у них и лиц как таковых нет.

«Как они точно по радио про человеческую личность-то говорили! Нет её как таковой… Здесь-то уж точно! Сейчас и из меня выдавливать начнут…»

— Скажите, больной Малой… — вкрадчиво заговорило главное пятно, но сразу же показательно по-доброму осеклось. — Пациент Малой… Так, пожалуй, лучше будет к вам обращаться…

Все заулыбались. Опять же показательно по-доброму.

«Ещё один психолог!» — мелькнуло в Антоновой голове.

— Скажите, пациент Малой, вы видели, как случилось несчастье?

— Да.

— Расскажите нам… С самого начала.

— С самого начала как я в больницу попал?

Антон специально выбрал для ответа агрессивный тон, чтобы не раскисать, чтобы собраться во внимании, не поддаваясь на обещающие сладость общения проникновенные уловки.

— Не-ет, — улыбка в сиропе. — Только о происшествии.

Антон включил теперь нудный повествовательный тон и заговорил по продуманной бездоказательной версии. При этом его перебивали, конечно, но к удивлению Малого больше не уточняющими вопросами, а репликами-цитатами различных нормативных документов. Антон, к примеру, заговорил о том, что по звуку за своей спиной слышал, как несчастный зашёл в кабинку туалета…

— И что там происходило?

— Известно что! Струя журчала…

И тут же раздался шелест быстро перелистываемых страниц, и затем молодой женский голос с самого края полукруга:

— Согласно приказу номер такому-то от такого-то числа, месяца, года, мужской туалет должен быть оборудован писсуарами.

— Скажите, пациент Малой, там были писсуары?

— Да, были.

— А зачем же он в кабинку зашёл?

— Не знаю.

Потом Малой рассказывал, как он вытирался своим большим полотенцем и не мог видеть шатающегося бедолагу. Сразу же шелест страниц — цитата:

— В соответствии с распоряжением Минздрава — номер, дата — все стационарные больные должны быть обеспечены постельным бельём и полотенцем.

— Скажите, вам выдали больничное полотенце?

— Да, выдали.

— А почему вы им не воспользовались? Оно меньше… Вы бы смогли увидеть возможное несчастье в его, так сказать, рождении!

— Так потому и не пользовался, что меньше! Откуда мне знать о надвигающейся беде? А это мамино полотенце… Отделение-то не инфекционное, а травматологическое — передачи разрешены, в том числе и полотенца.

— Да-да… — задумалось главное пятно. — Это очевиднейшая недоработка министерства! Отметьте отдельным пунктом в протоколе необходимость выйти на Минздрав с предложением пересмотра норматива по полотенцам в отделениях. Этот пункт надо доработать! Обязательно! Шутка ли — люди уже гибнут из-за непорядка… Кто-то с таким полотенцем в умывальник придёт… Кто-то с эдаким… С этого всё и начинается! Всё должно быть четко и жёстко регламентировано! Иначе это какой-то бардак, а не больница получается, товарищи!

Так и поговорили… Малой вышел из зала, напрочь забыв о докторе, о своём внешнем виде — он, похоже, никого из комиссии не удивил — вообще, обо всём, так его переполнили тяжкие подозрения, что эти люди как раз таки в отсутствие собственных мозгов пытаются всё в бумажках расписать. Но это невозможно! Должны же они понимать… А тут — оп-пачки! Понимать-то и нечем…

— Ну как впечатление? — с вопросом доктора Малой вернулся в реальность.

Тот спрашивал без какого-либо беспокойства в голосе, словно бы дело его лично нисколько не касалось, и он за ним наблюдал со стороны… Он, как будто, был уверен в Малом. Но почему? Антон даже взглянул ему в глаза — ничего кроме удручающего выражения по типу «Вот видите!» там было не видно. Может, конечно, это усталость сказывалась, но Антон так не думал. Ему хотелось доверять и верить доктору.

— Убедились? — по-другому спросил-уточнил врач.

— Да… Пожалуй…

Глава 12

Доктор предложил Антону вернуться в больницу, чтобы соблюсти канцелярские приличия: написать добровольный отказ от дальнейшей госпитализации, перейти на амбулаторный режим и оформить больничный лист. При этом перечисление мотивов возвращения звучало так неторопливо и вкрадчиво, словно док жалел, что их мало. Попросту говоря, он явно не хотел отпускать Малого из больницы. По крайней мере, так сразу. Как будто что-то ещё хотел сказать (или услышать?!), но ждал наступления решимости и просил пока не торопиться.

Антон от этого понимания даже холодок волной внутри себя ощутил — почему-то не под сердцем, а под желудком. Однако лицо врача выражало полную предрасположенность — Антон это ещё из своего дефицитного на дружбу детства усвоил — видно, когда человек определённо хочет сблизиться.

Да и аргументация железная — больничный-то надо открыть!

— У меня и переоденетесь… Тряпки от больных иногда остаются…

— В связи со смертью?…

— А хотя бы! — доктор так открыто, но без вызова, соглашался, что Малой проникся к нему ещё большей симпатией. — Что тут такого? Мы же не с мёртвых снимаем… Да даже если бы… Предрассудки всё это…

— Так человеческое сознание под пробку набито предрассудками!

— Э-э, нет, Антон! — доктор, наверное, впервые назвал его по имени. Но даже если и не впервые, то произнёс имя первый раз не как лечащий врач. — Я ещё, может, соглашусь, что они вбиваются в голову сознательным путём, но там-то они становятся совершенно бессознательными.

— А вы уверены, что они вбиваются именно в голову?

Док остановился в ходьбе и рукой придержал инерцию Малого.

— Какой хороший вопрос! Сознайтесь: вы случайно задали? Или специально? Если второе, то вы потрясающе точный риторик… А если первое, то вы вообще — гений!

Антон готов был спорить на что угодно и с кем угодно — хоть с самим собой! — по поводу искренности восхищения в глазах… Чьих? Он — Томас… Петрович ещё пока… явно переставал быть для Малого только доктором и становился всё больше просто Томасом… И даже без Петровича!

— …Это ведь сродни рефлексу представлять мозг как некое скопище… хранилище… склад… кладовку, забитую вперемешку нужным и ненужным. Ненужное потому и не выбрасывается, что всё — вперемешку! Страшно, выбрасывая, случайно что-то нужное прихватить… А?! Как вам метафора?

Томас совершенно приободрился после бессонной ночи. Даже шаг убыстрил.

— Да и не метафора… И не сродни, а рефлекс и есть! Рефлексы… С совершенно точно заданной и ожидаемой реакцией на раздражение… Рекламы, к примеру… Любой пропаганды! Она что, именно в голове откладывается? Кто сказал? Так принято думать… В голове, дескать, самый большой сгусток нервов… Ну и что?!

Это было сказано уже на пути к машине, но так эмоционально и с остановкой — даже с дёрганьем за рукав Антона — что становилось ясно: доктора постигло озарение, и он остановился бы под его воздействием даже будучи в полёте.

— А у собак сгусток нервов поменьше… Но они тоже реагируют и выполняют условные рефлексы. А у птиц — ещё меньше! У рептилий… Насекомых…То есть мозги-то как аппарат мысли и не нужны!..

— Да, но с другой стороны, для того, чтоб хотя бы запомнить все эти регламенты, нужна память. А что есть память, как не функция именно мозга? Кроме того, большой объём памяти, заполненной отдельными битами информации, требует, во-первых, упорядочивания, чтобы можно было найти нужный бит, когда потребуется, и, во-вторых, умения мыслить, то есть работать мозгом, чтобы складывать нужные биты один с другим и выводить их в требуемую общую картину.

— Да не нужна им и память тоже! — воскликнул со злобой доктор. — Секретари, референты и помощники им нужны, чтобы в нормативных дебрях рыться, где всё расписано. В действительности всеми процессами эта «пехота» управляет. Как состроит мозаику из нормативов, так дело и пойдёт.

— Точно! — обрадовался Антон. — Поэтому всё и получается через жопу! Сплошной примитив. Ведь гармония симфонии сложнее и интереснее попсы. Но интереснее она только для того, кто способен эту гармонию воспринять, то есть для того, кто способен мыслить на таком же, как сама симфония, сложном уровне. А у нас всё пытаются упростить — не себя поднять до степени сложности мира, а мир опустить до уровня своей глупости. И так в любой области человеческого знания!

— Знания — да! Но заговорив об искусстве (симфония — суть искусство), надо бы говорить о чувствах, то есть не о рациональном, а об иррациональном начале в человеке…

— А это неважно! — Антон понимал, что доктор не возражает, а наоборот, подстёгивает его убеждённость. — Не надо отделять одно от другого. Человек-то, пусть даже абстрактный, один — с обоими своими началами. Вот и надо говорить о нём — о конкретном человеке!

Малой даже плечи расправил и, как будто, стал выше. Томас улыбнулся:

— Так человек у нас абстрактный или конкретный?

— Общая теория выводится из и для абстрактного человека. А применяется для исследования конкретного Ивана Петровича Сидорова. Всё законно — всё по правилам… Должна же быть какая-то общая система… координат или периодическая — как угодно называйте… с базовым нулём, чтоб из него и исходить. Я бы назвал это сравнительной системой… Но система обязана быть! Иначе хаос.

— Согласен, — доктор снова активно задумался. — Но проблема в том и заключается, что за система образуется в мозгу человека — своя (как результат собственной мыслительной работы) или привнесённая (навязанная извне мозга этого человека). Навязанную-то, выстроенную уже кем-то, воспринимать легче, чем свою самостоятельно выстраивать, даже если посторонняя навязана не с благими намерениями. Думать всегда трудно. Особенно поначалу.

— Да, безусловно! Вот и имеем, что за огромное число людей — потенциальных личностей — думает всего одна, взявшая на себя функцию пастуха. Ну, или пастыря, как его необидно для себя любит называть паства, являющаяся, по сути, тем же стадом абсолютных и абстрактных в своей массе скотов в человеческом обличии.

— Как вы их приложили… — доктор не стеснялся своего восхищения.

— А чего церемониться-то?! Оно же, стадо, невольно передоверяя свою, доверенную богом, функцию мозга другому — единственному лицу, награждает его тем самым и невероятной по масштабу привилегией управления с выгодой для этого конкретного единственного лица. И рождает таким образом противоречие, выражающееся, в частности, в простой зависти. Дуализм ситуации: думать не хотим, не умеем и учиться уметь не собираемся, но ты — думающий — высовываться не смей. Будь, как все — как любой скот из общего стада!

— Точно! И для регулировки сбалансированности этой двойственности мало-мальски идеальная система людских взаимоотношений не найдена до сих пор.

— А идеальная — это когда управляющее лицо не может развивать своё личное благополучие, не развивая тем самым благополучия общего? Так? Такая система невозможна, ибо человек не идеален.

— Возможно… Что она невозможна, — скаламбурил доктор. — Но совершенствование, как бы то ни было, идёт всё-таки! Где эволюционно, а где и революционно…

— Это полное совершенство недостижимо. Но и совершенствование, использующее одну и ту же изначальную базовую систему, бесконечным быть не может. Любая система имеет свои функциональные пределы.

— Вы полагаете, что мы их в нашей системе жизнеустройства уже достигли?

— Похоже на то… Слишком очевидной и массовой становится деградация. Я имею в виду отсутствие мозга.

И чтобы немного взбодриться и мысленно сплясать на этой вершине пессимизма, Антон добавил с ухмылкой:

— Помнится, в начале разговора, вы это прогрессом назвали.

— Да-да… Вот для разного рода «пастырей», с их точки зрения сохранения стабильности привилегий, — это, конечно же, прогресс. Но с точки зрения чистой науки как субъекта истинного прогресса — это не то что деградация, это вообще нонсенс! Человек без мозга — не человек!!!

И тут он перешёл на конспиративный, впрочем, громкий и горячий, шёпот, которым, не в силах сдержаться, выкладывают первому встречному вселенскую тайну-сенсацию — опровержение всех догм:

— Слушайте, Антон… Так наши с вами безмозглые, выходит, ничем от насекомых не отличаются! Даже — от простейших одноклеточных!!! Те ведь тоже жрут, спят, размножаются… И всё! Что ж они — тоже люди?!

В его глазах уже горело безумие, которое он словно бы пытался затушить вспененной влагой, блестевшей на губах.

— Успокойтесь, вам же машину вести…

Не сказал Антон, а заявил, пытаясь снять горячку, но голос его, заражённый возбуждением, дрогнул-таки.

Однако помог.

— Да… Да, вы правы. Поехали.

Док довольно спокойно вырулил с парковки, выехал на улицу, но забираться в левый ряд не стал, а остался в правом — неспешном. Успокоился.

— Кстати, об отличиях… Я убеждён, что должны быть внешние отличия.

— Вы о чём?

Доктор снова начал горячиться.

— Послушай, Антон! Чё мы с тобой, как на рауте? Давай на «ты» уже… А? Давай… — те?

Малой глянул на него — абсолютно открытый взгляд, правда, не на Антона, а на дорогу — на Антоне мелькали только фрагменты взгляда — но и на дорогу он смотрел тоже честно — ехали хоть и медленно, но хлопотно, машин много. Естественный ответ на дружелюбие:

— Давай… — те!

И вот взгляды на секунду встретились. Оба расхохотались и хлопнулись ладонями.

— О чём речь, спрашиваешь? О том, что у безмозглых обязаны быть внешние отличия от нормальных людей. Слишком серьёзный изъян, чтобы никак не проявиться.

— А с чего вы взяли… ты взял, что это изъян? Мозг, да ещё самостоятельно работающий — это ненужная в устоявшемся мироустройстве вещь. Рудимент. Как копчик или аппендикс.

— То есть, ты хочешь сказать, что это именно они как раз более прогрессивны?

— Можно сказать и так… При существующей заданности, когда тебя с детства регламентируют, самостоятельно думать и придумывать стало незачем… Вот тебе и эволюция…

Антон, когда озвучил эту вполне логичную вещь, сам осёкся, испугавшись её простоты и очевидности.

— И именно поэтому в наше время наблюдается такой напряг с гениями…

Это док вложил ещё один кирпичик в стену отчуждения безмозглых. И Малому это понравилось — он продолжил с поправкой на «вновь открывшиеся обстоятельства дела»:

— Кстати… Природа гениальности ведь так до сих пор и неясна. Чего только ни делали: и мёртвые головы вскрывали, как консервные банки; и мозги умерших гениев на дольки резали — рассматривали в микроскоп; и взвешивали целиком; и сравнивали — ничего не ясно. Одно известно — от веса уж точно не зависит…

— И от наличия…

— Что?

— Я говорю: почему бы не предположить, что и от наличия тоже?

— Да ну?! — Антон изумился до бледности.

— А что? — док продолжал провоцировать. — В могиле Гоголя при перезахоронении его головы не оказалось… Почему бы не допустить, что её… изъяли, скажем так, чтобы не обнаруживать отсутствия в ней мозга?

— Да ну?!!! — снова повторил Малой с ещё более яркой интонацией. — Кто такой коварный-то? Заговор, типа? Бросьте. Это всё обычные колдовские штуки! Всем известно, что Гоголь был мистик… Да и как, простите, без мозгов такую литературу создать?! Абстрактно он мыслил очень ярко!

— Ярко, ярко… Но есть свидетельства очевидцев, рассказывавших, что Гоголь, когда работал, был в состоянии транса — не здесь на Земле, не среди людей, не в общей — их, людской — реальности, а в своей какой-то! До того, как встать за свою конторку, он в транс входил или уже в процессе работы — неизвестно. Но «тащило» его по полной программе!

— На подобных фактах основывается теория, что мозг не рождает мысли… Вернее, не мозг их рождает.

— Да?! А кто… Или что?

— А они уже есть…

— Как это?

— Да так же примерно, как это в теории может быть со временем — оно просто есть, а мы все в нём движемся… Причём, заметьте, в одном направлении. Но если в одном можно, грубо говоря, туда, значит должно быть можно и обратно! Мы просто ещё не знаем, как… Так и с мыслями — они уже есть. В информационном поле — типа, «мысли в воздухе витают»… У высшего разума… В россыпях господа бога… Называйте это скопище, как хотите! Они есть, эти биты информации, и они общедоступны. А мозг каждого конкретного человека — это своего рода антенна, которая их и улавливает. Всё зависит от настройки антенны: один ловит симфонию, другой — попсу; один — теорию относительности, другой — карточную аферу. Гоголь, наверное, особым способом настраивал свою «антенну», чтобы точно ловить нужное ему.

— Наверное, наверное… Красивая теория… Но и она не объясняет природу гениальности…

— Но зато она объясняет, вернее, подтверждает материальную природу мысли… Ну, или по крайней мере, её волновую природу.

— Да… Пожалуй… Приехали.

Медсестра на посту:

— А к вам посетитель! Ждёт… Я сказала, что вы уже едете…

При этом она излучала такое счастье, словно посетитель — к ней! И не просто посетитель, а принц! И не просто в гости зашёл, а замуж зовёт! Интересно…

Ну, не совсем принц, но почти — Кира. С полным пакетом гостинцев и виновато-рассеянным выражением лица.

Антон от неожиданности — он в процессе формирования новой дружбы в серьёзных разговорах и думать о нём забыл — тоже слегка растерялся, возвращаясь в прошлое, но, наконец, и обрадовался.

— Ну и отлично! — доктор подытожил встречную мизансцену. — С ним и уедешь. Вы нас… э-э… Кирилл, да, спасибо, подождите ещё пару минут. С вашим другом всё не так плохо, как вы думали, судя по пакету. Праздновать сбережённую жизнь товарища и проводить разбор полётов будете уже не здесь…

Видно было, как виноватое беспокойство схлынуло с Кирилла, и он повторил в точности:

— Ну и отлично! Спускайся — я в машине…

Подхватил пакет, достал оттуда самый яркий апельсин и, очаровательно улыбаясь, подарил медсестре. Та, смущённо глядя на доктора, покраснела, но видя улыбку шефа, взяла. Кира подумал секунду и достал ещё и шоколадку. Ещё подумал и поцелуй ей всё же сделал воздушным, а не в руку и, тем более, не в щёчку.

Глава 13

Антон вкратце рассказал в машине Кире историю своего геройства, уже и так тому известную после звонка жены подруге Светке. Однако Кира сам для себя неожиданно — сказывалась то ли постбанкетная похмельная стыдливость, то ли неудобство за своё всегдашнее благополучие, а скорее, и то и другое — заявил:

— И что, Светка тебя не навестила? Вот крыса!

Антон, вспомнивший о некой Светке только в процессе своего рассказа, резонно возразил:

— Как она навестит-то? У неё и телефона моего нет… У нас не было сцены прощания с продолжением… Не успели.

Тем и ограничились. Кирилл теперь тем более уже не стал рассказывать, что Светка, по словам его жены, впечатлилась Антоном и собиралась его навестить, повод-то — ранение — вполне приличный для порядочной женщины. Может даже сегодня бы и пожаловала с визитом милосердия… Но как теперь сказать-то?! После вопроса-недоумения и, тем более, «крысы»? Киряша даже выругался на себя мысленно за своё наигранное участие (не дай бог, Антон «раскусил»!), целью которого было очевидное мелочное самовыпячивание, поблагодарив друга в конце за то, что Светка ему по фигу.

Заехали по пути в магазин. Кира взял коньяк. Машину во дворе у дома Антона припарковал так, чтобы уже не брать её сегодня — мол, «пить будем много и душевно». И вообще, во всём его поведении Антон улавливал какую-то вину. Поначалу это трогало. Но когда Кира участливо стал пытаться облегчить «раненому» заботу о закуске, то не выдержал постигшего раздражения:

— Что случилось? Чё ты суетишься? Как будто Родину случайно предал… Сядь! Я не инвалид.

Киряша натужно ухмыльнулся. Сначала чокнулись за благополучный исход. Следом почти сразу — за здоровье. Ну и пошло… Бульканье, чавканье… Разговоры… Сигарета, зажигалка… Всё — как обычно, вроде…

Но Антон так и остался с тем же раздражением, которое всё труднее удерживалось в жёстком волевом плену, растворявшемся этиловым спиртом.

И вот оно… Случилось! То, к чему, как оказалось, всё и шло — мысли, ощущения, эмоции…

В очередной раз возвратившись из туалета, Кира вдруг поменял лицо на пятно. Бледное, невыразительное, бессмысленное. На нём были точки — глаза, шевелящаяся дырка — рот, отростки по бокам — уши… Но это было пятно, а не лицо! Такое же, как там — в горздраве утром — пятнадцать пятен.

Антон даже головой потряс — не помогло. Сходил умылся, утёрся, глянул, вернувшись — пятно. Впрочем, против света смотрел… Щёлкнул выключателем, но искусственный свет не пересилил естественный. Пришлось убеждать себя, что это алкоголь, смешавшийся с наркозными последствиями. Задумавшись и выстраивая в пьянеющей голове эту единственную версию-объяснение, очнулся только когда тоже пьяный Кира в паническом испуге уже всей пятернёй больно хватал его мясистую кожу на запястье:

— Антон! Антон! Тоха!!! Что с тобой? Очнись!

Малой встряхнулся, поболтал губами, как верблюд. Увидел то, что хотел — лицо, слава богу:

— Всё нормально… Нормалёк… Нагрузило чё-то…

— Отъехал-то куда? Так смотришь… Странно… Страшно даже. Глаза — стеклянные!

И сразу же пьяно шутя — Кира бывает молодцом:

— Остекленел, что ли?!

И обоюдный пьяный… не хохот, конечно, а прерывистый шип и сип из открытых ртов. Но по паре раз всё же хохотнули — разрядились.

Ещё что-то пили из Антонова запаса… Ещё что-то ели из холодильника… Что-то говорили… Курили… Спорили о чём-то…

Детали рассосались и слились в унитаз. Антон не помнил, как и чем всё закончилось. Как Кира вызвал такси. Как ушёл, оставив дверь открытой настежь. Кто и когда её закрыл… Может сосед, зайдя в открытую и увидев пьяного участкового, диагонально валявшегося на разложенном диване…

Ничего этого Антон утром не помнил. Он помнил только одно — пятно вместо лица.

И можно было бы списать это на пьянку, как во время оной это и делал… Но на протрезвившуюся голову этот успокоительный самообман не работал — сразу проступали пятна из комиссии. Трезвая голова требовала объяснений! Сам их выстроить не мог. И Антон, не особо напрягаясь, позвонил доктору Томасу:

— Привет. Как дела? Что нового? А у меня есть… Да, по нашей теме… Надо поговорить…

Они понимали друг друга уже накоротке. Зачем лишние слова, если есть общая тайна…

— …Договорились. До связи.

Не знал Антон и новостей из жизни друга… Снова пьяным вернувшийся вечером домой Кира впервые нарвался на истеричный скандал по этому поводу…

Взгляд выглянувшей из кухни Дианы в мгновение пережил многоступенчатую метаморфозу: интерес — разочарование — брезгливость — злоба — обида. Прозвучал впитавший и выплеснувший по порядку сразу все эти эмоции вопрос:

— Это ты в больнице с другом так нажрался?!

Следом пошли шепотливые звуки, из которых торчали заострённые, как иглы, концы «с» и «ц», затухавшие в своём свисте по мере удаления Дианы к окну.

— А машина где?

— Тебе-то что? — искренняя обескураженность Кирилла…

Пока обескураженность… На последней грани беззлобия. И тут же:

— Это моя машина! — со звучным подчёркиванием принадлежности.

И этот детонатор сработал! Взорвалось… Вернее, взорвалась… Диана!

— А здесь, вообще, всё — твоё!!!

Осколками разрыва стали брызги слёз и слюны. Вспышкой — взмах рук. Треском и раскатами разрыва стал истерический крик:

— Здесь ничего моего нет! Здесь даже я сама себе не принадлежу! Тебе!!! Твоя вещь! Что хочешь, то и делаешь! Как хочешь, так и издеваешься! С-ско-т-ци-на-а…

И снова «с» и «ц», но теперь через струи и потоки влаги и прижатую к лицу ладонь.

Кира был не то что в недоумении — он был в прострации. Он стоял, покачиваясь и нежно трогая рукой стену прихожей, и пытался сообразить, что с ним самим от премьеры Дианиной домостроевской истерики стало — он протрезвел или наоборот усугубился. Кира не знал, как себя вести… Кинуться утешать любимую? Так он же пьяный, а ей, вроде как, противно — она-то трезвая. Отвалить аккуратно в сторонку — обидится — наплевать ему, дескать.

Он в задумчивости над дилеммой даже хохотнул неосторожно, вспомнив не к месту весёлую сторону понятия «женская логика».

Заполненное Дианой пространство кресла у окна, невидимое мнущемуся в прихожей Кириллу, мгновенно стало и неслышымым. Он едва успел снять с лица лыбу. Из комнаты выглянула заплаканная, но уже не плачущая, Диана:

— Смеёшься, значит? Тебе смешно… Совсем мозги пропил.

Удовлетворившийся её очевидным успокоением Кирилл бухнулся на стул снимать ботинки.

Скандал в его горячей фазе кончился. Взрыв утих. Муж и жена разошлись по разным комнатам. Он — прилечь, забыв обо всём. Она — присесть, чтобы спокойно всё запомнить.

Часть II

Глава 14

Пустоголовый гопник, убитый по неосторожности Малым в больнице, отсутствием мозга его не удивлял. Очевидный дегенерат, чья деградация стала в перевёрнутом мире признаком биологического прогресса… И даже не парадокс «прогресс — деградация» как таковой занимал голову Антона после памятного разговора с доктором в автомобиле.

Он вспомнил-заинтересовался тем самоубийцей, с которого всё и началось. Тоже ведь был безмозглый, но отнюдь не гопник. Кто же он?

Малой зашёл в отдел полиции навести справки. Якобы по службе — его, дескать, участок, ЧП на участке. Но чтобы узнать как можно больше, вести себя решил неофициально — по-приятельски.

Он не хотел думать о себе, как о настоящем исследователе. Убеждал себя в праздности своего интереса, называл его мысленно любопытством, но прекрасно понимал — чувствовал, что в его голове пытается зародиться не уловимая пока в рамки даже не версия, а теория. Её не может не быть при таких-то делах! Она уже зудит и вибрирует. Она требует выхода в ясность.

— Да ничего особенно интересного, — состроив гримасу безразличия и профессионально пытаясь восстановить хоть какой-то крючок, которым покойная личность зацепилась за память, ответил знакомый опер из отдела полиции. — Предприниматель… Купец… Торговал чем-то… Сейчас не вспомню… То ли крупой, то ли туалетной бумагой — не один ли хрен?

— Ну, это официально… А не официально? — Малой сделал ударение на приставке «не» с такой доверительной улыбкой и с таким обезоруживающим взмахом бровей, что опер не мог не улыбнуться в ответ.

— Скажи ещё, что ты должен знать всё, что происходит у тебя на участке…

— Вот именно! Служба есть служба… — участковый ещё и подмигнул, приглашая коллегу на сеанс корпоративного цинизма и повышая тем самым степень доверия до максимальной.

— Ладно… Пошли покурим.

Но ещё когда шли на выход из здания, опер заметил:

— Но интересного, ей-богу, ничего нет. В смысле, криминального…

И когда уже прикурили и уселись под навесом в беседке, продолжил:

— Бюджетные бабки через него перегоняли. Под любой проект — хоть строительный, хоть образовательный, хоть медицинский… Специалист широкого профиля, так сказать… В смысле, контора у него всеядная. Фирма его «консалтинговая». Подставная, чисто. «Стиральная машина». Но всё по уму — по закону. Тендер-шмендер, заявка-шмазявка, конкурс-шмонкурс, проект, защита, статья финансирования — всё, в общем. Никакого криминала! Даже мелких нарушений нет — незачем. Опасно даже! При перекачивании бабла из бюджета в карманы всегда соблюдается особая щепетильность и уважение к закону. Готовится проект. Утверждается, как положено, депутатами. Выделяются по специальной статье деньги… Всё! Остальное его дело как подрядчика… А он не строитель, он не медик, не учитель — он никто. Попка! И он… якобы он… уже потом, после основного договора, заключает договора с реальными деятелями, настоящие хозяева которых — как раз депутаты те самые и люди из администрации. И подряд идёт по вполне приемлемым ценам — никакого завышения! — всё тип-топ, я ж тебе говорю. Прибыль исключительно за счёт объёмов производства. А гарантия их получения — железная! Короче, никакой изобретательности, ничего интересного… Виноватых нет, потому что вины никакой нет — преступления не было.

— А чего ж он тогда застрелился?

— Ты не поверишь!..

У опера в глазах огонь зажёгся, когда он в ответе повернулся лицом на Антона, у которого от этой живости что-то такое манящее даже жилы в груди потянуло: «А говоришь, ничего интересного… Ну!»

— Любовь у мужика, прикинь! Безответная! Или ответная, да не очень. Солидный уже хрен. Небедный. При понтах — ему же тоже неплохо как посреднику при дележе перепадало… А вот, поди ж ты! Порылись мы там в его закромах… Баба его… Вернее, не его… Короче, хрен поймёшь… То любовь у них, то разрыв… И долго так! Много лет. Эта его мадам к нему-то явно неравнодушна, но в то же время замужем за другим. Потом опять не замужем — опять с ним… Снова разрыв… И так несколько раз. Мы её нашли. Понаблюдали за ней — в открытую ж не будешь подъезжать — скажет: какое имеете право? Я замужем (а она, в натуре, замужем), мало ли что у меня с покойным когда-то было?! Идите нах… И будет права. Баба красивая! Ну и замучила мужика… Депрессняк поймал, да и застрелился. Так, а что? Работа — хрен поймёшь — как у «шестёрки»: тебе говорят — ты делаешь. Гордость же должна быть у человека. Любимая женщина — та же история: то ли она твоя, то ли она чужая — непонятно. Сломался. Надоело.

— А ствол?

— Чистый. Пробили его по базе — ничего на нём нет… Где купил, как? Нашёл, типа! В лесу… — опер привычно и мрачно пошутил. — Теперь уже не узнаешь. Вещдок самоубийства. Дело закрыто. А что, нужен ствол?

— Нет-нет… Информация нужна.

— А всё, нет больше информации.

Малой поблагодарил и распрощался.

Что узнал? Как будто ничего особенного. Вроде как неинтересно — обыденно… Это как посмотреть! Нечасто взрослые, опытные люди от несчастной любви стреляются… Не только от неё, конечно — тут у него всё в кучу, «в натуре, депрессняк» — но и от неё в том числе!

А что эта информация даёт? Только то, что в любви мозги — не главное. Много это или мало? А чёрт знает! Впрочем, почему?! Дядька-то уже взрослый давно был — не только он сам, а и гормоны его помудрели… Интересно, а если бы у него мозг был-таки, стал бы он себя убивать? И всегда ли только безмозглые себя убивают? Не-ет, не может быть!

И Малой почему-то сразу вспомнил Маяковского. Вернее, тот был первый, кто пришёл ему на ум. Тоже ведь и женщина была, и нелады с самим собой в своём деле. Но мозги-то у Маяковского были!!!

Однако разве можно сравнивать! Маяковский был поэтом. Слова и предложения моделировал. Красоту делал… Не всегда понятную… И не всем… Но цель имел такую! А этот? Предприниматель… Барыга! Деньги — его цель. Ему было даже не важно, чем заниматься, лишь бы бабло шуршало.

«Так, стоп!!! — замер Малой. — Маяковский же не в голову выстрелил! Он сердце пулей пробил. А почему? Интересно… Знал, может, что-то про себя? Да нет — бред это. Что он мог знать? Но в голову-то ему после смерти никто не смотрел. А если он сам не хотел, чтобы смотрели? Нет, серьёзно! Это же стереотипно — убить себя в голову. Я ведь тоже вот не сразу вспомнил, что он не в голову стрелял…»

Рассуждая таким образом, Малой прервался на телефонный звонок. Незнакомый номер…

— Да.

То ли детский, то ли женский, но, в любом случае, идиотский голос — явно ненастоящий:

— Антон Малой, вы получили письмо? — фамилия была произнесена правильно.

И сразу же, словно подбадривая себя, незнакомец непонятного пола и возраста произнёс эту же фразу в утвердительной форме:

— Вы получили письмо…

— Ка-кое письмо? — успев растеряться от неожиданности, ставшей таковой в дальнем углу ожидания, быстро мчась по сериальным фрагментам памяти и беря себя в руки, ответил вопросом Малой.

— Бросьте кривляться, — голос нервничал-таки, судя по торопливости. — Это мы вам писали… — с ударением на «мы», из чего Малой смог предположить, что звонит одиночка. — Слушайте, Антон Малой… — опять полное обращение, как не принято, имя-фамилия, наверное, специально для отвлекающей, искусственной особой приметы. — …Сохранение в тайне произошедшего в туалете травматологического отделения будет стоить сто тысяч долларов. Срок — неделя. Куда и как — сообщим. Повторять не буду. Затянете — факт станет известен. И уж точно не полиции.

— Послушайте! Сто тысяч долларов — несуразная цифра. Откуда?!

Он остановил свой эмоциональный трёп — толку-то говорить в пустое пространство. И тут же выделил первое обнадёживающее противоречие: «мы писали», но в конце «повторять не буду». Точно одиночка! Уже хорошо. Чем это лучше, додумывать не стал — другими соображениями увлёкся:

«Та-ак… Номер абонента — вот он. Ничего примечательного. Симка-то, поди, уже в мусорную урну полетела… А почему в урну? С улицы разговор шёл — гул был слышен, машины… Та-ак… Ну, в любом случае, начинать надо с телефонистов… Рано я из отдела ушёл. Придётся возвращаться… Плохая примета, чёрт!»

Антон вдруг поймал себя на том, что про «плохую примету» он подумал не отвлечённо по тысячелетней традиции мракобесия, а совершенно серьёзно — испуганно, словно бы раньше не раз убеждался в справедливости правила не возвращаться.

Упрекнул себя в мнительности. Но по приходу обратно в отдел удивил дежурного не только своим возвращением, но и просьбой посмотреться в зеркало в дежурке.

Снова оказавшись в отделе полиции — теперь по другому поводу — Малой очень быстро начал себя костерить за глупость: «Какого чёрта я сюда, дурак, за помощью попёрся?! Нашёл, где помощь искать — в ментовке!»

И действительно, вполне прогнозируемая реакция его знакомых и даже приятелей (друзей у него там не было, то ли потому, что там дружба в принципе невозможна из-за людоедской сути организации, то ли потому, что Малой и сам с трудом сдруживался с кем-либо) выражалась в выкатывании насколько это возможно глаз из орбит и вопроса-недоумения «Как это можно без санкции-то?!». Служивые могли не только незаконные действия, но и законные — профессионально обязательные даже! — свои действия делать строго по приказу, а не по служебной обязанности. Но среди тех, кто приказывает, у участкового были даже не приятели… Да и знакомые только наполовину — он их и о них знал, а они о нём — совсем необязательно. Впрочем…

Прежде чем Антон окончательно убедился в своей суетливой ошибке и начал её исправлять, уйдя из отдела для самостоятельного расследования в незаконном режиме, его успели вызвать к начальнику.

— В чём дело, господин участковый инспектор? — полковник с пропечённым в солярии лицом, напоминавшим жареный пельмень, сразу обозначил служебные позиции.

Вытягивать руки по швам Малой, одетый в «гражданку», не стал, но и демонстративно «борзеть» — тоже. Хотя хотелось… Ох, как хотелось! Так, как никогда раньше — до удивления. Но захватил интерес: Антону вдруг представилось, что у полковника лицо не пельмень, а пятно.

— Вы о чём коллег просите? О проведении следственно-оперативных мероприятий. Так?

Малой кивнул — вилять или, тем более, отказываться смысла не было — полковник сам бывший опер.

— Ну а почему в таком неофициальном порядке-то? Потерпевший есть? Заявление есть? — Малой потряс головой — не про себя же рассказывать! — Ну дак, а в чём же дело тогда?!

Даже если возмущался полковник театрально, являя миру — и себе как его части! — представление максимальной законопослушности, то делал это до такой степени убедительно, что это его «ну дак!» звучало, как будто с «м» в начале.

Затем начальник отдела рассыпался пятиминутной лекцией из области воспитательной работы с личным составом, в конце которой подошёл к Малому вплотную, склонился к его уху и прошептал:

— Сам, Антоша, сам… И тихо… А как раскрутишь дело, тогда и докладывай — победителей не судят… Мало того, ещё и незаконные действия помогают узаконить…

И сразу же, сделав шаг назад, в голос… Командирский:

— Идите пока. Почитайте ещё раз закон «О полиции»… Пусть он, вообще, у вас станет настольной книгой. Это будет вам напоминать обязанности и, главное, права участкового уполномоченного. Свободны.

И характерный жест-отмашка рукой: «Пшёл вон». Хотя… После искреннего шёпота, скорее всё-таки, менее пренебрежительно: «Вали отсюда».

Выходя из кабинета в приёмную, Малой подумал, что полковник стал для него Полковником, который своими беззвучными словами почти стёр из воображения, как тряпкой с доски, пятно-блин, вертикально стоявший на бюсте-подставке с золотыми погонами. А финальный во встрече жест смахнул и развеял все осыпавшиеся остатки-пылинки этого нечеловеческого образа, оголив-таки под пельменем ещё и человеческое лицо.

— Ну сам, так сам! — сказал он вслух, когда за ним закрылась входная дверь в отдел. — Сразу было ясно.

Взгляд в студенческую юность — Антон

— Здравствуйте, Антон, — услышал он как-то в коридоре уверенно-правильный голос за спиной и повернулся с вопросом на лице.

Перед ним стоял в дешёвой пиджачной паре и отработанно оптимистично улыбался университетский активист из числа студентов. Иван Петрович Сидоров. Ни больше ни меньше. Именно так в паспорте. Именно так в студенческих разговорах. Иногда просто одно слово — «активист». Точнее, конечно, было бы «карьерист», ибо туповат и учение подменяет общественной незаменимостью, но в «карьеристе» все было бы слишком прямолинейно, без изящества. «Активист» был приятней для ушей эстетствующих во всём молодых людей — студентов университета. Так вот это Активист его окликнул. Антон кивком ответил на приветствие и сохранил вопрос на лице: чем могу, дескать?

— У меня к вам, разговор, Антон. Важный. Даже не просто разговор. Предложение. Серьёзное.

— Слушаю вас, Иван Петрович.

— Может мы не здесь пообщаемся? Может к нам в штаб пройдём? Там удобнее будет.

«Кому?» — подумал Антон и согласился.

В штабной комнате Активист, сняв пиджак и повесив его на высокую спинку директорского кресла, привычно удобно уселся за свой начальственный стол и жестом функционера пригласил Малого садиться на один из приставленных к совещательному закруглению стульев.

— Вот о чём я хотел бы с вами поговорить Антон… э-э, как по отчеству?

— Можно просто Антон.

— Так вот, Антон… Мы в штабе всегда находимся, так сказать, в гуще событий. Держим руку на пульсе общественной жизни университета, — Активист завел свою дежурную предварительную «бодягу». — А как же? Мы должны точно знать, чем живёт и дышит, так сказать, студенческая среда. Мы как активисты обязаны рулить и направлять вектор общественных настроений в нужное русло. Мы должны консолидировать здоровые силы студенчества вокруг себя, сеять позитивный настрой и патриотический энтузиазм. Согласитесь, Антон, что учёба для самой прогрессивной цели всегда продуктивнее, чем безотносительная учёба. Учёба ради учёбы. Мы подсказываем молодым людям самую благородную цель их занятий — служение отчизне…

Антона потянуло в сон, но он крепился. Иван Петрович Сидоров — демагог, конечно, и надо сказать, начинающий пока демагог. Что называется, без огонька. Убаюкивает больше, чем на подвиги массы сподвигает. Но он уже подающий большие надежды — фигура официально влиятельная, несмотря на свою сатиричность. Поэтому надо держаться. Хотя Антон уже догадался, о чём пойдет главная речь. Он не просто бодрился — он уже обдумывал свой ответ.

— …Вы согласны со мной, Антон?

— Вполне.

— Так вот… Сама жизнь заставила нас, так сказать, ха-ха, присмотреться к вам, Антон, повнимательнее. Вы — лучший студент на выпускном курсе. Вы уже даже ведете научную работу. Вы заслужили большой авторитет среди не только товарищей, но и преподавателей. Они прямо в восхищении от ваших способностей, скажу вам откровенно. Одним словом, вы нам подходите.

— В каком смысле? — Малой специально «включил дурака», чтобы не раздражать общественно-деятельное начальство своей проницательностью.

— Я предлагаю вам работу в нашем штабе. Сразу оговорюсь — в наше время это очень важно и это нормально — деятельность в рамках нашей общественной организации самым благотворным образом отразится на вашей дальнейшей карьере. И вероятно, не только в стенах альма-матер, но и дальше по жизни, так сказать. Насколько мне известно, у вас нет серьёзных «толкачей» в жизни. Вы ведь вдвоём с мамой живёте и высокопоставленных родственников у вас нет. Правильно?

Активист недвусмысленно смотрел на Малого. Он даже не пытался прикрыть цинизм в глазах.

— Да. Всё верно. Она у меня одна… И я у неё один.

— Ну вот видите. Значит доложенная мне информация верна. Не зря, так сказать, мои штабные свой хлеб едят. Ха-ха-ха.

— А что я должен делать?

— Ну пока давайте просто присмотримся друг к другу. Притрёмся, так сказать, ха-ха. Походите на наши заседания. Послушайте наши решения. Вникните в наши методы. Может вы сами для себя решите вначале, что для вас наиболее интересно. У нас ведь работа не из-под палки. Человеку должно быть по-настоящему интересно то, что он делает. Тогда и отдача будет максимальная. Вы согласны со мной, Антон?

— Вполне.

Антон потом с усмешкой представлял себя в роли студенческого активиста и даже почему-то с повязкой на руке. Стать новым хуньвэйбином ему казалось не просто стыдным, но и смешным. Если над ним как над «ботаником» поначалу смеялись вырвавшиеся во взрослую, мало контролируемую родителями, жизнь другие студенты, то со временем его безусловные успехи заставили их примолкнуть в уважении к его незаурядным способностям. Но общественная деятельность, бессмысленность, глупость и комизм которой держались на самой вершине кретинизма, ничего кроме реально-общественного «фи» не вызывала.

С другой стороны… Нельзя в этой дурацкой псевдоактивности видеть одну только сатиричность. Влиятельность-то туповатого в учёбе и умело циничного в жизни «активиста» видели и осознавали все. И никто не мог открыто и высокомерно рассмеяться ему в лицо. Боялись. Все боялись! Даже преподаватели!. Поэтому терпели его и тянули по всем учебным дисциплинам. Значит, в его бессмысленной деятельности был-таки некий смысл. Уж он-то точно не затеряется после получения диплома, который нужен «активисту» исключительно для анкеты. Он-то ведь себя и дальше видит в роли общественного деятеля. Политика! Руководителя какой-нибудь партии! Депутата! Кандидата! И протчая, протчая, протчая… Поэтому он тоже согласен терпеть общественное университетское презрение. И терпение его держится и крепится простой, известной фундаментальной формулой: «Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним».

А что? В этом точно есть смысл. Антон понял, что не станет пренебрегать «активистом». Более того, он живо вольётся в эту «общественную деятельность». Он разовьёт не просто активность — он поставит её на новую организационную основу. Он сделает так, что реально-общественное «фи» в его адрес просто не успеет родиться. Вместо него появится если не уважение, то страх. Который, впрочем, тоже включает в себя уважение пусть и другого, животного, свойства. А он, Антон Малой, заменит самого главного активиста. Да. Так и только так! Если уж выхода нет и надо что-то делать, то делать это «что-то» надо по полной программе и на максимально возможном уровне. Чтобы окружающие в восхищении снимали шляпы. Главное в этой работе — это демонстративная убежденность и твёрдость во взгляде. Тогда окружающие и думать не смогут о предполагаемом его цинизме. Вернее не так… Цинизм-то ведь никуда не денется. Но при нужном антураже «дурак его не заметит, а умный про него не скажет».

Очень скоро Малого познакомили со штабным куратором… вернее, Куратором. Да, именно так. С большой буквы! В его облике явственно проглядывалась старая службистская выправка. Он умел приветливо улыбаться и от его улыбки собеседник одновременно потел и мёрз. Куратору понравилась активность и инициатива молодого человека, взалкавшего порядка в стенах альма-матер. Юноша, ведь, всей своей сутью служил живым примером для оболтусов и ряженых куриц, в силу возраста неправильно ещё понимавших, что такое настоящая свобода. Свобода быть полезным Отечеству (с большой буквы, разумеется!). Не всё в высказываниях энтузиаста бесспорно, конечно, но общая направленность, вектор инициатив — верный. Надо только молодому человеку теперь чаще встречаться с Куратором. И не только в штабе активистов из числа студентов университета, а и лично, в неформальной, тэсэзэть, обстановке. В парках, к примеру, скверах. А что? Прогулки на свежем воздухе располагают к размышлениям о жизни, о мироустройстве, о своей роли, об обязанностях и связанными с ними правах. А для начала надо бы ввести в действие прозвучавшее предложение товарища Малого об организации студенческой дружины. Добровольной, конечно же! Причем, дружины общеуниверситетской… Конечно, конечно! Зачем замыкаться в рамках только одного курса? Ведь надо дружиной охватить всё студенчество. Пусть она будет организована по хорошо известному и отработанному принципу, суть которого проста… Ах! Товарищ Малой знает суть этого принципа. Ну что ж? Тем лучше. Надо только продумать механизм поощрения наиболее активных, деятельных и продуктивных дружинников. Надо, чтобы они были не только примером для других, менее сознательных своих товарищей, но пусть они станут и объектом зависти. Да-да, а как же?! Надо чётко показать, что государство любит тех, кто любит его и не жалеет времени и сил для его благополучия и процветания. Кстати!.. Надо бы решить вопрос с особыми приметами… в смысле, признаками дружинников. Наверное, не надо изобретать велосипед, а надо вернуться к старому, испытанному приему — к нарукавным повязкам (кто бы мог подумать?!) с соответствующей аббревиатурой. Товарищ Малой согласен? Ну и чудно! Пусть готовит организационный проект. Кадры… Полномочия там… Права, обязанности. Надо будет его обсудить, внести коррективы… Ну и… Товарищ Малой должен быть готов возглавить студенческую дружину… Так её и назвать, наверное: ДСД — добровольная студенческая дружина. Нет! Не надо с заглавной буквы. В простом, рабочем режиме… Без лишнего пафоса.

— Я вот о чём хотел бы с вами поговорить, уважаемый Антон, — во время очередной регулярной «планёрной» прогулки спокойно заговорил Куратор. — Ваши успехи в руководстве ДСД заметны и бесспорны. И не в статистике дело. Хотя и она говорит о многом: повысилась дисциплина студентов, как следствие, улучшились показатели успеваемости, в правильном направлении растёт общественная активность молодежи. Это всё хорошо. Но это можно считать закономерными начальными успехами организации, обусловленными во многом эффектом новизны. Я бы сказал, даже неожиданности для общей массы учащихся, привыкших к так называемой «студенческой вольнице». Когда молодежь в её безответственности ограничивают преподаватели — это одно. И совсем другое, когда она испытывает контроль за собой со стороны своих товарищей. Для неё это неожиданный и даже пугающий фактор. Согласны со мной?

— Да, — ещё бы Малой был не согласен! Тем более, что это так и есть.

— Но… — Куратор остановил свой неторопливо уверенный шаг и резко повернулся лицом к подшефному собеседнику. — Со временем… Причем, довольно коротким временем! Студенты привыкнут и освоятся в новых для них условиях. На то они и студенты — передовая, тэсэзэть, часть нашей славной молодёжи. Самая грамотная и мыслящая её часть. А человек, ведь, такая скотина, которая ко всему привыкает и приспосабливается. Прямо как клопы и тараканы, честное слово. Согласны со мной?

— Да.

— А раз они привыкнут и научатся жить в новых условиях, то обязательно появятся неформальные, тэсэзэть, лидеры или просто демагоги-ловцы некрепких человеческих душ. Это закон. Они всегда есть, какие бы благие цели не ставились перед обществом. Заметьте, благие эти цели не для тех, кто их ставит, а для самого этого общества, не до конца способного понять, в чём его благость! В нашем случае — студенческого общества. Всегда найдётся некто, кто станет подобно шавке на слона лаять. И ладно бы, если бы этот лай был конструктивной критикой. То есть, отвергая, предлагал бы свои методы по достижению нашей общей благородной цели. Не-ет!!! Они, эти злопыхатели, будут целенаправленно выискивать возможные, а чаще даже надуманные, минусы в любой передовой общественной инициативе. И ладно бы, коли так. Не одно масштабное дело без организационных и функциональных издержек не обходится. Все эти «кухонные разговоры» были бы нам, как у вас говорится, «по фигу», ведь, собака лает, а караван идет. Но!.. Я не зря сказал, что студенческая, академическая университетская среда — это не простая серая масса тупых и убогих людишек, для которых за счастье иметь тряпку с брендом, японскую машину и путёвку на банановый остров летом. Не-ет, чёрт возьми! Это в большинстве своём эрудированная и высокоинтеллектуальная среда молодых и не пуганных ещё людей, умеющих думать и анализировать происходящее вокруг них. Чтоб им!..

Куратор так разнервничался от собственных слов, что закончил вступление в основную, наставительную часть «планёрки» вполне искренне. Ему пришлось даже немного помолчать, чтобы успокоиться. Они, словно отец с сыном, неспешным шагом прошлись мимо обледеневших скамеек тихого сквера.

— Так вот… — опять остановившись, повернувшись и растянув рот (только рот и ничего более!) в своей фирменной улыбке, снова спокойно заговорил Куратор. — Мы должны всё знать не только о настроениях, царящих в студенческих головах. Мы должны точно знать о возможных грядущих изменениях в векторе этих настроений. Мы должны точно знать направление этого вектора. И, что особенно важно, мы должны всё знать о тех, кто в принципе способен задавать какие-либо направления этому вектору. Мы просто обязаны знать всех властителей человеческих дум в курируемой среде. Мало этого, мы должны влиять на них нужным для общего дела образом. Согласны со мной?

Малой судорожным кивком головы и выражением подобострастных глаз показал, что он не просто согласен — он согласен всецело! Но наигранное подобострастие тут же сменилось искренним испугом, потому что губы Куратора опять стянулись и сузились, глаза даже не остекленели и не стали холодно-змеиными — они стали металлическими, а голос — хоть и оставался тихим, но оглушающе вибрировал в самом мозгу Малого.

— Тогда, мой юный друг, не надо поручать своей личной гвардии вести за мной слежку. Ограничьтесь к вящему нашему удовольствию сбором данных в рамках оговорённых нами пределах. Иначе я тебе, сука, хребет сломаю. Идея твоя с личной гвардией, конечно, хорошая. Но она настолько логична, что очевидна. Так вот и используй её строго по делу. Всё!

Куратор поймал под руку начавшего терять равновесие подчинённого, интуитивно понявшего свой перебор и осознавшего крах ещё и не начавшейся карьеры, встряхнул его и с улыбкой развернул в обратную сторону.

Когда Малой ушёл чуть ли не приставными шажками обессиленных ног, Куратор сразу же, пока не забыл — не закрутился, взял мобильный телефон и послал пустую СМС на номер своего самого доверенного сексота из числа студентов. Это служило вызовом на встречу. Тайную, агентурную встречу.

Глава 15

Окинув взглядом улицу, чтобы избавиться от мешающих теперь свежих впечатлений, Малой двинулся в офис телефонной компании.

На улице словно бы стало теплее. Солнце пыталось развеселить своими лучами скукоженных прохожих, привыкших смотреть только себе под ноги и не привыкших улыбаться. Получалось у Солнца плохо.

Только в одной встречной компании лица внимательно слушавших своего приятеля людей были растянуты в соответствующую, предвосхищающую веселье, гримасу, тотчас же сменившуюся открытыми в ржачке ртами, почти одновременно опрокинутыми вверх в злом, как будто, натужном смехе. Видно, анекдот был… Похабный! Или социальный — только они вызывают такой злобный смех.

Малой же чувствовал некий оптимистичный подъём. Настроение — отличное! Мент-полковник выдал карт-бланш. Шёпотом! Прослушки опасается. Именно поэтому над анекдотами из жизни смех может быть только злым. С ненавистью к такой жизни и с обречённостью. Причём не важно, в каком социальном слое прозвучал социальный анекдот — смех всегда злой. Злобный! Мент «пасёт» беспогонных граждан. Но на его золотые погоны всегда найдутся погоны поярче, которые «пасут» его самого. Логично было бы подумать, что у этих окончательных — крайних — погон жизнь в таком её виде не должна вызывать злобу. Они же крайние сверху! Они же её — жизнь такую — и блюдут. Фиг там! И эти тоже ржут над анекдотами не радостно, а злобно. И обречённо! Как все.

Однако вот нужная дверь. Участковый уполномоченный снова вернул сознание на службу — теперь незаконную, — а потому стал вдвойне строже. Даже «ксиву» переложил в карман поближе.

— Здравствуйте, — корку в нос, чтоб разглядели погоны, но не успели прочитать должность. — Мне нужен ваш начальник. И побыстрее, пожалуйста.

Вышел некто мужского пола, молодой, с внешностью и распечатанным на лбу мироощущением менеджера.

— Здравствуйте, — коротко корку в нос. — Меня интересуют личные данные абонента вот этого номера.

— Простите, а в какой связи?

Малой удовлетворился обеспокоенным взглядом старшего менеджера и заинтересованными взглядами клерков в глупой униформе — только клерков, клиентов не было, а иначе пришлось бы Малому вести себя не так нагло — мало ли кто тут клиент… А теперь же, не мигая и глядя прямо в глаза, пугая ещё сильнее — а куда деваться? — негромко произнёс:

— Пройдёмте к вам в кабинет. Там и поговорим.

Через несколько минут из зала была вызвана кассир-оператор, работавшая в нужный Малому день, и он, оставленный в кабинете начальника с ней наедине, подверг её немилосердному, погружающему в истерику, допросу. Переживаемый беднягой девчонкой стресс заставил её вспомнить некую старуху. Она смогла даже её описать. Впрочем, без особых примет. Антон примерно такого и ждал. Не записал, а запомнил паспортные данные старухи и двинулся по её адресу, оставив связистам массу впечатлений и поводов для разговора, которые им поведает коллега и о которых будет молчать их шеф. Что ж… Пусть посплетничают — хоть какое-то разнообразие в их унылой офисной жизни.

Глава 16

В подозреваемую квартиру соваться без разведки было нечего. Можно было бы наблюдать за подъездом, не прячась, но Малой был интуитивно уверен, что следить надо секретно. Он даже мог сам себе объяснить причину этой, сродни чувственной, уверенности — ему предвкушалось (а может, хотелось?) увидеть здесь знакомую личность.

Однако не на травке же лежать с биноклем в зарослях кустарника! Неплохо бы, конечно — ведь дозор продлится неизвестно сколько… Но вот именно поэтому вопрос о непривлечении внимания к себе самому стал главным.

Изнутри это был двор как двор — газоны, проезды-проходы, машины, детская площадка с песочницей, бабули-мамаши с карапузами. Ну и лавочки, конечно же… Но они как место дислокации отметались сразу.

Антон вышел со двора и отправился по его периметру с внешней стороны домов. Кафе… Кафешка… Кафетерий. То, что нужно!

— Здрасьте.

Продавщица… Нет, пожалуй, буфетчица вполне приветливо ответила и сама спросила, что ему угодно.

— У вас летняя площадка работает?

Она удивилась:

— Да… Но сейчас же не сезон.

Антон сделался безапелляционно наглым:

— Сезон, сезон! Вытаскивайте столы-стулья из подсобки и расставляйте…

— Но…

— …И не там, где обычно — не на улице, а во дворе.

Буфетчица, начиная уже привычно ориентироваться в своём многотрудном жизненном опыте, по инерции всегдашнего протеста успела всё-таки спросить-воскликнуть:

— Да с какой стати-то?!

Сразу же её взгляд упёрся в ограничитель любого протеста в виде полицейской корки с форменным портретом уполномоченного наглеца.

— Н-но… Это надо не со мной решать…

— А с кем? Зовите!

— С директором… Н-но его нет.

— Значит вы сейчас здесь главная. С вами и решили. Действуйте!

Она позвала с кухни повариху, и они вместе зашевелились, забросив стряпню-торговлю и бормоча, что тоже, мол, мужик называется — стоит и смотрит куда-то во двор, а бабы столы-стулья вытаскивают, ящики-коробки затаскивают, вениками-тряпками машут, наводя приличествующую заведению чистоту. Хорошо хоть зонтики тут вставлять некуда, а то и их бы пришлось тягать-ставить… А если дождь? Где и как потом мебель сушить? Директор убьет! Надо ему позвонить…

Тот узнав, что в его отсутствие хозяйством распоряжаются не просто посторонние, а менты, сказался срочно занятым по налоговым вопросам и поручил буфетчице самой «разруливать напряг с ментами». И чтобы всё было тип-топ. И с ментами, и с мебелью! «Иначе… Ты поняла!»

А у прилавка уже люди скопились. Нервничают. Обеденный перерыв проходит. А в этой всегда приветливой лавчонке-забегаловке что-то непонятное происходит… И Валя (Зина-Клава) нервная какая-то… И завсегдатаи, гаранты ежедневной выручки, разворачиваются уже и уходят в направлении ближайших конкурентов. А Валя (Зина-Клава) с навсегда испорченным настроением и подругой по перекурам — поварихой окончательно утверждаются в мысли, что «все менты — козлы».

Антон, однако, смягчил женскую эмоцию, неожиданно и великодушно расплатившись за кофе. Но тут же её снова утвердил, забрав со стола буфетчицы газету с кроссвордами.

Сидеть пришлось долго. Уже и кофе — даже дармовой, в конце концов, — не помогал. Антон начал зябнуть. Терпел. И дотерпел-таки!

В подъезд зашёл завотделением — Томас.

— Ах ты, с-с-с…

Прерывисто от дрожи просвистел сам себе сексот. Поднялся и на нетвёрдых, задубевших ногах вошёл в кафетерий, чтобы выйти через парадный вход и найти машину злодея, который тоже — понятное дело — прятался и поэтому не въехал на ней во двор.

Машина стояла недалеко. Антон, не задумываясь, злобно качнул её, спровоцировав сигнализацию. Спрятался за дерево. Повторил, когда тревогу отключили из окна. Потом опять. И так ещё три раза, пока, наконец, не вышел к машине взволнованный — то, что нужно! — доктор. И как только он разблокировал двери, Малой выскочил из укрытия и, обхватив его, чтоб руками не дёргал, впихнул-вкинул на водительское сиденье, а сам прыгнул на заднее.

Док, хотя и успел увидеть Малого, но усилившееся новым недоумением волнение не позволяло ему сконцентрироваться и что-то предпринять в свою защиту. В итоге он был сзади за шею прижат к подголовнику сиденья и дёргаться мог только руками-ногами.

— Тихо, тихо, док. Заводи, поехали.

— Куд-куда? — прокудахтал натужно Томас спёртым голосом.

— А без разницы. Будешь меня катать, пока всё не расскажешь.

— Ш-што всё? — теперь док шипел.

— Вообще всё! И не вздумай дёргаться. Не забывай, кто я… Я как раз на службе… Провожу следственно-оперативные мероприятия…

— Как-какие, на хер, мероприятия?! — приходя в себя и меняя растерянность на злость, «закакал» доктор теперь уже вполне по-мужски.

— По выявлению преступника! Поехали!!!

Слегка ослабив захват, Малой дал Томасу возможность тронуть машину с места и выехать на дорогу. Помолчали.

— Ну!

— Что ну? Ты с ума сошёл!

— Рассказывай, сука!

— Да что рассказывать-то?!

— Не станешь по-хорошему — станешь по-плохому, — приговорил друга по ментовской инерции Малой с противным чувством несогласия с самим собой, когда ещё только на уровне бездоказательных, интуитивных ощущений становится понятно, что всё это зря.

Профессиональная же привычка утверждала, что самое время пригрозить шантажисту так, чтобы он понял вдвойне беззаконный трагизм своего положения, когда не только он — преступник, но и объект его вымогательства начал действовать против него сам по себе, безо всяких глупостей вроде Уголовно-процессуального кодекса, а потому ни перед чем не остановится. Однако Антон опасался «кипежа» с его стороны в этом случае и потому терпеливо решил играть роль законника:

— Ты понимаешь, док, что под статью залетел? Это срок, док! Это крах всей твоей жизни! Рассказывай всё. Только чистосердечное признание может тебе помочь.

— За что срок?! Преступление-то в чём? Что ты несёшь? Или теперь что, любовница — тоже уже преступление? Дожили…

— Не виляй, док, ты понимаешь, что встрял…

Последнюю фразу Малой произносил, уже поймав за хвост возможную разгадку своих внутренних неладов, но показывать своего наступающего понимания ещё не собирался.

— Какая любовница? Кто?

— Да в чём дело, в конце концов?!

— Я задал вопрос.

— Н-ну, ладно… Только между нами, Антон, по-мужски… Лады?

— Колись, док! Не тяни кота за яйца…

Тот остановил машину у бордюра, словно для набора решимости, но заговорил до банальности обыденно:

— Да ничего особенного… Господи! С медсестричкой у меня шашни. Роман!.. Она это так называет… Хочется ей романтики… — Пауза. — Ты-то тут при чём?

Док, очевидно, начал строить свои догадки в том же романтическом направлении — неправильные догадки:

— У тебя на неё виды, что ли? Бат-тюшки! Я ж не знал! Да и лямур у нас до тебя начался… Так что извиняй… Коли так-то…

В одном своём соображении доктор был безусловно прав — в том, что Антон действовал сейчас самостоятельно. Томас даже откровенно и нагло — пугающе! — расслабился под рукой участкового.

Хотя… Почему пугающе? Его, доктора, зато теперь в возможной панике с привлечением посторонних, настоящих ментов на службе, можно не опасаться…

Но и смягчать свой «наезд» сразу нельзя было — вдруг Томас «включил дурака»… Довольно умело, надо сказать, включил и сейчас «стрелки переводит». Молчание, однако, затянулось. Да и стоять тут нельзя было. Доктор молча и медленно опять поехал.

— Так это ты к ней, значит, приехал?

— Не к ней, а на квартиру… Снял я квартиру…

Герой-любовник удивлённо посмотрел в зеркало заднего вида. Мгновенное его прозрение стало затуманиваться новыми вопросами: за кем следил Малой, за ней или за ним? А если за ним, то с чего вдруг?

— А она там?

— Нет! — доктор отреагировал так быстро, что для Антона звук ответа брякнул ложью, словно в пустом ведре. — Слушай, Антон… Давай, ты успокоишься… Нет её там, правду тебе говорю… Это не её дом… А где её, я даже и не знаю — незачем мне… Она говорила, что с родителями живёт… Я бы туда в любом случае не пошёл бы… Ну что мне, с родителями знакомиться, что ли?!

Соблазнитель чуть было не добавил в сердцах «Нах они мне нужны!», но сдержался, дабы личную трагедию несчастного влюблённого не усугублять своим несерьёзным к ней отношением. Антон, между тем, отметил, что они всё больше отдаляются от заветного двора. Мало этого, оклемавшийся от внезапности доктор, по виду сначала принимавший его за психа, уже перестроился из правого ряда в центральный и ехал теперь вполне себе уверенно.

— А на фига вам квартира? Работы, что ли, не хватает?

Он всё-таки отпустил доктора совсем — не хватало ещё вляпаться куда-нибудь.

— Ну, Антон… Девушка же… Это для умудрённой замужней какой-нибудь — трижды уже замужней! — встречи на стороне романтичны. Служебный роман, то да сё. Дежурство, новая недомашняя обстановка, острота, адреналинчик — вот её романтика, которая усиливает-украшает желание… Когда скрип старого домашнего дивана вызывает только мысли о покупке новой мебели… А это! Девушка же совсем! Для неё романтика пока ещё — это свой дом, в смысле, без родителей… Свой муж… То да сё… Ну, я и согласился квартиру снять… Не покупать же ей!..

На последней фразе, неосторожно и цинично вырвавшейся-таки из контролируемого плена риторики, Томас осёкся и замолчал.

— А кто хозяин этой хаты?

— Да бабка какая-то… Я толком и не знаю… А зачем тебе?

Малой снова уверенно завёл руку за шею водителя, давая понять, что тот рано расслабился. Машина опасно вильнула.

— Да это не я договаривался! — заголосил испугавшийся доктор. — Это она! Я только деньги даю.

— А не боишься переплатить?

Молчание. Непонятно было, от чего: то ли от угаданного червячка в мозгу доктора, то ли от его не предполагавшегося ранее наличия. Антон надавил посильнее… Не рукой — вопросом:

— Или девка такая сладкая, что о деньгах даже думать не хочется?

— Это нетактичный вопрос, — только и придумал, что сказать на это доктор, будучи снова испуганным и максимально осторожным в высказываниях насчёт дамы.

— Ладно. Расслабься, док. Во сколько у вас стрелка?

— С кем?

— С любовницей! С кем… Свидание когда?

— Антон, перестань! — джентльменская решительность была озвучена весьма истерично. — Я тебя прошу…

— О чём?

— …Она здесь не причём! — вторым и главным смыслом этого возгласа было «Я здесь не причём!».

— Успокойся, док. Раз ты приехал, значит и она придёт. Поворачивай обратно, вези меня назад. И тогда всё — можешь быть свободен. Ты мне больше сегодня не понадобишься.

— Нет! — Томас опять справился с волнением.

— Что значит нет?

— Нет! Не поедешь ты туда…

— Ах ты!..

Антон снова попробовал придушить доктора, но теперь тот стал откровенно сопротивляться. Завозились. Водитель вертелся, пытаясь выскользнуть-вырваться, изгибался и упирался — то в педаль газа, то в педаль тормоза. Машина с коробкой-автоматом дёргалась и виляла недолго. Резко припустив и забрав влево, она правым крылом вскользь прошлась по впереди идущему бамперу, врезалась в отбойник, разделявший встречные полосы и остаточным заносом развернулась под небольшим углом почти против движения — так, что лобовая и левая боковая, водительская, сторона стали встречными для идущих сзади машин.

Последнее, что, перед тем как выскочить, видел Малой — это был тяжёлый грузовик с многометровым капотом впереди кабины. Последнее, что он слышал, когда уже выпрыгнул подальше от дороги и поближе к бордюру на разделительной полосе, — это был предсмертный резиновый визг резко и однозвучно смятой, словно фольга с растаявшей шоколадкой, машины доктора, протаскиваемой ещё с полсотни метров людоедскими колёсами дизельного монстра.

Когда всё закончилось и стихло, Антон обнаружил себя сидящим на асфальте с отсутствием каких бы то ни было признаков каких бы то ни было травм. Вообще ничего! «В рубашке родился…» Одна неприятность — одежду теперь придётся чистить…

Успев упрекнуть себя за неуместную мелочность — шоковую, очевидно, — он подбежал — даже не прихрамывая! — к эпицентру… Эпицентру чего?

Трагедии, как оказалось. Прибывшие спасатели вскрыли своим «консервным ножом» жестянку и достали то, что было до аварии доктором.

Антон даже не мог дать себе отчёта в том, что сам факт гибели как таковой его совершенно не трогал. Он с поистине маниакальным упрямством судорожно стал протискиваться сквозь гущу спецов в униформе. Он расталкивал и материл не стесняясь тех, кто его удерживал, предполагая его шоковое состояние. Он, наконец, вырвался из цепких рук бывалых медиков из скорой помощи, но увидеть то, что хотел и на что невольно — подсознательно уже — рассчитывал, так и не успел. Он даже уколом транквилизатора не был избавлен от постигшего его враз ощущения фатальной и непоправимой теперь недостачи чего-то в жизни. Он скрипел зубами от злости и слабости — он хотел и не смог посмотреть внутрь головы доктора Томаса. И теперь никогда так и не сможет узнать, был у того мозг под черепом или нет!

Глава 17

После скандала в семье — первого настоящего по ощущениям, по «всё пропало!» — Диана проснулась во вчерашнем состоянии. Опустошённость давешнего вечера не удалось выспать… Да и как? Сна-то как такового не было. Приливами накатывало забытье. Дрожащими отливами — возвращение в явь. Наконец, как положено нервной ночью, стали терзать навязчивые вопросы: «А что, собственно, произошло? С чего меня так разбередила мужнина пьянка? Она ему по жизни мешает? — Нет! — Мне мешает? — Одному только моему моральному женскому эгоизму, пониманию, что мужу и без меня бывает неплохо… Материальная сторона ведь вовсе не страдает. Тогда что? Почему не спится?»

Проводя так минуты, потом часы в отнюдь не истерическом — развлекательном даже! — самокопании, Диана сумела детально восстановить вчерашний разговор… вернее, свою даже в истерике связную речь и несвязное даже в старании мычание мужа… и снова ощутила ту же, что и вчера, щемящую боль от одного только припоминания своего вопля о том, что не только «всё вокруг, но и она сама тут принадлежит Кире», с намёком — уловил ли по пьяни? нет, наверное — и на его собственную принадлежность благодетелю-папе.

Вот он, корень невроза! Словно бы всевышний для озарения Дианы заставил сначала её же уста раскрыться и озвучить неуловимую и неудобную истину. Значит любит её Бог, раз даёт понимание пусть даже таким способом…

«И ведь не первый уже раз в разных комнатах спим! Но никогда такого отчаяния не было… А может было? Наступало, да я сама не давала ему до ясности развиться? Точно! Мелочью оно представлялось… Не хотелось его… С чего бы, дескать. Дом — полная чаша. Счастье расписано на годы вперёд… Кем? Папой! Папой расписано-то!!! Это не наше счастье — это его покой… Потому и нужна ему наша любовь вся такая выставочная… Если она вообще была и есть… Удобство — вот что было и есть! Суррогат… Действенный, надо сказать… Надёжный!»

И тут как-то сами собой сквозь лёд памяти стали проступать тёплые по ощущениям моменты жизни с Кирой. И совершенно оправданно из своей неглубокой ещё «заморозки» оттаял первой радостной капелью последний банкет по случаю очередного их общего, а не только Кириного успеха — диссертации. Но как только тёплые капли недавней гордости за Киру — и за себя, жена ведь! — отметились звоном по льду замёрзшей души, то, словно мгновенная яркая молния, стрельнул и обжёг из памяти самый первый там взгляд на неё Антона — полный сухих слёз и невыкрикнутых слов.

«О, господи!» — аж до дрожи протряс этот взгляд из памяти, тяжело упавший на её разболтанную эмоциями психику. Бедная женщина даже вспотела.

«Нет! — взяла себя в руки мгновенно, как только подумала об успокоительных таблетках. — Нет и нет, Антоша! Ты — не вариант. С тобой не до таких переживаний было бы… Никакого аристократизма — сплошная борьба за жизнь в условиях нищеты».

Она подумала так в совершенно искренней ледяной твёрдости… Но и ощущая уже мягкость, когда вспышка обожгла и потухла, и после неё остался лишь слабый, хотя и устойчивый — первая любовь всё-таки! — огонёк в душе, окончательно тающей в действительно тёплых воспоминаниях.

Когда сидела и пила кофе на кухне, Диана ещё раз попробовала — и весьма успешно! — убедить себя в общей удаче своей брачной партии. Но и не отметить своего облегчения от того, что муж ушёл, и что она не отреагировала на его призывный к миру взгляд, тоже не могла. «Похмеляться, поди, отправился», — подумала она, впрочем, абсолютно беззлобно и успокоилась безо всяких таблеток и капель.

«Сила в нём есть… Всегда была… Когда прижмёт — сам бросит. Пускай пресытится. Перебесится. Или действительно прижмёт что-то так, что сам свою пьяную гулянку забудет. Мало таких случаев, что ли? Нравится она ему пока…»

И тут ей с сарказмом нового отчаяния стало пронзительно ясно, что если и прижмёт её мужа что-то, то уж точно не её обида или гнев… «Папаша прижмёт, больше некому!» — она даже хохотнула в удовлетворении, что и этот барчук — её муж — всего лишь барчук, но не барин.

Однако эта мысль даже не обижала — она злила. Выходило из этих рассуждений, что Диана сама по себе тогда вообще никто — собственность Кирилла, папин подарок в виде разрешения на ней жениться. Действительно кукла — плюш… почти как плешь бессловесная.

«Интересно, а если измена? Как он отреагирует? Ну-ка, попробуем смоделировать ситуацию…»

И первым делом она вполне рационально начала прикидывать, чем это может обернуться лично для неё, и делая для себя печальное открытие, что она своего мужа толком-то и не знает.

«Тут ведь как… Мужики гораздо болезненнее переносят женскую измену, чем наоборот. Природа — ничего не поделаешь… Но один мужик, почувствовав только возможность женского адюльтера, делает нужные ей выводы и меняется в нужную ей сторону — это бывает редко, но этого я и хочу. Другой бросает изменницу, не задумываясь. А третий вообще никак такую возможность не рассматривает — не принимает её всерьёз. Но когда вдруг узнает о свершившемся (или якобы свершившемся) факте, то и убить может… Сначала его, потом её, а потом и себя… И ладно бы — его и себя… Но ведь и её! Вдруг и этот такой же… Перемкнёт в мозгах — собственник же! И задуматься не успеет — не сможет — о том, что есть что терять и кроме неверной жены. Два наглухо проигрышных варианта против одного призрачно выигрышного… Нет, риск явно неадекватен! Измена — это крайний случай, однозначно. А вот слабый намёк на сохранившуюся независимость жены, могущую стать фактором измены… Чтобы не только с небес на землю спустился, но и нрав свой явил при полном отсутствии состава преступления, но вполне возможном его возникновении при его таком ко мне отношении. Точно! Чтобы не только умом понял, но и гордыней своей прочувствовал. Если же оставить всё как есть сейчас, то дальше будет только хуже, ибо всё ещё только началось, и до пресыщения явно далеко…»

Телефон… Светка… Этой-то чего надо?

— Да. Привет.

— Что с тобой? Привет. Голос какой-то…

— Заболела… Нервы…

— Что так? Со своим что ли?…

«Оно тебе надо?» — мысленно разозлилась Диана на точность предположения подружки. Промолчала.

— Динь-динь, слушай, — защебетала трубка тем ласковым тоном, каким подруги приглашают друг друга в свои сердечные тайны. — А ты этого Антона хорошо знаешь? Ну, того…

— Знаю. А что?

— Ну, ты же знаешь, что было, да?

— Было — прошло… Дальше что?

— Да я хотела его навестить в больнице… Думала — раненый же… Меня защищал… Так романтично!..

«Дура», — мелькнуло безотчётно злобно в Динь-динь-голове.

— …Накрасилась, приоделась, надушилась… Лучше, чем в кабак, прикинь, в больницу-то!.. Собралась, короче, с гостинцами, а его там нет уже. Значит, не сильно раненый, раз уже отпустили. Даже обидно стало — трагизма… вернее, пока ещё, слава богу, только драматизма поубавилось… Хотя… Был бы он уже инвалидом, то ещё хуже было бы… На черта он такой нужен? Утку ему под кроватью менять?…

Диана, наконец, улыбнулась — её бодрил ироничный рассказ Светки о своих переживаниях и связанных с ними событиях… «Или наоборот: событиях — переживаниях? Неважно! Но Светка не дура всё-таки, и это хорошо!»

Она расслабилась.

— Ну… Завершай.

— Слушай, Динь-динь… Неудобно мне как-то… Надо бы выразить признательность…

— Ладно тебе! Скажи — понравился.

— И не без этого… Есть в нём что-то такое… Короче, как мне его найти?

У Дианы был номер телефона Антона. Но какая же мужнина жена признается в этом? Да кому?! Подружке. Вы с ума сошли!!! Она и сама не знала, зачем его с Кириной телефонной базы втихаря списала… Списала и всё! Уж, ясное дело, не затем, чтоб звонить! Поэтому ответила так:

— У Кирилла его номер есть. Придёт — спрошу.

— Диночка, ты — чудо! Только…

— Что ещё?

— Самой мне как-то неудобно… Навязываюсь, типа… Что-нибудь подумает ещё… Ну, ты понимаешь…

— М-м-ц, ой-й! — постановочно цыкнула Диана, мгновенно вспомнив про божий промысел. — Ладно. Сошлись на нас с Кирой и пригласи его куда-нибудь, ну, за компанию — вчетвером. Ага?

— Динь-динь, ты — чудо! — ещё более искренне прощебетала подружка. — Жду от тебя номера. Целую.

— Пока, — отключилась Диана, уже о другом думая и торжествуя: «Надо же, как удачно пасьянс складывается!»

Она отдавала себе отчёт, что подружкин стёб больше всего ей понравился в той части, где было про Антона, но она же и знала уже, что компания будет не из четверых человек, а из троих только — без Киры. Да и Светка нужна только для повода… И болтовни потом.

Взгляд в юность — Диана

Антон, став студентом, сделался значительнее. Мысленно усмехаясь собственной наивности, он, однако же, искренне удовлетворенно улыбался от одного только профессорского обращения к первокурсникам: «Коллеги». Приятно ощущать себя на равных с маститым, настоящим профессором. Ощущение, конечно, искусственно культивируемое самим профессором-либералом, и Антон это умом понимал. Но одновременно, проанализировав этот простейший психологический прием, он отмечал его эффективность — обращение подкупало сознание настолько, что на подсознательном, безотчётном уровне лекции этого преподавателя стали любимыми и наиболее посещаемыми. Разумеется, надо было учитывать, в первую очередь, безупречную, образную манеру изложения, вкус к деталям и прочие достоинства лектора. Но и его «коллеги» — тоже.

Каково же было изумление всей первокурсной братии, когда на первой же сессии душка-профессор, балагур, шутник и умница начал на полном серьёзе так ее «валить», что у некоторых наиболее заблуждавшихся случался ступор при одном только взгляде на «любимого преподавателя». Этот факт Антон с огромнейшим удовольствием внёс в свою копилку знаний и опыта реальной жизни. Профессор понравился ему ещё больше. Антон мысленно пожимал его руку. Он шёл сдавать ему зачёт с отчаянным воодушевлением, как на поединок. Он, естественно, сдал. Но не без соперничества, не без споров, которые вызвали ещё больший всплеск уважения, только теперь уже обоюдного. Антон понял, что он может быть интересен даже профессору — доктору наук. Малой даже в зеркало некоторое время после зачёта смотрел с почтением. Правда, недолго…

Целиком и полностью, с удовольствием отдаваясь занятиям и только о них уже несколько месяцев думая, зашёл как-то Антон в главную университетскую библиотеку. Ему надо было посидеть над редкими старыми университетскими книгами, которые ввиду их редкости и ветхости на вынос не выдавались. Можно было, конечно, воспользоваться их виртуальными копиями. Но Малой испытывал удовольствие, прикасаясь к старым изданиям. Ведь по ним занимались несколько поколений студентов в те времена, когда и слова-то «компьютер» ещё не было. Причём, занимались не где-то там дома, жуя бутерброд. А именно в читальном зале библиотеки. Часами сидели. Изучали. Конспектировали. Методично и упорно. Умнейшие люди! Безо всяких компьютерных штучек. Это завораживало. Компьютер — ведь, что? Вещь, несомненно, хорошая, полезная. Но это только инструмент. Думать, всё равно, должна живая голова. А над старым изданием… Да в старинном читальном зале… Как сто… Двести лет назад. И читается, и запоминается, и думается интереснее. В этом была вся «фишка». Малой своим трепетным отношением к учёбе и всему, что с ней связано, быстро заработал устойчивую положительную репутацию во всех аудиториях университета. В библиотеке, в том числе. Видя, как у него горят глаза при одном только прикосновении к старым книгам и как при этом подрагивают руки, библиотекари дружно внесли его в свой негласный VIP-список особо приближённых. Ему безропотно выдавали очень редкие издания, имевшие не только библиографическую, но и огромную денежную цену. Антону доверяли. Он это осознавал и гордился собой. А что? Тоже ведь образец его исключительности. Другим не дают под любыми предлогами. А ему — дают! Да ещё и с приветливой улыбкой. Он, отходя от стола библиотекаря, ловил на себе уважительные… даже завистливые взгляды знатоков, а на непосвящённых умел смотреть свысока, даже будучи ниже их ростом. Учитесь, бараны! Во всех смыслах учитесь. И во всех смыслах — бараны.

Получив для изучения раритет и глядя только на него, буквально физически ощущая магическую сакральность изложенного в нем знания, испытывая головокружение от возможности глазами прикоснуться к нему и даже мозгом впитать его, Антон Малой однажды машинально уселся на первое попавшееся в читальном зале свободное место. Осторожно положил перед собой том. Погладил его. И собирался уже было открыть, как услышал рядом:

— Привет. А ты осмелел, как видно…

Антон вздрогнул от неожиданности, ведь никого же не существовало. И тут на тебе… Приземлился с небес. Повернулся на голос. И мгновенно забыл обо всём. И о томе с великим опытом предков — тоже. Оказалось, что Малой, не глядя, уселся рядом со своей желанно-ненавидимой… или ненавидимо-желанной красавицей. Той самой — задорной и весёлой — громче всех хохотавшей над ним, убегавшим от их ватаги в подъезд.

— Меня зовут Диана, — красавица удовлетворённо улыбалась от произведённого эффекта. — Я знаю, ты — Антон. Да ты рот-то прикрой, ха-ха, неприлично же. Библиотека все-таки… А ты уже на весь университет прославился своими успехами и сидишь, разинув рот. Не вяжется с твоей репутацией…

— Диана значит «божественная»… — смог пробормотать Малой. Во рту была пустыня.

— Да. Родители ничего оригинальнее не придумали кроме этого вычурного имени.

— Почему же вычурного? Красиво: Ди-а-на… — он хрипел и сипел.

— Нравится? Мне тоже деваться некуда. Хотя для простоты можешь звать меня просто Дина.

Тут к ним с упрёком на лице повернулся впереди сидящий «гранитогрыз». Пришлось замолчать и уткнуться в свои книги. Но для Антона великое знание, законсервированное когда-то на страницах раритетного тома, стало невозможным к восприятию, словно оно расконцентрировалось после открытия книги, как мгновенно расходящийся в атмосфере распечатанный из консервной банки воздух. Он механически привычно глазами бегал по строчкам, но чтобы что-то уловить… Какое там! Он висками чувствовал свой бешеный пульс. Он был так напряжён, что близок к обмороку. Антон не знал, что делать, что говорить хотя бы шёпотом. Он только чувствовал, что надо бы что-то говорить. Он знал, что надо при этом смотреть ей прямо в глаза… Ну если не смотреть, то хотя бы заглядывать. Избавляться тем самым от своего глубочайшего смущения и приводить в смущение её. Он это знал по художественно расписанным и прочитанным теориям обольщения, но практически не мог управлять своими ощущениями. Просто сидел и тупо смотрел в книгу. Дина отвлеклась от своего конспекта и взглянула на него:

— О-о-о, юноша, как все серьёзно, — с искренним участием в голосе прошептала она, склонившись к самому его уху, отчего Антон пронзительно ощутил её запахи: духи, ягодную жвачку во рту, утренний шампунь в волосах и даже — о, господи! — запах её кожи. В висках застучало ещё сильнее. — Давай-ка, Антон, прервёмся. Пойдём покурим. Заодно проветришься, а то на тебе лица нет.

— Пойдём… Только… Я не курю…

— Так подышишь. Познакомимся хоть, соседство обязывает.

Стоя рядом с «божественной», кое-как смог вернуть книгу удивлённой библиотекарше. Смог даже прошептать, что ненадолго, мол, и еще вернётся. На деревянных, негнущихся ногах пошёл вслед за девушкой. Она, конечно же, по своему женскому обыкновению понимая, что молодой человек покорён, в походке перед его глазами еще кокетливо качнула бёдрами. Антон был окончательно убит. Он чувствовал себя маленькой собачонкой, которую красавица ведёт на невидимом поводке. Он ничего не мог с собой поделать. Он просто шёл за ней. В висках бешено — тук-тук-тук-тук…

Во дворе Диана уселась на скамейку, закинула ногу на ногу и посмотрела на Антона:

— Садись. Чего стоишь-то?

— С-спасибо…

Сел. Спина ровная. Диана усмехнулась:

— Да расслабься ты. Это уже даже не смешно…

Она залезла в свою сумочку, достала пачку тонких сигарет, прилепила к пачке жвачку и продолжила одной рукой рыться в сумочке. Бормотала ругательства. Антон, как заворожённый, смотрел на пожёванный бесформенный кусочек, прилепленный к целлофану на пачке. Для него этот кусочек своей святостью был подобен церковному воску. Если бы она в капризе велела ему проглотить его — он бы проглотил. Он бы с благоговением проглотил бы даже кусок пластилина. Или глины. Если бы только она его об этом попросила!

— Слушай, Антон, будь другом. Прикури у кого-нибудь. А то я зажигалку не могу найти. Самой неудобно как-то… Мужчина рядом, а я хожу, спички стреляю…

Она достала из пачки сигарету и дала ему. Антон неумело воткнул ее в рот и с готовностью кинулся к другим лавочкам с людьми. Вот уж пёс так пёс! Попросила бы тапочки в зубах принести — с других бы снял, а принёс.

Раскуривая сигарету для Дианы, Антон кайфовал. Ему был по фигу ментоловый вкус её дыма — он бы кайфовал, даже прикуривая бамбук. Это была ЕЁ сигарета. Он мог ЕЙ хоть как-то помочь. Вот оно — счастье! Когда вернулся и вручил, то с горечью отметил, как она пальчиками аккуратно вытерла фильтр и только потом со смаком затянулась.

— Чё молчишь-то? Скажи что-нибудь. Спроси…

— А чё спросить-то?

— Вот странный. Спроси, на каком я факультете?

— Н-на каком ты… вы факультете?

— О-о-ох-х. Ты… Вы… Говори за мной: Дина, на каком ты учишься факультете. Вопросительная интонация.

Антон мало-помалу брал себя в руки:

— Так на каком же?

— Филология, конечно. Самый женский факультет. Скажи теперь: а почему-то я тебя раньше здесь не встречал.

— Действительно. Уж сколько месяцев прошло…

— Так мы с тобой, Антоша, разными коридорами… Да чего там!.. разными дорогами ходим. Ты-то, поди, из библиотеки не вылезаешь. А я первый раз там была. Хвост висит. До сих пор не сдала.

— Двоечница что ли?

— Ага. И по поведению «неуд», — Диана весело смотрела и даже подмигнула. — Что, отличник, не гожусь я в подруги? Ха-ха-ха. Даже знакомства со мной, наверное, водить не надо. Вдруг испорчу парникового мальчика-ботаника…

Диана, глядя в глупое выражение лица Антона, невольно весело расхохоталась. Даже закашлялась дымом.

— Кхе-кхе-кхе… Чё сидишь? По-хло-кха-пай по спине.

Для Антона это было за счастье. Он не похлопал — он погладил. Аж в глазах потемнело, а в голове помутилось.

— Ладно. Пошли обратно. Ты, вроде, оклемался. Нравлюсь так, что ли?

— Да, — уверенно, наконец, и твердо сказал Малой и сам себе понравился. — Очень. И давно уже.

Девушка игриво улыбалась:

— Так ты ж меня не знаешь совсем…

— Может поэтому и нравишься.

Антон на последней фразе стал настолько твердым, настолько уверенно посмотрел Диане в глаза, что она даже испугалась от неожиданности. Антон это заметил и развил атаку:

— Дай свой телефон. Позвоню как-нибудь.

— Зачем?

— Двойки помогу исправить.

Диана улыбнулась и записала свой телефон на той самой сигаретной пачке, оказавшейся уже пустой.

Глава 18

— Малой! А тебе не кажется, что при такой фамилии тебя становится слишком много?! — это был тот самый Полковник — начальник отдела полиции, получивший сводку «по территориальности» и увидевший там в числе фигурантов странного ДТП со смертельным исходом знакомую беспокойную фамилию. — Коллега, я его заберу для разбирательства?

Это был даже не вопрос, а утверждение… Но подчёркнуто уважительное обращение «коллега», прозвучавшее корпоративно-доверительным тоном и ласково влетевшее в уши молоденького офицера, должно было того не напрячь, а наоборот — расположить дознавателя на «великодушное» согласие. Однако:

— Так точно, тэрищ полковник… Но тут есть один нюанс.

— Какой ещё нюанс? — доверие и уважение, кои, по мнению старшего по званию, и так были необязательны и даже вредны — «летёха вон, сразу оборзел!» — мгновенно сменились раздражением, пока только как от укуса комара. — Потрудитесь объяснить.

— Так точно, — тот был хоть и молод, но привычен, и не дрогнул от полковничьей строгости. — Имеются свидетельские показания, что данный гражданин Малой душил водителя, отчего и произошло ДТП. Водитель погиб.

— А кто он?

— Хирург-травматолог. Завотделением.

— Бред какой-то… Зачем ему его душить? А? Малой? Ехал с ним в машине?

— Да.

— А чё ты с ним ехал? Куда?

— Друзья, вот и ехал. Катались. Разговаривали.

— А чё душил тогда? Сзади, что ли? Может дурачились просто?

Малой подхватился по примеру виденных им хулиганов: «А я чё? А я ничё».

— Ну да! Обхватил сзади за шею… Теперь на волне эмоций меня хотят выставить виноватым… Сами дистанцию не держат… Смертельный исход… Вот и отмазываются, как могут.

— Ну! — кивнул и скривил рот в убедительной очевидности Полковник. — Чё тут неясного-то? В натуре, лейтенант, тех надо «трясти»!

— Дак и тех «трясут»… Здесь-то надо оформить…

— Оформляй, как слышал. Пришлёшь потом через меня протокол ему на подпись.

— Готово уже.

— Ну давай, Малой, подписывай и поехали. Следствие закончено, забудьте.

Садясь в личную машину Полковника, Антон не тешил себя иллюзиями о его благородстве, проявляющемся уже во второй раз. Статистика, показатели и отчёты отдела — вот причины чудесного спасения Малого. Спасения на этот раз уже не от автомобильных колёс, а куда более опасных — государственных.

Ещё он подумал, что к собственному удивлению взволнован в эти минуты именно этой государственной несправедливостью, повёрнутой в его случае к «своему» человеку ласковой стороной, выгораживающей его и готовой скоренько утопить — для отчёта! — других, чужих, невиновных. Ему бы сейчас думать о смерти, причиной которой он стал… А вот, поди ж ты! И не думается совсем. И не то чтобы страшно, а просто по фигу.

— Рассказывай, что произошло?

— Да вы сами всё правильно изложили, тэрищ полковник. Так и было.

— А чего ты тогда там, на месте ДТП, метался, как ужаленный? Расталкивал всех. «Пропустите, покажите» орал. Чё увидеть-то хотел?

— Да горячка просто. Шок.

Полковник повернулся. Задержал взгляд. Чувствовалось, что не поверил. Но душу пытать не стал — отвернулся снова на дорогу. Добавил только на удивление смиренным и приправленным опытом тоном:

— Много тебя, Малой, становится. Ох, не к добру это…

И напоследок, высаживая у дома:

— Иди. Не прощаюсь… Чувствую — не надо.

И только в квартире, закрывшись, раздевшись, оберегая раненую ногу от воды под душем, Малой ощутил острую небезразличность к событию. Его снова стал грызть изнутри факт того, что он так и не увидел, был ли в черепе доктора мозг.

Интуиция заставила Полковника принять быстрое решение. Но скорость его принятия — даже спонтанность! — нимало его самого не взволновали. Он был опытным человеком и хорошо себя знал. Чутьё сыскаря ни разу ещё ему не изменило… Он во многом поэтому и полковником-то стал! Положился он на свою интуицию и теперь.

По его вызову в кабинет вошёл толковый и амбициозный в плане карьеры, то есть чуть больше приличного уважающий начальство, опер. Тот самый, которого расспрашивал о безмозглом трупе Малой. Опер, войдя, изображал на лице нужную степень беспокойства — мало ли зачем начальство вызывает.

— Дело у меня к тебе, — негромко сказал, вставая словно бы для встречи, Полковник, указал на стул у своего стола, скомандовал в дверь приёмной, что занят, и запер её на ключ.

— И дело… м-м-м… аккуратное, скажем так, — садясь в своё кресло, добавил он ещё тише, чем начал, и вставил свой выработанный годами немигающий охранный взгляд прямо в зрачки подчинённому оперу.

Тот хотел было сменить маску с волнения на готовность, но смутился и уронил выражение верности в пол — полковничьего сверления не выдержал.

— Да ты не тушуйся! — Полковник и не пытался скрывать удовлетворения властью — зачем? — тут это не принято! — и продолжал в снисходительной интонации. — Ничего незаконного… Аккуратность нужна… деликатность даже… тайна, короче!.. так как дело касается нашего с тобой коллеги. Улавливаешь тонкость?

Опер с псовым выражением глаз нашёл-таки в себе силы, чтобы не кивнуть головой. Хотя очень хотел! Успел даже подумать в полковничьей паузе, нагнетавшей значительность, ответственность и доверие, что имел бы хвост — уж им-то точно бы вильнул. А так — сдержался. Даже зауважал себя — уверенней стал… Бодрее в своей готовности.

— Не нервничай… Он не преступник, — продолжал Полковник всё тем же вкрадчивым тоном. — Во всяком случае, ничего на него нет. Пока! Но что-то как-то много беспокойства в последние дни с ним связано. То он сам пострадал, то люди рядом с ним страдают… Гибнут даже! Он вроде не при чём… Но он всё время был в самый роковой момент в самом роковом месте. Понимаешь? Почему это? Судьба? Она из неконкретной категории домыслов! А мы оперируем фактами. Они таковы… Первый: в результате хулиганского нападения на нашего коллегу в свободное от его службы время, он оказывается в больнице с ножевым ранением. Потом там происходит несчастный случай со смертельным исходом, единственный свидетель которому — свидетель, подчёркиваю! — наш коллега. Второй факт: ДТП, в котором гибнет водитель — врач, завотделением, где лежал наш коллега после ранения, который, к тому же, в момент аварии находился в машине врача и, по некоторым данным, применял к нему насилие аккурат в трагический — роковой! — момент аварии. Душил его, типа… Сидя сзади. Оговорюсь, официальная версия — водитель не справился с управлением, машину занесло, в неё врезался большегруз, наш коллега то ли успел выскочить, то ли его выбросило из машины… Согласись, многовато совпадений… Это странно.

Полковник снова замолчал, давая возможность оперу как следует впитать и усвоить весь объём странности, нырнул в свой сейф, достал початую дежурную бутылку хорошего армянского коньяка, две дежурных невымываемых рюмки, с ломким и тонким металлическим звуком выложил шоколад. Налил. Приглашая, качнул своей рюмкой и вылил её в рот. Смачно напряг прижатый к нёбу язык, цикнул, разлепляя ставшие сочными сухие служебные губы, закусил с удовольствием шоколадом, развернулся за пепельницей, поставил её рядом с бутылкой, закурил, выпустив в потолок — уверенный в себе человек! — струю плотного дыма. Всё это — не спеша!

Опер всё сидел не выпивая. Он думал. Но не о заявленной начальством странности, а о желании начальства предвидеть-предупредить возможное ЧП с личным составом, способное испортить отчётность. Цинизм? Ну и ладно! Карьеры ведь без выполнения таких поручений не строятся. Доверяет ведь — уже хорошо!

Опер наконец выпил. Шоколад трогать не стал. Курить тоже. Субординацию никто не отменяет даже в доверительных случаях.

— А ещё что на него есть?

— «Ещё» — это как раз ты и найдёшь! — тон Полковника мгновенно стал начальственным, не переставая — тонкое умение! — быть вкрадчивым.

— Кто он? — главный вопрос.

— Малой. Участковый. Отложи всё. Займись им, — и подмигнул, как заговорщик. — Докладывать ежедневно… Шёпотом! Это если ничего чрезвычайного не будет. А если… То докладывать сразу же!.. Но всё равно — шёпотом.

Выходя из кабинета начальника, опер к выложенному тем списку странностей добавил ещё одну свою — давешний интерес участкового к самоубийце.

«Действительно странно… В смысле, интересно…»

Поразмышляв уже без показной услужливости, опер стал оправданно себя чувствовать Опером, но понял, что при всей неофициальности поручения никаких козырей, кроме секретного доверия начальства, у него не появилось. Он, если что, даже полковничью «доверчивость» разыграть не сможет в свою пользу больше, чем того пожелает сам Полковник. Ну задание, ну неофициальное… Ну и что?! Речь ведь идёт о коллеге… О чести мундира… О святом! И эту полковничью щепетильность поймёт любой проверяющий — такой же мент и такой же, скорей всего, Полковник. Отсюда вывод: придётся поработать. Добросовестно! А там, глядишь, может и с самого Малого какой-то приработок выйдет. В деньгах вряд ли… Но в карьере-то! Полковник оценит… Да и впрямь! Что-то там у этого участкового есть… Слишком выпирать стало. Это неспроста.

Глава 19

Заглянув в глаза жене после того, как проспался, Кира понял, что привычно шутливого её ворчания не услышит, на которое он тоже уже привык игриво оправдываться, мол «Ну, ки-иса… Ну чего ты? Я больше не буду». Он даже слегка ожесточился, словно бы доигрывая давешнюю, начатую ею же самой, сцену «Всяк сверчок знай свой шесток».

Он с громким плеском принял душ и побрился, обильно надушился, сменил бельё, сам сварил себе кофе, нарочито мыча себе под нос популярный назойливый мотивчик. Сам сполоснул посуду, гремя ею показательно громко под чрезмерным напором воды, забрызгав всё в радиусе метра вокруг себя и себя в том числе, отчего снова пришлось менять бельё, промокшее под распахнутым халатом. Оделся в изысканный «casual» и, выходя из квартиры, смалодушничал всё-таки — подбросил и поймал, обращая на себя внимание жены, ключи от машины. За руль, мол, иду садиться! Нечего тут меня конченым забулдыгой представлять. Жена, впрочем, внимания не обратила. Тоже показательно!

Потом, когда добрался до машины, завёл её и сделал паузу в своей стремительности на прогрев двигателя, то даже не успел до конца задать себе вопрос «Куда?». Ему сразу вспомнилась медсестра с полненькими губками из больницы. Её трогательно глупенькое лицо, не умевшее ещё скрывать эмоции. Её гладкая кожа на шее. Её пчелинообразная фигурка под приталенным халатиком, не очень низкий край которого позволял полностью видеть стройные и плотные икры на высоких каблуках и даже коленки, рождавшие соблазнение своим лёгким — совсем чуть-чуть! — мельканием между полами халатика, чья нижняя пуговица оставляла-таки игривую узость для приличия и обширный простор для воображения.

Но главное — это свежесть девушки! Не возрастная, а психологическая.

Прежние Кирины любовницы — даже самая последняя — уже вошли или стали входить в привычку и становились скучны.

Взбодриться… по крайней мере, попробовать… сейчас, на волне карьерного успеха, было бы то, что нужно. «То, что доктор прописал!.. А медсестра выполнила процедуру», — пошутил он сам себе в зеркало. Тем более, что впечатление, произведённое им своей неотразимостью на девушку, было слишком очевидно. Буквально — видно было в очах её влажных, распахнувших крылья своих ресниц до максимально возможных пределов, когда Кирилл накануне галантно склонился к её руке для поцелуя.

Кира понимал, что понравился ей, и чувствовал, что она, тем самым и будучи весьма симпатичной, понравилась ему.

«В больницу! А повод? Она — повод! Нет… Это не годится… Почувствует свою женскую власть, начнёт хвостом крутить, дескать, ухаживайте за мной, добивайтесь меня… Природа такая… Рефлексы неосознанные, чтоб их… В бабах вообще мало осознанного… Мозг у них — лишний орган. Этим курицам он без надобности… Даже мешает! Как аппендикс. Инстинкты да рефлексы — вот их ипостась… Вот инстинкт и разбудим… А рефлекс потушим».

И Кире в тему вспомнилась книжка сказок для взрослых и детей, которую ещё в юности давал ему почитать Антон.

«Как там, у Шварца, министр-администратор даму на рандеву приглашал? Мне ухаживать некогда. Вы привлекательны, я привлекателен — чего же тут время терять?».

Ну, а повод, всё-таки? С врачом поговорить… Беспокойство о раненом друге… Что может быть естественнее и благороднее? Впрочем, никто теперь в благородство не верит, потому и неестественно это будет… Хотя! Рожу понаглее… В смысле, побеспокойнее… Пусть циничные медики впечатлятся редким примером истинного благородства… Друг переживает за друга! Красиво, чёрт возьми… Точно!!! Именно с этим к медсестричке и надо подкатить.

Припарковавшись и отрепетировав в зеркале выражение озабоченности на лице — видимой, но не чрезмерной, чтобы не переиграть и чтобы уверенную мужскую неотразимость не затмить, — Кирилл вошёл в больничный покой.

Он даже не предполагал, с каким удивлением увидел его тот самый друг, версию с беспокойством о котором взял на вооружение охотник до женской свежести.

Впрочем, удивление наблюдавшего из укрытия за входом в отделение Малого быстро сменилось профессионально обострившимся интересом: «Надо бы зайти и послушать».

Но решив не рисковать до поры саморазоблачением и не рушить пока осторожность, Антон, будучи в зудящем желании хоть что-то предпринять, только пониже присел в кустах палисадника — своего наблюдательного пункта.

Он его занял с утра в надежде по лицам входящих молодых девушек из числа персонала отделения определить, кто из них любовница нелепо (и некстати!) погибшего доктора. Ведь должна же быть видна печать личной трагедии в выражении любого женского лица после смерти любимого! А лучше, если — возлюбленного! Пафоса-то сколько… Девичьей экзальтации… Вот её бы сейчас в помощь…

Если не удастся тайно увидеть на расстоянии, то придётся вступать в контакт, что нежелательно после всех тех самых трагических событий.

Была, конечно, и вероятность того, что молодая любовница, переживая, вообще на работе не появится… Но, в любом случае, надо было снова как-то вносить ясность в природу шантажа.

Хотя… Если доктор действительно не был в деле, то стервятница, выходит, действовала в одиночку. Сама!.. Без ансам-бля… И наверняка пройдя мастер-класс своего рискованного предприятия в интернете или, тем хуже для неё, в женских детективах женского же авторства. То есть в этом случае обозначались две чёткие личностные характеристики — жадность и глупость, что было бы неплохо, так как ни того ни другого не скроешь — видно и слышно сразу.

Но Малой учитывал и несомненный тогда минус — присущую барышне циничную расчётливость, хоть и примитивную, но всё равно, по определению, не предполагавшую излишнюю — видимую! — эмоциональность, не говоря уж о большой любви и о горе от её потери.

По лицу такой хрен чего прочитаешь! Стерва, вроде как…

А ошибаться было нельзя — времени не было на исправление ошибок, Антон это уже чувствовал и понимал после Полковничьей многозначительности.

Малой в своих неизбежных раздумьях-рассуждениях дошёл-таки до мысли, что, возможно, «пасёт» уже не только он, но и его. Однако уходить-шифроваться было поздно, а потому провериться на предмет слежки за собой он решил после того, как добьётся ясности здесь.

И тут Кира! Этот вообще все версии порушил. В голове Малого происходило чёрт знает что…

Мысли не просто смешались в шевелящуюся кашу — они словно бы распихивали-расталкивали друг друга. Одна какая-то, наступая на других и, вдавливая их в глубину сознания, высовывалась наверх, но сразу же сама соскальзывала по склизкой и нетвёрдой поверхности полного абсурда в пучину живого мыслящего болота. Антон как будто физически ощущал шевеление в своей голове, производимое борьбой извилин друг с другом. Он даже успел обрадоваться им — пусть временно враждующим, но живым… действующим… а главное — наличным. Они у него были — это главное!

«Однако к делу… Если Кира при делах, то на кой чёрт ему всё это понадобилось? Ведь тогда не дурочка-медсестра тут рулит, это ясно… Но ему-то на хрена?! Деньги? У него есть… Мало будет — у папы возьмёт… Зависть? Но что такого у меня есть, чтобы этот дурачок позавидовал? Он же до сих пор в игрушки играет! Пусть теперь большие и дорогие, навроде автомобиля… Пусть даже живые и одушевлённые — жена Диана, которая, понятное дело, не по любви за него вышла… Сука!!! Но это всего лишь игрушки!

А если он уже не такой дурачок и способен понимать свою бездарность и беспомощность без папы? А что?! Очень может быть… Он стал понимать, что сам по себе — нуль… Если не минус! Да и унизительно это — деньги у отца клянчить… Взрослый мужик уже, а всё папенькин сынок — одни игрушки на уме. Диссертация эта… Тоже, поди, папенькин подарок…»

И тут Антон с чувством мерзости понял, что он сам-то Кире завидует… И давно! Просто, будучи не дураком, не культивирует в себе эту мерзость, не распаляет её до степени безусловной ненависти. Но ему безотчётно — рефлекторно! — хочется, чтобы и Кира хоть в чём-нибудь ему, Антону, позавидовал.

— Стоп! — беззвучно сказал он сам себе и подавил рефлексию.

Из дверей вышел Кира. Быстро, чуть ли не впритруску, подошёл к машине, сел, завёл и сразу впечатляюще сорвался с места, взвизгнув тормозами в повороте.

«Хорошая…Мощная машина…» — в который раз уже подумал невольно Малой, снова с головой уходя в ту же мерзость.

Но вынырнул быстро.

«Ну и что теперь делать-то? Следить? За кем?! За Кирой теперь надо бы следить…Чтобы хотя бы узнать, что он тут делал… Но не-ет! Подожду… Зря, что ли, торчал здесь — надо одно это сначала до конца довести… Выйдут же они на перекур! Не может быть, чтобы не курили — доктор-то курил!»

Антон и сам достал сигарету, не особо прячась — не в разведке же он за линией фронта, в конце концов! Кругом все свои… А если кто и чужой конкретно Антону, то вот он-то и пусть маскируется до полной нелегальности.

Он даже не успел докурить, как с той же лихостью, рассчитанной явно на зрителей… вернее, зрительниц у окон… вернулся Кирилл.

Но из машины теперь не выходил — разговаривал по телефону. Горячо разговаривал… С надрывом… Страстно! Отключился и словно бы приготовился к чему-то — напрягся.

Ещё через мгновение стало ясно, к чему. Из дверей отделения вышла девушка-медсестра с явно потерянным лицом. Кира из машины вышел так, будто бы со скакуна спрыгнул. Обтрусил машину и, открыв пассажирскую дверь, взял с сидения роскошный букет алых роз. Шедшую к нему девушку он встретил, как принц!

Малой при этом успел сообразить, какая же Кира расчетливая (тоже) сволочь — девушке наверняка сказал, что стесняется заходить и дарить ей цветы при всех в отделении, и выманил её на улицу, чтобы «скромно» проделать это с ней наедине, под взглядами гораздо большего числа восхищённых женских глаз у окон.

А ещё по тому, как девушка ожила, расцвела и преобразилась, как разрумянилась в смущении, Малой понял — почувствовал, — что это ТА девушка. Та самая медсестра, которую он ищет.

Живая реакция Малого на происходящее у корпуса больницы не осталась незамеченной со стороны «наружного наблюдателя» — опера, который с искренним, в свою очередь, интересом профессионального охотника следил с раннего утра за коллегой и выявлял новые, не известные пока, странности в его поведении.

Он вытащил из кармана блокнот и записал номер машины, на которой уже второй раз приехал галантный кавалер, вызывавший у «объекта» столь видимое волнение — тот даже в телефон что-то быстро наговорил. Видно сообщник есть…

Светлана набрала выданный ей подружкой номер телефона, ещё не занося его в базу данных — на всякий случай — кто его знает, как там разговор повернётся. Тем самым она отдавала себе отчёт, что волнуется. Ещё минуту назад спокойствие было «олимпийским», а теперь — прямо мандраж! С чего бы?

Чтобы хоть как-то оправдаться перед собственной гордостью, они и приняла её, гордость, за причину волнения. Девушка первая звонит — словно себя предлагает… Условность, конечно… Пережиток… Однако… Хорошо, что есть повод — его ранение. Из-за неё!

Это нивелировало и успокаивало все всплески и приступы гордости. А равно — общественного мнения (Диана-то знает — значит оно будет!) и мнения самого абонента — не оказавшегося в больнице героического Антона.

Он не отвечал. Об этом ещё зачем-то сообщил механический голос после того, как сбросил вызов. Светлане сначала стало легче, затем досадней до шепотливого ругательства — звонок-то без ответа остался у него на табло, и второй раз вызывать будет уже ровно вдвойне неприлично для порядочной девушки. Придётся ждать его перезвона — он же не знает, кто это… А он же — мент. Участковый! Значит должен реагировать на сигналы. Вдруг это как раз сигнал…

Светлана довольно логично для взволнованной девушки себя уговаривала, но чувство досады от того, что теперь она не совсем контролирует ситуацию, затмило волнение и начало свербить тягостью ожидания и предчувствием нового волнения.

Прошло полчаса… Час… Полтора… Ничего! Разгар рабочего дня. Обед ещё только приближался, а его где носит? Он что, телефона не слышит… не видит?

И облегчая сама себе своё состояние, она спонтанно шутливо подумала, уж не сидит ли он в засаде… Мент ведь! Бандитов ловит…Светка даже не догадывалась, как близка она была к истине… Улыбнулась.

После сброшенного шуткой напряга, на волне нахлынувшей эмоциональной лихости, ещё раз нажала вызов.

Ответ последовал мгновенно. Она и не поняла сразу, кто там. Мужской голос был то ли осипшим от усталости, то ли хриплым от простуды, то ли попросту старым.

Сменившая отчаянную лихость растерянность заставила Светлану забыть поздороваться и спросить до банальной классики невежливо:

— Антона можно?

— Да, это я.

Она наконец поняла, что он не простужен и не стар, что он — Антон, говорящий шёпотом. Он снова засипел без паузы:

— Извините. Я вам сам перезвоню попозже. Важное совещание… В Главке.

И сбросил вызов. «И слава богу! — подумала, выдувая из себя, не торопясь, неиспользованный воздух, Светлана. — Однако… Совещание в Главке!.. А машины слышно. И вообще, уличный шум… Точно, в засаде сидит…».

Она даже рассмеялась беззвучно в новом расслаблении.

«…И цену набивает! В Главке, типа, он… Солидняк, мол».

И теперь она в голос искренне хохотнула. Впрочем, довольно беззлобно.

Глава 20

Охваченный новым интересом в жизни, который масштабом своим не шёл ни в какое сравнение с тем, что было до сих пор, который глубиной проникновения в повседневность заставлял Антона Малого заново оценивать привычные и заурядные до этого события, участковый инспектор стал совершенно манкировать своими прямыми должностными обязанностями. Ему стало не до них.

И то удовлетворение морального свойства, которое получает любой профессионал, занимающийся своим делом, стало иметь для Антона отвлечённый, даже обманчивый характер. Он сам не только понимал, но и, сосредоточившись, ясно чувствовал, что деятельно выполнял не профессию как таковую, а… И назвать-то это затруднялся… Не хобби же!

Но! В то же время, специально отрешившись от таких негативных бессознательных ощущений, вдумавшись в суть предпринимаемых усилий, Антон с удовлетворением находил, что расследования подобного рода — это просто менее очевидный, возвышенный уже порядок его профессии — не прикладной её участок, а вроде как теоретический. И мысль, что он не функционер, а исследователь правоприменения на его уже не социальном, а философском уровне, ставила самого Антона на ту ступень самоуважения, где уже не могло быть никаких примесей самообмана — здесь он снова включал бессознательные ощущения и не чувствовал его.

И бог с ним, с шантажом, раскрытия которого требуют обстоятельства… Малой и этот мелочный эпизод босяцкой подлости великодушно включал в общий ход затеянного им исследования человеческой природы с явно возможным открытием то ли ранее неизведанного, то ли вновь появившегося биопсихологического факта. Он был уверен, что шантажист, кем бы он ни был, — существо безмозглое. Он это интуитивно, как всецело погружённый в тему творец, понимал… лучше сказать, чувствовал. И теперь уже хотел разоблачить шантажиста не в преступлении даже, а в полной его человеческой несостоятельности — в его нечеловеческой природе — в отсутствии мозга в голове.

Однако от прямых обязанностей его никто не освобождал, и о них пришлось вспомнить — жрать-то что-то надо, в конце концов, — зарплата нужна. Да и на «исследования» никто денег не даст! В этом плане они как раз — хобби.

Он об этом задумался с практической точки зрения, когда, закончив наблюдение за больницей и двигаясь по улице, проверился несколько раз и обнаружил, что, как и предполагал, за ним тоже велась слежка. Тот самый опер, у которого Малой интересовался пустоголовым самоубийцей, раза три попал в поле зрения Антона. Участковый даже чуть было не рассмеялся… Хотел было раскрыться, подойти к коллеге, хлопнуть того по плечу: мол, чего там, дружище, я всё понимаю!.. Но не стал.

«Хвост рубить» — уходить от слежки тоже не стал, а просто зашёл и заперся в своём кабинете и стал тупо делать свою работу в расчёте на то, что и телефон его тоже уже прослушивают.

Ответ вызывавшего его в неподходящий момент абонента не просто обескуражил — он обезоружил Антона. Участковый с усилием отогнал от себя мысли, связанные с «хобби», с двойным усилием настроил официальную строгость на тупую людскую обыденность — кто-то машиной на клумбу заехал или кто-то дерётся по пьяни — и оказался совершенно не готов с весёлой тональности, с которой его сначала разыграла, а потом радостно над ним посмеялась его новая знакомая Светлана.

Малой даже разозлился… На неё — сначала, но, слава богу, вовремя успел взять себя в руки. Сразу после неё — на себя за нелепости вроде «Главка». В общем, врасплох она его застала. Он мычал и блеял безо всякой брутальной неотразимости в голосе. Но как только прозвучала причина её звонка — приглашение на вечеринку в тёплой дружеской компании, Антон перестал пытаться что-то из себя изображать и выразил такой искрений интерес и согласие, что распрощались собеседники вполне дружелюбно и жизнерадостно.

Светлана при этом и подумать не могла, что энтузиазм Антона основан только лишь на удобном поводе для встречи с Кириллом. Антон даже избавил её невольно от трудных для первого раза лишних разговоров, когда собеседники ещё мало друг друга знают, а потому опасаются спугнуть, ляпнув что-нибудь не то или как-нибудь не так. В реальности же мысли Антона радостно, почти что с визгом, вернулись на избавленное от них ранее поле и дружно, без пауз, стали наперебой предлагать Антону разные способы неофициального, скрытого, допроса Киры на предмет его посещения больницы и цветов медсестре.

И была среди всех других одна, самая приятная на пробу и удобная по форме, мысль, что Кира по своему обыкновению просто вскобелился и решил приударить за смазливой — господи, что в ней такого?… обычная девка!.. впрочем, откуда у него аристократизму взяться во вкусе?… жлоб, он и есть жлоб! — медсестрой.

Возможно, возможно… Даже очень может быть… Но порасспросить с пристрастием этого козла нужно в любом случае… Подпоить и порасспросить. Если не при делах, то будет рассказывать всё — это всегда видно, он любит хвастаться. Если же начнёт вилять…А то и напиваться побоится!.. Тогда всё ясно — трясти его по полной… Как доктора! Нет, стоп… Как доктора не годится — Кира здоровый бугай… Всю жизнь же только мясом, а не мозгами занимался… Их у него и нет, скорей всего… Точно! Они ж ему незачем! Если и были при рождении, то ввиду ненадобности — там всё папа решает — усохли и выветрились из ушей. Ей-богу! Кира же пустоголовым должен быть по всем признакам… Вот уликами его и прижать… Тогда не ему, а он уже платить должен будет. И много платить! В соответствии с платёжеспособностью…

Антон взял лист бумаги — зрительная память всегда сильней! — и составил перечень вопросов и сценарный план разговора. Даже тосты расписал.

И только после этого открыл кабинет и стал принимать граждан с подведомственной территории. Так увлёкся, будучи в приподнятом — от звонка Светланы — настроении, что ничуть не раздражался банальной житейской дрянью и вполне шутливо для себя оценивал каждого жалобщика или подконтрольного условника на предмет наличия в их головах мозгов. Сам не заметил, как начал выстраивать, хоть и игривую сначала, но, в конце концов, вполне серьёзную, некую теорию об отличительных особенностях безмозглых существ. Доктора помянул добрым словом! Жаль его… Ведь если разобраться, Антон не виноват в его смерти. Но… Так и не узнал, а есть ли…был ли у того мозг в черепе.

«Так, стоп! Хватит». Глянул на часы — пора. Холостяцкая служебная квартира хоть и была давно не убранной, но встретила, как обычно, приветливо — без обид. Квартира — женского рода, терпимо переживает мужское лёгкое отношение к чистоте и порядку.

Почистил собственные перья, приоделся, вызвал такси, поехал. Вышел из машины у цветочной лавки, купил букетик без понтов, но со вкусом, встал под фонарём с часами — классика жанра. Пару раз прохожие дамы, вполне интересные и возрастом и видом, оценивающе его рассмотрели. В итоге улыбнулись — обнадёжили. Хотя… И волнения-то как такового не было. Антон даже невольно начал задумываться и анализировать, почему… На первом-то с дамой рандеву!

Из-за мозгов… Вернее, их отсутствия. Вот как идея-то захватила, что всё остальное — даже новая возможная любовь! — кажется ерундой…

Визг тормозов. Антон специально выбрал место, где не только стоянка, но даже и остановка транспорта запрещена. Он собирался издалека увидеть, разглядеть, настроиться…

Плевать она хотела — это была машина Дианы — на знаки. Но «борзела» всё-таки не сильно, и как только из машины вышла Светлана, та сорвалась с места, словно её и не было.

— Привет. А куда это она? — спросил сразу Антон, чтобы услышать и исправить, если надо, свой голос и интонацию.

— Привет. Сейчас машину поставит, мужа заберёт, и они приедут вместе на такси.

Антон подумал, что вряд ли. Дианино заочное присутствие с мужем уже представилось ему, как дань приличию со стороны приглашавшей его женской стороны, но разочарования от срывавшегося следственного действия с Кириллом не показал — сумел. Наоборот, даже сыграл воодушевление предстоящим их со Светланой tet-a-tet — пусть порадуется девушка. «Курица!» — подумал-таки злобно.

Но улыбаясь и рассматривая, пока вручал букетик, решил, что зря. Она, в общем-то, ничего… И улыбается не натужно… И глаза такие лукавые… И красивые! И краски на мор… лице немного — видно к поцелуям приготовилась…

— Пошли! — запросто взяла она его под руку.

— Куда?

— А вон…

Они пошли в кафе с пошловатым в своей двусмысленности в этой ситуации названием «Интрига».

— Хорошо, что не «Интрижка», — съязвила Светлана на входе, и Антон её зауважал.

В вестибюле искренне, а не для того, чтобы что-то говорить, он развил её шутку:

— «Интрижка» на вывеске была бы пугающе прямолинейна…

— То есть?

— Ну-у… Интрижка обычно сочетается с определением «на стороне»… Стереотип брачной жизни. Назови они своё заведение так, то отпугнули бы часть клиентов.

— Тех, кто переживает адюльтер?

— Именно. Адюльтер ведь потому и заманчив, что преступен с точки зрения ханжеской морали.

Светлана сделала губками разочарование, не сумев скрыть его перероста в брезгливость:

— Ханжество само по себе в силу своего лицемерия аморально. Мораль же не может быть аморальной — это нонсенс. Она-то, мораль, как раз в определениях не нуждается. Есть просто мораль и всё.

— Хорошо, — Антон принял замечание. — Когда мы говорим ханжеская, то мораль заключаем в кавычки.

Светлана, улыбнувшись, согласилась и мигнула ему обоими глазами.

Прощупывая друг друга таким образом на трезвую голову, заказали кофе для начала. Стали рассматривать сидящих в зале.

— Кроме нас тут четыре парочки, — умаслив лукавством глазки и сузив их для остроты, зашептала Светлана. — Давай поиграем… Попробуем каждый угадать, какая или какие из них в адюльтере. Потом сопоставим… С доказательствами, естественно.

— Игра предполагает победителя… А здесь и сейчас он невозможен. Не будем же мы потом открыто у них спрашивать «Скажите, а вы сейчас жене-мужу изменяете?». Побьют!

Светлана чисто по-женски надулась, но возразила по-мужски:

— Ничего ни у кого спрашивать не придётся. В конкурсе будут участвовать подмеченные визуальные доказательства… Конкурс, кстати, может и не состояться — если мы одно и то же представим друг другу… Поведение людей, вынужденных что-то скрывать, всегда отличается от обыденного. Никогда не замечал, что у тайных любовников и страсти, и нежности друг к другу больше, чем у законных супругов?

Последнее слово Светлана произнесла с пренебрежением в голосе и произношении: звук «г» был, скорее, звуком «х», только не глухим, а звонким.

— Ты была замужем?

Она слишком явно показывала, как ей неприятно. Она играла. И похоже, что привычно уже.

— Не сложилось?

Антон, как настоящий исследователь, ощутил азарт, препарируя её память.

— А почему? Уж не из-за адюльтера ли? А чьего? Твоего или его?

— Так много бестактных вопросов на первой же встрече… Настоящий мент!..

Она словно бы пыталась отгородиться частоколом ровных зубов в ледяном оскале, называемом почему-то вежливой улыбкой.

— …Но у нас же не допрос… А беседа по душам… А душа от кофе уже не разворачивается…

Теперь она подмигнула одним глазом. И впрямь! Затравочный кофе был выпит. Пора было уже продолжать-наращивать. И Антон снова ей подыграл, шутливо, но звучно хлопнув в ладоши:

— Официант, вина!

— И закуски! — по-простецки весело и громко сказала Светлана и засмеялась, разряжая нечаянный напряг.

Антону становилось комфортно.

— А играть-то будем? Или…

— Будем-будем. Вина выпьем и разыграемся. Ну, не тупо же жрать сюда пришли!

Глава 21

Когда часа через полтора Антон увидел, что к ним по залу (демонстрируя себя) от входа идёт Диана, то подумал, что и не вспоминал о ней… о них с тех пор, как заговорил со Светланой. Он скосил взгляд на собеседницу — та тоже не ждала подружку и смотрела теперь неуверенно.

Было от чего! Диана выглядела ослепительно: одета-причёсана-накрашена… Судя по макияжу, она поцелуев не предполагала — она разила наповал ещё до них. Антону самонадеянно хотелось думать, что она целится именно в него, ведь она было одна. Впрочем, может Кира в сортире задержался?

— Представляете? Дома его нет… Звоню ему, звоню… Никто не отвечает… Наверное, опять где-нибудь пьёт…

Это прозвучало уже чуть ли не намёком. Диана говорила немного нервно — как всегда вначале, когда тщательная подготовка переходит уже в само событие.

Светлана взглянула на неё с разрешённой алкоголем откровенностью: «Чё ты вообще припёрлась-то? Сидела бы дома и ждала своего супруг-ха Киру! Кашу бы и щи ему варила на кухне».

Антон, не во все глаза, конечно, и не раскрыв рот, но смотрел на Диану, не отрываясь. Ему нравилась её нервозность… Стервозная нервозность! Или нервозная стервозность — всё равно… Ему нравилось думать, что из-за него. Но говорить что-то он пока не хотел — слушал. И молча наливал вино.

Светлана быстро и совершенно спокойно и естественно смирилась со своей вторичностью, а Антон, танцуя с Дианой в целомудренном, трезвом ещё, обниме, сказал ей в ухо, словно ва-банк ставку сделал:

— Ты ведь не Киру ждала-вызванивала… Ты ведь марафет наводила, пока мы были здесь… Правда? Диана, зачем я тебе? Спасательный круг для гордости понадобился?

То ли под макияжем, то ли от дьявольской игры, но лицо её на эту дерзость цвет не поменяло. А вот глаза!.. Хоть она и увела их сразу, грациозно склонив, как в вальсе, голову набок, но Антон ждал примерно такой реакции, и он увидеть её успел — зрачки её сузились от его слов почти мгновенно.

Она молчала. Антон и этому не удивился. Не дура же она, чтобы театрально «возмущаться» — тут уже никакая краска на лице не спасла бы.

Когда вернулись к столику, Светланы не было. Мало того! Прижатая её пустым бокалом, на столе явственно лежала купюра… Как упрёк, как укор Диане за устроенное представление, и как пощёчина Антону за лёгкую измену.

Стыдились недолго. Неудобство растворили в коньяке.

Но ещё только начав глотать породистый алкоголь и предвкушая наступающее благодаря ему оживление, Антон отметил, что расслабления у него и у неё совершенно разной природы…

Он, словно бы оклемавшись от контузии её внешностью, танцевальной близостью, запахом её духов и прочим начищенным к бою арсеналом, начинает ощущать некий подъём, азарт даже — воодушевление.

Она же — наоборот — забыв о нерве, стала остывать, как дохлая селёдка.

Неинтересен он ей!.. «Тогда чего ж сюда припёрлась?!» — в точности повторил он про себя вопрос обиженной Светланы. Помолчали, глядя по сторонам, причём молчание имело совершенно ясное натужное свойство. Антон сходил в туалет… Диана сходила… Снова молча посидели, стараясь друг на друга не смотреть…

— Послушай, Диана, если тебе в лом стало тут торчать, то не старайся быть вежливой в своём неуходе, иначе чрезмерность учтивости приведёт к обратному результату — ты, в конце концов, зевнёшь.

Даже если бы это было сказано с ироничной интонацией, то и шутливая форма не смогла бы смягчить злобного содержания, а Антон, однако, был ещё и совершенно серьёзен… Правда, отнюдь не хладнокровен — на ощутимом уже взводе, который легко теперь мог проявиться хоть в смертельной драке, хоть в любовной страсти — смотря куда направить.

— Нет-нет, Антон… Извини… Просто голова разболелась… — Малой, не прячась и не смущаясь, откровенно гоготнул анекдотичности ответа.

Диане пришлось улыбнуться… Впрочем, улыбка выглядела уже не натужно-театральной, а вполне искренней.

— …Не смейся, Антон… Нет, правда! Это от нервов. Кирилл стал много пить в последнее время… Вот и теперь — где он?

Ответная на её потепление улыбка Антона на последнем восклицании Дианы стала откровенно саркастической, превратившись в конце в брезгливо сжатые в кривизне губы. Он ещё и сморщился:

— Диана! Перестань! Чё ты мне тут лепишь!..

Она даже испугалась… И опять искренне. Широко раскрытыми глазами она смотрела так, словно бы не снаружи Антона разглядывала, а внутри него рылась, пытаясь заглянуть в самую его душу, в самое его не только сознание, но и подсознание. Она пыталась его разгадать и предсказать, как будто по известному ей его диагнозу он в приступе может быть опасен.

Антон прекратил разоблачать её лицемерие («Бабье — конечно, бабье! Глупая баба! Специально кафе она выбрала, дура… Мозги сначала научи работать… Если они есть!») и замолчал. Даже отвернулся от неё, спасаясь от самого себя.

Наконец прозвучал оберег от ссоры:

— Мне пора, Антон.

Она это сказала, одновременно пытаясь быть и ласковой и безапелляционной.

— Я провожу! — его тон тоже не допустил возражений.

Такси остановилось в квартале от её дома.

— Всё. Пока. Дальше я сама. Ты же понимаешь…

Он кивнул, что понимает и что согласен. Но следом за ней незаметно и неслышно вышел, тихо прикрыл дверцу машины, показав таксисту пальцем «тс-с-с».

Не пьяный азарт двигал Малым — не с чего было пьянеть, — им двигало смутное желание ясности. Ведь зачем-то же она пришла! Только для того, чтобы испортить их со Светланой первое свидание? Но зачем?! Ей-то что за интерес? Неужели до сих пор неравнодушна к нему? Вряд ли… Простая стервозность? Этим неопределённым качеством (хотя, какое же это качество? — это брак… изъян!) мужчины часто наделяют неподвластных им женщин. В чём оно проявляется? К каждому по-своему… Впрочем, нет. Есть кое-что общее — неспособность любить. Да, наверное…

Но это было бы слишком просто. Она ведь потухла сразу после исчезновения Светланы. Бабьи дела какие-то?… Отомстила подружке? Но тогда Антон получался даже не фигурой в её игре, а инструментом. Это унижало вдвойне. Как так?! Какие-то глупые тёлки свои разборки устраивают и его при этом втёмную используют! Да она оборзела, эта Диана!!!

Сейчас он её на входе в подъезд и «раскошелит». От неожиданности и испуга она ему всё выложит… А то гляньте-ка! Решила, что умней его, что ли? Тварь безмозглая.

Он шёл за ней и всё-таки не знал, что будет делать. Вот ещё сто метров, и она у подъезда. Пятьдесят… Десять… Сейчас захлопнется за ней входная дверь!

— Диана…

Он не позвал — он прошептал. Как в горячке. Во рту пересохло. Язык не ворочался. Губы будто потрескались. Вышел на свет.

Она удивилась его появлению, но расценила его по-женски. Даже улыбнулась, польщённая тайной охраной:

— Ты с ума сошёл. А если увидит кто?

Это прозвучало до такой степени интригующе, что Антон, повинуясь долго угнетаемому порыву, рванулся к ней. Даже руки протянул, инстинктивно желая бережно взять в ладони её беззащитную голову, чтобы целовать её трепетные губы, испуганные глаза, нежные щёки… Чтобы шептать ей, чувствуя кожу, прямо в ушко то страстное безумие, томившееся долгое время в замкнутом пространстве его закрытого для других сердца.

Диана стояла и словно бы ждала его. Её глаза перестали благодарно улыбаться. В них, как показалось Антону, сверкнул тот далёкий, но не забытый им, ответный маячок…

Но! Она даже вскрикнула — её, стоящую на крыльце, толкнула в спину уверенно и сильно открывающаяся дверь. В проёме стоял Кира.

Первым он увидел Антона, стоящего с протянутыми — к кому? не к нему же! — руками. Повернулся в их направлении — жена его Диана.

Немая сцена хоть и состоялась, но никто не замирал: Антон, смутившись, опустил руки и не знал, куда их деть, Диана впорхнула в дверь мимо Киры, который ещё мгновение постоял ошалело и молча пошёл к машине.

Глава 22

Утром опер докладывал:

— Там, тэ-эрищ пАл-ков-ник, любовный… не треугольник и даже не квадрат… — Пауза для придания значительности разведданным. — Там трапеция любовная… Параллелограмм какой-то!

— Говори яснее, — нахмурился Полковник.

Опер не смутился — удовольствия от положенного по службе проникновения в чужие тайны не мог испортить никакой начальственный окрик.

— С утра объект высматривал что-то или кого-то у отделения травмы, в котором сам лежал и которым заведовал погибший врач. Объект оживился и даже разнервничался, когда к больнице подъехал его хороший знакомый, можно сказать, друг детства Кирилл. И встретился там с медсестрой, с которой погибший завотделением имел внеслужебную связь…

— Какую связь?

— Внеслужебную, тэ-эрищ пАл-ков-ник, связь. Или, говоря обратным образом, служебный роман…

Полковник улыбнулся:

— Та-ак… Уже интересно. Что же этот Кирилл?

— Жена Кирилла Диана, вечером тайно встречалась с объектом в кафе «Интрига». Встречу обеспечивала подруга Дианы — Светлана, которая покинула кафе, когда встреча объекта с женой Кирилла Дианой стабилизировалась…

— Что сделала?

— Устоялась. В смысле, перешла в стадию медленного танца…

Полковник неожиданно для самого себя переставал быть не только злым, но даже и строгим. Он начал посматривать на «лучшего опера в отделе» с интересом вновь сделанного открытия, в котором разочарование сочеталось с сарказмом на уровне откровенного издевательства:

— Тогда выходит, что не только устоялась встреча, а и начала вытанцовываться…

— Так точно, тэ-эрищ пАл-ков-ник! — опер совершенно серьёзно фиксировал собственный идиотизм.

— Продолжай, — уже не стесняясь, усмехнулся Полковник.

Опер принял его улыбку за знак удовлетворения.

— Объект подвёз Диану на такси, но не к самому дому, а за квартал до него. Потом проследил её пешее следование до подъезда, где состоялась их общая встреча с мужем Дианы Кириллом.

— Зачем? Чужую жену из рук в руки объект передавал, что ли?

— Тут не совсем ясно, тэ-эрищ пАл-ков-ник… Они сразу разошлись по разным направлениям: Диана — в подъезд, Кирилл сел в машину, объект домой побрёл… — стараясь быть задумчивым, растянуто ответил опер.

— Ну и?…

— Что?

— Выводы какие из наблюдений за день? — Полковник строгостью тона катализировал опера.

Опер, как и положено при докладе, встал «смирно» и снова заговорил чётко:

— Имеет место многоступенчатая и многоуровневая, сложная по структуре, любовная связь всех со всеми. — Полковник завращал глазами. — В частности, в результате проведённых мной оперативно-розыскных действий подтверждены давнишние романтические отношения между объектом и Дианой…

— Какие отношения? — снова издёвка.

— Романтические. Первая любовь.

Этот вывод опер произнёс так твёрдо и звонко, будто речь шла не о нежнейшем состоянии души, а о выплавке чугуна.

— Ага… А замужем она, значит, за Кириллом?

— Так точно, — снова металлический звон.

— А что из себя представляет этот Кирилл?

— Мажор, тэ-эрищ пАл-ков-ник.

— То есть?

— Сын высокопоставленного чиновника. На днях защитил кандидатскую диссертацию…

Тут опер уверенным движением достал из внутреннего кармана свой блокнот и прочитал название работы.

— Та-ак… — теперь задумался Полковник, начавший уже хоть что-то выстраивать из наваленных опером обломков информации. — Значит у объекта была любовь с Дианой, но замуж она вышла за Кирилла — его друга, так как объект бедный, а Кирилл — богатый. Это первое. Так?

— Так точно! — радостно гаркнул опер. Он словно оживился от того, что из его галиматьи Полковник смог сделать очевидное заключение — недаром он начальник.

— Второе… Первая любовь объекта и Дианы не «заржавела»… Они же встретились в кафе… Как бишь оно называется?… «Интрига»! — Какое уместное название. Третье… Диана к своему дому пошла одна… Очевидно опасаясь быть застуканной мужем… А как она прощалась с объектом? Они обнимались-целовались? Не-ет. Кроме того, все трое встречаются у подъезда… Зачем? Может они случайно встретились?

У опера на лице мелькнул отблеск Полковничьего озарения — нет, недаром он начальник.

— Допустим, что так, — тот продолжал самостоятельно делать выводы. — Но остаётся пока неясным четвёртое и пятое…

Подчинённый, захваченный спектаклем с начальственной проницательностью, забыв о субординации, стоял уже в позе, в которой восхищённые пацаны проявляют живой интерес к происходящему. Как в цирке у фокусника. Но Полковник был давно привычен к проявлению подчинённого подобострастия и, кроме того, знал, что такого рода тупость, хоть и льстит его самолюбию, но малопродуктивна в конкретной работе. А потому простимулировал опера строгостью ещё раз:

— Ты главного не узнал! Причём тут доктор? Почему погиб он, а не Кирилл? Что было бы логичней, исходя из твоих данных… Кроме того… С какой целью объект следил за больницей?

— И ещё, тэ-эрищ пАлковник… — потупив взор в услужении… в унижении даже, замаскированном под служебную добросовестность, тихо, но твёрдо, проговорил опер.

— Что ещё?! — довольство от признания подчинённым своей недоработки Полковник прикрыл показным раздражением от того, что тот осмеливается его дополнять.

— Ещё шестое… Неясно, что связывает Кирилла и медсестру?

— Ой-й!..

Полковник аж сморщился от брезгливости:

— Ты чё?! Не мужик, что ли? Тут-то чего неясного? Понравилась девка… Приударить решил… Обычное дело.

— Но почему тогда объект так живо отреагировал?

Начальник даже приостановился в своём хождении по кабинету. Но невнимательности так просто признавать не собирался:

— А что? Прямо так живо подхватился?

— Так точно. Даже привстал в укрытии, чуть себя не обнаружил…

Но и тут Полковник оказался на высоте полёта мысли:

— А если предположить, что он обрадовался? А? Ну да! Он обрадовался… Тому, что у него теперь есть железный аргумент против Кирилла для предъявления Диане, которую он по-прежнему любит и хочет у мужа отбить… Вернуть, типа… Он, поди, ещё и на телефон сфоткал, как Кирилл медсестре цветочки вручал.

Полковнику и самому нравилась рождённая на ходу версия (они, кстати, так и рождаются!), и он, самодовольно улыбаясь, посмотрел на опера, улыбавшегося восхищённо.

— Кстати! — не стесняясь, воскликнул начальник. — Может объект и медсестру ревнует! А что? Такое бывает — по двум фронтам сразу… Он же там лежал — медсестра процедуры делала… А тут этот… Друг! Объект его должен ненавидеть — учти! Отсюда предположение: объект начнёт увиваться вокруг Дианы, что не может понравиться её мужу, независимо от его собственного блуда на стороне. Он ведь тоже нормальный мужик, значит уверен, что ему можно, а ей — нет! Наблюдение за объектом продолжить… Каждый шаг его ты должен…

Полковник чуть не сказал «предвидеть», но глянул ещё раз на опера — куда там «предвидеть»!

— …контролировать… Да! Ещё очень важно… Он тебя самого не засёк?

Опер стал являть недоумение.

— Объект не обнаружил слежку за собой? — переформулировал вопрос Полковник.

Недоумение на лице опера сквасилось в обиду.

— Ладно, ладно… Не кисни… Расскажи-ка ещё раз, что он от тебя хотел… Ну, давеча… В неофициальном порядке.

— Так это… — снова оживился опер и, почувствовав свою нужность начальству, словно бы расцвёл. — Самоубийцей он интересовался. Кто такой, почему застрелился?

— А там что-то необычное есть?

— Да нет, вроде… Из-за бабы.

— О господи! Опять эти бабы… Ну, а почему он интересовался-то, как думаешь?

— Так это… — заморгал опер в новом недоумении по поводу непонятной начальству очевидности. — На его участке самоубийство-то… По территориальности, так сказать…

— Н-да?

Начальник отдела с недоверием стрельнул взглядом в подчинённого, отчего тот снова заморгал — теперь в немом восклицании «Виноват, тэ-эрищ, пАл-ков-ник! Только объясните, в чём».

— А почему он неофициально обратился? Почему как положено дело не запросил? По территориальности, тэсэсэть…

Опер чуть было не промямлил, мол, свои же люди, но предпочёл промолчать и просто пожать плечами с соответствующей гримасой на лице.

«Безнадёжно! — понял Полковник. — Самому придётся…»

— Всё. Иди. Докладывай постоянно.

И когда тот вышел из кабинета, сразу запросил не только дело о самоубийстве, но и дело о несчастном случае в отделении травмы, когда пациент выпал из окна туалета, и дело об автокатастрофе со смертью доктора.

«Всё сам… Всё — сам!»

Полковник в любом случае уже понимал, что при таком числе фигурантов одного соглядатая за объектом мало. Подключать ещё кого-то опасно. До тайн двух смертей, если они есть, оперу не добраться физически, будь он даже поумнее, — некогда.

Мало того… Усиливалось ощущение, что не в любовных пересечениях тут дело. И было даже хорошо, что старательный придурок-опер увлёкся (пусть и дальше там сидит!) любовными коллизиями участников.

Полковнику же самому становилось по-настоящему любопытно узнать истинную причину происходящего. Он решил вспомнить молодость и тоже негласно в свободное время («где ж его взять-то! Но придётся…») поработать «в поле».

Глава 23

Антон, покопавшись даже не глубоко, а только в верхнем слое своих переживаний, ясно понял, что его куда как сильнее впечатлила последняя тёплая улыбка Дианы и её ласковый упрёк в его неосторожном за ней присмотром, нежели последовавший за этим неожиданный выход на авансцену Киры. Антон от этой ясности ощущения даже гордую силу почувствовал, понимая, что реакция Кирилла на его с Дианой флирт ему самому совершенно по фигу.

Даже не так… Антон рассмеялся в злорадстве тому, что этот разбалованный хлыщ может про них подумать чёрт знает что… И пускай! И хорошо… Даже отлично! Пусть бы ещё Кира и накрутил сам себя! Антону ясно нравилось если не быть пока любовником Дианы, то хотя бы уже казаться таковым в глазах её мужа и своего друга… Друга… А друга ли? Ведь, по сути, что их связывало с детства? Единство противоположностей.

Антон к нему привязался, потому что других привязанностей не было. Не было и перспектив — Малой был изгоем в основной толпе усреднённых личностей. Кирилл тоже выбивался из неё, только в другую сторону — в превосходство. Да-да, именно в превосходство! И близость Антона как общего изгоя давала возможность почувствовать это превосходство в максимальной степени.

Вот подсознательный мотив Киры… Никакая это не дружба! Дружба возможна только в равенстве оценок друг друга… Пусть и с разницей оценок в конкретных областях, но обязательно — с равенством общей средней личностной оценки!

А тут что было до сих пор? Покровительство, как будто… Во всяком случае, Кира-то точно себя так ощущал, пусть даже неосознанно. Но покровительство предполагает униженное положение того, кому благоволят. Антон и был в таком положении много лет, боясь признаваться себе в этом. Избегая даже размышлений на эту тему, ибо вывод из них был настолько очевиден, что возможными были только два способа поведения: принимать всё, как есть, и называть это дружбой или демонстрировать гордость и, как следствие, жить в одиночестве.

Антону приходилось все эти годы маневрировать в своей самооценке, обманывать самого себя, зачастую смиряясь с недопустимым. Оправданием, вошедшим в привычку, стала дружба… Якобы дружба.

И вот теперь пусть этот баловень утрётся!

«Интересно, каким будет с его стороны продолжение того вечера? Ну-ну… Давай-давай… Посмотрим, кан-ди-дат наук…»

Антон снова рассмеялся и невольно увидел в зеркале выражение параноидального лица злобного карлика, взгромоздившегося на плечи униженного им великана.

«Тьфу ты… Напасть!»

Он стёр ладонями ужас со своего лица. Снова взглянул — ухмылки не было, но глаза ничуть не подобрели.

«Ну и ладно! Я не Иисус Христос, чтоб прощать…»

И лицо его опять перекосила злобная гримаса, но Антон теперь оставил её на лице жить своей жизнью и просто отвернулся от зеркала.

Диана… Последняя сцена перед Кириным выходом — это была не игра с её стороны. Слишком неожиданно возник из темноты Антон, чтобы она могла так владеть собой… И в конце концов, зачем-то же она приходила в кафе! Где и Светлану, свою подругу, отшила! Довольно нахально… Вообще с той не считаясь… Словно та — пустое место. У них взаимоотношения, видать, такие же, как у Антона с Кирой, только с женской спецификой, когда понятие дружбы не предполагается даже как симулякр — незачем.

«Может Диану разрывают противоречия? Ведь она очень остро отреагировала на моё замечание про нужный ей «спасательный круг»… А может просто по-бабьи чувствует отношение к себе, вот и вибрирует… До ясного разумного понимания дойти не может — вот и мечется… Конечно! Откуда там возьмётся понимание, если мозгов нет! Значит надо помочь бабе утвердиться в её неосознанных мотивах».

И Антон, не давая себе ни секунды на осознание затеваемой им подлости, отправил ей на телефон снимок с Кирой, цветочками и медсестрой. Поразмышляв ещё минуту «звонить — не звонить», решил подождать — дать ей время на усвоение.

«…И скандал! Вот было бы неплохо — он ей меня предъявляет, она ему в ответ медсестру… Будьте здоровы, ребята!»

Антон решил подождать со звонком не только из-за Дианы, но и из-за своего состояния. Он хотел успокоиться — унять злость, и разволноваться лишь в романтическом ключе, когда он будет помнить только ту её улыбку — при расставании у подъезда, и совсем перестанет думать о её муже.

Взгляд в детство — Кира

У самого последнего изгоя рано или поздно появляется рядом некто, которого тот с готовностью представляет сам себе другом или любимым человеком, покровителем или единомышленником — кем угодно, если только этот другой способен скрасить, размазать, а лучше — разорвать устойчивое и вязкое одиночество изгоя.

Антон Малой, наконец, тоже обрёл друга. Причём со стороны эта дружба выглядела неестественно, как нелепый мезальянс. Трудно ведь, привыкнув стереотипно раскладывая мир в мозгу по полочкам, понять, что может связывать не знающего отказов и нужды баловня-барчука из богатой семьи, где папа не последний начальник в этой жизни, с забитой и безусловной безотцовщиной, которая, что называется, «трусы за дедушкой донашивает».

А при всех этих исходных данных дружба была очевидна. И только немногие справедливо предполагали, что сам этот житейский контраст и лежит в сути взаимоотношений. Они оба — Антоша и Кира — словно бы дополняли друг друга.

Мальчику Кириллу нравилось контрастно ощущать свой успех, ошибочно — по неопытности — принимаемый за превосходство. Ведь Антошка, как и Кирюша, лишался детской непосредственности не разом, не вдруг, а постепенно, и в начале дружбы восхищался игрушками и развлечениями товарища вполне искренне, без стеснения и злобы, оценивая только лишь достоинства предмета или приключения, а не их принадлежность. Именно эта искренность не давала ему злого шанса заподозрить друга в хвастовстве. Да это, пожалуй, хвастовством и не было! Ну не виноват же Кирилл перед Антоном в том, что имеет богатого и влиятельного папу, который не позволяет ему выглядеть оборванцем.

Однако при всей полноценности Кирилла как обычного пацана — спортивная секция, невыученные уроки, футбол во дворе — злую зависть к нему у его друзей культивировали сами их родители, плохо скрывая свою собственную зависть к родителям Кирилла и обращаясь к сыну: «Что ты с него пример берёшь? У него папа вон кто, и поэтому ему многое прощается!» Транслировали свой собственный комплекс неполноценности своим пока ещё полноценным детям.

И только мать Антона, ничего такого ему не говорила, так как была просто рада, что у сына появился хоть один друг. Настоящий — Кирюша-то с Антошей общается гораздо больше, чем с другими детьми!

Родители Кирилла не сказать, что были в восторге от этих отношений своего сына с мальчиком не их круга, но любя Кирюшу — позднего ребёнка, балуя его своим либерализмом и, главное, наведя справки об Антоне и его матери, убедившись в её непорочности и его старательности, препятствовать дружбе не стали.

Для пацанов же, сбитых в общую стаю, дружеское сближение Антона и Кирилла представляло собой вообще не загадку. И вовсе не потому, что детские мозги ещё не захламлены взрослыми понятиями о престиже, а, скорее, потому, что для пацанов эта дружба как раз была в порядке вещей: Кира до конца не входил в их ватагу по видимой и уже ощутимой причине высоты положения, а Антон — наоборот, низменности. Чужие. Оба. Вернее, Антон совсем чужой — так уже принято считать, а Кирилл… Вроде и не чужой, но и свой не совсем.

Хотя, беря наглядный пример со взрослых, некоторые особо завистливые, предприимчивые и пронырливые подростки сами откровенно навязывались Кире в друзья. А тот и не возражал — интерес новизны брал своё. И периодически Антон даже отходил на второй план. На второй, но никогда не последний и всегда отчётливо видимый Кириллом так хорошо, что многие вновь обретённые «друзья» очень быстро, по мере утраты интереса к ним, уходили снова далеко за второй план Антона.

С Антошкой же Кира ни на день связи не терял… В том числе и по причине незаурядных способностей Антош… простите, уже Антона. Он был интересен Кириллу, потому что знал больше. А Кирилл своим интересом к знаниям был интересен Антону.

Наконец, началась смена полюсов — Кира начинал завидовать заслуженным успехам Антона в учёбе, а тот начинал кайфовать от своей снисходительности, когда помогал другу разобраться в чём-то. И когда рассказывал всякие интересные истории из книжек, самостоятельному чтению которых Кира предпочитал занятия спортом.

Он, вообще, к юности в спорте уже весьма преуспел — был и призёром, и чемпионом чего-то там. Но к удивлённой радости друга Антона не вызывал в нём уже не то что приступа зависти, но даже особо ощутимого всплеска уважения. Хотя лицемерные приличия, конечно, соблюдались: были поздравления-пожелания-рукопожатия-объятия, но только чтобы другу сделать приятное. В душе — а душу, как бога, не обманешь! — Антон не чувствовал ничего. Ему это было неинтересно.

Однажды Кира обратился с конкретным предложением, переламывая в себе не столько стеснительность, сколько стыд:

— Антоха… На завтрашней контрольной… Чё-то я меньжуюсь…

Друг не просто молчал — он даже не пытался делать заинтересованный и участвующий взгляд, он вообще не смотрел в сторону Кирилла, торжествующе предполагая продолжение.

И оно последовало:

— Не люблю я эту долбанную алгебру… Это из-за училки! Чё-то какая-то она… Ни фига не поймёшь, что объясняет…

— Да нормально, вроде, училка как училка, — подстёгивал Антон, глядя в пол и сдерживая улыбку.

— Ну, тебе нормально, а мне — нет!

Кира горячился. Нервничал. Но может это и помогло ему в конце концов разродиться:

— Слушай, посмотришь мой вариант, а?! Ну, когда свой сделаешь… Ты же быстро!

Антон улыбнулся-таки в удовольствии. Но головы не поднял — друга пощадил.

— Я? Быстро.

— Ну! А потом мой… Ага? Чес-слово, если завалюсь, мне от предков — капец… Годовая оценка… То да сё… Капец, короче! Сделаешь? Я тебе за это свой айфон…

— А родаки?

— Ой! — сморщился коммерсант, не желая даже обсуждать такую мелочь. — Чё родаки?! Украли, скажу… В столовой… Народу много… Кто? — Фиг знает! Но только чтоб они потом его у тебя случайно не увидели…

Кирилл сумел сдержаться, чтобы не выдавать коммерческую тайну о том, что отец ему другой купит — новую модель. Антон тоже не стал спрашивать, как же друг без телефона будет, ибо понимал, что будет недолго.

Кроме того, высказанный вслух этот грядущий факт одним своим предложением словно бы фанфарил вселенской несправедливости злым дёрганьем за Антошкины не расстроенные ещё струны-нервы.

— Ну чё? Договорились?

— Нет.

Малой ещё раз кайфанул от понимания, что в мгновение отказа почувствовал Кира. И как только лицо друга сменило выражение с непонимания на отчаяние, сразу добавил:

— Телефон не надо. Тем более, который показывать нельзя. Услуга за услугу…

— Говори!

Кирилл после Антошкиного экзерсиса хоть и был готов на всё, однако не сдержал удивления и даже присвистнул, услышав:

— Ты, Кира, поможешь мне записаться в серьёзную спортивную секцию и будешь мне помогать в спорте…

И сразу согласился, услышав продолжение и посмотрев другу в глаза:

— …А я буду помогать тебе в учёбе. В том числе и так тоже.

С утра участковый Малой был на службе.

Рутинная «бодяга» казалась бесконечной в своей скуке и жизненной безысходности.

«Господи, зачем они все живут? — думал он, подшивая очередное административное дело. — Они ведь даже не понимают — не задумываются! — что живут. Скоты! Ведут себя так, словно будут жить вечно… Суетятся в своей мелочности, словно жуки в навозе копаются. А зачем? Для чего? Даже задуматься не могут… Так уже мозги засраны…Стоп! Какие, к чёрту, мозги?! Это безмозглое стадо!..»

В кабинет ворвалась, не замечая людей, Диана! Антон мгновенно непроизвольно завёлся, чему успел обрадоваться, пока невольно выдерживал паузу перед «здрасьте», чтобы не задохнуться сразу же от волнения.

— Здравствуй, — сухость из её рта пошла такая, что у Антона в секунду пересохло горло. Обращение на «ты», подчёркивая самоё себя, в то же время, пересыпалось песком подтекстного «выканья».

Антон молчал — пытался сглотнуть. Диана развила пренебрежительный суховей:

— Зачем ты мне ЭТО отправил?

— Что?

Ответный вопрос Антона так уже засушил воздух кабинета, что разбудил влажную бурю: Диана говорила, словно кричала, и кричала, словно плевалась:

— Что это значит?! Ты что, следишь за моим мужем? Может ты и за мной следишь? Как ты смеешь?! Кем ты себя возомнил? Героем-любовником? Герои таких мерзких… гадостей не делают! Негодяй! Берега попутал? Слежкой он занялся… Гляньте на него… Мерзавец! Как я была права, что ушла от тебя к Кириллу… Друг называется! Ты же урод! Ты даже не подумал, что эти цветы — знак признательности персоналу за уход за тобой в больнице… А Кира! Святой человек… А ты — псих! К врачу сходи, параноик. У тебя мания…Господи, спасибо тебе, что я вовремя с ним рассталась.

И хлопок двери сбил не умершее сразу многоточие надежды в душе Антона в одну острую точку безнадёги.

Чтобы умыть-утереть морально заплёванную морду, Малому пришлось идти в туалет к раковине. Там он, намочив холодной водой лицо, посмотрел на себя в зеркало…

Злорадный карлик был сброшен с плеч великана, больно ударился и поменял выражение лица с торжествующего на растерянно-жалкое.

И тут с необыкновенным удовлетворением, растущим по мере происходящей метаморфозы в его душе, он почувствовал и увидел, что оправляется от этого внезапного унижения, выражение лица снова становится если не злорадным теперь, то и не просто злым, но ещё и азартным, даже отчаянно весёлым.

— Лад-но… Ну, с-су-ка! Берегись.

И он с ещё большим кайфом теперь не только увидел, но и словно бы почувствовал, как сползает с его лица улыбка, и наливаются ядом глаза.

Глава 24

Полковник, кивнув головой, выразил хоть и молча — только глазами, но такой живой интерес, что вселил в опера энтузиазм самой высокой степени, когда по выражению начальственного лица любой подчинённый проникается мыслью, что его функция в общем деле — наиглавнейшая.

И снова — кивок, мол, «ну!».

— Скандал она ему закатила, тэ-эрищ пАлковник. Влетела, как фурия, прооралась — негодяй, мол, мерзавец — и вылетела обратно, аж хвост за ней огненный, как за кометой.

Полковничий интерес стал рассудительным:

— Откуда знаешь? Говоришь так, словно присутствовал…

Горячка сошла и с опера:

— Никак нет, не присутствовал, тэ-эрищ пАлковник. Но и без этого знаю точно — окно его кабинета было открыто, слышно было хорошо. А я ещё и поближе подобрался, как она зашла… залетела, в смысле… Чуть ли не на метле.

— Ну-ну! — Полковник не обратил внимания на метафоричность. — В чём суть-то?

— За мужа она вступилась…

Полковник, не стесняясь, выразил лицом изумление — опять в высшей степени.

— …Мол, какого хера ты его пасёшь, гнида! Кто ты такой?! Чё те надо?! Усунься, козёл!

Опер так проникновенно докладывал, что, по-видимому, сам не заметил, как перешёл на блатной жаргон.

— А с чего она взорвалась-то?

— Так с того и взорвалась, что наш объект её мужа пас! Я ж докладывал…Она упомянула, что он ей что-то такое прислал…Цветы, типа, она сказала, — это благодарность персоналу за уход за тобой… За ним, в смысле, за объектом… А ты, мол, другу своему козлишь…

— Йес! — Полковник сделал жест, как будто забил шайбу в ворота. — Я же говорил, — помнишь? — что он Кирилла с медсестрой на телефон щёлкнул. Вот и послал… А она… Ну, баба!

Он одобрительно скривил губы, показал оперу восхищенный взгляд и согласно покивал головой.

— Дальше.

— А всё.

— Объект что?

— Тишина. Закончил приём граждан, закрыл кабинет и пошёл домой… Да! По дороге зашёл в магазин. Долго стоял в спиртном отделе… То ли выбирая, то ли прицениваясь… Но потом решительно развернулся и вышел.

— Значит алкоголя не взял?

— Никак нет.

— Пошло дело…

Полковник, будто в подтверждение своих слов, и сам заходил по кабинету. Сделал знак оперу, чтоб тот сидел, не подпрыгивал — не сбивал мысль. Повторил ещё раз:

— Пошло дело…

Остановился напротив.

— С Дианы глаз не спускать! Теперь она — твой объект… Прежний объект, конечно, главнее, но…

Полковник снова показал свой взгляд оперу. Глаза начальника горели.

— …Но он рядом с ней и проявится! Он теперь очень скоро покажет себя… От любви до ненависти один шаг, как говорится…

И мгновенно сделал лицо строгим — опять в высшей степени. Даже не строгим, а суровым — опер успел поразиться столь быстрому преображению и подумать в восхищении: «Настоящий Полковник!»

— Мы на пороге событий… Трагическими они станут или только драматическими, зависит от вас, тэ-эрищ оперуполномоченный. Вы меня понимаете?

Тут уже не встать было никак нельзя.

— Так точно, тэ-эрищ пАл-ков-ник!

Начальник, не давая развиться губительной в восприятии привычке, снова поменял интонацию:

— Пасёшь Диану вплоть… Вплоть до… Спать бы с ней ложиться!

Опер сально заулыбался. Но сильно разулыбаться не успел — полковничьи глаза похолодели так, что в ушах лёд зазвенел.

— Если с ней что случится — ты будешь виноват. Ясно?

— Так точно!

У опера сердце замёрзло, но он всё же спросил — не по уставу:

— Вы полагаете, тэ-эрищ пАл-ков-ник, что объект… в смысле, прежний объект пойдёт на крайние меры?

Полковник потеплел в живом раздумье:

— Не исключено. Он, похоже, псих…Параноик… Или маньяк… А тут ревность такая… Да ещё с отповедью… Он теперь не любить её хочет… А убить… И съесть!

— А он что, людоед? — опер буквально отреагировал на сомнительную шутку.

— Если ещё нет, то в случае с Дианой точно станет!

Начальник, будучи предельно серьёзным в своих шуточках, подобрался, побудив подчинённого встать смирно.

— Докладывать постоянно. Свободен.

И как только опер вышел, Полковник снял трубку служебного аппарата. Подумал пару секунд и положил обратно. По телефону договариваться с коллегами из техотдела о незаконной прослушке чужого телефона было не только небезопасно (по такой же самой причине), но ещё и в высшей степени цинично. А Полковник в душе был всё-таки романтик. Сам пошёл. Ножками. Ход дела уже не предполагал наличия у Полковника свободного времени. Обстоятельства требовали немедленного личного участия.

Глава 25

Странно, но в отличие от обычных людей, мучающихся бессонницей на нервной почве, Малой, присев на диван у себя дома, тут же захотел прилечь, а улёгшись — вздремнуть.

И не задремал, а уснул, даже не вспомнив о правиле не спать на закате. Антон к концу дня и сам не мог определить, заведён он всё ещё устроенным Дианой сколь скоротечным, столь же и ярким скандалом или уже утомлён переживаниями по его поводу. Антон не хотел анализировать своё душевное состояние — ему было лень. Он просто уложил голову на подушку, закрыл глаза и при свете уже уставшего, но ещё бодрого дня, под жужжание и шипение телеящика сразу уснул.

Спал он, впрочем, неспокойно — так, когда даже во сне понимают, что текущий теперь сон не забудется с пробуждением.

А снилась ему Диана…

«Кто бы мог подумать?!» — иронично воскликнет некий скептик и циник из числа читателей. Но… Тут важно не кто, а как!

Антон даже мучился в сонной претензии, что, мол, нет бы явилась во сне последняя Дианина улыбка на крыльце её подъезда, нет бы — промелькнувшая в её газах искорка ответного к нему (как раньше — во время их романа… романчика!) интереса. Так ведь нет!

Ему снилась злобная и расчётливая стерва, хохотки смеха которой над ним гремели в спящих ушах, как удары молотка по листу железа. Жесть, одним словом!

Антон понимал во сне, что ей нехорошо, что у неё приступ, она не в себе — ей надо дать успокоительного… А его нет. И тогда он хочет успокоить её психоз собой — обнять её нежно, прижать к груди, прошептать ей что-то ненавязчиво ласковое, поцеловать её по-отечески или по-братски в лобик… Хочет, но не может! Не может приблизиться к ней… Вот же она! Шаг только ступить — и рукой можно дотянуться до плеч, до головы, до лица…Он и ступает шаг — всё то же. Другой шаг — она там же. Не дотянуться ему, это понятно. А она так и смеётся — железные шары в пустую жестянку бросает… И слышать это становится невыносимо. Сначала от боли в ушах и голове, потом от злости на эту боль, и в конце концов — на неё, сумасшедшую, как на источник этой боли.

И просыпается Антон в осознанном желании проснуться, когда он уже кричит ей во сне: «Да заткнись ты, дура безмозглая!»

Одновременно в реальный мир открылись не только глаза, но и уши — вибрировал и сигналил телефон на столике у дивана. Не глядя кто, нажал ответ.

— Да.

— Слушайте внимательно, Антон Малой, что и как вы должны сделать завтра утром в пять часов…

— Кто это?

— …Не перебивайте. Вы знаете, кто это… Завтра вы с сумкой, в которой будут лежать сто тысяч наличных долларов…

И так далее с типовой инструкцией выехать в пустынный в это время парк, по тропинке столько-то шагов туда, поворот сюда, вековое дерево, одинокая скамейка… Короче говоря, весь набор условий, которые, по мнению шантажиста, могут гарантировать его безопасность. Деньги забирать он(она) будет на скорости на мотоцикле… Можно на мопеде-скутере — дешевле, бросать не жалко. Обычные условия хорошо просматриваемого места в отдалении от возможных засад.

Антон не слушал внимательно и не вникал в детали. Что толку-то?! Денег всё равно нет… Да даже если и были бы! Заявлять он всё равно не станет — себе дороже…

Антон думал о том, что он с этой зазнобой Дианой совсем забыл о занозе шантажной. И он понимал, что это надо прекращать. Немедленно! Он окончательно просыпался и уже знал, куда и зачем он сейчас рванёт.

— …Вы меня поняли, Антон Малой?

— Да. Я вас хорошо понял. Я сделаю всё, что нужно, — сказал он в трубку, отключил её и добавил вслух, обращаясь к резвящемуся в переборе картинок телевизору. — То, что мне нужно.

Вскочил и начал одеваться в удобную, прочную и неприметную одежду.

На улице он первым делом проверился — «хвоста» вроде как не было… Странно! Проверился снова — нет «хвоста». Бог любит троицу — нет ничего. Вперёд! Никакого такси — тут недалеко… Огородами…В капюшоне…Трусцой…В наушниках… Парень сам в себе — никто не нужен — трусца, капюшон, наушники, тёмные очки… Ствол поудобнее приладить… Раз-два, раз-два… Дыхание… Вдох носом, выдох ртом… Раз-два… Вот он, кафетерий этот дурацкий… И бабы там те же… Дуры!

Подъезды на домофонах… Нужный — удача! — открылся, выпуская кого-то…

И только Антон собрался было взять ускорение, чтобы успеть поймать закрывающуюся дверь, а случайные свидетели (тьфу-тьфу-тьфу!) подумали бы, что спортсмен делает финишный спурт, как во двор заехала машина Кирилла. Антону даже пришлось пробежать навстречу мимо неё, низко склонив голову — спрятав лицо. Точно — за рулём Кира!

Вход в подъезд и бег по ступеням откладывался. Пришлось занять позицию под деревьями, чтобы уж не очень-то светиться, и начать махать руками, вроде как, завершая спортивно-оздоровительный этюд на свежем воздухе.

Начал махать… И только в спокойствии однообразных движений и одной картинки перед глазами, сначала на уровне праздничного какого-то ощущения и потом только мысли, пришло осознание, что другого такого удобного момента не будет… Просто не может быть! Потому что не бывает… Достал телефон.

«Возьми трубку, крыса… Умоляю! Бабьи свои гордости потом покажешь… Ну!»

— Алло, — ответила Диана.

— Хочешь посмотреть на святость своего мужа — сразу, без «здрасьте», по-деловому напряжённо заговорил Малой, — приезжай прямо сейчас…

И он назвал адрес. Полный! С номером квартиры. Вход в подъезд и подъём по лестнице — спокойный теперь — откладывался ещё больше.

«Приедет… Никуда не денется…Она его не любит… Значит ей улики против него нужны…Хотя бы даже просто чтоб были…»

Антон под маскировкой деревьев и кустов делал гимнастические упражнения с затухающей интенсивностью — всё по уму, любой спортсмен подтвердит.

Диана приехала — как прилетела! — довольно быстро… Можно сказать сразу, как будто ждала вызова. Проехала — увидела! — мимо Кириного бизнес-класса и даже парковать своё дамское авто не стала — так бросила. И сама бросилась к подъезду. Что-то нажимала, что-то говорила — почти кричала…

«То-то! — удовлетворённо ощущая то самое, незабытое, но ярче теперь, злорадство, секундными фрагментами, делая в сгибе «мельницу», видел её Антон. — Пробило тебя… И медсестра… И цветочки для неё… Лживая тварь! Лицемерить-то тоже уметь надо… Думать сначала, а потом врать… А у тебя с думалкой проблемы!»

Диана впорхнула в едва приоткрытую ею дверь — почти как тогда, вечером…

«Ну-ну! Ждать недолго…»

И действительно — минут через пять-десять она уже вылетела обратно.

У неё было одновременно жалкое и брезгливое выражение лица. Нервничая и замешкавшись с дверцей машины, она рефлекторно смахнула с лица…

«Слезу! Что же ещё-то? Вот и ладушки…»

…Завела двигатель и сильно зачем-то газанула. Резко сорвалась… Но поехала вокруг по двору уже аккуратно. Уехала…

«Всё! Теперь можно… Нужно, то есть!»

Антон шумно набрал три раза носом воздух и так же шумно три раза его выдохнул ртом, наклонив голову и поболтав опущенными руками. Спокойно двинулся к единственному для него подъезду длинного многоквартирного дома. На подходе дверь подъезда открылась — снова удача! — кого-то выпуская. Проскочил внутрь, не обращая внимания на выходящих и не давая тем самым повода обратить внимание на себя.

Глава 26

Дверь в квартиру была замызгана так, как бывает замызгана дверь только в ничейную квартиру. Съёмная — она и есть съёмная… Тем более, съёмная не у маклера, не у содержателя доходного дома, а у старушки, доживающей свой век и не пытающейся толково оборачивать получаемые деньги. Она их просто копит — то ли себе на похороны, то ли по привычке, как спички, мыло и соль, то ли от возрастного уже слабоумия, что тоже, в общем-то, похоже на привычку-рефлекс. Она, если и задумывалась о сдаваемой внаём жилплощади, то скорей всего так, что обрадовалась бы, узнав, что эта квартира умрёт вместе с нею.

Именно этим можно было объяснить то, что глазок входной двери был не просто залеплен жвачкой — он был залеплен намеренно, в самом клейком состоянии жвачки, залеплен так давно, что жвачка теперь уже окаменела, а все ранние попытки удалить её и восстановить обзор были так мимоходны и судорожны, что временные хозяева, делавшие их, представлялись нервно кусающими губы и вполголоса матерящимися неудачниками.

Глазка не было — хорошо. Если была цепочка, то она выбивалась бы ударом ноги, так как и дверь была уже очевидно «неродная», потому что открывалась не наружу, а внутрь, то есть против строительных правил.

— Кто там? — напряжённый волнением женский голос.

— Энергосбыт. Показания электросчётчиков снимаем, — позитивно протараторил Антон, убедившийся перед этим, что в щитке на площадке такового нет. — Минутное дело, хозяйка…

— А документы у вас есть?

— А как же, хозяйка! Открывайте, я вам удостоверение покажу.

Пауза. Молчание.

«Советоваться пошла, — понял Антон. — Хорошая проверка любовника на героизм или малодушие. После Дианы-то…Если не выйдет из укрытия, то всё пройдёт легко. Если же выйдет, то — орёл! — возможны осложнения. Ах, как не хочется!»

Дверь приоткрылась наконец, и Антон, оседлав эффект неожиданности, решительно вскочил на нём в раздвигаемую щель, делая тем самым взволнованное знакомое женское лицо отталкиваемой из проёма хозяйки панически испуганным.

— Привет, медицина! — прозвучало в тональности «А вот и я!» прямо в обычно милое и живое, а теперь белое, лицо.

Рот приоткрылся, зрачки медсестры, повинуясь мощному нервному импульсу, расширились до максимума, и глазные яблоки, не спеша от усталости, синхронно закатились за верхние веки. Она обмякла и упала в обморок на грудь и в руки Малого.

Антон был готов к такому — подхватил уверенно и сразу же поволок слабое тело… Куда? Огляделся, развернулся с нежной ношей в руках, толкнул ногой обратно распахнувшуюся от его решительности дверь. И…

— Оп-пачки! А вот и ты… — за нею стоял Кира.

Не сказать, что он схоронился… Спрятался! Просто спрятался — либо наудачу чтоб пронесло, либо для засады, на всякий случай. Скорей всего, затаился, как всякий нормальный загулявший муж — ото всех и от всего после того уже, как его застукала с любовницей жена. Поэтому, увидев Антона, Кира мгновенно перестал опасаться — забыл об опасностях, которые уже миновали, и сощурившись в злобе, почти не открывая рта, проговорил:

— А-а, с-сука! Друг за другом ходите… Спелись!

И молниеносно выбросил вперёд правую руку в направлении головы Малого.

Не надо было Кире ничего говорить — надо было бить сразу как узнал…

А так и Малой успел сосредоточиться, напружиниться — недаром ведь благодаря тому же Кире прикладным спортом столько лет уже занимался. Антон не просто отпрянул от нокаутирующего удара — он успел ещё и чисто рефлекторно выставить руками защиту от возможного развития атаки. А в руках была высокая обмякшая медсестра, безвольная голова которой от резкого Антонова броска случайно (конечно же случайно! — движение-то было рефлекторным) оказалась в почти конечной точке движения руки Кирилла.

С сухим треском кулак врезался в нижнюю часть затылка — туда, где две нежных жилки под распущенными волосами начинают свой изящный и гордый спуск вниз по шейке балетной толщины.

Голова, если и сказать, что дёрнулась, то настолько позже хрустнувших костей и так заметно слабее по сравнению с ожидаемым, сохранись она в целости как мяч, её отскоком, что и у Киры, и у Антона одновременно похолодели сердца. Они, замерев, испуганно посмотрели друг на друга, мгновенно забыв про ненависть.

— Дебил! — тихо, но внятно, заговорил Антон. — Ты куда бьёшь?!

— А ты чё её подставил?! — Кира от испуга тоже заговорил негромко и, себя оправдывая — обвиняя другого, даже нервно-нарочно голову вытянул к Антону и скривил в показной злости рот.

— Оба хороши…

Прозвучало хоть и негромко тоже, но прогрохотало в ушах друзей-врагов так, что они, бережно укладывая на пол прихожей мёртвое уже тело медсестры, даже зажмурились, сидя на корточках, и судорожно вжали головы в плечи.

— …Перелом основания черепа. Вы — убийцы, ребята.

Теперь это был уже не гром господень. Теперь Антон и Кира слышали уже человеческий голос, произносивший эти жуткие с своей правде слова. Теперь они смогли даже уловить, откуда он звучал, и повернули туда свои перекошенные в отчаянном, смертельно опасном испуге, лица.

На входе в квартиру стоял и смотрел на них сверху вниз Полковник — начальник отдела полиции.

Глава 27

Малой, в отличие от растерявшегося вконец Киры, самообладания не потерял и поднял голову на Полковника не за тем, чтобы тот удовлетворённо смог увидеть его испуг и покорность, а чтобы прикинуть, один тот или с группой захвата.

«Вряд ли он с группой, а то были бы уже здесь и крутили бы нас с поличным… Один, значит… Но как узнал? Ясно как!»

И Антон, не отрываясь глядя на Полковника, взявшего их под контроль своим пистолетом, резко обругал себя за неаккуратность в определении слежки за собой. Полковник ничего больше не говорил и смотрел на Антона твёрдо — ждал… Чего?

Малой опустил взгляд на пистолет, смотрящий ему в лицо чёрным глазом своего ствола. Тот хоть и был на расстоянии и зажат широкой ладонью начальника, однако полицейский Малой даже по одному дульному срезу определил, что оружие у Полковника — не табельное.

«Он один пришёл… Точно!»

Антон глянул на сидящего напротив так же на корточках Киру.

Тот был откровенно испуган, поворачивать вжатую в плечи голову на Полковника теперь даже не пытался и во все глаза таращился на Малого, молча спрашивая одновременно: «Что происходит?» и «Что делать-то?!»

Прошлые мысли о Кире в голове Малого перестали быть актуальными. Появились новые. И он ему беззвучно, губами ответил: «Он о-дин!», призывая того, тем самым, не малодушничать и взять себя в руки. Кира, вроде, очнулся.

— Тэ-эрищ полковник, а встать-то можно? Ноги затекли…

— Вставай, Малой… И ты, друг детства, тоже можешь встать. Только оба — медленно!

Полковник, продолжая держать ствол у пояса, начал медленно отходить в сторону, чтобы поднявшийся Кира ему Малого не загораживал.

— И пистолетик, товарищ участковый, аккуратненько, двумя пальчиками, достаньте сначала и положите на пол. Встанете — ногой его ко мне.

Антон сделал всё в точности, состряпав показательно безразличную — даже пренебрежительную! — мину на лице.

И через мгновение после того, как толкнул ногой лежащий рядом с мёртвой медсестрой свой пистолет, резко наклоняясь и перешагивая одной ногой через труп, чтобы твёрже встать и устоять, вцепился руками в Киру на уровне пояса и швырнул его, поворачиваясь, в сторону Полковника.

Сразу же, сухо сначала — подобно смачному щелчку кнута по деревянной крышке большого стола, и звонко потом — через тысячную долю секунды, когда бетон стен отрикошетил звуковой удар, спутавшийся в итоге в замкнутом пространстве прихожей, грянул выстрел.

Перебиравший не по своей воле ногами в сторону Полковника согнутый в поясе Кира дёрнулся верхней своей половиной так, будто только ею наткнулся на препятствие, центр тяжести его отскочил в обратную сторону, и Кира, описав дугу прямыми ногами, как циркулем с Г-образно согнутым на конце телом, повалился лицом на мёртвую медсестру…

Вернее, тем, что было за мгновение до этого Кириным лицом — пуля Полковника попала ему в затылок, снизу вверх, почти вскользь, срывая верхнюю часть черепа, как крышку с кипящего чайника, захлёстывая лицо разорванным кожаным покрывалом затылка с остатками прилипших к нему нетолстых и мозаично мелких кусочков черепных костей.

— Стоять!!! — сразу же после падения Кириных останков в звенящем от выстрела пороховом воздухе раздался крик Полковника.

Антон не повернулся и даже не дёрнулся. Он с отсутствующим видом смотрел на размочаленную голову друга детства, словно бы пребывая в прострации. Он не чувствовал страха от реальной угрозы своей жизни. Он не чувствовал ярости от невозможности контролировать ситуацию. Он не чувствовал ничего!

— Теперь и ты — убийца, — только и проговорил задумчиво.

Полковник пошевелился.

— Э-э, парень… Я ведь сделал то, что ты собирался — ствол-то твой не табельный.

Последние слова Полковника вернули Малого в реальность. Он даже секундный приступ страха за свою жизнь почувствовал — живой же человек. Но так же быстро успокоился — если бы его решили убить, то уже убили бы следом за Кирой.

Но Полковник, судя по всему, был не маньяк и выстрелил только от неожиданности.

В конце концов, он действительно сделал то, что собирался сделать сам Антон, решая сразу две своих, зудящих в душе (или в мозгу?) проблемы.

— Какая разница, в общем-то, что за ствол ты Диане подбросишь? — словно прочитав его мысли, сказал, как посодействовал, Полковник. Обе нелегальные пушки он держал в руках.

Так же спокойно продолжил:

— Свой-то где взял? Впрочем, догадываюсь — нашёл.

И даже усмехнулся.

Антон тем временем снова начал мысленно сокрушаться по поводу своей неаккуратности в определении слежки… Хотя! Может после обнаружения они «топтуна» поменяли? Какая теперь разница!

И в мозгу Малого (или в душе?) стала обратно покручиваться видеокартинка последних событий: скандал, устроенный ему Дианой, её улыбка на крыльце, возникновение на крыльце изумлённого Киры… Киры, который ему всю жизнь отравлял… Стоп!

А чем он отравлял-то? Тем, что Диана к нему ушла? О-ой-й! И этим тоже, конечно, но ещё раньше… Успехом своим всегдашним, вот чем! Стоп опять. С чего это вдруг «своим»? Не его это был успех… Папин! Он-то до самостоятельного успеха не додумался бы, потому что всегда был дураком безмозглым.

Антон словно бы ещё раз проснулся. Он вспомнил, для чего он живёт — в чём его миссия! Диана, переживания, шантаж глупой медички — ерунда всё. Он в этой суете о главном умудрился забыть!

И Малой опять присел на корточки — теперь над бывшей головой Кирилла.

— Что, мозги проверяешь? — снова подал голос Полковник и снова спокойно — как осведомлённый человек.

— Пусто…

Антон прошептал это и сам поразился точности тональности, в которой было одновременно всё: и удовлетворённое подозрение, и многолетнее разочарование, и радость, и печаль, и выраженная в слове личная опустошённость.

— Только не думай девке череп разбивать, — наставительно произнёс Полковник. — Там-то уж точно ничего нет. Вскрытие это и покажет…

Малой повернулся и посмотрел на него с новым интересом — интересом к его осведомлённости:

— Как же это я слежку за собой не заметил…

— Да нет её сейчас… — будто продолжая начатую ранее беседу, ответил Полковник. — Он теперь Диану пасёт. Я тебя там ждал, пока звонок от шантажистки не услышал… Да теперь-то что уж… Снимать его придётся с наблюдения, чтоб тебе не помешал. Так? Ясно — так. Только сдаётся мне, Антоша, что Кирилл здесь не причём…

— Ну и что! Он в другом виноват.

— В чём это? В том, что он — муж Дианы?

Антон поморщился, не отвергая напрочь эту мысль, но ясно давая понять, что она — только часть главного. Полковник усмехнулся опять же с видом человека, который много чего понимает.

— Ладно, пошли отсюда. Через чердак.

— А ключ?

— Обижаешь!

Полковник показал Малому связку «трофейных» отмычек.

Тихо вышли — Антон прикрывал глазок и вообще контролировал расположенную напротив дверь на площадке. Дверь самой мертвецкой квартиры запирать не пришлось — уже хорошо — быстро. Неслышно и невидно поднялись на последний этаж и выбрались без проблем на чердак. Даже люк Полковник запер с той стороны — благо замок был не висячий, а врезной. И только теперь смог продолжить незаконченный разговор:

— Обещаю тебе материалы дела дать почитать…

— Какого дела?

— Как какого?! Дела об убийстве мужа Дианой… Как там её?

Антон так красноречиво сморщился в своей немоте, так ярко даже, что Полковник мрак этого бесовского свечения смог увидеть в чердачной темноте.

— Что, не надо? Ну, ты людоед…

Он, ошеломлённый, даже приостановился.

— А-а-а, понимаю… Башка медсестры тебя интересует. Обещаю тебе материалы вскрытия показать — там как раз башку открывать обязательно станут. Только… Зря беспокоишься — там пусто. Готов спорить… А? Ты как? Забьёмся на коньяк?

Полковник опять остановился, и Малой, в свою очередь, смог разглядеть в темноте, как тот азартно подмигнул.

Глава 28

Он очень хотел порасспросить Полковника… О чем? Да обо всём! Каша в его голове из небрежно накиданных в неё впечатлений от событий последнего времени была такой густой и ядрёной, что в ней невозможно было мысль, как ложку, провернуть и зачерпнуть хоть какую-то толику этого дьявольского варева. Всё слиплось! Никакой последовательности. Одно только уставший мозг Антона смог ухватить, запомнить и держать на поверхности сознания: Полковник здесь один, значит ареста можно не опасаться и идти домой.

Он и пошёл… Побрёл… Пополз даже, хоть и на двух ногах. В кармане в такт тяжело переставляемой левой ноги покачивался его новый пистолет — избавленный от отпечатков бывший пистолет Полковника, который Антон собрался подложить в «бардачок» Дианиной машины. Её отпечатки на нём? Да не вопрос! Полезет за какой-нибудь бабьей дрянью — нащупает… Главное — сообщить вовремя, чтобы они момент не пропустили и сразу взяли её с поличным… Выбросит если? Даже лучше: попытка избавления от улики — самая тяжеловесная улика!..

Полковник, не стесняясь, инструктировал:

— А как подбросишь — сразу мне просигнализируй… Ну, например, кодовым словом «плюс»… Чтобы я сразу же слежку возобновил.

— Лучше «минус»… — серьёзно сказал участковый полицейский инспектор.

— Почему «минус»? Вернее, чем лучше? — спросил начальник отдела, рефлекторно-логически воспринимая добавленную в хозяйство вещь (своё, чужое — неважно!) как прибыток — как плюс.

— Потому что минус одна стерва… Потому что минус большая головная боль… Даже две головных боли — вашу-то как раз тоже пока в плюс считать надо.

Полковник всверлил в Малого недобрый взгляд. Помолчал, не моргая, явно пытаясь подчинённого, как какую-то уличную шпану, подавить своей волей. Антону было так на всё это уже наплевать, что он начальственной строгости даже усмехнулся… Настолько искренне нахально, что Полковнику пришлось согласиться:

— Ладно. Пусть будет «минус».

И напоследок дал Малому электронный блокиратор сигнализации, сработанный преступными умельцами и конфискованный не так давно, но не «подшитый» к делу — самим пригодится. Вот и пригодился!..

«А Полковник-то теперь тоже при делах… Приходится и ему теперь задумываться… Интересно, о чем? О том же, что и я? — спросил себя Антон, уже сидя в своей прихожей, будучи не в силах наклониться, чтобы расшнуровать-снять ботинки. — Стоп! Если задумывается, значит у него есть, чем думать! У него должен быть в башке мозг… Должен… А есть ли? Другие-то тоже вон думали все… думают, вроде, а оказывается, что пустыми головами… А доктор Томас? Умница же был… Надо узнать…»

Обессиленный Антон всё-таки напрягся всем, что в нём осталось, чтобы раздеться. Глянул в зеркало — на него смотрели воспалённые глаза измученного старца, познавшего на своём веку всю скорбь человечества. Смотреть на себя было жалко и страшно. А ещё — противно! Но отвести взгляд Антон не мог, словно что-то держало его насильно. У него от напряжения даже начало ломить то ли шею, то ли голову — то ли спинной, то ли головной мозг — боль была без адреса. Но она разбудила в Антоне новый взгляд на самого себя — у него даже выражение лица в секунду поменялось, и с болезненного превратилось в безумно-любопытное: «А у меня-то самого мозг есть? Надо бы…»

Додумать ему не дал дёрнувший его и вернувший из зазеркалья звонок в дверь.

На пороге стояла мать Мариванна.

— Мама…

Антон так беззлобно и искренне сморщился, выражая тем самым восклицание «Тебя-то тут сейчас совсем не надо бы!», что Мариванна мгновенно оживилась в ответ на искренность и сменила мудрую покорность на обыденную суетливость.

— Антоша. Антоша. Сыночек, — затараторила она речитативом, не сводя с сына беспокойных глаз. — А я ждала на улице… Всё смотрела, когда свет в окнах загорится… Вот дождалась. Наконец-то!

Антон спрашивал её молча — выражением лица.

— Как же это зачем, Антоша?! — мать услышала безмолвный вопрос «Зачем ты пришла?». — Как же это зачем, сыночек?! Тебе же плохо… Я же вижу… Сам посмотри на себя…

— Это ты сейчас видишь… — Антон заговорил так спокойно, что даже сам испугался своей холодной рассудительности, как наступившей нежити, и решил хоть немного взбодриться. — Но пришла-то ты до того, как меня увидела. Зачем? Мама!

— Дак… Знаю, что плохо тебе… Устал ты… Лица, вон, на тебе нет… Дай, думаю, проведаю… Поесть чего-нибудь приготовлю…

— Мне правда плохо, мама. Я смертельно устал. Но ты-то как узнала?

— Дак… Сын же ты мой! Я же мать тебе… Почувствовала… Да и с этой ты опять… Чертовкой этой — Дианой! Не к добру это, сынок…

— Так ты только об этом подумала?! — у Антона внутри словно волны вверх начали накатывать, всё выше и выше.

— Чувствую я, Антоша, недоброе с тобой творится…

Мать прослезилась от чувств.

— Так ты только чувствуешь и всё?!

И вот последний самый мощный прилив захлестнул сознание Антона и задержался, не торопясь с откатом. Он посмотрел матери в лицо, начавшее терять очертания.

— Так ты значит только чувствуешь?! — он говорил всё громче. — Ты не знаешь ничего, а только чувствуешь!

— Антоша, сынок, ты что?

Она в испуге начала пятиться назад. Антон распалялся всё сильнее:

— Ты ничего не знаешь, но ты — чувствуешь!

— Антон!

— Ты и не знала никогда ничего, и не понимала — ты только чувствовала!

— Ан-тон! — истерично уже, по слогам.

— Ты только чувствовать и умеешь!!!

Мариванна, наконец, упёрлась спиной в стену — отходить некуда было. Да и не надо уже — Антон перестал видеть лицо. Вместо него вверху силуэта матери было чётко очерченной пятно.

И Антон, осознав его, словно бы очнулся — помогли ассоциации с прежними переживаниями «пятен», когда Антон ещё не выходил из себя так быстро.

Он резко закрыл своё опущенное лицо руками и глухо, в ладони, заговорил:

— Мама, уходи! Уходи, мама! Прошу тебя…Сейчас же уходи! От греха…

Мариванна боком, испуганно, обошла его, прячущего самого себя от мира в своих ладонях, и на выходе уже сказала:

— Я тебе позвоню, Антоша… Завтра… Отдохни…

— Да иди же ты-ы!!!

Дверь захлопнулась уже после того, как весь подъезд услышал этот крик.

Часть III

Глава 29

С утра участковый Малой был в своём кабинете. Хотя слово «был» не совсем точное. Он, скорее, прятался! От кого — сам себе объяснить не мог — боялся… Объяснения. Боялся сам себе признаться, что сам себя боится. Он даже в зеркало опасался посмотреть — умывался наугад, причёсывался наощупь. Благодарил бога, что можно ещё хотя бы один день не бриться. Оглядев на вешалке, надел форму. На себя в форме в зеркало смотреть тоже не стал. Похлопал по ней (по себе), так осмотрелся…

И правильно сделал! Потому что, глянув в зеркало, он бы невольно позабыл об общем внешнем виде и прилип бы взглядом только лишь к своему лицу Вернее, к влажному отблеску испуганного безумия в глазах, красных от бессонницы, наполненной частыми и краткими провалами в кошмары, как у алкоголика в период «белой горячки».

Антон боялся увидеть и понять в себе психа. Узнать себя психом. Он и форму-то решил надеть не для того, чтобы служебной официальности добрать, не для того, чтобы чужие взгляды отвлечь от своего лица, а для того, чтобы самому отвлечься от становящегося пугающим привычного самого себя. Обновился, одним словом… Хоть как-то.

По улице шёл в тёмных очках, благо, повод был — солнце.

Бабье лето в этот год расщедрилось на нежаркую, ненавязчивую ласку. Но дождик уже тоже начал побрызгивать из туч, пока ещё весело шаля, как ребёнок, получивший в подарок водяной пистолет. Однако по календарю было видно, что скоро уже дело дойдёт до водяного автомата и даже пулемёта. Ночная прохлада стала потихоньку становиться холодом, и листья на деревьях пытались согреть улицы своей тёплой жёлто-красной расцветкой.

Первым делом Антон распахнул окно в кабинете, принимая всей нервной грудью подарок бабьего лета — свежий с утра, как у водоёма, воздух. Постоял секунду в нерешительности и тёмные очки снял-таки — служба есть служба. Осмелился даже кинуть взгляд мимоходом, отворачиваясь от окна к двери, в зеркало… Да, ничего вроде — расходился. Психоз, как похмелье, растёкся из глаз по жилам, рассосался и стал неярок. Сел за стол.

— Входите.

Вошла пара — мужчина и женщина:

— Здравствуйте. Вы нас вызывали.

— Фамилия?

Они назвались.

— Жалоба на вас, — наставительным тоном заговорил участковый, роясь в стопке бумаг. — Вот она. Соседка ваша жалуется, что… Цитирую: «Со свету меня сжить хотят и всякие козни строят». Далее идёт перечисление козней… Читать не буду — сами знаете, поди… Или прочесть?!

Женское лицо растянулось в улыбке, выражавшей неудобство в формате «Ну-у, вы же понимаете…»:

— Она старенькая и немножко уже не в себе…

— Сумасшедшая, вы хотите сказать?

Женское лицо изобразило неудобное согласие. Взорвался мужчина:

— Её нельзя назвать сумасшедшей, хоть у неё и справка есть!

— Да? Интересно…

— Там сходить нечему и не с чего… Она вообще — безмозглая!

— Не горячитесь…

Антон это промолвил, не услышав собственный голос — в голове после громкой реплики мужчины поднялся шум, словно эхо — отголосок его возмущения.

Лица обоих посетителей стали расплываться в пятна. На глазах! Малой даже опускал их специально, будто вчитываясь в бумаги, и поднимал снова — не помогало. Пятна говорящие.

Одно, мужское, своей нижней дыркой — бывшим ртом — уверенно и громко доказывало, что старуха-соседка — безмозглая дура. Причём чем чаще звучало определение «безмозглая», тем сильнее шумело, свистело — даже визжало уже! — у Антона в голове.

Он механически и очень кратко (чтобы побыстрее от них отделаться) записывал суть их показаний и ответных претензий, будучи не в состоянии на них сосредоточиться.

Только бы это быстрее закончилось! Но словесный поток мучительно продолжался… Антон не выдержал:

— Прекратите!

— Что прекратить? — растерялся мужчина.

— Прекратите называть её…

Малой застрял в боязни произнести ключевое слово.

— Безмозглой, что ли? — подсказал мужчина, и утихавший уже было ураган снова прорезал голову Антона своим пронзительным порывом.

— Да! — он почти выкрикнул ответ с искажённой мукой лицом.

Опущенными глазами он увидел, как женская рука легла на задрожавшую в растерянности мужскую руку.

— Вам плохо? — донёсся сквозь медленно утихающий ветер участливый женский голос. — Может вы в другой раз нас вызовите?

Антон взял себя в руки. Голова успокоилась.

— Нет. Всё в порядке. Ваши показания понятны. Распишитесь… Вы и вы… Здесь и здесь… Теперь я вызову вашу соседку…

— Да! — снова взорвался мужчина. — Сами сможете убедиться, что она без… Не в себе. По ней дурдом скучает. До свидания.

Когда дверь закрылась, Антон чуть ли не вслух пробормотал, что дурдом скучает и по нему самому тоже. Теперь — сейчас! — пресловутую соседку он не собирался видеть ни в коем случае. Повестку, которая медленно пойдёт по почте, он выписал ей на максимально отдалённый срок.

— Входите.

Тишина. Никакого движения. Антон успел даже мечтательно почувствовать лёгкость, освободившую его голову от болезненных приступов, во время которых череп распирало так, что казалось, будто из ушей что-то такое аж свищет, на простой воздух, кстати, своей плотностью совсем не похожее.

Теперь в голове не ветер дул, а ветерок гулял. Сродни лёгкому сквознячку, ласкавшему то лицо, то затылок, когда открывалась входная дверь.

Он потому и выглянул в коридор, что помнил — людей было больше, чем двое этих предыдущих. Почему же никто не заходит?

В коридоре сидели трое: возрастом приближающийся к мудрости мужчина с академической бородкой и явная бабуля с явным внучком, который сразу устремил в участкового взгляд такой влажной чистоты, трагической обиды и заплаканной надежды, что Малой невольно подумал с усмешкой о похищенной у него игрушке.

«Интересно, где было совершено преступление, — обретая в шутливости прежнюю реальность, игриво подумал Антон, — в песочнице двора или детсада?»

Он даже успел удивиться тому, что вызывающе тараща глаза на просителей по очереди и покачивая вопросительно головой, в смысле «Ну, чего сидим?», он снова легко почувствовал прилив обычной — положенной! — служебной строгости.

— Да вот… — вслух ответил на немой вопрос мужчина. — Очередь не моя.

И показал кивком головы на бабулю.

«Академик!» — сразу окрестил его Малой, исходя из показательно независимой и невызывающей позы «нога на ногу», из интонации, из общей вежливости, без которой для него вообще жизнь немыслима, из готовности и умения ждать. Из интеллигентности, одним словом.

Бабуля же была как бабуля. Она с суетливой и виноватой (такие люди всегда чувствуют себя виноватыми в присутственных местах, хотя бы тем уже, что пришли) радостью закопошилась.

Поднялась, успев сморщиться от привычной родной боли то ли в ногах, то ли в пояснице, взяла внучка за руку и, не до конца выпрямившись, зашаркала к двери вслед за участковым.

— Что у вас? — спросил Малой, терпеливо подождав пока они рассядутся — одна с пыхтением медленно, второй со шмыганьем носом быстро.

— Товарищ милиционер…

Антон не стал перебивать-поправлять на «господина полицейского» — какая разница!

— …Это ужас какой-то. — Пауза. Не постановочная, а искренняя. — Этот хулиган Вадька из соседнего подъезда собачку убил…

— Вашу?

— Н-н-нет… Общую… Её все во дворе любили. Жулю нашу. Ласковая такая… такая хорошая собачка… Была! С Дениской они так хорошо всегда играли…

Дениска, сидящий рядом с опущенной головой, начал конвульсивно дёргать плечиками в новом приступе плача.

— …И вот.

— Рассказывайте, рассказывайте, я слушаю.

— Во-от… Убил он её, этот Вадька. На велосипеде ехал, палкой ударил…

— Н-не-е па-ал-кой, а на-шо-шом! — встрял отчаянно уже плачущий Дениска.

— Да. Насосом, товарищ милиционер. Она, глупенькая, за ним погналась… Лаяла так радостно…

— Но это же естественно, — как можно рассудительнее заметил участковый. — За человеком гонится дворняга… дворняжка, лает — откуда ему знать, что радостно? — он защищается.

— Да нет же!

Бабуля оживилась — снова искренне, заколыхалась всем телом, придвигаясь к краю сидения, чтобы быть ближе к «товарищу милиционеру». Вытянулась к нему, положив локти на стол.

— …Он специально её дразнил. Не любил её! Вот и раздразнил, чтоб она погналась за ним…

— То есть она погналась всё-таки злая?

— Н-ну, не знаю, — оконфузилась бабуля и глянула на мальчика — тот совсем раскис. — Жуля наша вообще злой быть не умела.

— Она, поди, его ещё и за пятку пыталась цапнуть?

Сочинять трагедию до конца в столь серьёзном учреждении бабуля не стала, а просто показала Малому глазами на малыша. Антон не понял. Тогда она зашептала:

— Конечно! Я только ради него… — кивок за спину в сторону внука. — Нельзя же так-то! При детях!

Малой проникся симпатией к старушке. Она казалась уже совсем не глупой наседкой, а вполне здравомыслящей и опытной женщиной.

— Собака дурная, конечно, но… Пообещайте, что накажете хулигана, — шепнула она максимально конспиративно.

— Да! — уверенно громко согласился Малой. — Конечно! Он должен быть наказан. Пишите заявление.

И подмигнул, мол, пишите, пишите. Тихий плач сбоку от бабули прекратился сначала до хныканья, а как малыш увидел, что бабуля действительно что-то начала писать, то и совсем — ребёнок от обретаемой справедливости даже повеселел. Слез со стула, начал ходить по кабинету.

— Дениска, иди поиграй на улице, — ласково сказала повеселевшая тоже бабуля. — Я допишу заявление и выйду.

Повеселел и участковый. Любому взрослому, если он не псих, всегда приятно утешить плачущего в своей одинокой беде ребёнка. Малыш выбежал уже чуть ли не вприпрыжку.

— Спасибо вам! — горячо поблагодарила женщина. — А то я не знала, что и делать… такое горе! Такое горе для ребёнка! Прямо на глазах, представляете!..

— Вы заявление-то пишите… Серьёзно!

— Да?! Ну вы меня прям обрадовали…

Бабуля удовлетворённо пыхтела. Одновременно писала и тараторила:

— …Так страшно, знаете, было. Даже я испугалась. Бедная Жуля даже не взвизгнула. Упала так сразу и лежит. Да… А Вадька этот так и умчался на своём велосипеде. Мы подходим… А там! Ужас…

Она снова устремила своё тело к нему и прошептала, кинув сначала взгляд на дверь:

— Голову ей совсем разбил. Даже мозги собачьи было видно…

Она ещё успела, отклоняясь, вскинуть брови вверх, одновременно кивая — вот так, мол, но уже усвоенный Антоном смысл последней фразы начал делать своё дело — её лицо стало неумолимо и неуклонно расплываться в пятно.

Хорошо, что она опустила глаза на лист бумаги и не видела изменившегося в секунду взгляда участкового. Не заметила его дрожи и возбуждения, бледности и отрешённости.

Антон в попытке овладеть собой встал, подошёл к приёмнику на неработающем холодильнике, воткнул вилку в розетку и наугад нажал одну из копок настроенных станций. Из динамика нарочитым бодрячком тут же с полуслова раздался полный глупого энтузиазма женский голос:

«…что удалось выяснить программе «Светская жизнь», так это меню, которым потчевали на празднике наших звёзд!»

«И что же в нём?» — это был имитирующий живой интерес уже голос ведущего — мужчины. Они дуэтом строчили чушь в радиоэфир.

«А вот что… Главное блюдо вечера называлось, — она стала выговаривать французские звуки, — соё-рвель де во-ё…» — «Красиво-то как! — это он. — А вкусно?» — «Наверное!..» — «А по-русски что это?» — «По-русски это звучит весьма прозаично… И даже страшно!» — «Ну, а всё-таки?» — «Телячьи мозги, запечённые с овощами».

Малого передёрнуло. Он не кнопку нажал, выключая, — он штепсель выдернул.

Бабуля как раз дописала. Оставила листок на столе, тепло попрощалась и вышла.

Академично выждав пару мгновений, в дверь просунулась академическая бородка:

— Можно?

— Две минуты… Буквально.

Антон даже не повернулся для ответа — ему нужно было перевести дух. Сел. Попил воды. Попыхтел — точь-в-точь как давешняя старуха. Успокоился.

— Входите.

— Здравствуйте.

«Академик» дождался жеста, приглашающего сесть. Сел.

— Простите, как к вам обращаться?

— Как вам удобнее, так и обращайтесь.

— Господин полицейский — вопросительный взгляд, ожидающий подтверждения, кивок удовлетворения. — Меня буквально затерроризировал мой юный сосед сверху.

Малой приходил в себя. Даже кивнуть смог, подбадривая.

— …Безобразно громко включает свою музыку. Аппаратура у него мощная, судя по всему… И музыка — далеко не Моцарт! И даже не Сальери… Чёрт знает что! А у меня работа…

«Академик» уныло усмехнулся.

— Пишите заявление. Есть правила. Примем меры.

— То-то и оно, что есть правила…

— Простите? — участковый невольно принял тональность и манеры «академика», которые его немного успокоили.

— Не всё так просто. Мой сосед хоть и гопник… уж не знаю — начинающий или заканчивающий им быть — это неважно… но не законченный дебил — музыка его грохочет строго до двадцати трёх ноль ноль.

— Пишите заявление.

— Я же говорю — парень с мозгами…

— А я говорю — пишите! — раздражаясь ещё пока не до дрожи, повелел чувствующий наступающую снова потерю самообладания участковый.

— На чьё имя?

— На моё.

«Академик» получил лист бумаги, глянул на бейдж перед Малым и склонил голову.

В минутной тишине Антон опять пришёл в себя. Вздохнул.

— А я вас узнал, господин офицер, — сохранив свою доброжелательность не разбитой о полицейскую твёрдость, заговорил, не поднимая головы и продолжая писать, проситель. — Вы несколько дней назад в травматологии лежали. Так? Я вас там и видел — тоже лежал. По банальному и скучнейшему поводу! Даже говорить неудобно… Не хочу позориться. Вы-то, наверное, по службе пострадали? Н-да… У нас в обществе царит не культура, а… простите, культурка. Вам не позавидуешь… Впрочем, нам всем не позавидуешь.

Он на секунду поднял глаза, ища поддержки участкового. Тот показался ему нейтральным. «Академик» понятливо кивнул и снова уткнулся в заявление. Заговорил:

— Меня сам завотделением врачевал… Как бишь его звать? Томас. Имя у него оригинальное. Точнее, непривычное для наших мест. И сам он оригинал — умница.

— Он погиб…

Рука с ручкой замерла.

— Как?! Когда?

— На днях… Автокатастрофа.

— Да что вы говорите?! Боже! Какой ужас, — «академик» искренне изумился. — Такой молодой… Такой хороший врач… Что называется, человек на своём месте… И вообще… Очень интересный… Был…

Он смотрел в стол, но не писал, ошеломлённый известием. Малой не торопил. Ему вдруг стало почему-то интересно.

— …С ним было занятно как бы между прочим побеседовать о чём угодно… Нестандартно мыслил… Жаль… Жаль… С мозгами был человек — это редкость…

— Теперь?

«Академик» поднял на Малого отсутствующий взгляд. Наконец понял смысл вопроса:

— Это, знаете ли, редкость всегда.

Он сказал это, не сводя глаз с Малого и словно бы пытаясь (а может действительно!) угадать его мысли.

Антон быстро не выдержал искренней заинтересованности «академика» и, неинтеллигентно — пальцем! — напомнив ему о заявлении, встал и подошёл к приёмнику. В голове опять начинался знакомый уже шум. Чтобы заглушить его, воткнул вилку в розетку и снова наугад нажал кнопку — теперь с другого конца панели. В динамике по-мужски брутально застрадал самый голосистый эстрадник:

«Запущен дом, в пыли мозги, Я, как лимон, на рыбу выжат. Я пью водяру от тоскиИ наяву чертей я вижу…»

Антона качнуло так, что пришлось опереться на холодильник. Снова резко дёрнул вилку и вырвал её теперь из стены вместе с розеткой, закачавшейся на пружинящих жёстких проводах. Певец не замолчал, и копку пришлось-таки нажать. Снова смог опереться на холодильник. Вдохнул-выдохнул.

— С вами всё в порядке?

Неожиданность естественного вопроса сзади заставила дёрнуться всем телом и невольно повернуться на голос. Перед ним расплывалось пятно, «академика» в котором можно было определить только по сохранившейся бородке. И от этого — пятно с бородой! — оно выглядело ещё ужасней!

— О боже!!! — прошептал Антон, закрывая сморщенное от боли и страха лицо руками.

— Я написал… — голос просителя потерял свою академичность и стал суетливо испуганно базарным. — Я на столе оставлю…

Малой услышал звук резко отодвигаемого — почти отбрасываемого стула, пару шагов и стук закрывшейся двери. Он, не открывая глаз, опять вдохнул-выдохнул.

Уронил на грудь тяжёлую голову, в которой попеременно пульсировали фраза «академика» «С мозгами был человек…» и переиначенная строка из песни эстрадника, звучавшая его же голосом: «Запущен дом, в земле мозги…».

Приступ, затихая и укладываясь, оставлял на поверхности всё ещё воспалённого сознания мысль о том, что с этим наваждением надо кончать. Срочно!

«Сегодня же!» — решил Антон.

Он убедился, что больше никого на приём к нему нет, спокойно плюнул на другие служебные обязанности и запер кабинет снаружи.

Предстояла хлопотная ночь.

«Я должен выяснить! — твердил он сам себе под мерный шаг. — Я должен знать!»

Именно навязчивое познание представлялось ему несомненно главным в грядущей ночи. Подготовка «наказания» Дианы тоже, конечно, предполагалась, но ощущалась рутинной и второстепенной задачей по сравнению с походом за истиной.

«Диана… А что Диана? Машина её обычно во дворе… Повытаскивать из «бардачка» всякую всячину, разбросать на сиденье и немного на полу — не очень обильно, но заметно, будто это она сама в нервном расстройстве беспорядок устроила… Спровоцировать её — она нормальная баба — начнёт собирать-убирать, откроет «бардачок», а там — «плюс»… В смысле «минус»…»

Предстояло подготовиться как следует: узнать, где похоронен доктор Томас, наметить маршрут незаметного проникновения на кладбище и незаметного же отхода, собрать фонарь, лопату, гвоздодёр, молоток… Надо, в конце концов, сначала выспаться!

Глава 30

Тишина и мрак на кладбище были, как и положено, — кладбищенские. Малой, пробираясь в темноте к месту назначения, пару раз чуть не заблудился в ровном многорядном строю крестов и памятников — фонарь опасался включать, чтобы буквально не засветиться раньше времени…

Что значит «раньше времени»? А то, понимал он сам себя, что ему уже сейчас, не говоря о потом, было всё равно, каково придётся после выполнения своего идефикса. Главное — узнать истину, а там… Будь что будет! Главное — узнать! Убедиться…

Вот она, озаглавленная пока временным деревянным крестом, могила доктора Томаса. Пластиковые венки на бугорке и у креста… Увядшие, чётные числом цветов, букетики в свете фонаря своими тускнеющими красками, словно бы устало молившими о продолжении жизни, бутонами своими склонившиеся в смирении перед неизбежностью смерти, навели Малого на философский лад. Ему пришлось даже головой поболтать, чтобы выгнать-вытрясти из себя наплывавшее ощущение покорности судьбе.

«Довольно рефлексий! Ночь коротка. За дело…»

И он, пристроив фонарь так, чтобы луч света струился к месту экспериментальной научной работы в направлении от невидимой вдалеке кладбищенской конторы со сторожем, вонзил штык лопаты в свежую могилу — естественно в её изголовье у самого креста.

Работалось легко — поточный метод захоронения останков бывших людей предполагал завоз насыпного грунта-песка для устройства последних пристанищ.

Очень скоро пришло практическое понимание, что узкой скважиной в районе головы не обойтись — надо как-то стоять, опускаясь, да и гроб потом открыть придётся…

Периодически прислушиваясь к ночным шорохам, поминая возможных мародёров-гробокопателей, привыкнув уже к заунывному уханью филина и переставив уже фонарь в саму новую старую яму, Антон наконец воткнул ногой лопату не до конца штыка, с глухим стуком упёршись в твёрдость гроба.

«Ф-фу-у-ух!» — удовлетворённо и неслышно сказал он и опять приостановился в тревоге, так как приглушённый звук удара о дерево был хоть и ожидаемым, но стал до вздрагивания, до грудного холода набатным в продолжительном и ритмичном шуршании песка и дыхания.

Малой выключил фонарь, прикурил очередную сигарету, почти уже не склоняя голову к потревоженному праху, присел прямо на песок, вытягивая ноги, чтобы отдохнули, и… Не прислушался, нет — звуки были одни и те же, ничего нового, чтобы выделить из общей ночной тишины, не звучало… Антон невольно стал наполняться ощущением важности — даже величия! — момента, который через несколько минут разрешит главный теперь вопрос его жизни и избавит от наваждения, доводящего до мучительного сумасшествия. Вернее — доводившего! Ещё чуть-чуть и всё станет ясно. При всей секретности операции и её ограничении во времени теперь торопливо суетиться ему — исследователю! — уже не пристало. Торжественность открытия должна быть подчёркнута соответствующим поведением.

В голове сам собой зазвучал мотив оды «К радости» из девятой симфонии Бетховена, а в привыкших к темноте глазах засверкали огни будущего фейерверка, которые разноцветно и празднично осветят вскрытый Антоном… Что? Гроб? Нет — череп!

Ломиком-гвоздодёром поддел крышку гроба. Отметил выползшие из древесины шляпки гвоздей. Методично, по очереди, со сладостным скрипом… Повыдёргивал? Нет! — повынимал их из тела гроба. Зацепил… Поднял — пришлось вылезти из ямы — крышку… Направил луч света на тело — в щемящей оттяжке грядущего восторга сначала на ноги, и вёл его медленно снизу вверх по телу покойника. У самой головы закрыл глаза и, не глядя, ещё немного подвинул луч. Остановил руку и открыл глаза…

Мгновенно наступившая опустошённость потребовала столь же мгновенной концентрации воли, дабы не упасть в бессилии прямо на труп. Лица не было… Пятно! Мёртвое… Но пятно!

«Не может быть! — зашептал, как закричал, Антон. — Не может быть!»

Сразу же исчезла вся размеренность торжественности. Захлебнулась, булькая, музыка, и с шипом погас фейерверк. Голову Малого теперь пронизали восклицания: «Ах, доктор, доктор!.. Ну, что же ты! Ты-то как же!»

Однако была ещё надежда — последняя, решающая! Пятно могло быть — так ему хотелось! — зрительным обманом в темноте, следствием усталости, чрезмерным старанием похоронного декоратора — чем угодно! — и Антон решительно спрыгнул в могилу, чтобы подступиться к голове мёртвого доктора с молотком и зубилом.

Утром, просматривая сводку, Полковник ожидаемо удовлетворился известием о задержании ревнивой жены с именем Диана, подозреваемой — «Да что там!.. Обвиняемой уже… Чего тянуть-то?» — в убийстве в состоянии аффекта мужа выстрелом из пистолета (улика с отпечатками её пальцев подшита к делу) — «Что за ствол, откуда он у бабы, ещё выяснить надо!» — и его любовницы ударом тупым и твёрдым предметом, вероятно, бутылкой по затылку.

Привычно пробегая глазами другие позиции, описывавшие неправомерное поведение граждан на подведомственной территории, начальник отдела не вникал в суть — одна и та же бытовая и уличная хулиганская дрянь — читать тошно! Как вдруг…

«О господи! Осквернение могилы… Надругательство над телом… Задержан на месте преступления…Псих! Маньяк чёртов! Боже! Значит все уже в курсе… Или ещё не все?! Время? — Полковник глянул на часы. — Есть ещё время… Должно быть! Ну, с-су-ка!»

Успел сообразить и распорядиться, вылетая из кабинета, чтобы развод и утреннее совещание проводили без него…

— А кто?

— Кто из замов на месте? Любой, кто есть… Пусть проводит…Это приказ!

Прыгнул за руль личной машины и, стартовав с пробуксовкой, помчался в отделение полиции рядом с кладбищем, где в «обезьяннике» полицейские держали пока своего коллегу.

— Надо забрать его оттуда! — подбадривал себя, накручивал решительность Полковник в громком одиночестве. — Своей властью забрать. Пока дело до допроса не дошло…

Псих Малой теперь так много знал, что дело было уже не в карьере самого Полковника… И даже не в службе! Теперь уже — в свободе как таковой, которой можно лишиться, и в жизни вообще, которая потеряет всякий смысл, если этот чёртов псих начнёт (хрен знает ведь, как у психа мозги в его перевёрнутом мире работают!) рассказывать всё как есть…

Полковнику даже представился некий молодой честолюбивый «следак» из прокурорских или из УСБ, потирающий руки в предвкушении «верняка-оборотня».

«Списать на психоз, конечно, можно будет попробовать — шутка ли, в могилах начал рыться — явный псих!.. Но и на службе, как минимум, тоже можно будет крест поставить… Психа-то надо было вовремя распознать… А я, выходит, недоглядел… И это меньшее из возможного зла! Ведь ещё неизвестно, что психиатрическая экспертиза покажет… Она сможет, конечно, наверняка показать то, что нужно, но ведь это дорого… А свидетелей сколько появится… Куда ни кинь — всюду потери… Вот уж минус, так минус!.. Воистину… Не-ет! Такого допускать нельзя!!!»

И Полковник добавил газу, пожалев, что у него не было сейчас «мигалки»…

— А-а… Вы по поводу своего, тэ-эрищ пАл-ковник, — не удивляясь, встретил его не подчинённый ему напрямую, но и не отвергавший даже отвлечённую субординацию и служебную солидарность, дежурный. Хотя Полковнику даже за этот незначительный акцент на общности преступника и правоохранителя уже хотелось голову умнику оторвать:

«Все — в курсе! С-су-ка-а…»

— Дело его можно посмотреть? — спросил, не задумываясь.

— Так нет ещё дела-то, — удивлённо глянув, ответил дежурный.

«Уже хорошо!»

— Ну, протокол!

Тот замялся… Но ненадолго — полковник всё-таки. Хоть и не своё, а безусловное начальство: в правоприменительную бутылку лезть — себе дороже…

— Конечно, тэ-эрищ пАл-ковник… Вы здесь читать будете или сразу вместе с ним?

— Проводи меня к нему… И… — Полковник немного замялся, словно бы стараясь своим стеснением специально расположить к себе дежурного. — Комнату покажи, где с ним наедине поговорить можно… Чтоб никто не мешал… Время раннее… Не все ещё на службе… Ну, ты меня понимаешь?

— Понимаю, тэ-эрищ пАл-ковник. Есть такая комната.

У Малого был настолько отсутствующий вид, что все другие, кто находился за решёткой «обезьянника», даже не признавали в нём товарища по несчастью.

Участковый… «Бывший участковый!» — отметил очевидность Полковник… сидел в одиночестве посередине лавки. В метре примерно, справа и слева от него, ближе к краям лавки сбились две стихийные кучки задержанных, общавшихся между собой, но никак не затрагивавших Малого. То ли потому, что узнали (в застенке это быстро!), что он сам — мент, то ли потому, что их пугали его вид и заторможенность безумца, который, к тому же, ещё и задержан на кладбище… Ночью! С лопатой! Псих! Определённо и страшно.

«Это хорошо! — оценивал ситуацию Полковник, пока Малого под тревожными взглядами других узников дежурный выводил в отдельную комнату. — Хоть что-то хорошо! Болтовни меньше… Хотя… Куда уж больше-то! Блин!»

Полковничья оценка была с горечью отчаяния. С мысленным криком: «Ну откуда ты, сука, на мою голову свалился! За что, господи?!» Но Полковник умел держать себя в руках и мыслить конструктивно перед подчинёнными… Бывшими подчинёнными, в том числе, тем более когда они на переходе уже из категории дознавателей в категорию обвиняемых.

Уселись, как положено: Полковник — за стол, Малой — на привинченный к полу стул.

— Ты влетел под статью двести двадцать четыре… «Надругательство над телами умерших и местами их захоронения»… Это только то, что уже очевидно… А как рыть начнут, то… Подозреваю — много чего ещё откроется. Но и этого уже хватит.

Полковник заговорил сдержанно и как-то отвлечённо, будучи заинтересованным видом Малого и разглядывая отрешённое — надежда в мыслях: «А может просто уставшее?» — лицо бывшего участкового инспектора и жалея, что не может направить в него луч настольной лампы. Другая была на столе — модная, энергосберегающая — «Кто бы о моей нервной энергии подумал бережливо!». Но и без луча было видно, что эта новая беда Малому как будто совершенно по фигу.

— Та-ак… — Полковник сменил тон на рассудительно-ультимативный. — Давай-ка, Антоша, я тебе обрисую ситуацию, в которую ты попал, прежде чем ты мне расскажешь, — и, не выдержав, гаркнул прямо в лицо Малого: — Зачем?!

Задержанный гробокопатель отреагировал-таки: поднял голову и посмотрел на Полковника с удивлением человека, которого отвлекли от важного дела, чем ещё больше того взбесил — теперь уже до состояния растерянности. Полковник закурил, даже не пытаясь унять дрожь пальцев.

— Я вообще-то знаю, зачем ты в могилу полез… Ты — псих, Малой… Ты умный парень, но у тебя психоз… Горе от ума, блин!

Начальник встал и заходил по комнате туда-сюда: «Тесно, блин!»:

— Ладно… Хрен с ней, со статьёй… Хотя и эта уже при отягчающих до пяти лет предполагает… Слышишь? До пяти лет! Думаешь штрафом отделаться? Хрен!!! Пятерик! Я постараюсь, чтобы тебе религиозную или… там… расовую — какую угодно! — мотивацию пришили как отягчающее… Будь уверен! Ты у меня сядешь… А статья-то… Ох, поганая! Даже в ментовской зоне таких не уважают… А ты ещё и не в ментовскую залетишь… Да-да! С чего вдруг в ментовскую-то? Ты уже не мент был, когда могилу вскрывал!

Полковник пальцами — чуть ли не всеми сразу! — растоптал окурок в жестяной пепельнице.

— Не пойму я… — теперь он стал задумчивым. — Сам себе всю жизнь испортил… За-чем?!

Антон снова глянул на него снизу вверх, изображая лицом теперь недоумение: «Сам же сказал, что знаешь! Чего тогда спрашиваешь?»

Полковник мимику Малого прочитал правильно:

— У тебя психоз! Явный. Это безо всякой экспертизы видно… Тебя не сажать бы… А лечить! Но ведь без толку! Нельзя вылечить мозги, когда их нет…

У Антона от неожиданного заключения открылся в неприятии рот, и распахнулись глаза. Его личность прекратила парить по кабинету и целиком уселась на стул.

Полковник без суеты удовлетворился и заговорил как собеседник:

— Что смотришь? Нет у тебя мозгов! — Пауза. — Я уверен в этом…Их и у меня, наверное, нет… Уже… Я ведь государственный человек… Пойми, государство как институт власти, как явление, стремится быть везде — во всех возможных и невозможных проявлениях жизни. Это образование призвано организовывать жизнь, и оно её организует… Но, в конце концов, так, что это получается не в интересах людей, а в интересах самого государства, которое остаётся при этом неким безличным, абстрактным монстром…

— Нет.

Голос Малого прозвучал так внезапно и резко, что сбил ровное течение полковничьей мысли.

— Что н-нет?

— Государство — не безличный монстр. Его всегда олицетворяют конкретные люди. Мы с вами, например… Вернее, теперь только вы.

Полковник вернулся в свою мысль:

— Да это по фигу! Люди, олицетворяющие государство, перестают жить своей человеческой жизнью. Они с удовольствием — начальным! — жрут суррогат счастья, именуемый властью. А когда сообразят, что жрут суррогат, то поздно уже — не вырвешься… И это, кстати, если сообразят… Да и вырваться некуда. Государство всепроникающе и всеобъемлюще… Злопамятно и мстительно — вот как раз в лице конкретных людей, не желающих прощать отступников. Оно как бы восклицает: «А-а, ты хочешь быть одновременно чистым, честным и счастливым? А как же я?!» Вот оно и выжигает, высушивает, высасывает, вымывает — у кого как — мозги любого человека, живущего в государстве.

Ведь при такой жизни мозги не нужны. Государство, создавая законы для жизни внутри себя, консервирует даже не сегодняшний — вчерашний день! Незыблемость прошлого, которая со временем так обтёсывается, отшлифовывается и полируется, что самостоятельный мозг как функция становится не нужен. И горе тому человеку, который сумеет его сохранить в работоспособном состоянии. Горе от ума!

Сам посуди: что такое закон, как не инструкция. Значит думать и придумывать ничего не надо — надо только следовать инструкции. Прогресс — кошмар для любого государства, ибо он рушит устоявшуюся стабильность. И чем сильнее государство, тем меньше в нём движения вперёд.

Полковник закончил и сел, успокоившись. Посмотрел молча на Антона, вздохнул:

— И перестань смотреть на меня со своим психозным интересом. Ты не такой дурак… Сам понимаешь, что у меня уже нет мозгов… Как и у тебя!

Он ненадолго задумался, уставившись в безумную от усталости прошедшей ночи и усталую от безумства последних дней физиономию бывшего участкового.

— Ладно… Хватит об этом… Я тебя отсюда вытащу… Но!.. Ты ж меня подставил, блин! Хоть это-то понимаешь?! Короче, услуга за услугу. Пиши рапорт на увольнение… Задним числом, блин!

Он открыл дверь и крикнул в коридор:

— Дежурный! Бумагу и ручку сюда.

Очень быстро появилось всё, что нужно. Малой склонился:

— Какую дату поставить?

— Ставь позавчерашнюю, — уверенно сказал подготовленный Полковник, когда вид Малого ещё раз убедил его, что «мокрое» дело — их общее с участковым дело в съёмной квартире медсестры! — тоже надо вынести за скобки «заднего числа». Антон написал и резко двинул лист к начальнику.

— Теперь ствол… Табельное оружие… Надо сдать немедленно. Надеюсь, его не забрали при задержании? — И не выдержав переживаний, Полковник опять сбился на эмоциональный лад. — Эх, знать бы… Я бы никогда не разрешил тебе его на постоянное ношение и хранение… У-у, су-ка!

— Пистолет дома. Принесу.

— Нет! — резко сказал Полковник. — Не так…

Он вытащил телефон, нажал кнопку и прижал его к уху.

— Значит так! — Сразу, без приветствий, приказал: — Немедленно дуй ко мне в отделение, что возле кладбища… Не перебивай! Брось всё на хрен! Немедленно, я сказал! Поедешь с человеком… Заберёшь и привезёшь всё, что нужно. Подробности на месте. Время пошло.

Глава 31

Антон не смог бы назвать себя ни усталым, ни испуганным, когда открывал входную дверь в свою квартиру, будучи в сопровождении — теперь уже почти официальном, в виде конвоя! — опера-соглядатая, которого он раскрыл в слежке за собой, и, слава богу, — как знал! — сам ему тогда не раскрылся.

Малой пытался, пока ехали, потом шли к подъезду и поднимались в квартиру, сосредоточиться и поймать в фокус хоть какое-то понимание, хоть какое-то ощущение — должны же они быть, он же живой! — но этот чёртов опер своей пустопорожней болтовнёй, пытаясь выглядеть эдаким живчиком-простофилей (а может и будучи им на самом деле?), всё время сбивал Антона с концентрации внимания внутри себя.

— А что за экстренность такая? — после минутной паузы снова заговорил опер, проходя в прихожую и вертя головой в интересе к чужому жилищу. — Секретность опять же…

Он глянул на безразлично разувающегося Антона.

— А-а, понимаю, — снова энергичная, раздражительная в своём нарочитом согласии, тупость. — Это ваши с полковником дела… Тайна, типа… Не только твоя, но и его… Да?

Малой оторвал взгляд от ботинок и посмотрел на болтуна.

Каким бы дураком тот ни был, он не мог не заметить, что взгляд Антона словно бы развёрнут другой стороной своей сути — внутрь самого смотрящего. А снаружи оставалось стеклянное дно как будто мёртвых глаз, не видящих никого-ничего вокруг. Вся жизнь этого взгляда — с другой стороны, он смотрит-следит за мыслями, которые возникают и прячутся внутри. Такой взгляд пытается поймать-ухватить хоть какую-то отдельную мысль, остающуюся в этой хватке цельной, а не оставляющей вместо себя только обломки своей хрупкости. Такой взгляд, если поймал что-то крепкое, то продолжает держать это в фокусе, пока не разглядит до мелочей или пока ему не помешают.

Опер помешал…

— Ладно, — сказал он без дурацкого «бодрячка». — Давай ствол, да поехали… Начальник ждёт.

Антон, глядя на него пустыми немигающими глазами, зацепился уже, было дело, за одну мысль, которая не мелькала у него в голове, а сидела давно и прочно, как вбитый извне гвоздь, чьё остриё уже притупилось привычкой и раздражение от которого уже успокоилось от постоянных раздумий.

Но опустошённость — внутренняя ураганная пустота! — снова раскачала остриё мысли-гвоздя, и он опять стал ощутим, как будто был внове…

И тут этот дурак-опер!

— Да… Сейчас… — очнулся Антон. — Ополоснусь… Переоденусь… Присядь пока… Чаю хочешь?

Опер снова задёргался-заулыбался, но теперь уже совсем фальшиво, как будто что-то почувствовал и заподозрил. Как говорится, работа такая… Хотя он был парень дисциплинированный — подозревал-разоблачал только по приказу… И только тех, на кого укажут. А тут вроде ни приказа, ни указа… Двойственность распирала опера и пугала его своей необъяснимостью.

— Потом… В следующий раз… Не до чаю сейчас… Неси пушку, и потом уже ополоснёшься, переоденешься и чаю попьёшь… Я подожду, так и быть.

Малой понял, что тот нравится ему теперь ещё меньше.

— Да сейчас!!! Ё-моё! Дай хоть руки вымыть (они у него так и оставались до сих пор в кладбищенской глине)… Не полезу же я в шкаф такими…

Опер согласился. Сам себя успокоил. Помягчел. Снова попытался войти в контакт:

— Хорошо. Только давай быстрее… Слушай, а чего ты такой перемазанный-то? Ловил кого? Или следил?

— Да, — отворачиваясь, с издёвкой, мол, «тебе не понять», отвечал Антон. — И следил, и ловил…

— Кого? Где? — вопросы по инерции.

— Истину! На кладбище… — уходя, громко уже из коридора. А потом тихо, себе под нос: — Идиот!

Последнего опер не услышал, а на ответы отреагировал в полном соответствии с полученной характеристикой — упал в кресло в комнате и взял со столика первый попавшийся журнал. Прочитал название. Веерно его пролистнул и шлёпнул обратно на стол. Взял другой. Повторил всё в точности. Третий…

— Чё-то у тебя тут одна медицина…

Глупо и нахально гоготнул:

— Ты чё, психиатрией увлекаешься? Ни фига себе, хобби у тебя…

Антон к этому времени уже действительно помыл руки и чистыми достал из шкафа в прихожей пистолет с потайной полки, где всегда его держал, чтобы к входной двери совсем уж безоружным не подходить, чтобы всегда был на одном месте, чтобы не искать и не забывать перед уходом. Снял с предохранителя, передёрнул, вошёл в комнату и ответил:

— Не психиатрия уже, а анатомия. И не хобби, а главное дело моей жизни.

Опер пафоса как будто не заметил, а увидев направленный в него ствол, сначала вроде бы не понял и никак не отреагировал — ни как на шутку, ни как на провокацию. Глянул и снова уткнулся в журнал, быстро (чересчур быстро!) листая, в надежде на картинки. Через пару мгновений только замер… Но беззаботность доиграл до конца — руку протянул:

— Давай…

Голос, однако же, подвёл — дрогнул. И Антон улыбнулся:

— Ты не представляешь, как бы ты возвысился в собственных глазах, если бы у меня было желание разбить тебе голову и посмотреть, что там внутри. Но у меня нет такого желания, потому что я знаю и так — там пусто. И поэтому ты останешься живым. Пустоголовым… Униженным знанием об этом… Но живым! Радоваться, наверное, будешь… Хотя я бы на твоём месте огорчался… Впрочем, каждому своё. Вали отсюда!

Опер, всё ешё не веря до конца, побледнел, глядя в чёрный глаз, которому он не интересен, вспотел, посмотрев следом в мёртвые глаза Малого, задрожал, поднимаясь на ноги и поднимая без команды руки, и бочком-бочком, приставными шажками — к выходу. Решился повернуться спиной. Повернулся, распахивая дверь, и вылетел. Через мгновение россыпью затопал по лестнице. Малой спокойно подошёл и заперся.

Теперь — главное! Теперь — концентрация! И всё — по порядку…

Антона здорово зацепили слова Полковника о тотальной (и фатальной!) людской безмозглости. Ещё больше на него подействовало их созвучие с тем, что говорил доктор Томас («Ах, доктор, доктор…»). И совсем уж достала Малого убеждённость Полковника в собственной пустой голове и его — Антона! — тоже.

Малой, стоя под душем — действительно теперь ополаскиваясь перед важным делом, пытался уговаривать сам себя, что начальник говорил это специально — для его смирения с новой дегенеративной реальностью, для пробуждения в нём покорности сродни религиозной. Но Полковник, будучи плохим проповедником, не учёл одного — гордыни. Плевать Малому на всех!

И если Полковник нарочно сгущал краски, рисуя новую картину человеческого (человеческого ли?!) мира, то он в случае с Малым добивался обратного результата — не согласен Антон быть как все в безмозглом стаде.

И он — Антон Малой — докажет себе (на остальных плевать — истина одна, и достаточно её знать не всем, а одному!), что он — другой. Нормальный человек!

А если не докажет? Если он, всё-таки, один из многих — из всех остальных безмозглых?

«Нет! Не может быть! Нет!» — твердил себе Антон, готовясь к последнему эксперименту.

Ну, а вдруг?!

В любом случае ясно одно — вера верой, но проверить надо…

Так… Сесть напротив зеркала… Локти на столик… Голову наклонить… Она дёрнется вверх, и живые ещё глаза смогут увидеть… Так… Дуло направить снизу… Аккуратно, чтобы пуля только верх черепа сорвала…

«Господи! Как я не хочу обмануться! Господи! Помоги…» — причитал Антон, устраиваясь.

Ну вот… Всё… Надёжно… Удобно…

— Господи, помоги, — проговорил, как помолился, Антон Малой вслух и нажал спусковой крючок.

Эпилог-пролог

Приставив к Малому опера, Полковник спокойствия не получил и знал отчего… Написав дотошному (в целях личной безопасности) дежурному распоряжение — расписку, по сути, — в том, что он забирает задержанного под личную ответственность и обязуется препроводить того в камеру родного отдела, начальник этого самого отдела снова по-кавалерийски вскочил на сидение машины и «ударил», было дело, «по газам», но быстро заставил себя успокоиться:

«Сыграть на опережение, конечно, надо… В наш век информации да в нашем государстве прав бывает не доклад, а докладчик… Ибо не так важно что докладывать, гораздо важнее — как! А потому суетиться не надо… Итак, что мы имеем?»

Опытный интриган даже принял правее, чтобы не мешать (правильный мент!) другим автомобилистам спешить по своим делам.

«Реноме… Репутация… Куратор — сука — всё равно поинтересуется после меня, что и как… У меня в этом плане всё путём — не только подчинённые… плевать на них, на пехоту! Хотя если их спросят, то и с этой стороны я уже прикрыт… но и начальство не сможет сказать, что я своего сдал. Это хорошо! И сдавать его буду — а я уже его сдавать еду — так, как начальство полагает допустимым, то есть чужими руками — по уму. Это тоже хорошо! А что пока плохо? А то, что всё это вообще произошло… происходит… в моём отделе, блин! И даже не сам факт… факты… нет — всё-таки пока (тьфу-тьфу-тьфу) только один-единственный факт сумасшествия участкового… а ещё, разумеется, то, что об этом многие знают… вон как этот чёртов дежурный в отделении… И прокурорские, стало быть, тоже! Надо помочь им дать правильную — нужную! — интерпретацию этого факта. Официальная версия чтоб была соответствующая… А то этим только дай волю — с радостью на моих костях спляшут и на гроб помочатся… Тьфу ты! С гроба начали — гробами и кончаем… Отставить! То, что там втихаря за спиной всякое быдло шептать будет, — по херу… У нас обо всём шепчутся втихаря, но это делу не мешает. Главное, чтоб втихаря! А потому всем им должно быть объявлено официальное мнение, которое и будет считаться правдой. Куратор — мужик толковый… Мне доверяет… Поэтому — всё как есть… Как надо, вернее! Повинную голову меч не сечёт!»

И Полковник, наполнившись властной уверенностью, включил левый поворотник и начал решительно… не протискиваться, нет — расталкивать суетливых автомобилистов, пробираясь в крайний левый ряд и добавляя газу.

Предельно пугающе серьёзно было не только снаружи здания, напоминавшего тысячелетний саркофаг, в котором насильно погребено время, но и внутри — в приёмной, в которой напротив входной двери стоял стол секретаря. О дубовую монументальность стола заранее разбивались не то что попытки, а и даже мысли о свежести, о лёгкости, о радости, об улыбке на лице, о жизни в кайф (прости господи, слово-то какое поганое — заграничное, чтоб им всем там, греховодникам, ни дна ни покрышки!). И это был только ещё предварительный стол — в приёмной. Страшно представить должно было быть, какой же важности и серьёзности стол там — в самом кабинете.

Но и здесь уже, в приёмной, секретарь одним своим взглядом сразу избавляла от рефлекса даже за пределами этого учреждения — хоть в деловом обсуждении, хоть в нетрезвой мужской компании, хоть мысленно в темноте дома под одеялом — добавлять к названию своей должности игривые суффикс и окончание — секретарша. Она была секретарь! Существо без пола, без возраста, без эмоций… Растворяющий душу любого, даже сделанного из кремня, посетителя, водянистый взгляд мёртвых немигающих глаз. Узкогубый рот, накрашенный специально так, чтобы было понятно, что она — секретарь — всецело добровольно поддерживает постулат Устава внутренней службы о скромности и скрытности. Голос тихий, но поставленный — его нельзя не услышать, даже если в этот момент здесь, в приёмной, Большой симфонический оркестр будет играть любую громкую кульминацию Вагнера, или многосотенная артиллерийская батарея грянет всесокрушающий победный залп.

— Вам назначено?

Полкан не выдержал змеиного взгляда и отвёл глаза… Фикус в бочке у зашторенного, словно забранного в светомаскировку, окна.

Ф-фу-ух! Слава богу! Оттянуло… Попустило…

Хоть что-то живое… Впрочем, живое ли? Его листья, может быть, давно уже регулярно краской мажут… Хотя… Они точно не пластмассовые — здесь такое недопустимо! Зато губы у секретаря стали как будто из пластмассы — твёрдой, ломкой, отечественной… Да и голос такой же — скрипучий.

— Нет. Но у меня срочное дело.

— Служебное или личное, товарищ полковник? Как доложить?

Полкан мгновенно испугался врать. Но поразмыслив успокоился:

— Служебное. И не телефонное.

— Хорошо. Я доложу. Присядьте.

И отвела глаза — как забыла о нём.

Полкана снова попустило. Теперь без фикуса. Он даже обрадовался — опять передышка… Но через минуту заволновался — ничего не происходило. Даже глупая случайная муха, умудрившаяся пролететь через все кордоны и многократно уже пожалевшая о своём здесь присутствии, и та просто висела в воздухе на одном месте, и даже не жужжала… Словно бы и крыльями своими не работала — как будто умерла. Но — как и фикус — без признаков недозволяемого разложения. Более того — так и оставшись в полёте.

Однако… Заставив не видевшего их Полкана вздрогнуть, величественно пробили напольные часы — памятник времени, и секретарь встала, оправила жакетный костюм, поправила прическу — туго забранные в узел на затылке обесцвеченные (допустимая вольность!) волосы, сложила на согнутую левую руку папки и пошла в кабинет.

Когда за ней бесшумно закрылась дверь, полегчало не только Полкану — он не побоялся своих звуков вдоха-выдоха, а и всем посетителям в приёмной — кто-то даже осмелился вытянуть ноги. Хотя и ненадолго — свобода пуглива под гнётом традиций.

Соскучиться по секретарю никто не успел. Она вышла из кабинета хоть и бесшумно, но не незаметно, и, останавливаясь перед каждым отдельным посетителем (и заставляя тем самым того встать — размять ноги — умница!), проговаривала тому предварительный вердикт — что будет дальше.

— Куратор вас примет, когда немного освободится, — бесстрастно сообщила она Полкану. — Ожидайте.

И снова забыла о нём.

До самого вечера он «мариновался» в приёмной. Он передумал-перенервничал тысячу раз, представляя себе, как его кто-то — кто?! — опередил и представил дело в невыгодном ему свете.

Лишь однажды, когда совсем стало невмоготу, Полкан осмелился отлучиться по нужде в туалет, заодно чтобы позвонить оттуда — конспиративно, без стеснений, под шум сливаемой воды — и громким шёпотом объявить своему секретарю… то есть, секретарше, конечно же!.. о том, что он у начальства, и неизвестно когда освободится. При этом Полкан испытал единственное за день удовольствие — иметь стопроцентную «отмазку» от повседневной ненавистной рутины, когда его никто из подчинённых не упрекнёт (втихаря, разумеется!) в манкировании должностными обязанностями и «въезде в рай на их горбу». И в то же время по строгости, исходившей от секретарши и сочившейся из телефонной трубки, Полковник чувствовал, как растёт и укрепляется его авторитет — шутка ли, срочно у начальства… Да какого! Такого, что со специальной охраной ходит-ездит, которая даже самих полицейских своими не считает.

Наконец:

— Товарищ полковник. Пройдите. Вас ждут.

На нетвёрдых, негнущихся ногах — «Засиженных, просто засиженных, чёрт!» — Полкан шёл по ковровой дорожке вдоль многостульного длинного стола заседаний к расположенному в другом конце кабинета столу хозяйскому.

Пока шёл — вспотел. От волнения, как от усталости. От страха, как от восторга.

Стоявший у окна немного боком и спиной к входящим Куратор повернулся…

Как удивился бы Малой — совсем недавно участковый и давно студент — если бы мог увидеть его сейчас… Это был тот самый Куратор его бесславно кончившейся университетской общественной деятельности…

— Здравствуйте, товарищ полковник. — Рукопожатие. — Садитесь. — Приставной стул (не кресло). — Рассказывайте. — Немигающий водянистый взгляд.

Полкан резко выдохнул (мысленно, только мысленно!), как перед добрым глотком спирта, и рассказал. Всё! Вернее, почти всё — про хорошего работника, про свою попытку сберечь ценного сотрудника для органов, про явное (теперь уже!) нервное расстройство последнего, даже про рапорт того, написанный «задним числом». Про несданный пока пистолет — табельное оружие — умолчал. Не решился-таки… А может забыл в волнении.

После минутной паузы-тишины Куратор встал, показав рукой, чтобы посетитель сидел — тот, ёрзая в психологическом неудобстве, сдвинулся на самый уголок стула. Куратор снова подошёл к окну. Встал спиной и немного боком.

— Ладно, полковник… Я тебя понял. Ценю твою откровенность. Правильно сделал, что сам всё рассказал. Не ошибается тот, кто ничего не делает… Верно? Ты ведь как лучше хотел… За честь мундира боролся… Так ведь? Работай пока… Я подумаю, чем и как тебе можно помочь… Всё.

«Подумает он… — думал сам Полкан… в смысле, полкан теперь, полкашек даже!.. — Сука!»

И это с искренним раболепием во взгляде, с преданно приоткрытым ртом, из которого разве что слюнявая струнка не тянется вниз к форменным наградным колодкам, приколотым к кителю на груди и лежащим сейчас на пузе.

Однако пауза-тишина затянулась…

Полкашек встал на негнущиеся ноги, неаккуратно громко отодвинув стул, и молча пошёл к двери.

— Полковник, — тихий голос, как гром, впитавший в себя полутон доброты и сочувствия. — Задержись.

Разворот кру-гом.

— Отвечу доверием на твоё доверие, полковник…

И Куратор, умея одновременно быть вкрадчивым и повелительным, продолжил:

— …Хочу, чтобы ты («Ты!» — отметил полкашек, становящийся опять Полканом) и твои ребята… пошустрее, посмышлёнее, поаккуратнее — не как этот! — понаблюдали за…

Куратор подошёл и открыл спрятанный в стене сейф, достал пакет, вынул фотоснимок, показал издали — Полкан подошёл ближе, всматриваясь — так и есть: не менее высокопоставленный коллега Куратора…

Как удивился бы Антон Малой, если бы увидел сейчас этот фотоснимок. Это был отец его покойного друга Кирилла…

«Соперник на ещё более длинный и высокий кабинет, — понял Полкан. — Компромат нужен…»

— …Ясно?

— Так точно. Всё сделаю.

Куратор кивнул, заканчивая аудиенцию.

Но Полковник от наполнившего его вмиг профессионализма вконец осмелел и, не имея (и, конечно же, не спрашивая — как можно!) ни телефонов, ни адресов, подошёл вплотную, чтобы рассмотреть лицо ещё раз, чтобы не дай бог потом не ошибиться — это ведь уже не медсестра! И даже не сынок его… Сам! Ответственность-то какая!!! Ошибка смерти подобна — в борьбе-возне теперь должен победить Куратор. Иначе… Они с конкурентом сами договорятся, и после Куратор если что с готовностью на того поработает, выжидая и подсиживая, а вот Полковнику… полкану-полкашке!.. башку отвинтят… например, по вновь открывшимся обстоятельствам дела об убийстве… Боже! Страшно-то как! Эта сука ведь тогда его даже и не вспомнит.

Куратор положил снимок на стол, отвернулся и медленно двинулся к окну.

Полковник глянул и не увидел на фото лица… Пятно! Отвернулся-повернулся… Пятно! Закрыл-открыл глаза… Пятно вместо лица!

«Что за чёрт!»

В прострации отвернулся и пошёл к выходу. У дверей очнулся и судорожно попытался вспомнить-закрепить в памяти лицо — ещё до пятна! — на фото, показанном вначале издалека.

Куратор заметил топтание у двери.

— Что-то ещё, полковник?

Тот невольно повернулся на голос и обомлел — стоявший в глубине своего длинного, как высокого, кабинета Куратор теперь тоже потерял лицо. Расстояние не мешало разглядеть освещённое расшторенным окном пятно… то есть, здесь — Пятно, конечно же!.. вместо лица.

В голове Полковника задул свистящий ветер.

— Нет, нет, ничего. Всё ясно.

Он, морщась от боли, вышел и аккуратно закрыл за собой дверь.

Через приёмную проходил быстро — неаккуратно. По коридору уже бежал, топая. Ветер в голове усиливался…

Россия, осень 2013-лето 2014

Елена Федорова

Не страшась пути

Осенний вечер

Был теплый осенний вечер. Семья Иваницких устроилась на веранде пить чай. У главы семейства было, на удивление, благодушное настроение. Теперь, когда убрали весь урожай, можно было и не нервничать. Ведь собрали не только весь колхозный, но и свой. Николай Иванович по привычке называл все, что не было его собственным — колхозным.

День выдался чудный. Листья на деревьях были бурыми уже давно, многие поскручивались и опали. И сейчас настали последние ласковые деньки осени. Бригадир с удовольствием наблюдал, как во дворе носились его дети. Беззаботное детство! Через лет десять они уже будут взрослыми и не будут такими радостными. Но, каждому возрасту — свое!

— Позови малых, мать, пусть идут вечерять!

Марина Викторовна вышла к детям. Сегодня у них за столом было много людей: погостить к ним приехала старшая дочь Тося с городским мужем и младшим внучонком, соседи Марченки, которые тоже хотели увидеть ее. Так что Марина повыставляла на стол свои лучшие припасы. Она бегала, хлопотала и радовалась за дочь. Нет, своей жизнью она была довольна. Ей и с мужем повезло, и жили они в достатке. Но для Тоси мать хотела более легкой жизни. Так что, вышла замуж там, пусть там и живет, а сюда в гости приезжает. Не нужно ей всю жизнь быть привязанной к грядкам да хозяйству. Самой Марине, ведь, даже поехать в тот же город невозможно. Если все поедут, кто будет скотину кормить-поить?

Наконец, все дружно уселись за столом. И так хорошо им было, такие задушевные беседы лились неторопливо, что никому не хотелось нарушать эту идиллию. Женщины за чаем, а мужики — за наливкой, обменивались новостями и воспоминаниями, а младшие Вовка и Сашка только головами вертели от удивления. Да, Марина гордилась тем, что ее муж не наливается самогоном, как большинство, а культурно «вкушает» ее домашнюю наливку. Ей, действительно, повезло с мужем. Николай Иванович был из семьи сельских интеллигентов, поэтому дома всегда вел себя культурно. За двадцать семь лет семейной жизни она от него ни одного бранного слова не услышала. Но на работе он был очень строгим! Авторитет у него был такой же, как и у головы сельской рады. Даже больше! Просто он отказался идти на эту должность.

Поэтому, и в обычной жизни, и особенно — сегодня, у Иваницких все было хорошо. На улице было так приятно, что дверь оставили открытой. Ласковый воздух с улицы теперь мог беспрепятственно проникать в дом, передавая всем свои прощальные частички тепла. Младшенький Илюшка радостно бегал ко всем на руки и смеялся, когда его тискали. Но неожиданно эту идиллию нарушили звуки лая собак, которые у Иваницких сидели на привязи. Марина Викторовна обеспокоено поднялась и посмотрела в сторону огорода. Именно там происходило что-то, что заставило их псов так заволноваться. Сначала она думала, что там, как обычно, курка Лавриненок перелетела через плетень на их огород. Но затем, с облегчением, вздохнула. Это была собака соседей.

— Жулька, Бобка, а ну — тихо! Это Сирко до вас в гости идет!

Соседский пес был всегда культурным — каким-то чудом он понимал, что по грядкам бегать нельзя и всегда чинно передвигался по дорожке. Правда, в этот раз он что-то тащил в зубах… Что-то очень большое для него… Но это были их собачьи дела. Хозяйка знала, что стащить с ее огорода было нечего, поэтому особо не переживала. Она подлила себе чаю и обратилась к соседке с каким-то вопросом. Но в этот миг Сирко почему-то проскользнул к ним на веранду и стремглав забился под стол, мотая чем-то белым и большим в зубах, и рыча.

Это было настолько странным, что все невольно испугались.

— Пошел! Иди геть! — Николай Иванович притопнул возле стола.

— Чи не сказывся вин? — закричала соседка.

Дети вскочили с ногами на диван, поднялся шум и крик. Марина на миг остолбенела. Пес мог, конечно, и бешенство подхватить. В их краях недавно нашли и уничтожили бешеных лис. А Сирко всегда был не на привязи! Но, как рассказывал ветеринар, при бешенстве животные становятся агрессивными, кидаются на всех, боятся вида воды, у них судороги, течет слюна… А у Сирко, вроде, этого нет?

— Дайте воды! — она поспешно зачерпнула стаканом воды из ведра и ляпнула ею под стол. Сирко мигом выбежал из веранды.

— Фух! — выдохнули все.

— Надо предупредить соседей. Пусть последят за псом! — сказал хозяин. Марина вспомнила, что пес прибежал к ним с какой-то ношей. «Стащил, наверное, мясо у хозяйки! Надо им отнести», — подумала Марина и нагнулась. Под столом, действительно, валялся грязный белый целлофановый пакет.

— Здоровый же! Килограмма два! Как он его тащил? — недоумевала Иваницкая. Она раскрыла пакет и вдруг страшно закричала, уронив от неожиданности свою находку.

— Что там? — испугалась соседка.

Но бледная Марина Викторовна молчала и лишь показывала рукой на выпавший пакет.

Подбежавшая к ней дочь, взглянув на пол, побледнела и рухнула на диван. Сашка и Вовка завопили вслед и вскочили с ногами на диван, словно к ним по полу приближалось что-то страшное. Николай Иванович ступил пару шагов, присмотрелся и замер от ужаса. Из-под грязного целлофана выглядывала маленькая… ножка с крошечными пальчиками. Он потянул за пакет и… К горлу мгновенно подкатил ком тошноты. Его накрыло приступом жестокой нервной рвоты. Иваницкий был ветераном-афганцем и за время той войны повидал много зверств. Но такого он не видел никогда!..

— Срочно беги к голове, пусть вызывает милицию! — прохрипел он соседу и тяжело опустился на стул.

Были у меня убийства

— Рассказывайте, по какому поводу Вас к нам направили, — начала опрос пациента Дина Гнатенко.

В это время из морга вернулась побледневшая растрепанная и трясущаяся тетя Лиля:

— Там…там…

— Что такое, теть Лиля?

— Диналексевна, у нас…выпотрошена дытына!..

Лиля плюхнулась от бессилия на стул. Все в ужасе замолчали…

— Спокойно, теть Лиля, — не теряя хладнокровия, медленно произнесла судмедэксперт и придвинула к санитарке стакан воды.

Пациент в ужасе закатил глаза.

— Боже, ну у Вас и работка, — пролепетал он.

Дина, как ни в чем ни бывало, продолжила его осмотр. Она понимала, что если даст волю собственным нервам, то индуцирует психоз у всех остальных. Гнатенко видела в своей жизни очень много страшного и знала, что лучший выход в таких ситуациях — спокойствие. Оно дает возможность морально подготовиться к поиску выхода из ситуации. Лаборанты, конечно, сидели на своих местах, как взвинченные, но подражая врачу, молчали. Лилия сидела на стуле, пила воду и обмахивалась первой попавшейся ей под руку экспертизой. Когда шокированный пациент покинул, наконец, кабинет приема, Дина повернулась к санитарке.

— Тетя Лилечка, дорогая, Вы же знаете, где работаете! Нам нельзя пугать пациентов. А кроме того, он сейчас примется разглашать информацию…

— Диналексевна, я просто такого кошмара не видела! Пойдемте в морг! — отчаянно заломила руки та.

Гнатенко поднялась со своего места и вместе со всеми пошла на свою вторую рабочую «базу». На секционной столе лежал целлофановый пакет, а рядом, на тряпках — маленькое тельце новорожденной девочки.

— Ой, видела я убийства детей, думала, что уже все повидала, но такого еще не видела!.. — запричитала старшая лаборантка.

Дина раздвинула остолбеневших вокруг стола сотрудников и замерла. У ребенка по линии плечевого сустава была отрезана правая рука, от подбородка до самого низа был произведен срединный разрез и отсутствовали все внутренние органы…

Это был просто шок!!! У кого поднялась рука сделать такое с новородженным ребенком? Нормальный человек не может оправдать убийство. Но, понять иногда можно, ведь теоретически, любого можно и довести до него. И если, например, отец семейства нападет на захватчика своей семьи и убьет его — это можно понять. Даже можно понять, если после этого, потерпевший начнет расчленять тело напавшего. Но сделать такое не с остервенелым убийцей, а с новорожденным ребенком, который еще не успел никому ничего плохого сделать!.. Это невозможно было ни понять, ни простить! Пока все в ужасе смотрели на страшную находку, в зале появился Муслий.

— Ну, что тут у нас? Ой, ужас, с. ки! Падлы! Как земля таких носит? Твари! Лиля, откуда нам это доставили? — начальник отделения эмоционально был послабее Дины. Недаром он в сложных случаях всегда просил ее взять себе неординарную экспертизу. Иначе он мог и материться, и кулаками махать перед пациентами, что было совершенно недопустимым.

— Валерий Михалыч, а у нас еще нет сопроводиловки, — пролепетала Лиля.

— Как — нет? А как же в приемном отделении им разрешили тогда открыть наш морг? Юля, иди, звони в нашу дежурку и найди концы!

Лаборант послушно выбежала из морга, а Муслий стал ходить вокруг стола.

— Дин, ну ты возьмешь себе экспертизу? Я же не могу детей вскрывать, знаешь…

— А я, что — могу? Что вы из меня монстра делаете? Я вообще, после вчерашнего выезда к начальству, не хочу работать! — в сердцах бросила его боевая подруга.

— Дина, вот честное слово, мы все тебя любим! Какого монстра? Да, если ты хочешь знать, тебя сегодня должен прокурор … навестить!

— Это еще почему? — искренне удивилась Дина, — Что случилось?

— Ни-ни! Все хорошо!

— Так, что это за заговор?

— Да все хорошо, честно! Все очень хорошо! Он тебе благодарность за Гольдмана хочет сказать…

— А-а, ну ты меня напугал. Да ладно. Но ты пойми, мне тоже все это тяжело психологически. У меня же тоже есть дети…

— Но ты же у нас такая железная леди… А я… я же буду беситься… Я просто не могу ничего с собой поделать. Потом буду жалеть, но сначала наору на всех и всем только хуже будет… Ты же меня знаешь!

— Я-то уж точно знаю! Помню, как ты бесился, когда я устроилась сюда на работу.

— Ну вот, видишь! Но, я же тогда — не со зла! Я просто боялся, что ты козни строить начнешь, порядки свои устраивать…

— Порядки, я как раз устраивала, — напомнила ему сотрудница.

— Да, и это — правильно! Сейчас я это понимаю. У тебя же больше опыта…и знаний! — горячо уговаривал ее Валерий.

— Ладно, — согласилась Дина, ведь деваться ей все-равно было некуда.

— Валерий Михалыч, Диналексеевна, а это — не наш случай. Говорят, что это — из другого района привезли, — оперативно вернулась и отрапортовала Юля.

— Интересно, из какого именно: второго, третьего или четвертого? — с сарказмом спросил начальник отделения, — И что это вообще за кошмар? Может, ритуальное убийство?

— Валер, какое ритуальное?

— А что? Есть же у нас сектантские села? Может, староверские?

— Послушай, они есть. Но раньше же из них ничего подобного не доставляли! Почему, вдруг, теперь должны были ни с того, ни с сего появится ритуальные убийства? Разве мы слышали, что у нас объявились какие-то новые «пророки», «апостолы»?.. Будем ждать… Во-первых, по закону, без постановления мы не имеем права приступать. Да и что приступать? Вскрывать-то практически нечего. С чем работать? То, что это — новорожденная, 100 %! Плаценты — нет, пуповины — тоже, органов — нет! Во-вторых, появится какой-нибудь участковый и все расскажет. Я лично думаю, что какая-то тварь хочет, чтобы мы думали, будто ребенок — мертворожденный.

— Да, сейчас любая бабушка в селе знает, что живорожденность можно установить по органам… Вот гадина! Как можно своего ребенка выпотрошить?

— Может, и не своего? Например, бабушка, дедушка, тетушка…

— Папочка и т. д.?

— Это — все-равно их ребенок!

— Да понятно. Но они — те, кто это сделал, так не считают. Идем на прием, пока нет разрешения. Только с Гольдманом и Нечипоренко раскрутились, на тебе — новое неочевидное!

— Работа у нас такая.

— Да, это точно.

Эксперты пришли в амбулаторию. Но пока битых пациентов не было. Поэтому Дина стала листать за чашкой кофе справочник практического эксперта.

— Ты знаешь, конечно, у нас остался мозг ребенка… Но он же и внутриутробно питался кровью. По нему ничего и гистологи не скажут. Я, конечно возьму кожу на гистологию из мест расчленения… Но скорее всего, они это на мертвом ребенке делали. Я, по крайней мере, надеюсь на это! Боже, если бы кто послушал нас со стороны! Эти наши разговорчики: «Вот у меня было убийство!»… Все, кто услышал, подумали бы, что это — разговоры киллеров. Просто ум за разум заходит! Я НАДЕЮСЬ(!), ЧТО РАСЧЛЕНЕНИЕ РЕБЕНКА ПРОИСХОДИЛО ПОСЛЕ ЕГО СМЕРТИ! ПОТОМУ ЧТО, ЕСЛИ ВЫБИРАТЬ ИЗ ДВУХ ЗОЛ — ТО ЛУЧШЕ (?!), ЧТОБ ЭТО ПРОИЗОШЛО ПОСЛЕ СМЕРТИ, ЧЕМ ДО!.. УЖАС!!!

В Одессе Дина работала еще и судебным гистологом, поэтому очень хорошо знала весь диагностический диапазон работы коллег. Она прекрасно помнила, как выглядят ткани всех органов под микроскопом, помнила вид каждого эритроцитика и других клеток. И поэтому, реально понимала, что в этой экспертизе им никто не поможет. Надо было полагаться лишь на материалы следствия.

— Что поделаешь, солнце? Работа у нас такая, — успокаивал ее, как маленькую, Валера. — Ты возьми все, что сможешь. Я знаю, что ты — выжмешь максимум! Ты же — наш Ум!

— Спасибо. Спасибо за доверие, — кивала в трансе головой Дина. Сегодня, благодаря этому ужасному событию, ее нежное лицо и солнечная прическа померкли и сливались с белым халатом. Когда настроение у Гнатенко падало, она выглядела, как поникшая мимоза. Сегодня оно упало до депрессивного состояния.

— И вот скажи, они считают, что у нас вредность заключается только в работе с формалином и реактивами при работе с трупами. А то, что их доставляют нам часто в таком виде, как Гольдмана, — ничего? А психологическая вредность? Почему психиатрам при работе с их психами платят 50 % за вредность, а нам — при работе с нашими психами — ничего? А у нас в работе намного чаще встречаются психи-убийцы и извращенцы, чем у самих психиатров!

— Валера, кого ты хочешь убедить? Меня? Я сама возмущаюсь так же! Если бы их, министерских работников, я имею в виду Минфин, заставить самих вскрыть гнилой труп тупым инструментом, с неработающей вентиляцией, думаю, что зарплата у нас стала бы адекватной! А так все сидят и удивляются, что многие из наших коллег подались в рэкет! Я это ни в коей мере не оправдываю, но понимаю, откуда корни идут!

Все сотрудники отделения были сами не свои.

— Меня всегда поражали убийства детей, — горячо говорила старшая лаборант, обращаясь с Диной, — Как Вы можете с таким работать?

— Сама удивляюсь. Но меня поражали не сами убийства, а убийцы. И самое страшное — это бытовые мотивы.

— Какие, например? — удивился их водитель.

— А вот пока нет посетителей, могу рассказать вам о некоторых детоубийствах из моего арсенала экспертиз. Много у меня было убийств детей, но — такого!.. Хотя каждое преступление жестоко по-своему. Даже, если оно пассивное.

— Как это? — спросила Юля.

— Это когда ребенка не душат, не бьют головой о стенку, а просто оставляют без всякой помощи: без воды, еды, тепла и ухода. Но и на фоне такого кошмара встречаются случаи, особенно поражающие наши понятия о добре и зле. Помню, как-то, в период отпускной замены межрайонного эксперта в районе З. Одесской области, у меня произошел подобный случай…

Дина слегка прикрыла глаза, вспоминая то давнее событие. Стояло жаркое одесское лето. Впрочем, в Одессе лето всегда было жаркое. И все было бы ничего, если бы не надо было ездить два-три раза в неделю в З. Обычно, после работы она одна, или в компании с сотрудниками, которые тоже жили на поселке Котовского, ехала к Приморскому бульвару, спускалась по Потемкинской лестнице к порту, садилась на катер и ехала на пляж Лузановку. Возможно, это было у нее летним способом снятия стресса после работы. Сидя на открытой палубе, и наблюдая за пенными волнами и сильными попрошайками-бакланами, приставуче сопровождающими каждый катер, Дина радовалась бурлящей жизни вокруг. После того, как катер причаливал к пляжу, она не упускала возможность понежиться в теплой морской воде и позагорать пару часов. А если она не забывала захватить интересную книгу — время вообще проходило прекрасно. Но в те дни, когда надо было ехать в командировку, она была лишена такого удовольствия. После возвращения поздно вечером, или вообще — ночью, одесситам приходилось, в лучшем случае, освежиться под холодной струей из-под крана, в худшем — ополоснуться водой из ведра, предусмотрительно оставленного сердобольными родственниками. Летом в Одессе всегда была проблема с водой. Старая система водоснабжения, которая латалась по обыкновению кусками, не выдерживала и вечно повреждалась. И с самого начала лета весь город был перерыт сплошными канавами, а одесситы горько шутили, что опять «готовятся к войне», и два раза в день ждали с ведрами в руках поливальные машины, которые обеспечивали их водой.

— Следует заметить, что от Одессы до З. добираться на дизеле, а потом — автобусе, приходилось не менее пяти часов. Летом такой путь в разгоряченном поезде и запыленном маленьком бусике был довольно утомительным. Поэтому, добравшись до задворков центральной районной больницы, я была уже уставшей. А теперь представьте условия работы местного эксперта! Прием потерпевших у него велся в одном кабинете с фтизиатром, что вообще недопустимо, а вскрытия — в старой трансформаторной будке, в которой и развернуться-то было невозможно! Итак, у коллеги идет оживленный прием туберкулезников, а меня у дверей ждет вторая очередь — битых и травмированных. На столе лежит пять(!) направлений на вскрытие. Раз мертвые ждали меня уже три дня, то могут подождать еще некоторое время. Потому что живые уже не могут ждать чисто психологически. Вижу по настроению, что у всех сейчас истерика начнется. Поэтому, разъяснив положение дел, начинаю прием живых лиц. И часа через два, наконец, попадаю в знаменитый морг области, из удобств которого есть только слив в полу. Воду носит ведрами старенькая санитарка — божий одуванчик. Помещение настолько маленькое, что в нем помещался лишь один секционный стол и каталка, с щелью между ними в сантиметров в тридцать. Хорошо, что я никогда не была полной. Два тела и маленькое тельце лежат на означенных предметах, а еще два — на полу, под ними. Рассуждая рационально, прихожу к выводу, что тело ребеночка оставлю в самую последнюю очередь, когда буду совсем уставшей. Вскрытия начинаю с самого массивного и уже подгнившего тела. Хоть подгнившими было уже большинство из них.

— Ужас! — передернула плечами тетя Лиля.

— Еще какой! — подтвердила Дина Алексеевна, — И вот так, постепенно освобождаю морг. Сделаю вскрытие — выдам тело родственникам, потом они мне следующее на стол кладут, а я иду выписывать врачебное свидетельство. Эта будка — морг была далековато от кабинета фтизиатра. Кстати, к началу вскрытий, коллега уже давно закончил свой прием. Продышусь минут пять на свежем воздухе, и — все сначала. Одно тело уже не могли поднять, и пришлось мне его прямо на полу, на коленях вскрывать. А вы удивляетесь, откуда у меня упорство. Выработалось от безысходности. Когда понимаешь, что никто, кроме тебя, этого не сделает, приходится становиться и делать! Короче, к тому моменту, когда у меня в работе осталось только тельце ребенка, я уже очень устала. И физически, и морально хотелось отдохнуть. Внимание уже несколько рассеялось и тоже требовало отдыха. Но с детьми у нас вечно бывают всякие неожиданности. Поэтому, я не расслабляюсь и иду беседовать с родителями. Они достаточно молодые — обоим до тридцати. В трауре, конечно. Заплаканные такие. Знаете, две черные скорбные такие фигуры… Спрашиваю у них о том, что произошло с ребенком.

— Упала с кровати, — отвечает безутешная мать.

Я стою и думаю: «У кого с кровати не падали дети? У всех падают. Но отчего-то все не умирают, слава Богу»!

— И что?

— И все! Умерла.

— Так сразу?

— Да, — очень односложно отвечает мать.

Думаю: «Нет, что-то тут не так»! И начинаю выспрашивать обстоятельства гибели ребенка дальше.

— А какой у вас пол в доме?

И слышу ответ, от которого у меня уши, образно говоря, сворачиваются в трубочку и отпадают: «А у нас старая хата, поэтому нет пола, вместо него — утоптанная земля». На дворе — конец восьмидесятых! Но, даже с поправкой на то, что хата — старая, а муж — ленивый и не хочет сделать нормальный пол, утоптанная земля — мягкий материал. Ребенок никак не должен был получить от такого падения серьезную черепно-мозговую травму!

— И от удара об утоптанную землю ребенок умер? — продолжаю выспрашивать родственников. И неожиданно слышу ответ, от которого можно самому рухнуть в обморок от смеха, извините за кощунство!

— А чтоб легче было вставать с кровати, мы под нее положили железную плиту.

Вы можете себе это представить? Стараясь соблюдать спокойствие и не спугнуть этих горе — «родителей», я оставляю их ждать под кабинетом фтизиатра, а сама иду в приемное отделение и начинаю вызванивать местную прокуратуру. Обрисовываю им ситуацию и приглашаю на вскрытие по причине подозрения на убийство. В условиях маленького района можно достичь организационной оперативности. Поэтому, буквально через минут десять у меня в будке собралась оперативная группа. Развернуться там было негде, поэтому работала я только со следователем прокуратуры, а все остальные ждали на крыльце наших результатов.

Девочке было месяца четыре, тельце было уже подгнившее, на что, видимо, и рассчитывали родители. Но в мягких тканях головы довольно четко определялись два массивных кровоизлияния, расположенные практически симметрично в проекции обоих теменных бугров. И вот тут-то, единственный раз за всю свою работу с черепно-мозговыми травмами у маленьких детей, я увидела то, о чем даже не читала. Валерий Михайлович знает, не даст соврать, что костная ткань у детей лет до восьми достаточно мягкая, хрящевидной консистенции. Поэтому, если у маленьких детей случается ЧМТ, то практически, никогда не бывает таких оскольчатых или фрагментарных переломов, как у взрослых. Косточки у них ломаются по типу повреждения «зеленой ветки». То есть линии перелома незавершенные, между отломками сохраняется костная связь. А у нашего несчастного дитяти были выраженные оскольчатые переломы в форме паутины. Я уже не помню, с какой стороны повреждения были более массивные, но суть не в этом. Под оболочками мозга тоже были значительные кровоизлияния. В ткани головного мозга, который по консистенции сейчас напоминал густоватую кашицу, все-таки определялись кровоизлияния. Конечно, мне удалось набрать материал для гистологов и картина была ясна.

— Вы идите к ним первая, попробуйте их расколоть, а мы будем рядом и через пару минут подойдем, — сказал следователь.

Я отправилась выписывать свидетельство о смерти. К диагнозу родители были готовы, ведь у их дочери, действительно, была черепно-мозговая травма. Но, когда в графе «род смерти» я подчеркнула рубрику «убийство», они начали громко возмущаться. Краем глаза я заметила движение у приоткрытой двери и проговорила:

— Конечно, это — убийство! Ребенок кричал, спать не давал? Положили на пол, головой на правую (или левую — сейчас уже не помню) сторону и из всех сил ногой ударили по левой?

Я думала, что «колоть» их придется долго и нудно, но мои слова были настолько неожиданными для них, что молодой папа подскочил на стуле и воскликнул: «Как Вы узнали»?

— Так что случилось, что Вы убили своего ребенка? — спросил вошедший следователь.

— Так доктор сказала же … Не давала нам спать… Кричала все время…

— Так, может, ей чего-то не хватало? Может, она хотела поесть, попить, животик болел, жарко было? Ребенок до года ничего не может сказать или показать. Он может только кричать или плакать, если его что-то беспокоит. Тогда я не смогла сдержаться и прочитала им мини-лекцию по основам педиатрии. Поэтому и сейчас нашим студентам я всегда говорю о том, что прежде чем родить ребенка, надо хорошо подумать, сможешь ли ты быть родителем. А то у нас все рассчитывают на бабушек и дедушек. А в принципе — это же неправильно. О ребенке должны заботиться именно родители. Они должны проводить с ребенком бессонные ночи и дни без отдыха. Бабушки могут помочь. Иногда. Но основная ответственность лежит на родителях. И вот если ты точно взвесил все и решил, что тебе хватит терпения и сил, тогда можно рожать. А если ты еще не нагулялся, не набегался по дискотекам, не насмотрелся фильмов по вечерам, не отоспался за беззаботную юность, — ты еще не готов к семье.

— О-о, если бы так все подходили к созданию семьи, то у нас бы никто не женился, вымерли бы давно, как нация, — возразила Юля.

— Почему? Американцы, французы и прочие народы же не вымирают. У них тоже иногда случаются детоубийства, но в процентном соотношении — меньше, чем у нас, — не согласилась с ней Дина.

— Ну-у, у нас так принято, что бабушки должны помогать.

— А это — неправильно. Они не должны, а могут. У них же должна быть своя жизнь, они своих детей уже вынянчили. Как думаете?

Молодые сотрудницы были явно недовольны словами Гнатенко, потому что им всем помогали родственники. А Игорь и Валера согласились с Диной, потому что в их семьях родители сами воспитывали своих девочек.

Дискуссию прервал появившийся, наконец, участковый из М. района.

— Приветствую, Валерий Михалыч, Диналексевна! Как вам наша находка?

— Это ваш выпотрошенный ребенок?

— Наш, наш… Знаете, у нас все просто в шоке!

— У нас — тоже! А предполагаемый убийца есть?

— Да, думаем, что это одна многодетная мамаша. Завтра привезем к вам.

— А чего не сегодня?

— Так допрашиваем еще ее и родственников, сличаем показания…

— Мотив уже известен?

— А она не говорит. У нас там есть такой хороший психиатр, так он считает, что она послеродовый психоз изображает.

— Понятно! А как она к своим детям относится?

— В том-то и дело, что — нормально.

— Так, может, это — не она?

— Она, Валерий Михалыч. Все видели, что она с животом ходила, а сейчас — он исчез. Но она, похоже, и правда чокнулась. Я не знаю — навсегда или это временно у нее. Но производит впечатление того, что находится где-то, но не здесь.

— А Вы думаете, что убить собственного ребенка — легко? — спросила Дина.

— Да я даже представить такое не могу, — ответил старшина, — Короче, завтра к девяти постараюсь ее привезти.

— Хорошо. Я пока подготовлю заведующую женской консультацией, — решила Дина и позвонила Любови Ивановне Воронко, возглавлявшей службу акушерства и гинекологии в районе.

— Добрый день, Любовь Ивановна! Узнали? Отлично! Как у Вас дела? Хорошо! А у нас к Вам есть дело… Да, конечно. Нам вместе с Вами надо завтра с утра посмотреть одну родильницу. На предмет бывших родов. Когда? У нас нет сведений. Думаю — пару дней назад. Да, приготовьте, пожалуйста, лишний набор инструментов для осмотра. Спасибо, Любовь Ивановна, до завтра.

— Ну, все. С Воронко на завтра я договорилась. Идем в зал? — судмедэксперт вопросительно посмотрела на участкового.

Старшина перекрестился.

— Как я не люблю это дело!

— А кто может любить такое? Вы думаете, нам нравится? Но Вы же должны все увидеть сами?

— Ото ж бо й воно!

И Дина, и Муслий понимали, что настал тот момент, когда оттягивать неприятное предстоящее дело надо было дальше невозможно. Надо было отправляться в морг.

— Ладно, я пошла, — мрачно отважилась Дина, сурово надвинув на лоб шапочку. — Кто со мной?

Тетя Лиля зажмурилась в страхе и отчаянно замотала головой. Юля изо всех сил вжалась в стул. Старшая лаборант поняла, что на сегодня ей не избежать работы в секционном зале, и заметив: «Если изнасилование — неизбежно…», стала переодевать халат.

Выпотрошенная

Беззащитное тельце девочки теперь казалось еще меньше, чем когда его впервые развернули от тряпок. Бледная обескровленная куколка безучастно лежала на громадном холодном секционном столе. Но Дине, по-матерински инстинктивно, хотелось прижать ее к себе и согреть. Вместо этого, ей приходилось, наоборот, анатомически раскрыть все то, что еще было возможным для исследования.

— Возможно, даже была слегка недоношенная, — задумчиво произнесла Дина, рассматривая крошечные ногтики на пальчиках рук и ног погибшей девочки.

— Понимаете, мы сейчас не можем ни вес определить, ни признаки живо- или мертворожденности. Но логически — понятно, что она родилась живой, иначе ее бы не выпотрошили.

— Мать, наверное, ее сначала задушила, а потом…

— Нет, ее не душили.

— А как Вы это узнали, доктор? Ведь органов нет!

— У механической асфиксии — удушья есть, кроме внутренних, еще и наружные признаки. Например, синюшность, точечные кровоизлияния в белковые оболочки глаз и другие. На теле этого нет.

— А как же тогда ребенок умер?

— Вы имеете в виду — каким способом? Или какова причина смерти?

— И — то, и — другое.

— Это может быть пассивное детоубийство. Просто оставила ребенка без ухода на несколько часов. И ребенок умирает от голода…

— От холода?!

— Теоретически — тоже могло быть, но не практически в данном случае.

— Почему?

— Признаков смерти от общего переохлаждения организма — розовой окраски трупных пятен, кожных покровов, и слизистых оболочек тоже нет. Хотя, честно говоря, трупных пятен я тоже особо не заметила.

— Значит, все-таки, хоть и без органов, мы можем кое-что установить?

Дина кивнула головой, но затем поправила старшину:

— Скорее, не установить, а исключить кое-что.

— Но за счет этого круг возможных причин смерти все же сужается?

— Да, конечно.

— Подождите, а что Вы хотели сказать насчет трупных пятен?

— Что, возможно, она была обескровлена перед смертью…

— То есть? Убита?

— А что с головой?

Дина посмотрела на головку ребенка. Кукольная маленькая, с длинными черными волосами, с синими глазами… Врач осторожно ощупала голову.

— Сейчас вскрою, но думаю, что голова интактна. В смысле — цела.

Гнатенко вздохнула. Дальше оттягивать неприятный момент было невозможно. Она принялась исследовать то, что представлялось возможным. Участковый присел рядом с лаборантом за письменный стол и старался не смотреть на судебно-медицинские манипуляции с исследуемым телом.

— Василь Иванович, голова таки цела. Хотите взглянуть? — позвала старшину Дина.

— Нет, я Вам полностью доверяю, Диналексеевна, — ответил скороговоркой участковый, мечтавший, чтобы вся эта процедура быстрей прекратилась. Когда он опрометчиво согласился работать участковым, то совсем не предусмотрел того, что люди на участке неизбежно будут умирать. И как следствие этого — что ему придется сталкиваться с проявлениями смерти — снимать висельников из петли, выписывать направления на вскрытия, транспортировать тела в экспертизу, а иногда — и присутствовать на вскрытиях. И такие профессиональные моменты очень портили ему настроение. А если честно, то даже — пугали его. Сама мысль о неизбежном прекращении существования приводила его в ступор. И он искренне недоумевал, как эксперты могут так спокойно относиться к этому вопросу. Он даже как-то спрашивал их об этом. Муслий ответил, что нечего заморачиваться и думать о своих ощущениях после смерти. А Дина успокоила его тем, что они перейдут на качественно другой уровень и все!

— Как это? — не понял участковый.

— Вы знаете о внутриутробном развитии? Что еще не рожденный ребенок, находясь в теле матери уже слышит музыку, ощущает ее сердцебиение, реагирует на него?

— Слышал.

— И какой мы можем сделать вывод из этого?

— Что он был жив до рождения?

— Да. Но тогда он еще не имел тела, приспособленного для нашей внешней среды. И оно постоянно росло и менялось до самого рождения. Но сущность будущего новорожденного не думала о том, что с ней случится после рождения. Это как в анекдоте о близнецах, спорящих в утробе матери. Один говорит: «Как ты думаешь — есть ли жизнь после рождения? Я в это не верю!». А другой отвечает: «Я не знаю. Поживем — увидим!». И оказывается, что второй близнец прав. Они видят, что жизнь существует! Так и после смерти, мы окажемся в другой ипостаси. А что за ней? Умрем, а там видно будет.

— Ага! Но ведь внутри матери мы все живые! Сердце-то у нас бьется там? А после смерти мы будем мертвые?!

— Правильно. Тело умрет. А дух жизни высвободится! Об этом даже в Библии сказано, что дух после смерти возвратится к Создателю.

— А что дальше?

— А дальше будет то, что Он захочет. В той же Библии говорится о том, что мертвые воскреснут во Христе.

— То есть духовно?

— Наверное — да.

— А тело как же?

— Кстати, в Священном Писании говорится о том, что тело дастся такое, какое захочет Создатель. То есть, не обязательно, что такое же, как сейчас. Но внутренняя сущность будет та же. Поэтому, не надо уж так бояться смерти.

— А чего же Вы все плачете на похоронах, если — ничего страшного нет?

— Но для нас же, пока мы тоже не умрем, это великая потеря — не видеть в этом теле любимых людей. До встречи в новой сущности может пройти очень много времени. И мы лишены возможности общаться с дорогими людьми. Поэтому, сейчас, для нас смерть близких — страшное горе…

Дина слегка успокоила Иваныча, но не до конца. А сейчас, увидев искалеченное тельце младенца, участковый сокрушался, что бедное дитя перешло на новый уровень, миновав самую прекрасную стадию.

— Ну что ж, подведем итог. Все, что могла взять — взяла. Пока новостей нет. Придется вам следственным путем стараться.

Дина тяжело вздохнула и осторожно, словно боясь навредить, обвернула тело девочки пеленкой.

— Она такая красивенькая… Какой бы она могла вырасти? Точно, что — красивой и потом. Наверное, была бы умной. Могла стать ученой или учителем… У нее такие изящные пальчики, милое личико… Может, стала бы знаменитой балериной или известной писательницей…

— Ой, с такими родителями — вряд ли, Дина Алексеевна. Могла и отсталой двоечницей остаться, — возразил старшина.

— Но теоретически могла?

— Теоретически…

— Знаете, у меня есть такая теория — каждый человек в момент рождения представляет собой нераскрытую Вселенную. Некоторые со временем раскрывают ее в себе, деклассированные элементы — не раскрывают. Но это — уже их жизненный выбор. Но у каждого человека есть сумасшедший потенциал. Все зависит от него самого.

— А как же жизненные обстоятельства?

— Согласитесь, что если человек живет не на необитаемом острове, он найдет пути изменения жизни!

— Дин Алексевна! До Вас прокурор приехал. Вы скоро? — крикнула с порога тетя Лиля.

— Уже иду.

Гнатенко аккуратно поместила кусочки головного мозга и кожи из мест разреза и отчленения в баночку с раствором формалина, следы крови — для определения группы крови судебным биологам.

— Извините, что задержала Вас, — обратилась она к прокурору, когда вернулась в кабинет приема.

— Ничего, мне всякий раз интересно побывать в вашем учреждении. Все время узнаю что-то новое.

Этот прокурор, год назад сменивший прежнего самодура, был полной противоположностью своего предшественника. Умный, образованный и тактичный, он стал бесценной удачей для их района. С ним всегда было приятно общаться и просто решать рабочие вопросы.

— Так как силовое руководство нашего района написало на Вас представление и пожелания к Вашему руководству в отношении Вас, а оно не выполнило их — мы решили сами исправить положение. Дорогая Дина Алексеевна, разрешите от себя лично, и от всей нашей структуры…

— И от нашей, — вмешался, улыбаясь, Муслий.

— … и от всей вашей структуры поблагодарить за тот бесценный вклад, который Вы внесли в расследование дела Гольдмана, Ковальчук, Нечипоренко, Николаевой, и премировать!

Прокурор достал из изящного футляра золотые часики с памятной гравировкой и надел Дине на руку. Они с Муслием помнили, что Гнатенко тонкокостная, и переживали, чтобы браслет не оказался очень большим. Но у Валеры был хороший глазомер. Прокурор тоже возмутился решением Начальника областного бюро в отношении Дины, и решил внести личный вклад в исправление несправедливости. Поэтому он лично от себя отдал Валере половину стоимости этого подарка. Таким образом, от истраченной премии, у Муслия совершенно неожиданно осталась сдача, которую он теперь мог потратить на себя.

Все присутствующие захлопали.

— Я понимаю, что мы должны были сделать это в более торжественной обстановке, но в силу производственных особенностей… Вы уж нас извините.

Дина очень расчувствовалась. Еще вчера вечером она убедилась, что от начальства невозможно добиться справедливого отношения. Конечно, она знала, что частично это связано с ее принципиальностью. Но не в этом случае. Не каждому удается помочь раскрыть четыре убийства сразу! Но так, как она — подчиненная, а не завотделением, то и сливки снимать предстоит всегда Валере. Однако сегодня, он, вместе с прокурором, приятно удивил коллегу. Значит, что-то человеческое или хотя бы коллегиальное, у них (мужиков) есть.

— Честно — я в шоке. Это очень дорогой подарок! Я имею в виду не только его стоимость, но и суть…

— Поверьте, Вы его достойны. Точнее, он — Вас, — заверил прокурор.

— Ну что, раз пошла такая пьянка — режь последний огурец?! Лилия, подавай на стол! — скомандовал Муслий.

Санитарка поставила на стол громадную сковороду, от которой по всей комнате разнесся призывный запах жаркого, квашеную капусту, маринованные грибочки. Завотделением достал из сейфа бутылку красного шампанского.

— Валерий Михалыч, мы же — на службе, — пробовал сопротивляться прокурор.

— Не переживайте, я это учел. Согрешим один раз. Тем более, что в последний раз нас награждали …не помню когда! Крепче шампанского у нас ничего не будет. Алексеевна у нас тоже практически ничего не пьет.

Все расселись по рангу: во главе стола — Муслий, по обе руки от него — Гнатенко и прокурор, далее — лаборанты и санитары.

— Вы знаете, Павел Ильич, как нам легко с Вами работать? Оставайтесь таким!

— Спасибо! Я наслышан о моем предшественнике. Он таких дров наломал в последнее время пребывания на должности…

— С ним работать было просто невыносимо! Особенно, если ему вздумывалось поехать-поразмяться на месте происшествия. Тогда грубости и маты слышались постоянно. Он наезжал даже на родственников потерпевших!

— Будем искоренять такую практику, — заверил прокурор, — Давайте поднимем бокалы за наших героев: Дину Алексеевну и Валерия Михайловича, без которых эти убийства оставались бы нераскрытыми еще долго!

Невыносимая легкость бытия

Вечером муж Дины несколько разочарованно рассматривал подарок жене. С одной стороны, он радовался, что ее ценили на работе. Но с другой, получалось, что его жена проявляла героизм на работе и успевала что-то делать еще и дома. То есть, она становилась необыкновенно яркой личностью. И ему бы радоваться этому, но на ее фоне он, со своей посредственностью и непримечательностью, блекнет вообще. Игорь не был психоаналитиком и не понимал корней происхождения своей мужской ревности. Через много лет Дина прочитает у Ошо, что ни один мужчина не может смириться, если его женщина начинает прогрессировать больше, чем он. Если мужчина сам по себе является сильной личностью, то он преуспеет в другом. И тогда у него не останется никакой ревности. Но Игорь сам чувствовал, что начинает ментально деградировать в Подольске, не имея возможности общаться с собратьями по интеллекту. Он с большим интересом выслушивал жену, когда та рассказывала ему что-то интересное. Но сам он уже ничего для нее не мог предложить. Это бесило его и унижало. И вот, сейчас, разглядывая ажурный браслет от часов, он, в очередной раз, констатировал собственную экономическую и мужскую несостоятельность. Несколько лет назад, еще в Одессе, у Дины были похожие часы — подарок от бабушки. И во времена голода, когда заводы закрылись и им месяцами не платили зарплату, Дине пришлось продать свои небогатые запасы ювелирки. И те часы — тоже. Тогда он обещал ей, что если они поедут в Подольск, то там встанут на ноги, и он все ей возместит, и золотом, и мехами. А получилось все наоборот. В Подольске они продолжали падать в экономическую пропасть, и сидели в постоянных долгах. Причем, Игорь четко осознавал, что не Дина тому виной. У нее всегда была стабильная работа. Это ему постоянно не платили. А в поисках подработок он был не очень изобретательным и настойчивым. И поэтому сейчас он смотрел на подаренные часы чуть ли не с враждебностью. А если учесть, что это был не просто подарок, а награда, то для Игоря это явилось тяжелым ударом по самолюбию.

Дина все это понимала. Но она была очень долготерпеливая, не любила закатывать сцен (поэтому Игорь не знал, что такое сварливая жена) и надеялась, что трудный период у мужа пройдет и все наладится. Поэтому, немного потешившись подарком, она бережно сложила его в футляр и отправилась укладывать детей спать. Сегодняшний вечер приятно сгладил вчерашнюю горечь разочарований. И жизнь снова начала казаться Дине прекрасной.

Наутро оказалось, что старшина был обязательным и обеспечил этапирование подозреваемой к ним в отделение ровно к девяти часам. И теперь все сотрудники внимательно рассматривали предполагаемую убийцу. Женщине было около сорока, она была высокой брюнеткой, с уже проявлявшейся проседью на висках. Вела себя она, на удивление, спокойно. Особенностью работы каждого врача, а особенно — судебно-медицинского эксперта, является то, что при проведении экспертизы специалист не должен оказывать давления на подозреваемого. И Дина считала это правильным. Она сама знала много случаев, когда подозреваемые оказывались совершенно ни при чем. Но когда происходит особенно циничное преступление, да еще и в отношении младенцев, бывает очень трудно придерживаться нейтралитета.

Дина, лаборант, участковый и прикованная к нему подозреваемая отправились в женскую консультацию к Любови Ивановне. Когда женщины оказались у кабинета заведующей, старшина отстегнул обвиняемую и остался в коридоре. Согласно правилам проведения экспертизы он мог присутствовать лишь в случае освидетельствования лица своего пола.

Сначала по протоколу должен был происходить специальный опрос. Дина начала выяснять общие паспортные сведения, а затем — по какому поводу ее задержали.

— Обвиняют меня в том, что я ребенка своего убила, — с трудом разлепив губы, еле внятно ответила Катерина Пантелейчук.

— А Вы — убили?

Подозреваемая безучастно помотала головой.

— Он уже родился мертвый.

— Бедная, Вы бедная, — сочувственно обратилась к той наивная Любовь Ивановна, привыкшая всем верить на слово.

— Как Вы узнали, что он мертвый? — спрашивала Дина, а Юля еле успевала записывать данные спецанамнеза.

— Он… она не кричала. Не дышала…

— Хорошо, вернемся к протоколу. Вы подтверждаете, что недавно родили?

— Да, — глухо ответила Пантелейчук.

— Снимите, пожалуйста, верхнюю одежду. Смотрите, Любовь Ивановна, средняя линия живота все еще пигментирована, живот несколько увеличен, из молочных желез при надавливании выделяется молозиво. Значит, Катерина Петровна говорит правду. Любовь Ивановна, посмотрите, пожалуйста, состояние матки.

— Пройдемте на кресло, — предложила заведующая консультацией. Пропальпировав пациентку, Любовь Ивановна продиктовала Юле размеры увеличенной матки и осмотрела следы выделений.

— Все правильно, женщина говорит правду.

Эти слова подействовали на Пантелейчук несколько одобряюще.

— Вопрос о половой жизни логично исключаем. Сколько у Вас было беременностей?

— Шесть, считая эту.

— Предыдущие все окончились родами?

— Да.

— Благополучными? Все роды были без патологии, дети были живыми?

— Да.

— Так что же произошло в этот раз? Рассказывайте подробно, потому что нам надо это все описать.

— Ну что, осталась я дома одна, муж ушел на работу, дети — в школу. И тут у меня начались стремительные роды… Ребенок родился очень быстро. И он был уже мертвым.

— Как Вы узнали, что он был мертв?

— Он… она не дышала. Я же знаю, вон у меня сколько детей…

— Пока новорожденный не перейдет на самостоятельное дыхание, он всегда похож на мертвого. Вы его пошлепали?

— Да мне разве до того было? Я же сама в беспомощном состоянии находилась!

— Вы взяли сегодня с собой свою обменную карту? Покажите.

— У меня ее нет.

— Почему? В каком сроке беременности Вы стали на учет?

— Я … не стояла на учете.

— Почему? А во время предыдущих беременностей Вы стояли на учете?

— Да.

— Значит, нам следует сделать вывод, что Вы не хотели рожать этого ребенка и надеялись от него избавиться?

Пантелейчук молчала. Но по ее бегающему взгляду было понятно, что она лихорадочно ищет выход из трудного положения.

— Я была занята по хозяйству и думала, что потом успею.

— Но в предыдущие беременности Вы тоже были заняты.

— Ну, а зачем все это? Я уже знала, что подойдет срок и все будет, как всегда. Зачем мне эти поездки в город?

— По закону положено, что беременная женщина должна стать на учет. Скажите, Вы хотели этого ребенка?

— А как Вы думаете? У меня уже есть пятеро! Зачем мне еще? — взорвалась, наконец, подозреваемая.

— И поэтому Вы убили ребенка? А Вы понимаете, что Ваша дочь была живая? Понимаете, какой грех Вы взяли на душу?

Пантелейчук слушала молча, даже не пытаясь оправдываться. Но Любовь Ивановна начала думать, что Дина оказывает давление на пациентку.

— Если Вы не хотели ребенка, разве нельзя было предупредить это убийство? Вы же знаете, что существуют различные методы…

— Аборт — это грех! — неожиданно пафосно-безаппеляционным тоном произнесла убийца.

Вот тут уже возмутилась гинеколог, которая только сейчас осознала, к какому волку в овечьей шкуре испытывала сочувствие.

— Вы меня извините, но если выбирать из двух зол, то лучше сделать прерывание беременности на раннем сроке, чем потом убивать доношенного живого ребенка.

— Наш батюшка говорит, что аборт — это страшный грех, — продолжала стоять на своем Пантелейчук.

— А убийство — не грех? — всплеснула руками Дина, — Значит, Вы — «верующая»?

— Да, — гордо заявила их оппонент.

— Так что же это за вера? Вера должна оправдываться делами!

— А я и оправдалась. Я не делала аборт!

— Слушайте, в какой такой секте Вы состоите, что…

— Я — не в секте! Я истинно православная! — начала «закипать» обвиняемая.

— О-о-о, все понятно!

Дина и Любовь Ивановна обменялись понимающими взглядами. Обе из них знали, что любой религиозный фанатизм — страшная вещь.

— Ладно, забудем об абортах. Ведь можно было просто предохраняться. Вы знаете об этом? Вы же не маленькая девочка?

— Батюшка сказал, что предохраняться нельзя! Это — грех! — бездумно и безумно произнесла женщина.

И тут Дина не выдержала. Эмоции прорвали ее обычную тактичность и она запальчиво воскликнула:

— То было по Ветхому Завету. А УБИТЬ СВОЕГО ЖИВОГО РЕБЕНКА, ОТРЕЗАТЬ ЕМУ ПЛАЦЕНТУ, ПУПОВИНУ… РУКУ(!), ВЫПОТРОШИТЬ ОТ ВНУТРЕННОСТЕЙ — НЕ ГРЕХ? ВАШЕГО «БАТЮШКУ» СУДИТЬ НАДО ВМЕСТЕ С ВАМИ!

— Я такого не делала! Это — не я! Следователь говорил, что его собака вырыла. Это она, наверное, все отъела!

— Ага, конечно! Аккуратно так руку «отъела» по линии сустава, такой ровнехонький секционный разрез от подбородка до лобка своими зубами сделала. За кого Вы нас держите? Мы что — совсем тупоголовые? С органами и пуповиной понятно. Но зачем Вы руку ребенку отрезали?!

Не знавшая таких страшных подробностей детоубийства, Любовь Ивановна рухнула в обморок. Медсестра кинулась на помощь своему доктору, начала мокрой салфеткой обтирать той лицо, а Юля быстро открыла окно. Гнатенко опасалась, что пользуясь всеобщей суматохой, Пантелейчук попробует сбежать. Но та застыла посреди кабинета, как остолбеневшая. Бежать-то ей было некуда. Дальше родного села было не укрыться.

Заведующая женской консультацией медленно стала приходить в себя. Дина продолжала:

— Хорошо, Вы не хотели рожать этого ребенка. Я могу это понять. Всякое в жизни бывает. Но он уже родился! Зачем убивать?

— А куда было его деть?

От такой фразы, сказанной совершенно обыденно, без всякой эмоциональной окраски, все присутствующие застыли в ужасе. Такая простая житейская философия — куда деть ненужного ребенка?

— Вы же слышали, что в каждом областном центре есть службы планирования семьи? Там громадные очереди желающих усыновить детей. Можно же было отвезти туда ребенка, отдать на усыновление людям, у которых не получается родить! Можно было здесь в роддом подкинуть…

— Ехать с ребенком в город? Во-первых, дорого деньги тратить на проезд…

Лаборантку чуть не стошнило от финансовых рассуждений Пантелейчук:

— Если нет денег, можно было подкинуть местному фельдшеру, в конце концов!

— А во-вторых, все же увидят, узнают, будут презирать потом…

— Вот теперь и будут презирать обязательно! И правильно! — возмутилась Дина.

— Как Вы могли?.. Да что для Вас такое вообще ребенок? Это же не котенка утопить! Хотя большинство и такого не может делать! Вот Вы думали о последствиях? Что теперь о Вас будут думать односельчане? А муж? — в ужасе спрашивала Любовь Ивановна.

— Действительно! Муж знал об этом? Или Вы с ним все это вместе задумали? — уточнила Дина.

— Нет, он думал, что все, как надо. Да мужики же вообще не вникают в женские дела!

«Врет, скорее всего. Выгораживает кормильца семьи», — подумала Дина, и поймав взгляд Любови Ивановны, поняла, что та думает о том же.

Акушер все еще не могла прийти в себя от эмоционального шока.

— А что будут думать о Вас дети?

— Да что они понимают в этом? Вырастут, тогда поймут!

— О, я себе представляю, как они поймут!

— Да я — хорошая мать! — запальчиво закричала Пантелейчук.

— Для остальных детей. Но не для этой девочки!

— У меня был этот… послеродовый психоз!

— О, как мы заговорили! Какие диагнозы вдруг знаем. Женщины в послеродовом психозе на самом деле не знают, что он с ними происходит!

Пантелейчук осеклась и наглухо замолчала. Дина проверила, все ли они записали и выглянула в коридор. Под дверью стоял старшина, а за ним скопилась уже значительная очередь из пациенток. Гнатенко уже устала соблюдать этику и деонтологию. Поэтому вместо нейтральных слов, которые бы не кидали тень на репутацию подозреваемой, она сказала участковому:

— Можете забирать убийцу.

Хотя эти слова были сказаны не во всеуслышание, но стали услышаны и проанализированы всеми мгновенно. Пантелейчук вывели из кабинета через молчащий в шоке живой коридор. Дина понимала, что, возможно, она подсознательно хотела подвергнуть детоубийцу общественному обвинению. Раньше у эксперта было много случаев, когда в подобных ситуациях закон поступал с убийцами чересчур гуманно. Гнатенко не была оракулом и не могла знать, какому наказанию подвергнут безжалостную и хладнокровную мать, но хотела, чтобы ту подвергли осуждению хотя бы здесь, где находилось много беременных женщин, очень сильно желавших появления на свет своих детей.

Любовь Ивановна передернула плечами.

— Бр-р! Ужас! У меня никогда такого еще не было!

— Вы знаете, у меня — тоже. Много было убийств детей, много именно детоубийств, но такого жестокого не было. И надеюсь, что больше не будет.

— А я еще поначалу думала, что ее невинную обвиняют.

— Не в этот раз.

— Дина Алексеевна, а как Вы лично думаете, зачем она ручку…

— Думаю, что она рожала, правда, сама. И оказывала себе родовспоможение. Наверное, тянула за ручку ребенка во время рождения, чтоб быстрее все закончилось. Вывихнула, вырвала из сустава.

— Точно! А затем, чтоб и это не определили — …

— Конечно!

— Ужас! Вот изверг!

— Вот представляете, после такого ее бы надо лишить родительских прав!

— Наверное, так и будет?

— Сомневаюсь, Любовь Ивановна. В последнее время соцслужба придерживается тенденции оставлять детей горе-матерям, мотивируя это тем, что для детей лучше хоть такая мать, чем вообще никакая.

Гинеколог всплеснула руками:

— Да с такой «матерью» теперь должно быть страшно под одной крышей. В любой момент только и жди, что она тебя замочит! Слушайте, а этот фанатизм?! В наше время!!!

— А вот это наше всеобщее упущение. Мы же должны проводить санитарно-просветительскую работу. Так вот надо читать курс лекций в таких селах.

— Так что «читать»? Допустим, приедем — прочитаем. А поп потом им постоянно другую отраву в уши льет.

— Хороший аргумент. Надо им в Библии показать цитату, где говорится, что грехом считалось выливать семя — по Ветхому Завету. А сейчас мы живем — по Новому и должны, в первую очередь, руководствоваться законом любви.

— Я лично читала когда-то Библию, но досконально не знаю ее.

— Я ее детально изучаю, потому что в ней много интересного и поучительного, а также исторического есть. Хорошо, я Вам потом найду и покажу аргументацию.

— Но почему же им поп говорит наоборот? Он же должен знать!

— Любовь Ивановна, они чаще всего саму Библию не изучают и не анализируют. Я как-то разговаривала с одним настоятелем. Так он мне сказал, что им не обязательно ее знать (а это-то — основное руководство для тех, кто считает себя христианином!). Главное — знать, когда и как праздники служить. Вот Вам и конец идеологии. То есть веры.

Заведующая консультацией сокрушенно покачала головой. Дина и Юля собрали свои бумаги и анализы, и пошли в отделение.

— Диналексеевна, а почему Вы как-то отдельно сказали Любови Ивановне о детоубийствах и убийствах детей?

— А ты не знаешь разницы, Юля?

Лаборант покачала головой.

— Согласно действующего законодательства, детоубийство — это убийство своего новорожденного ребенка только своей матерью. А если убил отец, дед, — «просто» убийство. Господи, прости, слышал бы кто — ПРОСТО УБИЙСТВО!

Муслий, ожидая своих сотрудников, нервно ходил по кабинету.

— Представляешь, Валера, все настолько обыденно, что просто ужас! Она, словно, зазомбированная. Сначала отпиралась…

— Но ты же ее расколола?

— Да. Все настолько просто, по-житейски обыденно!.. Детей больше не хотела.

— Батюшка дал всем прихожанкам установку, что предохраняться — грех, — вмешалась в разговор Юля.

— Я б этих попов…

— Вот она и приняла решение.

— Призналась?

— Только в том, что не хотела рожать. Настаивает на своем «послеродовом психозе».

— Кто бы сомневался! Что-то неожиданно много рожавших вдруг узнали о таком диагнозе. С чего бы вдруг?

— Может, опять в желтых газетках начитались?

— Наверное, надо для массового читателя вводить цензуру на специальные статьи. А то они начитываются, информируют адвокатов и те начинают бросаться в суде необоснованными диагнозами, следствие тянут…

Да, Дина, тут от главврача приходили, просили, чтобы кто-то из нас поработал патанатомом по совместительству, пока тот на курсах.

— Ну и?..

— Оформись, а?

— А ты почему не хочешь?

— Ну… ты же знаешь. Потом он захочет, чтобы ему что-то подтвердить такое, что я не смогу.

— А я разве смогу?

— О, все знают твои железобетонные принципы. И главный — тоже. Если я буду не согласен — я буду нервничать, маты гнуть! А ты у нас вежливо сумеешь настоять на своем.

— Слушайте, вот странные представления у вас обо мне до сих пор! Я тоже нервничаю и бешусь иногда…

— Но по тебе этого не скажешь. Дин, ну тебе же нужны деньги? К тому же у меня уже есть в этом семестре подработка в колледже, мне не разрешит бухгалтерия. А у тебя — только в следующем будет.

Конечно, денежный аргумент всегда был убедительным. Поэтому Дина согласилась, тем более, что вскрытий у патологоанатома было не много.

— Но биопсию мы же не можем делать, ты предупредил его?

— Конечно, да он и сам был в курсе. У них договоренность с областью.

— Ну, тогда ладно.

Коллектив отделения все еще был под впечатлением предыдущей экспертизы и не мог успокоиться.

— Как вы думаете, что ей за это будет? — спросил водитель.

— Думаю, что — ничего, — раздраженно ответил Муслий, — Она же многодетная мать.

— Мать? Таких еще надо поискать!

— Согласен. Но что мы будем гадать? После суда все узнаем.

— Надо будет хоть раз в суд сходить, посмотреть, — сказала старшая лаборантка, — А то сидишь, работаешь, а результата своего труда и не видишь.

— О-о, — переглянулись Дина с Муслием, — Поверьте, иногда — лучше и не видеть, чтоб совсем не разочаровываться.

— А дело будет рассматриваться в открытом заседании? — заинтересовались и остальные сотрудники.

— Наверное, в открытом. Это же — не половое преступление.

— Ладно, я пойду, представлюсь пока новым подчиненным, — сказала Дина и пошла в соседний вход в патологоанатомическое отделение.

— О, Дина Алексеевна, здравствуйте! А мы знали, что у нас будете Вы или Валерий Михайлович, — радостно встретили ее новые сотрудницы.

В большинстве районных больниц две родственные службы — патологоанатомическая и судебно-медицинская, обычно, мирно соседствуют и дружат между собой. И только если в одной или обеих встречается самодур-начальник, начинаются ведомственные неурядицы. В Подольске эксперты всегда стремились к миролюбию, поэтому и коллеги постоянно ходили в гости друг к другу. Но местный патанатом страдал излишней привязанностью к зеленому змию, поэтому лаборанты ПА телом оставались приверженными в своему отделению, а мыслями — к СМЭ. Всех сотрудниц патанатомии Дина прекрасно знала и была уверена, что никаких проблем в совместной работе не возникнет.

— Честно говоря, Диналексеевна, мы с Вами хоть отдохнем от нашего алкоголика. Перед отъездом он выпил спирт из проводки. Вы представляете? — не коллегиально пожаловалась на своего начальника старший лаборант.

— И ничего ему нет! Я бы от обычного спирта скопытилась!

Дину даже передернуло от слов девушки. Выпить отработанный спирт, оставшийся после обезвоживания зафиксированных в формалине кусочков внутренних органов трупа, для нее было пределом алкоголического падения. Это было даже хуже, чем пить денатураты, или самогонку, приправленную карбидом, которую пьют бомжи.

— А с чего его на такую «экзотику» потянуло?

— Денег не было, а начал «гореть»!

В пору было хвататься за голову. Если так деградирует цвет бывшей интеллигенции, то можно понять на государственном уровне, до какого уровня падения уже доведен народ!

— И с ним же уже ничего не поделаешь, Дина Алексеевна. Лечить его бесполезно.

— А жене вы говорили?

Жена патологанатома заведовала детской больницей и была очень хорошим человеком.

— Да конечно. Мы же ее позвали, когда обнаружили, капельницу ему поставили. Бедная она женщина. Ни она, ни сын ничего не могут поделать.

— Да, это — проблема, — согласилась Дина, — Но ничего. Пока мы вместе работаем, вы точно отдохнете. Главное, чтобы не было задержек в работе.

— Все будет хорошо. Тут у нас, у Нины есть проблема. Возможно, потом у Вас будет работа по ее внучке.

— Что? — не поняла Гнатенко. Нина была санитаркой патологоанатомического морга.

— У нашей Нины беда. Ее невестка долго вообще не могла забеременеть. Потом у нее четыре беременности не доносились. И вчера она родила. Нина так радовалась… А оказалось, что ребенок — с уродствами развития.

— С какими?

— Мы не знаем. Но педиатр говорит, что не выживет. Представляете? Они предлагали молодым оставить ребенка. Но те, и Нина, сказали, что это их долгожданный первенец, что будет, то и будет. Сколько суждено — пусть проживет с ними, любящими родителями. Они ей пеленок таких красивых накупили, чепчиков… Мы сидим и плачем, пока Нина в роддоме сидит.

— О Боже, почему ж так сложно все? — воскликнула Дина. — Если бы вы знали, какая у меня только что экспертиза была! Но до вынесения приговора не могу вам рассказывать, потом узнаете.

А сама думала о том, какие разные матери существуют на этом свете. Те, которые любой ценой пытаются сохранить жизнь в любимом тельце, и те, которым оно совсем не дорого. Почему так происходит? Господи, Ты видишь все. Почему не наведешь порядок?

— Дорогие коллеги, я удаляюсь на место основной работы, а если появится что-то здесь, то Вы меня позовете.

— Конечно.

Когда Дина вернулась в комнату приема, спиной к двери там уже кто-то сидел. А Валера что-то увлеченно говорил.

— Юля, ты пока взяла анамнез? — спросила врач.

— А это — не пациент, а наш интерн, представляешь? Наш начальник, как всегда, примет решение, никого не поставит в известность, и нате вам нежданчик!

— А Вы — местный? — поинтересовалась Дина.

— Нет, конечно. Теперь надо ему найти жилье.

— Желательно — не дорогое, — смущенно произнес молодой человек.

— Как Вас зовут?

— Андрей Тихорецкий.

— Вот что, Андрей. Без крыши над головой мы тебя не оставим, конечно. В крайнем случае, останешься здесь ночевать. Туалет, душ — есть. Диван — тоже. Даже телевизор есть. У тебя семья есть?

— Нет пока.

— Тоже правильно. С нашей специальностью, постоянные разъезды на места происшествия и походы в суд — верный путь к разводу. По крайней мере, в большинстве судебно-медицинских семей. Мы поспрашиваем, может, завтра найдем тебе жилье. Тетя Лиля тебе кушать приготовит. Да, Лилия?

— Конечно, Валерий Михайлович.

— Да что Вы, я сам в состоянии себе приготовить, — запротестовал новенький.

— Поверь, юначе, так как наша тетя Лиля приготовит — ты не в состоянии.

Интерн застеснялся от всеобщего внимания и покраснел.

— Итак, со мной и остальными ты уже познакомился. А это — Ум, Честь и Совесть нашего отделения, — Дина Алексеевна Гнатенко.

— О, я о Вас слышал, — вскочил парень.

— Еще бы, — рассмеялась эксперт, — постоянно не соглашаюсь с начальством, спорю. Представляю, что Вам обо мне наговорили!

— Нет, только хорошее. Даже героическое! Что Вы размотали несколько убийств одновременно…

— «Размотали»! Во-первых, это мы вместе с Валерием Михайловичем «размотали», а во-вторых…

— А во-вторых, чего уж скромничать? Таки размотали! И даже дождались награды! — весело подмигнул Валера сотрудникам, которые знали, как начальство поощрило Дину, — Вот!

И он, подкатив рукав халата, показал интерну золотые часы, а потом в знак солидарности стукнул своим браслетом по Дининому.

— На каком этапе сейчас твоя интернатура?

— Ну, мы походили по разным лабораторным отделениям, немного поработали в морге и неделю были на приеме живых лиц.

— Раз так, Алексеевна, то я с чистой совестью еду на Молдавию на пару деньков, а Вы знакомьте нашего коллегу со всеми нюансами. На МП — вместе, в суд — тоже.

— Есть, сэр, — шутливо ответила Дина.

— Ну что, Андрей, пойдемте в морг. Покажу Вам то, чего сама раньше никогда не видела.

Тихорецкий с готовностью подскочил со стула и принялся на ходу одевать халат. Еще бы, поработать с легендарной Гнатенко, от которой все областное бюро на ушах стоит! Ему просто повезло, что его направили в интернатуру к ней в отделение. Дина открыла дверь в морг и пропустила молодого врача вперед. Андрей вошел и осмотрелся. Самый лучший, образцово-показательный морг области оказался довольно маленьким, но — чистым. Намного чище, чем в областном бюро.

— Здесь у нас хранится инструментарий, емкости для анализов, одежда, подлежащая изъятию, ветошь, халаты, фартухи. Особых проблем нет. Иногда, конечно, забивается слив или перестает работать вытяжка. Хотя с ней проблема есть. Какая-то конструкция неудачная, поэтому, когда мы включаем ее, всю вонь несет к соседям-патанатомам. Они нас просят включать тогда, когда их нет, или просят предупреждать заранее.

Андрей кивнул.

— А теперь смотрите внимательно. Вот наш объект исследования.

Дина с печальным видом развернула саван из пеленки и Андрей увидел тельце девочки.

— А куда Вы органокомплекс поместили? А рука?

— Такое тельце было изначально.

— Как?

— В таком виде было доставлено. Выпотрошенное.

Интерн в ужасе отшатнулся от стола.

— Это же какая тварь такое сделала?

— Была сегодня у меня на освидетельствовании. Многодетная мать, которой не нужен был еще один ребенок.

— Может она… того? Сумасшедшая была?

— Не-е-ет. Я потом Вам объясню, сейчас просто не в состоянии. А Вас покормили?

Андрей замялся и Дина поняла, что он еще голодный.

— Идемте, пообедаем.

— А у Вас столовая в больнице?

— Нет, у нас тетя Лиля, наша санитарка, готовит. Мы скидываемся деньгами, иногда — продуктами. А на кофе-брейк покупаем пончики в буфете. В суде Вы уже были?

— Нет.

— Ну, вот как раз у меня на послезавтра повестка лежит, так что пойдем вместе.

Вечером, как обычно, уложив детей спать, Дина мысленно подводила итог дня и планировала распорядок на следующий. Случай с Пантелейчук не выходил у нее из головы. Сейчас Дину уже ужасало не столько то, что та сделала со своим ребенком, сколько будничность, с которой это произошло. Обыденность и эмоциональная скудость, с которой убийца спокойно говорила о происшедшем, были для Дины шоком. У Дины весь день вертелась в голове какая-то фраза, наподобие: «Необъяснимая легкость бытия», «Неизъяснимая легкость бытия»? «Невыносимая»? Точно — неизъяснимая! Она вспомнила. Так назывался фильм, который ей так и не удалось посмотреть. Но цепляющее название Дина запомнила. Оно идеально подходило к этой ситуации вокруг убитой новорожденной. У Пантелейчук и наблюдалась такая легкость: легко родила, не задумываясь — убила, спокойно — расчленила… Вот от такой легкости бежали мурашки по коже. И лично Дина не могла вынести эту легкость. Уже засыпая, она бросила взгляд на своих спящих детей. «Носики-курносики» спокойно сопели, раскинувшись на кроватях. Если бы с ними что случилось, она бы просто не вынесла этого.

Боевое крещение

Следующее рабочее утро началось громадной очередью из пациентов уже к 9 часам.

— Что такое? Массовая авария или «стенка» на «стенку» вчера пошла? — удивилась Гнатенко, зайдя в отделение.

— Доярки с бригадиром поругались на рабочем месте, потом началась драка, потом мужья присоединились. Я анамнез с Андреем Ивановичем уже записала, — отрапортовала Юля.

— Ничего себе, четко вы сориентировались, — похвалила Дина коллег. Похоже, из интерна будет толк, раз он такой инициативный.

— Так я же тут ночевал, с восьми часов и начал прием. Чего людей держать?

— Молодец. Так сколько у нас потерпевших?

— Пятнадцать!

— Ого! Писанины-то сколько будет!

Врач вышла в коридор и оценила очередь потерпевших. Даже если, в среднем, по десять минут на каждого придется, то понадобится два с половиной часа, чтобы всех осмотреть.

— Сделаем так: Оля, прекращай сейчас трупы писать, бери бланки для осмотра и будешь сразу за мной печатать. А Юля — За Андреем Ивановичем. Будем сразу по двое принимать, иначе мы и после обеда прием не закончим. Вот Вам и будет боевое крещение!

Лаборанты быстро перегруппировались, Игорь переставил Ольге печатную машинку на Динин стол и работа закипела.

Осматривая доярок, врач в который раз убеждалась в общеизвестной истине о том, что тяжелый физический труд очень старит. Женщины, которые были даже несколько моложе ее самой, выглядели уже выработанными старыми клячами. Непосильный труд, отсутствие финансов, нищенский быт делал жизнь этих людей невыносимым. Всего несколько лет назад, когда Дина только появилась в Подольске, ее поражало великолепие вышивок золотым люрексом на постельном белье в местных зажиточных селах, обилие еды на столах и довольный вид селян. В Одесской области ей не встречался такой достаток. Но сейчас стремительное обнищание настолько быстро уничтожало былое изобилие, что на местах происшествий Дина иногда не то, что золотых вышивок, но и просто постельного белья в домах не видела. Многие спали даже не на матрасах, а на кучах старых носильных вещей, укрывались же куртками и пальто…

Некоторые женщины стали уже слишком морщинистыми, а у других отчетливо проступали на лице следы «употребления». А ведь двадцать лет назад все были одинаково хорошенькими, с равными перспективами и радужными надеждами. «Что с нами делает жизнь»! — сокрушалась Дина. Хоть лично она всегда до последнего боролась с негативными жизненными обстоятельствами.

Примерно о том же думала и Юля. Даже оценив внешний вид Гнатенко и очередной пациентки, было видно, какая огромная социальная и ментальная пропасть разделяет их. В городе люди изо всех сил держались, хотя бы, за надежду на лучшее. В селе такой надежды уже не было. Начиналась беспросветная жизнь. Отсюда и менялась структура травматизации и смертности. В селе они были намного выше. Очень часто на месте происшествия — в домах самоубийц не было ничего, кроме кровати, стола, стула и шкафа. Ни телевизора, ни книг, ни газет… Лишь пустые емкости от самогона… Люди утрачивали смысл жизни. А затем и она сама становилась им не нужна.

— Ну что, Андрей Иванович, ощутил все прелести приема живых лиц? — пошутила она.

— Честно говоря, у меня уже голова кругом от их криков, — признался интерн.

— О, то ли еще будет на суде! Придется опять их всех выслушивать, а потом — свидетелей, а затем — обвиняемого и только тогда вынести вердикт: кто правду говорит, а кто — нет.

— Почему так сложно?

— Ты не обратил внимание на то, что они по-разному объясняют, кто и как кого травмировал? А нам из этой каши показаний надо выбрать правильные.

— Алексевна, к нам — этап, — проинформировала тетя Лиля.

— Тебе уже приходилось освидетельствовать этапы?

— Чего? — не понял молодой врач.

— Осужденных после вынесения приговора отправляют по этапу дальше. И перед этим их должны освидетельствовать на предмет наличия повреждений, рубцов, татуировок, особых примет. Это делается для того, чтобы в случае побега можно было сразу составить на бежавшего ориентировку. В принципе, ничего сложного. Давай сейчас осмотришь этапируемых, а я — помогу.

В комнату вошли знакомые сотрудники из местной тюрьмы.

— Привет пенитенциарной службе, — сказала Дина, — У нас сегодня — просто завал. Сколько человек привезли?

— Всего пятерых, — успокаивающим тоном ответил лейтенант.

— Да мы сегодня треть месячной нагрузки выполним! — возмутилась Юля.

— А что, у вас тоже такой идиотизм — нормы выполнения? — удивился тюремщик.

— Конечно! Мы на ставку, Андрей, это тоже тебя касается, если будешь работать в районе, (в городе — другие нормативы) должны произвести 6,5 вскрытий(!) и 48 осмотров живых лиц в месяц.

— А если не будет?

— У нас-то хватает работы и на три ставки и больше, просто кто ж их оплатит?

— Но если бы не хватало?

— Тогда урежут зарплату. Вы понимаете, такой идиотизм везде — судья должен закончить три уголовных дела и сколько-то там административных или гражданских дел в месяц, милиция — тоже. А весь мир работает на профилактику правонарушений! А особенно мне нравится 6,5 вскрытий! Все-равно, что полтора землекопа из мультика. Это как статистиков переклинило, что они нам такие нормы прислали? Значит, седьмой мой труп я вскрою наполовину, что ли? А вторую половину Валерий Михалыч будет доделывать? Андрей, работай потом с кем-нибудь в паре! — саркастически шутила Дина.

Картина того, как сопровождающие заводят прикованных к ним зеков, добавила интерну адреналина в кровь. Оказывается, в районе работа эксперта намного богаче разнообразием, чем в городе. На самом деле, даже в крупных городах такие виды работы тоже производились, только с учетом большего количества экспертов, на которых приходились такие освидетельствования, процент их был ниже. Но Андрей об этом еще не подозревал.

Он заметил, что Дина совершенно не боится заключенных, и по ее сноровке было видно, что она привыкла с ними работать.

— Это только так кажется. После того, как в Одессе мне в тюрьме рассказали, что однажды следователю вкололи в шею шариковую ручку, я уже боюсь. Только вида не показываю. Нельзя. Иначе, если заметят — жди беды!

— Доктор, за Вами на МП приехали в В., — опять «порадовала» тетя Лиля.

— Тюрьма дает стране угля сегодня! Что у Вас там происходит? Только этап посмотрели!

— А вот утром и началось. Ждем сегодня начальства из области. Вывели всех на уборку территории. Решили траву перекопать во дворе. Должны были контур перед этим отключить, но забыли. И первого копнувшего током лупануло. Ему неделя срока оставалась.

— Да что ж за день сегодня такой? Тебе повезло, Андрей. Считай, всю интернатуру мог за один день пройти! Слушайте, а мы надолго там задержимся? У меня же школьники сами дома сейчас сидят. А это чревато…

Позавчера прихожу — в доме идеальный порядок, такая чистота, все игрушки по местам… А малых нигде не видно. У меня начинается паника. Обычно у нас все нормально, если они гоняют по дому, а все раскидано. Ну, думаю, что-нибудь разбили и бояться показаться на глаза. Но телевизор — цел, зеркало — тоже. Значит, в детской, думаю, что-то страшное. А у нас сначала холл, потом проходная детская, а затем кухня. А третья комната — сбоку. Но она закрыта. Захожу в детскую — красота, как в выставочном зале. Малые сидят на карачках под дверью на кухню и испуганными глазами смотрят на меня и молчат. И тут я обращаю внимание на то, что в комнате даже вымыты полы! Прохожу мимо них на кухню, открываю двери и… А там по косточку воды. У нас пол на кухне ниже по уровню, чем в комнатах. Все, картина Репина «Приплыли». Это, слава Богу, что мы в своем доме живем! Ну, и тут началось! Дальше они уже тряпками собирали эту воду, скакали вокруг меня… Как можно было открыть кран и забыть об этом? Короче, я не могу их оставить одних.

— Да и не имеете права, — заметил лейтенант. — Мы по дороге заедем к Вам домой, возьмем их с собой.

— Прекрасное Дамоклово решение.

Так они и сделали. Сашка и Алешка с визгами восторга быстро оделись, залезли в рафик и все отправились в местную тюрьму. Находилась она в 18 километрах от Подольска. Мальчишки с интересом смотрели по сторонам.

— Весело Вам, наверное, с ними? — заметил сопровождавший.

— О, Вы даже себе не представляете! — засмеялась Дина.

Рафик остановился поодаль от входа в исправительное учреждение. На малюсенькую центральную аллейку вынесли тело несчастного пострадавшего. Дина, как всегда, не могла не задуматься об иронии судьбы, настигшей этого молодого человека. Высокий дебелый красавец реально отсидел семь из своих двадцати семи лет, да еще и в строгом режиме за кражу мешка с люцерной! А убийцы, в связи с модным нынче смягчением приговоров, получали по два года условно! И вот где была адекватность справедливого наказания преступлению? И если бы его осудили не на семь лет, а на меньший срок, если бы не послали копать землю именно сегодня, если бы не забыли отключить токонесущий контур, если бы… если бы… если бы!

— Послушайте, я оставлю детей здесь, за «рафиком», а Вы приглядите, пожалуйста, чтобы они в нашу сторону не заглядывали, — попросила она водителя.

Тот понимающе кивнул. А интерн с наставницей отправились осматривать тело погибшего. Рядом с трупом лежала злосчастная лопата. Одна — правая нога умершего была босой, на второй был шлепанец.

— Давай осмотрим эту ногу. Так и есть! Ты уже видел электрометки, Андрей?

— Пока не было таких случаев.

— Тогда смотри внимательно. Видишь вот такое образование, похожее на кратер? Это и есть типичная электрометка — место входа технического электричества в тело.

— Тогда странно, ведь у него были тапки? Или этот шлепанец слетел, и он босой ногой наступил на лопату?

— Не обязательно — босой. Ведь здесь проходит кабель высокого напряжения. А тапок у него был не резиновый, а из другого материала. Хотя такая тонкая подошва и из резины могла не защитить в данном случае. Иногда пробивает! У меня был случай, когда один мужик, кстати — тоже бывший зек, залез в электроподстанцию и пытался там своровать какую-то ценную деталь. Так его не спасли даже резиновые сапоги и перчатки. Работники мне объяснили, что и для ремонтных работ внутри подстанции надо отключить ток. Иначе разряд очень ощутим даже на расстоянии 70–80 см от источника.

До этого момента Андрей свято верил в то, что резина стопроцентно защищает от удара электричества, поэтому был крайне обескуражен.

— Тогда защита бессмысленна?

— Ну почему же бессмысленна! Защита нужна всегда! К тому же у каждого человека своя электропроводность. У меня, например, повышенная. А муж может влажными руками размешивать металлической ложкой суп на включенной электроплитке, и ему ничего не будет.

— И как же Вы выходите из положения?

— Размешиваю поварешкой с деревянной ручкой.

— А газ?

— Пока не проведен. Тянут к нам трубопровод, но пока электрикой пользуемся.

Теперь уже Андрей задумался о том, насколько уязвимым является человек перед ним же самим созданными изобретениями.

Дети Дины к этому времени уже совсем замотали водителя. То они гонялись друг за другой, то кидались по деревьям каштанами, то трусили металлическую оградку, отгораживающую центральный вход в исправительное учреждение. Затем мальчишки решили посоревноваться, кто прыгнет выше и сдернет пожелтевшую газету с доски объявлений. Веселый шум и гам заинтересовал часового, стоявшего на ближайшей вышке. Он повернулся к ним лицом и вскоре начал беззвучно смеяться. Мальчишки, задрав головы, увидели грозного охранника с оружием в руках, и стали донимать того просьбами «популять по деревьям». Они забросили оградку и вприпрыжку подбежали к стене тюрьмы.

— Дяденька-а, а если я кину вверх каштан, Вы в него попадете? — закричал раскрасневшийся от беготни Пашка.

Водитель и себе рассмеялся от такой неожиданной ситуации.

— Забирайте их, Дина Алексеевна, пока они нам всю тюрьму по винтикам не разобрали! А то еще чуть-чуть…и…

— Вот теперь, я думаю, Вы ощутили, насколько нам весело дома, — засмеялась и Гнатенко.

— Ну что, едем домой?

— Да. Андрей, ты уже нашел жилье?

— Пока нет.

— Тогда заедем к нам, я тебя накормлю.

Андрей принялся отнекиваться. Ему не хотелось стеснять наставницу. Со слов Муслия он понял, что Динин муж не любит посетителей. Но сама Дина — любила, и поэтому затащила своего подопечного поесть домашнего борща.

Андрей был поражен тем, насколько скромно жили Гнатенко. Даже туалет у них все еще был дворовой.

— Место в доме есть, но у мужа все времени нет, — извинилась Дина. Но Пашка беззаботно проговорился, что папа и не собирается «тратить время» на то, чтобы провести удобства. «Мол, и так сойдет»!

«Ничего себе», — подумал удивленно интерн, — «Живем на стыке тысячелетий, а ему, по-старинке, не лень жить без удобств. И даже ради жены и детей не занимается этим вопросом»? И Андрей подумал, что обязательно постарается помочь Дине Алексеевне обустроить быт.

Когда в кастрюле осталась лишь порция Игоря, все уселись перед телевизором складывать пазлы. Муж наставницы после знакомства и ужина заперся в кабинете и до конца вечера не выходил. Зато остальная четверка хорошо повеселилась. И интерн подумал, что все-таки, это, наверное, здорово — иметь такую семью! Андрей так понравился мальчишкам, что в конце вечера они уже висли у него на шее, а когда он засобирался уходить, обхватили его за ноги и не отпускали.

— Вот это да! Никого из наших знакомых мальчики не полюбили так! Хоть бери тебя к себе! Да я бы и взяла, но у нас третья комната пока неотапливаемая.

«Над этим я тоже подумаю», — твердо решил Андрей.

И на следующий день, рассказывая Муслию о своих приключениях с Диной, он заметил, что Игорь просто какой-то нелюдимый, и внезапно услышал в ответ:

— В тихом омуте черти водятся! Я думаю, что мы о нем еще услышим! Мне кажется, что он должен очень завидовать Дине. И это когда-нибудь выстрелит!

— Почему? — недоумевал Андрей.

— Потому что он все время что-то изобретает, но ничего не может из этого воплотить с прибылью, потому что никакой славы не приобрел. А наша Дина известна и за пределами района, районов. Кто-то ее боится, кто-то — ненавидит, но все — уважают. Для женщины это — большая сила. А он — хлюпик и не подходит ей.

— Но Дина Алексеевна рассказывала о том, какой он интеллектуал…

— Конечно, что же она тебе расскажет? Он интеллектуал, иначе она б уже с ним не была. Честно говоря, если взять наших мужиков из Подольска, я даже не знаю, кто бы ей по интеллекту подошел. А оценить ее доброту? Если б она сама не была в злыднях, она бы накормила весь шар земной! Ты понаблюдай, как она с пациентами обращается. У меня нервов нет с этими вонючими, завшивленными общаться, а она иногда сама им перевязку делает. Представляешь, каково женщине ее уровня считать каждую копейку, чтоб прокормить семью, когда муж ни черта не зарабатывает и не сдвигается с места, чтоб улучшить ситуацию. Самой шить, вязать, чтоб оставаться модной и экономить! Если б я был на ее месте, то уже б такой скандал устроил, что только бы его вещи и полетели из дому! Но ее свекруха считает, что Игорек — замечательный глава семейства, и Дина живет, как у Бога за пазухой. Так, но все это — между нами! Мы должны уважать ее выбор, поэтому…

— Да я понимаю, Валерий Михалыч. Я уже думал, может, мы можем как-то помочь? Хоть туалет в дом провести…

— Слушай, а вот это — мысль. Надо мне найти моих бывших алкоголиков!

— В смысле?

— Я же до судебки работал врачом-наркологом. И пациенты должны были проходить «трудотерапию». Конечно, я слегка пользовался служебным положением. Знаешь, сколько среди спившихся алконавтов есть отличных специалистов? У меня были и плотники, и слесари, и кровельщики. Короче — полный набор. В общем, себе я дом очень даже благоустроил. А Динке, конечно, тяжело. Сейчас ей все это надо делать за деньги. А их нет. Короче, подумаем. Молодец! А я — старый дурень, даже не задумался об этом.

— Ну, у Вас же своя — семья?!

— Да. У меня тоже проблем хватает. Но только моя жена никогда не помогала мне на грядках, ни бойлер топить, потому что у нее — ногти! А Дина делает все. А свекровь все-равно не довольна.

— Говорят, что тещи и свекрови никогда не бывают довольными.

— Поэтому еще не женился? — засмеялся начальник. — Найди себе сироту и у вас все будет прекрасно!

Не страшась пути

Андрей считал, что ему очень повезло с прохождением интернатуры. Он уже несколько раз был на местах происшествия, ходил с Диной Алексеевной на ее выступление в суде, а с Муслием достаточно много навскрывал трупов. Как для будущего специалиста, для него было плохо то, что в Подольске было мало травм, но как обычного человека — это его радовало. Пусть лучше люди живут и не умирают. Травм хватало и у живых. Конечно, Дина рассказывала ему, что в Одессе травмы были каждый день. То с высоты кто-то упадет, то машина кого-то собьет, то кто-то под трамвай попадет. И у нее вообще убойная интернатура была. Она через день травмы вскрывала. У нее сохранилось несколько общих тетрадей с собственными наблюдениями повреждений при самых разнообразных травмах. А еще, у нее была стопка книг, посвященных политравме. Короче, у Гнатенко было очень много чему поучиться! Начальник был тоже толковый. Но по наблюдениям Андрея, его авторитет несколько блек в сравнении со знаниями Дины.

Так как Тихорецкий очутился в среде интеллектуалов, с которыми хотелось общаться 24 часа в сутки, то он не нуждался в каких-то иных развлечениях. Квартирку он уже нашел себе, но ни на дискотеки, ни на редкие в Подольске концерты не ходил. Не было интересно. Адреналина, жажды приключений и разнообразия вполне хватало на работе. До сих пор, будучи студентом, он полагал, что был очень загруженным. Смешно! Вот сейчас у него не было ни минуты лишней. И это при всем том, что до самостоятельной работы его почти не допускали. Он имел право и вскрывать, и осматривать потерпевших, но только под контролем кураторов. И у него еще не было права самостоятельной подписи. Во всем остальном он оставался полноценным молодым специалистом. Для того, чтобы поддержать в нем чувство собственного достоинства, врачи даже иногда советовались с ним. Но Андрей не представлял, каково Дине постоянно так крутиться, как белке в колесе. Она, наверное, работала на износ. Ведь мужчины, придя домой, обычно, отдыхают. Или по большей части отдыхают. А она должна была трудиться и дома. Он бы так не смог. Поэтому он, как никто другой, сочувствовал ей. Вообще мысли о наставнице посещали его довольно часто. Иногда ему казалось, что он немного влюблен в нее. Главное было держаться золотой середины в профессиональных отношениях.

— Сегодня у нас выезд на МП на сахарный завод. Хочешь со мной? С нами сам начальник милиции едет, — спросила Дина, входя в морг, с направлением в руках.

— Или останешься с Валерием Михайловичем?

Муслий, увлеченно показывавший интерну атеросклеротические бляшки в просвете венечных артерий сердца, поднял голову:

— А что там?

— Смерть на унитазе бывшего главного инженера сахарного завода.

— О, поезжай, посмотри, как чаще всего умирают гипертоники.

— На унитазах? Вы смеетесь?

Дина и Муслий переглянулись.

— Ни на минуту! Чаще всего смерть застает их тогда, когда возникает напряжение, усилие. И особенно — когда тужатся в туалете.

— А с чего едет начальник, если смерть скоропостижная?

— Говорит, что его пригласил директор завода.

— Может, все-таки, подозревают, что не сам умер?

Дина пожала плечами.

— Ничего не знаю. На месте разберемся.

Андрей решил, что, хоть смерть и скоропостижная, но на такое стоит посмотреть, раз его не разыгрывают.

И действительно, смерть несчастного гипертоника застала того в самых прозаических условиях. Он так и застыл на унитазе, а коже лица была слегка покрасневшей.

— Классика, — констатировала Дина. — Для нас же главным является то, что нет следов насильственной смерти.

После осмотра места происшествия сельский голова пригласил проехать следственную группу в клуб сахарного завода. В «ресторанном кабинете» щедрой рукой директора уже закрытого комбината был накрыт богатый стол. В советские времена накормить опергруппу после следственных действий было непременной традицией и признаком хорошего тона. Но в последние «скрутные» времена оперативники старались захватить с собой на всякий случай пирожки или бутербродик, чтобы не остаться голодными на весь день.

— Ура, сегодня голодная смерть нам не грозит! — обрадовался водитель.

— Добро пожаловать, жаль только что по такому поводу! — встречал их радушный хозяин.

— Как давно мы с вами так не сидели! — сокрушался директор.

— Откуда такие припасы, Иван Васильевич? — удивился следователь. — Завод опять открывают?

— Ой, что Вы! Уже и не откроют. Повывозило начальство все, что оставалось. Теперь, если реанимировать завод, надо с нуля начинать. Опять искать станки и все остальное….

— Так начальство завода — это же Вы?

— Как бы не так! Надо мной тоже есть. Негласное. Сверху. Депутатское. Которое в случае проверки будет ни причем. А припасы — не заводские. Радость у меня! Дочь замуж вышла! Так что давайте отпразднуем. Только сначала помянем моего заместителя. Действительно, хороший человек был. И специалист. Жалко его. Мы еще мечтали с ним, что пройдут плохие времена, завод опять заработает, и мы — вместе с ним.

Таким неожиданным образом следственная группа побывала одновременно на поминках и свадьбе, без личного участия главных действующих лиц.

Вскоре мужики немного выпили и совершенно трезвыми оставались лишь водитель и Дина. Дина уже нервничала, потому что малые вскоре после продленки должны были прийти со школы. В такое время она всегда старалась быть дома, чтобы растопить печь и накормить их горячим. А посиделки у довольного директора, похоже, задерживались. Поэтому она начала выспрашивать, нельзя ли ее как-нибудь отправить одну в Подольск. Начальник милиции спросил о причине ее спешки и признал, что причина — объективная.

— Действительно, засиделись мы у Вас, Иван Васильевич. Будем собираться.

— Ну что ж так рано, — начал сокрушаться директор, — Когда еще так посидим? На моих похоронах?

Все грустно улыбнулись.

— Ну, хоть можно напоследок одну просьбу? — умоляюще начал просить сельский голова.

— Если просьба реальная, — ответил начальник милиции.

— Дина Алексеевна, я уже несколько лет мечтаю послушать Вас еще раз. Помните, как Вы у нас пели, когда попали к нам на годовщину завода?

Дина вспомнила, как они, несколько лет назад, когда завод еще работал, тоже после МП, попали на общественное празднование. И тогда, перед комиссией из области, ее уговорили спеть несколько романсов. Все были в полном восторге!

— Так без аккомпанемента придется?

— Вот Юрию Дмитриевичу гитара, — вынес из подсобки инструмент директор и бережно передал криминалисту.

— Мы же без репетиции, — укоризненно сказала Дина.

Начальник милиции, не знавший до этого о таких способностях своего подчиненного и судмедэксперта, с интересом следил за их приготовлениями.

— Что Вам спеть? — обратилась врач к директору.

— Из «Жестокого романса», если можно?

Дина вопросительно посмотрела на Юру-криминалиста. Тот взял несколько аккордов и кивнул.

— Мохнатый шмель — на душистый хмель, Цапля серая — в камыши. А цыганская дочь — за любимым в ночь, По родству бродяжьей души….

Андрей и начальник милиции, с удивлением, а все остальные, с наслаждением, увлеченно слушали музыку, в виртуозном исполнении Юрия и песнь Дины. Именно — песнь, потому что назвать ее исполнение просто романсом было не к месту. Когда она пела, то жила тем, о чем говорилось. И ее исполнение было мини-спектаклем. Совсем неожиданно, перед Андреем открывались все новые и новые грани творческой натуры его наставницы. Как можно было не стать очарованным ею после такого открытия?!

— И вдвоем по тропе навстречу судьбеНе гадая: в рай или в ад, Так и надо идти, не страшась пути, Хоть на край земли, хоть — за край!..

«Она так и живет. Не страшась пути!» — думал Андрей, — «Доверяет вот так своему мужу. Только куда он ее заведет?»

После исполнения последних аккордов прошло несколько минут, прежде чем на Дину и Игоря обрушился шквал аплодисментов. Оказалось, что услышав музыку, из коридора к открытым дверям кабинета подошли все остальные сотрудники клуба.

— Спасибо, спасибо, друзья, — поклонились наши исполнители.

— Еще, еще, пожалуйста, — стали просить остальные.

— Ладно, учитывая, что сейчас пока еще осень и она проходит… слушаем Есенина, — объявила Дина.

— Отговори-и-ила роща золота-а-а-яБерезовым веселым языком. И журавли, печально пролета-а-яУж не жалеют больше ни о ко-о-о-ом…

И присутствующие будто перенеслись на улицу, где опадали последние багряные листья под порывом холодного ветра.

— И если время, ветром размета-а-я, Сгребет их всех в один ненужный ком, Скажите так: … что роща золота-а-яОтговорила милым языком…

В общем, успех у исполнителей из опергруппы был полный.

— Все, Юра, если на работе будет сокращение — станем бродячими артистами, — засмеялась Дина.

— Все может быть, — серьезно ответил ей криминалист.

Короче, домой все ехали в хорошем, даже несколько приподнятом настроении.

— Никогда не думал, что можно так интересно проводить время на месте происшествия! — признался по дороге Андрей.

— Ну, это не совсем — на МП, а после него. Но у нас интересная работа!

— Я уже вижу! — засмеялся интерн.

— Чего стоит театр одного актера в суде, например?

— Диналексеевна, вы уже дома! — тормознул водитель, — пройдете немного пешком? А то у вас в переулке все перерыли, я не смогу подъехать.

— Конечно, до свидания, — Дина вышла, захлопнула дверцу и пошла между кучами вырытой земли к дому.

«Что же это опять ищут? Клад или поврежденные трубы?» — мысленно пошутила она.

— Мам, мам, а нам сочинение задали, я написал, послушай!

— Мама, а он у меня мячик закинул на шкаф, достань! — запрыгали вокруг нее дети.

Дина первым делом обняла их, по дороге на кухню достала мяч и открыла тетрадь. «Мама, приехавши с места пришествия и накормивши нас, пошла отдыхать…», — прочитала она и засмеялась.

— Чего ты смеешься? Неправильно? — обиделся Сашка.

— Может, и правильно. Пришествия… Все еще впереди. Может, и пришествие будет! Солнце, нет таких слов: «приехавши, накормивши».

— Так же говорят!

— Говорят, но неправильно. Надо без «ши». Приехав, накормив. Я бы вообще избегала таких слов. Писала бы проще. Например, — «Когда мама приехала с места происшествия, она накормила нас».

— Но так больше слов писать надо! — возмутился сын.

— Какой ты экономный! — всплеснула руками мать, — Скажи лучше, почему ты Алешу обидел? Зачем мяч забросил на шкаф?

— А он мне писать мешал. Я сочиняю, а он гупает и гупает!

— Лешик, понимаешь?

— Я в другой комнате был!

— А мне все-равно слышно!

— С вами не разберешься! Тогда давайте будем делать так: сначала оба делаете уроки, а потом вместе играете.

— А мы уроки на продленке сделали.

— Так в чем тогда проблема?

— Я сочинение не успел дописать. Я с тобой его хотел сделать…

— Ребятки, вам надо быть дружными! Не надо ссориться. Когда-нибудь нас с папой не станет. И у вас больше не останется никого из родных, кроме вас самих. Понимаете? Только один из вас и ваш брат. Поэтому цените друг друга. Когда вы станете взрослыми, вы еще будете не один раз помогать друг другу. Ой, а что это? — с удивлением заметила горячую печку Дина.

— Вы что, сами затопили печь?

— Да, — с гордостью подтвердили мальчики.

— Какие вы у меня молодцы! — снова обняла их мама.

— Так устал, жрать давай быстрее, — появился в дверях муж.

— Игорь! — укоризненно сделал ему замечание Дина. — «Есть»! Ты не свинья.

Муж закатил глаза и пошел переодеваться. Дина с грустью подумала о том, почему у некоторых с годами куда-то улетучиваются хорошие манеры. А Игорь мысленно продолжал с ней спор, обвиняя в появлении грубости плохую жизнь, забывая при этом, что она действует не на него одного, но и на его жену тоже.

Другие мамы и папы

Следующий рабочий день опять внес разнообразие в будни их отделения.

Сначала к Дине пришла патологоанатомическая санитарка Нина.

— Диналексеевна, у меня горе случилось. Внучка померла.

Гнатенко, знавшая о ее проблеме, выразила соболезнование.

— Мы бы хотели, чтоб Вы сделали вскрытие…

— Нина, а зачем это вам? — удивилась врач. Обычно родственники просят не вскрывать.

— Невестка хочет знать, могли ли мы что-нибудь еще сделать, чтобы спасти девочку? Может, педиатр преувеличивал, просто не хотел выхаживать дитя?

— Хорошо, я сейчас приду.

Гнатенко выразительно посмотрела на Валеру.

— Иди, иди, я сам справлюсь. На прием — всего пару человек. Кстати, Тихорецкого возьми. Немного патанатомии ему тоже не повредят.

Врачи пришли в соседний морг, где их уже ждала Нина с невесткой. Убитая горем молодая мать просто почернела с лица. На столе лежало маленькое тельце, а рядом лежала раскрытая карта стационарного больного. Дина пробежала взглядом по клиническому диагнозу.

— Судя по диагнозу, у Вашего ребенка были уродства здоровья, не совместимые с жизнью.

— Мы хотим, чтобы Вы проверили, доктор, — скорбно ответила мать.

— Хорошо. Подождите нас пока в отделении.

— Тебе уже встречались новорожденные с уродствами развития, Андрей?

— Мне еще никакие дети не встречались, слава Богу.

— К сожалению — все впереди. Смотри на ротик. Вот это — классическая «заячья губа».

— Действительно, как на фото в учебнике. А что же здесь не совместимого с жизнью? Ведь дефект можно ушить. Останется просто шрамик.

— Дело не в самой «заячьей губе». Она часто сочетается с другим уродством — «волчьей пастью». А вот это уже — незаращение твердого неба. Соответственно — пища попадает и в дыхательные пути, а в сочетании с неправильным дыханием это ведет к пневмониям.

— Смотри, даже в самой расщелине неба видны створоженные частички молока.

Андрей внимательно наблюдал за щадящими движениями эксперта.

— Ой-ой-ой! Маме надо памятник поставить за то, что она этого ребенка выхаживала целых восемнадцать дней! Ты только вспомни Пантелейчук, которая поглумилась над телом своего ребенка! И посмотри на эту МАТЬ, знавшую, что ребенок обречен и старавшуюся отдать все тепло, какое только могла, своему малышу! Есть другие, нормальные мамы и папы, не такие, как та! Бедные они, бедные! Посмотри, что в просвете гортани, трахеи, бронхов делается!

Андрей наклонился ниже над объектом исследования. Просвет всех дыхательных путей ребеночка, вплоть до структурных бронхов был полностью забит створоженным молоком. Как до сих пор воздух поступал в сами легкие — было вообще непонятно.

— К сожалению, в таких условиях Ваш ребенок был полностью обречен. Девочка умерла от удушения, вызванного закупоркой просвета дыхательных путей пищевыми массами на фоне пневмонии. Сейчас спасти ее было невозможно. Вы сделали все, что могли.

— Спасибо, доктор. Мне это было важно знать.

— Пройдемте со мной. Я сейчас выпишу свидетельство о смерти.

Нина зашла в кабинет Гнатенко.

— Дина Алексеевна, Вы правду сказали?

— Нина, я разве когда-нибудь Вам врала? Вот у Андрея Ивановича спросите, если не верите.

— Я верю, просто подумала, что не хотите мою невестку расстраивать…

— Нет, Нина, все так и есть. Единственное, я бы хотела кое-что спросить. Не предлагали ли вам восстановительные операции?

— Нам не предлагали, никаких направлений не давали. Говорили, что в Киеве можно найти частные клиники, где сделают операции. Но у нас денег на операции нет. И еще нам сказали, что операции сразу делать нельзя, только через несколько месяцев. Это правда?

— Да, — в один голос подтвердили Дина и Андрей.

— Сначала делается пластика мягкого неба. Примерно через 3–6 месяцев, а в год-полтора — твердого. Но она не дожила бы до этого.

— Бедное дите! — зарыдала Нина.

— Ниночка, ну не убивайтесь Вы так! Это — большое горе. Но пройдет время, Ваша невестка восстановится и родит другого здорового малыша, — обняла Дина плачущую женщину и вышла с ней к маме ребенка.

— Вы — просто героиня, что смогли такого тяжелого ребенка выхаживать столько времени! — обратилась врач к безутешной матери, Сейчас Вам будет тяжело и сложно. Скажите, Вы — верующий человек, Аня?

— Да, — всхлипнула в ответ та.

— В Священном Писании сказано о том, что для каждого из нас есть разное время. То есть, разные времена. «Время разбрасывать камни, и время — собирать… Время горевать, и время веселиться»… Сейчас у вас всех время — горевать. Но оно пройдет. Об этом говорит сама Библия. И затем, может быть нескоро, но придет время радоваться. Родится следующий ребенок. И будем надеяться, что этот воплотится в вашем следующем!

— Спасибо Вам, доктор!

— Слушай, тебе бы в какой-нибудь утешающей конторе работать! — восхитился Валерий, — А это — идея! Может, откроем какую-то фирмочку? Типа «Утешение»? С твоим даром убеждения нас будет ждать успех!

— Валера, ну не все же измеряется деньгами. Исцеляющее слово давать за деньги?

— Вот поэтому мы с тобой и сидим на голых задницах! А другие «целители» — те же психологи зарабатывают огромные деньги!

— Ты, конечно, прав. Но как ты себе это на практике представляешь? Пройдите в другой кабинет, вас там утешат. И не забудьте оплатить услуги по утешению? Примерно то же делают на панихиде работники похоронного бюро.

— Но они это делают у покойного дома, перед выносом тела. А мы это будем делать здесь — от секционного стола, так сказать.

— Валера, будь серьезен. Как ты представляешь протолкнуть такое ноу-хау при регистрации «фирмы»?

— Вот умеешь ты добавить реализма! Губишь все великие идеи на корню! Причем, прибыльные идеи!

— Нет, ну ты же сам понимаешь, что все это несерьезно? А если серьезно, то я подумала о том, какие разные мамы есть. Мама, которая не пожалела и выпотрошила своего ребенка. И мама, которая изо всех сил боролась за жизнь своего ребенка!..

— Да, такова жизнь. Все мы — разные.

— Но живем мы в одном обществе. А если так, то и должны жить в рамках этого общества. А если хочешь быть отшельником или зверем, то иди в лес и живи там. Но не считайся здесь человеком. Увидим еще, что той «маме» дадут в виде наказания.

— К нам гости, — заглянула тетя Лиля.

Андрею вскоре стало казаться, что санитарка специально постоянно находится во дворе и встречает посетителей. На самом деле, тетя Лиля обычно после уборки помещений шла убирать в коридоре, на крыльце, возле отделения, потом шла подметать вокруг морга. И поэтому, действительно, значительную часть времени она проводила на улице.

— Кого это еще принесло? — недовольно пробурчал Муслий. Он-то надеялся сегодня спокойно позаканчивать акты вскрытий.

Тетя Лиля пожала плечами:

— Я его не знаю.

— Проси.

В комнате показался прилично одетый мужчина средних лет.

— О, Иван Григорьевич, — в один голос радостно воскликнули доктора и начали обнимать друг друга.

— Диночка, Валерчик, привет!

Андрей стоял и ничего не понимал, как, впрочем, и остальные сотрудники.

— Знакомьтесь, это — наш коллега из М. Иван Григорьевич Гаврилов. Тоже работает на границе с Молдавией.

Теперь Андрею стало понятно, почему он еще не был знаком с Гавриловым. На семинарах межрайонных экспертов он пока не присутствовал и потому знал лишь коллег, работавших в областном бюро.

— Ну и когда же вы приедете ко мне, как обещали, с дружественным визитом? Я у вас уже был, а вы…

— А вот теперь и приедем. У нас как раз интерн есть. Знакомьтесь — Андрей Иванович Тихорецкий.

— Хорошо, что нашего полку прибыло. Может, после интернатуры приедете ко мне на укрепление?

— Мне отдельный район выделяют, — пояснил интерн.

— Тоже хорошо! Слыхал, ребята, что вы очень отличились?

— Да, а Вы почему не приехали на семинар?

— Ой, у меня завал в морге был. Значит, вы стали крутыми следователями?

— Это все Дина! Мне бы и в голову не пришло так сидеть, анализировать…

— Ой, да ладно! — смутилась Дина.

— Нет-нет, все похвалы Вами абсолютно заслужены, — поцеловал руку коллеги Гаврилов.

— Если бы Вы у меня работали, я б Вас на руках носил! Валера, ты носишь на руках Дину Алексеевну?

— Пока нет, — покраснел Муслий, который знал, что иногда несправедливо обращался с той, — Но все впереди.

— Ну, смотри, — пригрозил ему пальцем Иван Григорьевич, — Если что — я с удовольствием уведу у тебя помощницу.

— Придется тогда Вам меня с семьей и жильем обеспечивать, — шутливо пугала его Дина.

— А это — не проблема. Для Вас — найду, если надо будет.

Лаборантки приободрились, защебетали вокруг, принялись накрывать на стол. Встреча гостей всегда была радостным событием для подолян.

— Говорят, что вы и другим ужасом отметились…

— Да, есть такое. Ребенка новорожденного нашли выпотрошенного…

Иван Григорьевич задумчиво покачал головой.

— Посмотрите, нравы падают все ниже и ниже. Куда еще падать? Не дай Бог… У меня несколько месяцев назад тоже было зверское детоубийство. Хотя оно всегда зверское!

— Именно об этом и я недавно говорила. Помнишь, Юля?

Лаборантка кивнула. Андрей придвинулся поближе к Ивану Григорьевичу.

— Об убийствах детей иначе не скажешь!

— Меня это вообще поражает! Маленький ребенок еще не успел никому сделать зла…

— Не скажи, Андрей. Иногда только своим появлением на свет он уже «делает зло» своей матери.

— Как это? Наподобие, как у Пантелейчук? Не хотела кормить лишнего?

— Я не знаю, как с вашей Пантелейчук обстояло дело, я тебе свой случай расскажу…

Иван Григорьевич откинулся на спинку стула, слегка прикрыл глаза и начал рассказывать.

— Жила-была в нашем М. одна богатая пара. Он был хозяином нескольких заправочных станций… Она — … не знаю, кем была сначала, но потом была просто женой. Жили они, жили несколько лет, и захотелось нашему мужу продолжения рода. Сына очень захотел. А тут, как назло, с сыном никак не получается. Они и по гинекологам, и по бабкам ходили-ездили, и на курорты он ее отправлял. Но долго не удавалось ей забеременеть. И наконец, пару лет назад, чудо случилось! Муж ходит, пылинки с жены сдувает, чтобы она только благополучно родила. Донашивает она ребенка, рождает прекрасную жизнеспособную девочку. У мамы радость зашкаливает. Первые пару дней все проходит отлично, на третьи сутки девочка не просыпается. Все! Можете представить, что с мамой твориться?

— Могу, у меня такая же история у дочки санитарки, — заметила Дина.

— Жена в безутешном горе. Гинекологи советуют им пару лет отдохнуть и попробовать снова завести ребенка.

— А что с новорожденной было? — спросил Андрей.

— А, вот тут и заковыка! Так как криминала не было, то исследовал этот случай патанатом. И он, конечно, нашел признаки не полностью «расправленных легких», бронхиолиты, альвеолиты… Короче, пневмопатии…

Проходит некоторое время, опять она забеременела и бережет себя пуще прежнего. Муж так хочет ребенка, что даже публичное заявление сделал, что ему уже все-равно: сын будет или дочь. Рожает она, наконец, и — ура! Долгожданный сын! Проходит неделя… Жену и сына выписывают домой… Отец на радостях закатывает пир на весь мир на три дня… А когда возвращается домой, находит ребенка зверски задушенным в постельке. Поверх тельца лежит записка: «Все наследство — сыну?».

— Не понял! — покрутил головой Валера.

— Оказывается, их семейный юрист был приятелем жены нашего магната. И он регулярно ставил ее в известность обо всех юридических телодвижениях мужа. В первый раз, когда родилась девочка, завещание было составлено только на предполагаемого сына. Поэтому девочка ушла из жизни.

— А когда появился сын? — удивилась Юля.

— А теперь он вновь переделал завещание и оставил все лишь на ребенка. Жене не оставил ничего.

— Нет, это же явное нарушение ее прав! Она имеет право оспорить завещание и отсудить причитающуюся ей часть.

— Да, это мы с вами знаем. Но она не знала этого.

— Подождите, Вы же говорили, что адвокат — ее приятель?

— Да, но не забывай — она находилась под влиянием эмоций… А когда они превалируют — здравый смысл отключается. Может быть, она таким способом пыталась проучить мужа…

— Ужас! Так девочку она тоже убила?

— По-видимому, да. Сейчас следствие копает, одна из педиатрических медсестер «вспомнила», что на слизистой губ у девочки видела кровоизлияния, когда несла тельце в патанатомию…

— А как же патанатом прохлопал?

— Они же в криминальном плане расслаблены. Знают, что им только патология попадается. Рот не проверил, а мы с вами помним, что маленького ребенка можно удушить мягким предметом, слегка прижав ротик и носик… И только в ротовой полости увидим кровоизлияния…Да, интерн? Уже учил асфиксию?

— Учил. А шею анатом не смотрел?

— А зачем? Его же ориентировали, что тут «нераздышавшиеся легкие».

— А легкие?

— А легкие при асфиксии списал на пневмопатии. Тем более, что картина могла быть похожа.

— Ужас! Хорошенькие же у них были отношения в семье!

— Так всегда может случиться, если изначально брак рассчитывается лишь на материальной основе.

— Да, Иван Григорьевич, подкинул ты нам, конечно, историю из цикла «семейства Адамсов»… А расскажи что-нибудь хорошее теперь! — сказал Валера.

— Да что хорошего можно рассказать, когда мы видим лишь плохое?

— Все-равно, нам надо стараться видеть хорошее, иначе выгорим, как психологи говорят. Вот, например, наши дети растут и с ними — все хорошо!

— Да! Моя Валерия — тоже растет.

— Видите? Есть же хорошее! — неунывающе заметила Дина.

Андрей понял, что коллеги в районных бюро очень тепло относились друг к другу и взаимно помогали. Это было здорово. Но он еще не знал, что такая дружба была не у всех экспертов. Как можно было дружить с такими коллегами, которые попутно пошли в рэкет или от сознания собственной значимости зазвездились до того, что с ними просто было неприятно общаться? Но у подолян с Гавриловым была дружба, буквально сцементированная кровью.

С год назад в М. случилось несчастье. В жилом доме взорвался баллон с газом. Было много потерпевших и погибших. Начальник направил Муслия и Дину в помощь Гаврилову. На следующий день им прислали еще двух экспертов. Весь коллектив подобрался четко организованный. У местного патанатома на время ЧП был экспроприирован морг, и команда экспертов сначала была занята идентификацией частей тел, а потом и освидетельствованиями оставшихся в живых. К сожалению, двое остальных экспертов уже не работали: один вышел на пенсию, а другой куда-то уехал. Но с Диной и Валерой Иван Григорьевич постоянно общался по телефону и виделся на ежемесячных семинарах.

— Лучше расскажите, как ваши личные дела? — спросила Дина.

Они с Валерой знали, что Иван Григорьевич был вдовцом, и у него росла дочь.

— Моя мамушка скончалась. Валерию я забрал. Мы живем с ней дружно.

— Сколько это уже ей?

— Примерно, как и Вашим.

— В таком возрасте девочкам очень нужна женщина. А вы не хотите еще раз…

— Нет, после моей дорогой жены не хочу… Если б мне встретилась такая, как она или Вы, тогда… А так пусть лучше вдвоем будем. Мы вполне справляемся.

— Ну, а как же, если Вам на МП надо ехать? Кто с ней остается?

— А у меня двоюродная сестра в М. живет, так Валерия почти все время у них гостит. Там же еще двое старших двоюродных брата есть.

— А, так ей весело? Не скучает?

— Да. Они, конечно, старше ее лет на восемь-десять, но всюду ее таскают с собой. На секции разные. О, вы же не знаете! Она у меня такой стрелок! Представляете, выиграла первый приз на соревнованиях в школе по стрельбе! И притом, она — самая малолетняя!

— Круто! Прямо просится на обложку какого-нибудь детектива!

— Не дай Бог! Но я ее учу, что нельзя целиться, ни в людей, ни в зверей. Так что у нас стрельба — чисто спорт!

— Ну, здорово!

Иван Григорьевич погостил у них до обеда, а потом заторопился на автобус.

— Мне же еще час ехать, а Валерия скоро из школы придет.

— Конечно, Иван Григорьевич.

— Смотрю я на вас, ребята, и понимаю, что мне очень повезло! Не надо ни с работы спешить к детям, ни домашнее задание проверять, ни на родительские собрания ходить. У меня этим жена и теща занимаются. Можно отдаваться только работе, — заметил Муслий.

— Да, это точно.

Андрей наблюдал за экспертами и думал, стоит ли ему обзаводиться семьей. Теперь-то он был знаком со всеми прелестями и трудностями семейной жизни. Если трезво взглянуть на семью глазами своего потенциального партнера, то при подсчете минусов в такой жизни получалось больше, чем плюсов. Бесконечное ожидание мужа с работы… Постоянная загруженность мыслей рабочими вопросами… Отсутствие стабильного отпуска в случае невозможности подмены… Наверное, все-таки, лучше оставаться холостому. Тем более, где он возьмет такую девушку, похожую на Дину? Сейчас, общаясь со взрослыми коллегами, Андрей уже не мог прежними глазами смотреть на современных девчонок, живших в Подольске. Просто весело провести время здесь было с кем. Но найти среди них ту, единственную, для дальнейшей совместной жизни… Большинство из них казались ему ничего не стоившими пустышками. Конечно, он допускал мысль о том, что и здесь можно найти вполне достойную подругу по интеллекту, только почему-то лично ему такие не попадались.

— Ну что, друзья мои, приезжайте к нам в следующую пятницу. У меня будет юбилей — сорок лет. Посидим по-скромному?

— Хорошо, Иван Григорьевич, будем, — ответили Дина и Валерий.

— И Андрея Ивановича берите с собой.

Тихорецкий обрадовался. Ему было приятно, что его воспринимают всерьез такие местные светила судебной медицины.

— Я сочту за честь приехать к Вам, — ответил он.

— Вот, видите! «Сочту за честь»! Не перевелись среди молодежи воспитанные люди. Значит, не все еще потеряно для нашей страны?

— Конечно, Иван Григорьевич! Для чего тогда мы растим детей?

Доктора вышли на крыльцо проводить гостя.

— Вот тоже Человек! И Специалист с большой буквы! Все бы хорошо! Зарплаты только маленькие, жить не на что. Вот где еще такие спецы влачат нищенское существование?

— Валера, везде на постсоветском пространстве.

— Нет, в РФ на порядок больше получают.

— Слова Разумовского вспомнил? Поедешь в Россию?

— Да куда я от семьи поеду? Так, глас вопиющего в пустыне! Ладно, давайте по домам, пока не началось.

— Валерий Михайлович, вас к телефону, — позвала старший лаборант.

Муслий поспешил в комнату.

— Ну, вот, уже началось. Какие-то разборки в Ч-ом районе. Ищут транспорт, приедут через пару часов. Дина, съездишь? А Игорек тебя сейчас домой отвезет, еще успеешь с малыми посидеть?

— Хорошо, — согласилась Дина. И пошла в машину. Через пятнадцать минут она была уже дома. Можно было успеть разогреть обед к приходу малых и даже помыть полы, чем она и решила быстренько заняться.

Предложение для замужней

… Городская бегущая строка на мэрии показывала 2 часа ночи. Продавцы из круглосуточных магазинчиков, расположенных вдоль основной дороги, провожали удивленным взглядом одиноко бредущую фигуру в низко надвинутом на лицо капюшоне… Но сам ходок не обращал на них никакого внимания. Он медленно и непреклонно продолжал свой путь в сторону центрального переулочка. В одной руке он нес что-то большое и светлое, завернутое в газету. «Цветы, что ли?!» — присматривался Вася из пивного ларечка. Чем привлек его внимание ночной прохожий — было непонятно. И все-таки чем-то эта фигура и походка была Васе знакома. Ночью у продавцов не было никакого развлечения, так что можно будет потренировать свою память. Но…неосознанно эта фигура показалась ему несколько зловещей. Еще бы! Если бы Вася знал о том, что скрывалось под газеткой!..

От центральной улицы по темному переулку тихо скользнула черная фигура. Она отбросила скользящую неопределенную тень на окно ближайшего дома и замерла. Одной рукой фигура прижимала к себе, словно огромную ценность, завернутый в газету топор. Другой рукой пыталась посветить на замок входной двери в дом. Опускать топор не хотелось, но надо было достать ключ. Поэтому пришлось зажать фонарик в зубах. Стараясь не производить звуки, фигура тихонько вставила ключ и начала осторожно проворачивать его. Проклятый замок произвел несколько клацаний, показавшихся бодрствующему очень громкими. Но, слава Богу, никто не проснулся. Входная дверь быстро скрипнула и пропустила вошедшего. Учитывая ночное время, можно было даже на миг включить свет. Скорее всего, никто бы не проснулся. Но в планы таинственной фигуры это не входило. Остановившись перед ртутной поверхностью зеркала в гостиной, фигура стала всматриваться в свое отображение. Увиденное напоминало сцену из классического триллера. Топор… Надо было что-то с ним делать… Времени оставалось очень мало… Часа через три начнется рассвет…

И надо будет быстро вставать, начинать готовить завтрак и обед… И вот тогда, пока малые еще будут спать, она и спрячет куда-нибудь подальше от их глаз страшное вещественное доказательство. А сейчас — спать, спать, спать, и побыстрее! Дина тихонько сбросила одежду, на цыпочках прокралась к кровати, автоматически засунула под нее вещдок, и нырнула под одеяло. Муж даже не проснулся!..

Утром, отправив детей в школу, Дина пригляделась к своему отображению в зеркале. Ночью оно выглядело намного красивее и таинственнее. Сейчас лицо было бледное от недосыпа, с обостренными чертами лица и проступившими морщинками. «Старею. А как не хочется!» — подумала она и грустно вздохнув, решила сегодня подкраситься.

У нее была настолько хорошая от природы внешность, что Дина практически не пользовалась косметикой. Конечно, увлажняющий крем был не в счет. Но ресницы у нее были густые и длинные, к тому же — темные, что удивляло даже ее саму. Но выглядеть трупом не хотелось. Поэтому она взяла капельку тонального крема, смешала его с увлажняющим и осторожными движениями нанесла на лицо. Затем подкрасила веки бежевыми тенями и слегка подкрасила ресницы. Бледно-красная помада дополнила макияж, который производил впечатление естественной красоты. Дина никогда не понимала женщин, путавших вечерний и дневной макияж и наносивших с утра боевую раскраску индейцев.

Муж уже давно ушел на работу. Сегодня, учитывая ночную работу, она могла себе позволить немного опоздать. Ей не хотелось втискиваться в гудящий, от чужих разговоров, автобус и она решила пойти пешком. Хотелось тишины. Дина заметила, что у нее практически не бывает времени побыть наедине. А ведь иногда это было необходимым. Нужен был какой-то релакс для души! До больницы идти надо было минут сорок- сорок пять. А по дороге можно было собраться с мыслями, помедитировать, так сказать. И она не спеша отправилась на работу. Проходя мимо рынка, она автоматически отметила отсутствие плясавшей тут «Ксюхи, королевы воинов». Да, всего несколько месяцев назад, эта сумасшедшая убийца-алкоголичка еще распугивала всех посетителей рынка своей агрессивной пляской. Теперь, по-крайней мере — на несколько лет, подоляне были избавлены от ее присутствия в городе. Дина перешла через дорогу и услышала, как кто-то прокричал ее имя. Она удивленно завертела головой, пытаясь понять, кто же ее звал. И увидела… Игоря Литвинца, профсоюзного босса своего мужа, с которым они протанцевали весь вечер на детском выпускном.

— Здравствуйте, Дина! Как я рад, что сейчас встретил Вас! Я, ведь, собирался сегодня идти к вам на работу!

— А что случилось? Вас побили?

— Нет пока. Но все может быть! — засмеялся Игорь, — Все будет зависеть от Вас.

Темные глаза у него лучились радостью. Черты лица были красивыми, само лицо — свежим, без отпечатков жизненных невзгод в виде морщин… Еще бы, молодой, перспективный, холостой, без особых проблем в жизни… Он должен был производить на женщин неотразимое впечатление. Дина вспомнила то радостное чувство единения в танце, когда ее тело улавливало исходившие он него неуловимые знаки, подсказывающие следующие движения, и следовала им. В танце они понимали друг друга на интуитивном уровне. Приятно было вспомнить тот вечер.

— Дина, позвольте без отчества?

Гнатенко машинально кивнула.

— Вы знаете, я никак не могу забыть тот вечер…

«Ну, надо же, и он — тоже»! — подумала Дина.

— Только поэтому я возьму на себя дерзость высказаться Вам, а Вы только спокойно выслушайте меня! Я просто не могу Вас забыть. И сейчас я говорю совершенно серьезно. Вы и сами прекрасно отдаете себе отчет, что живете не той жизнью, которой достойны. У меня образовались родственники в Англии, и появилась возможность туда переехать. Я предлагаю Вам поехать со мной.

Дина с открытым ртом слушала этот сбивчивый монолог малознакомого мужчины и не знала, как его воспринимать. Как бред? Как помрачение ума? Хоть он и был моложе ее, но все-равно, ему уже было за тридцать. Как он может нести такую ахинею? Или это какая-то подстава?

— И занять подобающее Вам положение.

— А в качестве кого поехать? — совершенно оторопев, спросила она.

— Моей жены, конечно.

— А Вы разве не помните, что я — замужем?

— Сейчас развестись — минутное дело при желании.

— А детей мне, как котят, утопить? — по-черному съюморила Дина.

— Да нет же, мы их тоже заберем! Послушайте, такой шанс выпадает раз в жизни, и то — не всем. Я разговариваю с Вами совершенно серьезно. Завтра в десять утра я уезжаю. С автовокзала. Я буду ждать там Вашего ответа. Я понимаю, что Вам надо подумать. Но надеюсь, что Вы решитесь. Насколько я знаю, Вас в Подольске ничто не держит. Родственников у Вас здесь нет. Так что подумайте, прошу Вас.

«Надо же, все обо мне разузнал!» — удивленно констатировала Дина.

— В случае Вашего положительного решения я сразу начну процедуру подготовки Ваших документов. А вам вышлю деньги на бракоразводный процесс?! Хорошо?

— Я не могу так сразу! И вообще — не могу! А как Вы считаете, брачные клятвы о верности ничего не стоят?

— А Ваш муж исполняет их? Да, он Вам не изменяет физически. Но разве он исполняет свои обязанности так, как Вы — свои? Я не могу смотреть на Ваш дом, на, до сих пор, — дворовой туалет!.. Разве он дал Вам то, что должен дать мужчина? А я — могу.

— Если бы у моего Игоря образовались родственники, он бы тоже обеспечил. Легко обеспечивать за счет других. Послушайте, Игорь, а если б у Вас не образовались родственники в Англии, Вы бы смогли мне дать этот уровень?

— Конечно, только он бы был победнее, чем там. Но я и сам в состоянии обеспечить семью, даже с детьми. И не за счет родителей. Свою квартиру я заработал сам. И машину — тоже.

Дина осеклась. Аргументов крыть доводы Игоря больше не оставалось.

— И все же, я не могу!

— Дина, я все понимаю. Я буду ждать завтра на автовокзале.

Игорь пытался схватить ее за руку, но Дина вырвалась и стремительно пошла прочь от него. Он настолько шокировал ее своим неожиданным признанием, что весь остаток дороги, вместо медитации, она шла и в мыслях прокручивала их разговор.

Валера стоял на крыльце и вытрушивал коврик для автомобиля.

— Ты чего такая, как привидение? Не выспалась?

— Не выспалась — не то слово. Приехали за мной аж в десять вечера. Я уже спать собралась, думала, что утром приедут. В два — вернулась домой. Но это — не самое главное. Представляешь, мне сейчас предложили бросить мужа и уехать жить в Англию вместе с детьми! Причем — на полном серьезе!

Валера помрачнел и изменился в лице.

— Так, и когда ты нас покидаешь?

— Ты что, в своем уме? Брошу мужа?

— Ты же сказала, что предложили всерьез?

— Да. И что?

— Мне, конечно, станет плохо без тебя. Притерлись уже. Сроднились. Но если есть возможность вывезти отсюда детей, то…

— Но мы же клялись перед свадьбой…

— Слушай, а он держится своей клятвы? До нищеты тебя довел! — заговорил точно так же, как и Игорь, Муслий, — Ты уже рассказывала, как профукала в Одессе возможность уехать в ЮАР. Теперь — Англия! Ты даже не мечтала о таком!

— Да, но не ценой предательства! — возмутилась Дина, — Бросить его одного! Он такой… неприспособленный к самостоятельной жизни, мать — старая и больная…

— Боже, какая ты дурочка наивная! Ты ему — не мать! А его мать тебя всю дорогу хает! Посмотри, какая жизнь тяжелая! И все хуже, и хуже! Был бы у него такой шанс — он бы не отказался, я думаю! Подумай!

— И даже думать не буду! — упрямо возразила Дина.

— Сейчас никто не живет по моральным правилам. Выживает сильнейший.

— О, вот теперь ты заговорил точно, как его мать!

— Вот видишь! И вообще, где ты таких влюбленных находишь? Кто из нашего глухого городка едет в АНГЛИЮ?

— Ага, тебе скажи — и тебе захочется!

— Уже захотелось. Кстати, как у них насчет однополых браков?

— Валера, он в меня влюблен, а не в тебя, — вымученно улыбнулась Дина, — Все. Тема для обсуждения закрыта.

— Как знаешь. Ты уже большая девочка. Только поймут ли тебя дети?

— Они даже не узнают об этом.

— Подумай еще раз, когда тебе выпадет еще такой шанс?

— Разве шанс не может появиться у нас обоих? Вместе с семьей поехать куда-нибудь?

— Да что ты постоянно тянешь этот балласт за собой? Ты понимаешь, что он тебя просто топит? И сам не может чего-то достичь, и тебе не дает! Мы не в тринадцатом веке живем. Развод — обычная вещь, очнись!

— Не для меня, — упрямо подытожила Дина.

Она не представляла, как можно развестись просто по той причине, что муж оказался неудачником. Ведь надо помогать друг другу?

— Правильно, помогать надо обоим. А он тебе чем помогает? По большому счету?

И вот тут Дина задумалась. Она понимала, что в общем, Валера был где-то прав. Последнее время Игорь, действительно, не помогал, не подбадривал, не одобрял ее. Чужие мужчины делали ей комплементы, хвалили ее деловые качества, но только не родной муж. Даже награждение ее золотыми часами он воспринял как-то болезненно. Может быть, они просто устали друг от друга? Поразмыслить оставалось над чем.

— Так что ты надежурила вчера? Или сегодня? А то я в морг еще не заходил.

— А пойдем, посмотришь на эту красоту. Кстати, вот еще букет моей бабушки, — Дина развернула краешек газетного свертка и Валера с отвращением на лице, рассмотрел лезвие колуна с налипшими на него волосами и подсохшей кровью.

— Кто это так его искромсал?

— Сосед, на которого постоянно «наезжал» покойник, будучи живым.

— Видимо, довел!

В секционном зале Муслий уставился на страшную голову покойника и проговорил:

— Вот сколько работаю, а никак не привыкну к такому виду.

— Я — тоже. К такому просто невозможно привыкнуть.

— По твоему виду этого не скажешь. Ты всегда такая спокойная…

— Это только снаружи. Внутри я тоже трепещу от страха и негодования, и от того, на что способны другие люди.

— Значит, ты лучше меня умеешь сдерживать свои эмоции!

— Конечно. Я стараюсь. Окружающие же не виноваты в том, с чем мы сталкиваемся.

— Вот отчего мы всегда видим только негатив?

— Валер, вот что ты задаешь риторические вопросы? Если бы мы были деятелями искусства, тогда были бы окружены прекрасным. А так… Мы же сами выбрали себе специальность.

— Это ты выбрала. Я просто был вынужден идти туда, где было рабочее место в Подольске.

— Видишь, в этом вся разница. Осознанный выбор очень многое определяет. Возможно, именно я поэтому более готова к стрессовой ситуации? Потому что изначально хотела их корректировать?

— Да, наверное. Андрей, а ты почему попал в судебку?

— А мне тоже было интересно решать такие проблемы, как и Дине Алексеевне.

— Вот теперь, как руководитель, я уже понимаю, что для успешной работы отделения, в нем обязательно должны работать такие «уравновешенные» фанатики, как вы.

Их отделение, и вправду, считалось самым успешным в области, самым квалифицированным и бесконфликтным. Иногда благодарные пациенты даже писали восторженные отзывы о том, как хорошо и тактично их обслуживали в отделении судмедэкспертизы, в отличие от местной поликлиники.

— Так, давайте обсудим план на сегодня. Ты уже вчера перевыполнила норму, поэтому можешь отдыхать. Андрей посидит на приеме, я пойду в морг.

Отдыхом подразумевалась работа над окончанием экспертиз. Хотя на самом деле все было как раз наоборот. Не так тяжело на самом деле было обследовать пациента или сделать само вскрытие умершего, как затем все это грамотно и подробно описать, а потом сделать вывод.

— Минуточку, ты забыл, что у меня на сегодня, на 14 часов лежит повестка в суд?

— А, действительно, забыл. Тогда сделай все до часу, а потом бери с собой наше юное дарование и надерите задницу адвокату!

— Ну, Валера, я не ставлю перед собой такую грубую задачу!

— Хорошо, сделай это нежно и красиво! — засмеялся начальник.

Тихорецкий уже ходил в суд с обоими экспертами и представлял себе масштабы битвы, которая иногда разворачивалась в судебном заседании. Но сегодня был особый случай. Вызывали Гнатенко уже по их совместному случаю. Так как интерн еще не имел права единоличной подписи, то весь прием он вел под присмотром кураторов. Обстоятельства дела были довольно банальными. Несколько мужиков собрались вместе побухать, а затем, как чаще всего и бывает, начали выяснять какие-то старые проблемы во взаимоотношениях. В итоге тот, что посильнее, схватил другого за воротник туго застегнутой рубашки и стал таскать по полу. Андрей тогда еще подумал о том, как не лень было столько силы тратить, ведь, второй тоже не был пушинкой. Но ведь логика у пьяных напрочь отсутствует. Сначала свидетели, тоже достаточно пьяные, не обратили внимание на эту стычку. Но когда второй стал беспомощно хрипеть, заметили, что у второго стали дергаться ноги. И лишь спустя некоторое время до отуманенных алкоголем мозгов дошло, что дело может зайти слишком далеко. Они гуртом навалились на зачинщика и отбили пострадавшего. Если бы этого не произошло в ближайшие секунды, то все могло б закончиться летально. Теперь Андрей уже понимал, что у жертвы началась стадия одышки и судорог. Еще что помогло спасти потерпевшего, так это то, что пуговица не выдержала веса тела и все-таки оторвалась. Поэтому временно давление воротника на переднюю поверхность шеи ослабло. На приеме эксперты видели образование полосчатой горизонтально расположенной ссадины на шее жертвы.

— Видишь — прерывистая странгуляционная борозда от воротника? Признак механической асфиксии. И есть еще один объективный признак сдавления шеи и резкого повышения давления — точечные кровоизлияния в белковой оболочке глаз. Зачастую это единственный признак, благодаря которому мы можем подтвердить пациенту факт перенесенной асфиксии, — объяснила ему тогда клиническую картину Дина.

— Но, как я понимаю, что данному пострадавшему будет значительно легче доказать асфиксию, раз у него есть масса свидетелей?

— Да, но в суде все-равно могут случиться разные неожиданности. Поэтому повторим правила подготовки к выступлению в суде. Что у нас первое?

— Ознакомиться с фабулой дела.

— А затем?

— Подготовиться. Почитать все по данной травме.

Дина довольно кивнула.

— А третье правило?

Андрей наморщил лоб, пытаясь вспомнить то, о чем ему говорила наставница раньше.

Валера, наблюдая за Дининой муштрой интерна, заметил, что у нее была отменная интернатура, раз она все так четко знает.

— Это тебя саму так куратор вымуштровал?

— Как бы ни так! Сама до всего (именно в суде) доходила. Во всем остальном у меня шикарные кураторы были. Когда-нибудь я вам о них расскажу.

— А эти правила подготовки к суду откуда взяла?

— Сама выработала на основе многолетней практики, — Ну что, Андрей, забыл?

— Забыл, — честно признался тот.

— Никогда не идти в суд с пустыми руками!

— С деньгами, что ли? — удивленно вытаращил глаза Андрей.

— С какими деньгами, что ты! Берем наши Правила, Приказ № 6 об улучшении работы судебно-медицинской службы, пару монографий об асфиксиях… То есть все то, с помощью чего мы можем отбиться от нападок адвоката. И четвертое правило — постараться прийти немного раньше начала заседания, минут на двадцать, и уточнить детали у судьи. А посему, господин начальник, разрешите нам с Андреем Ивановичем откланяться. У нас всего час остался.

— Разрешаю, — милостиво ответил Валера, и все рассмеялись.

— Знаете, иногда очень приятно почувствовать себя в роли могущественного начальника. Все, с Богом!

В суде эксперты первым делом явились перед судьей и Дина поинтересовалась по поводу чего у него возникли вопросы.

— У меня, уважаемая Дина Алексеевна, никаких вопросов нет. Это у адвоката нападавшего есть.

— А кто адвокат?

— Терентьева.

— О-о-о!

— Вот именно, так что я вам не завидую. Хотелось бы, чтобы Вы ей задали перцу, только сможете ли?

Тереньтеву никто не любил, потому что она была очень склочной агрессивной бабой, пытавшейся одержать победу в суде не всегда объективными способами.

— Дмитрий Иванович, не в первый раз от нее отбиваться!

— Надеюсь.

К интерну Терентьева ничего не имела, но вот со «взрослыми» экспертами у нее постоянно было какое-то внутреннее противостояние. И на Дину она сразу накинулась в своей обычной манере нападения. После слов судьи о том, имеются ли у нее вопросы к судмедэксперту, адвокат агрессивно спросила:

— На каком основании Вы посмели выставить потерпевшему Тяжкие телесные повреждения? Ведь он же выжил? Кроме того, ему оказывалась медицинская помощь, которая предотвратила бы смертельный исход!

Андрей приготовился к длительной и изнурительной борьбе, но Дина поразила всех краткостью и неоспоримостью своего выступления. Она просто открыла Правила судебно-медицинского определения степеней тяжести телесных повреждений и процитировала их в отношении механической асфиксии. Окончательно она добила Терентьеву зачитанной фразой о том, что сам факт оказания медицинской помощи, предотвратившей наступление смертельного исхода, не принимается во внимание при оценке степени тяжести по данному признаку.

— Как это? — возмутилась адвокат.

— Так, согласно действующим правовым актам.

— Еще вопросы к эксперту есть? — обвел всех грозным взглядом судья. Представители всех сторон судебного процесса дружно молчали.

— В таком случае, спасибо за выступление, вы свободны.

Дина с Андреем победоносно удалились из зала суда.

— Вот это — да-а!

— Не был готов к такому?

— Нет. Как она на Вас налетела!

— А, это ее работа. Само ее оформление, конечно, оставляет желать лучшего. Но в нашей практике все бывает, так что ты должен быть готов и к таким нападкам.

— Ваши выступления надо записывать на магнитофон.

— Так они записываются.

— Я имел в виду, что и мне они нужны.

— Ну, купи себе диктофон. Может, действительно, что-то пригодится.

Мозг, еще с вечера запрограммированный на то, что с утра можно будет поспать подольше, никак не хотел пробуждаться. Дина приоткрыла один глаз. За окном было еще темновато. «Суббота. Рано. Можно спать», — подумала она и мгновенно упала в пропасть сна. Она даже не почувствовала, как неожиданно в ноги шмякнулось что-то тяжелое и теплое. Тело знало, что это пришел Марсик, но сознание хозяйки было надежно отключено. К утру комнаты постепенно выстужались и становилось холодно. Поэтому тело Дины совершенно нормально восприняло и втискивание посередине между родителями младшего сына, и заползание сбоку под безразмерное одеяло старшего. Итак, все семейство дружно грелось на огромном диване. Не хватало лишь хомяков. Учитывая возраст Дининых детей, не приходилось удивляться множеству живности в доме. Постоянно и периодически у них жили псы и коты, хомяки, морские свинки, песчанка, рыбки, сова и даже ворона. Мама, конечно, с трудом терпела птиц — разносчиков орнитоза и еле переносила мышь. Но ради детей приходилось идти на уступки. Их семья и так жила в стесненных условиях, поэтому родители считали, что хоть братьями меньшими их дети не должны быть обделены. Но в доме был постоянный значительный перепад температур, поэтому свинки через несколько месяцев умирали от пневмоний, рыбки тоже дохли то от теплой, то от холодной температуры воды в аквариумах. А Дина очень привязывалась к животным, и ей тяжело было сначала привыкать к беззащитным существам, а потом их хоронить, поэтому она не очень приветствовала живность в доме. Но «долгожителей» она любила. С собаками им тоже не очень везло, и она подозревала в этом соседей, которым не нравилось, что псы ночью лаяли на подозрительных прохожих, шляющихся ночью по их переулку. С котами же у нее были особые семейные отношения. И она подозревала, что те тоже считают себя ее детьми. Ныне живущий с ними Марсик ждал ее прихода, сидя на заборе. Когда Дина подходила к калитке — он бежал и прыгал к ней на шею, как человек, обнимал двумя лапами и терся изо всех сил, пытаясь доказать собаке, что любит свою маму больше и преданней, чем та. Глядя на кое-каких своих посетителей, Дина констатировала, что в Марсике больше любви, интеллекта и человечности, чем в некоторых двуногих. Поэтому она так же заботилась о потребностях Марсика, как и потребностях своих детей. Вот и сейчас он замерз и пробовал протиснуться между ног хозяев под одеяло. Дина, не просыпаясь, отодвинула край пледа и впустила замерзшего пушистика внутрь. Тело и сознание Дины отдыхало, а точнее — было отключено инструментом самосохранения.

А в это время, на платформе автовокзала нервно ходил туда-сюда импозантный мужчина. Через пару минут автобус должен был отправляться в столицу. Оттуда Литвинец вечером должен был улететь в Лондон.

— Занимайте место в салоне, — сказал ему водитель.

Игорь нервно глянул на часы. На привокзальной площади не было видно ни единого приближающегося женского силуэта. Дина не придет. Все еще не веря в это, Литвинец поднялся на верхнюю ступеньку и оглянулся. Соседнее кресло так и останется пустовать. И два кресла позади — для ее детей — тоже… Почему? Почему она предпочла оставаться с мужем, который ради нее и пальцем не хочет пошевелить? Этого Игорь не мог понять. Он расстроено плюхнулся в кресло. Прощай, Подольск, прощай, Родина…Прощай, Дина. Или, все-таки, — до свидания?!..

А Дина, пребывая в «коматозе» от постоянного переутомления, совершенно забыла о событии, недавно возмутившем ее покой. Игорь-профсоюзный босс так и не дождался ее на автовокзале, и уехал в свой Лондон сам. А Гнатенко на следующий день даже и не вспомнила о его предложении.

Семейные сложности

Сегодня Валера оставался дома и поэтому сам дежурил, а она могла быть свободна. Это подразумевало поездку на дачу, поэтому набрав с собой продуктов, все отправились на природу. Для детей это было еженедельным приключением, когда можно было поиграть на природе. А благо, на даче было, где развернуться. Там был почти гектар земли.

— Мам, мы сегодня будем строить халабуду на дереве, — радостно завопил Пашка, пообщавшись с дедом.

— Дедушка разрешил? — недоверчиво переспросила Дина.

У свекра был очень тяжелый характер. Он считал себя большим авторитетом, поэтому постоянно всем грубил и пытался «делать построение», как говорили дети. Дина понимала, почему свекровь разошлась с ним много лет назад. И принимать его в семью опять никто не собирался. Но так как тот явился через 25 лет не к сыну, и не к бывшей жене, а к невестке, то Дине не хватило духу отказать тому в общении с внуками. Затем свекор переехал в Подольск, «ради внуков, чтоб тем достался хороший кусок земли», как он пояснил. И общение с ним вынужденно продолжилось. Но со временем стало понятно, что все это он делал не столько ради внуков, сколько для того, чтобы самому чувствовать себя кому-то важным, чуть ли не благодетелем. Официально он выделил детям кусок земли, хотя они помогали ему и на его участках. Но все время он оставался недовольным, требовал, чтоб они продали свой дом в центре и переселились к нему. Свекровь тоже начала гнуть интерес в свою сторону. Сестра Игоря уехала из Подольска и ей теперь нужны были большие деньги, чтобы купить свое жилье. И свекровь не придумала ничего лучше, чем явиться к Дине и потребовать, чтобы та продала свой дом, деньги отдала братовке, а сама переселилась к ней в маленькую двушку в коммуналке.

— Мама, я очень хорошо отношусь к Зое, но что она имеет к моему наследству? И почему я добровольно должна ухудшать наши условия? Может быть, Вы продадите свою квартиру и переселитесь к нам или к Зое? — пыталась урезонить ее невестка. Но свекровь начала на повышенных тонах угрожать Дине тем, что всем расскажет, какая у нее невестка на самом деле! Жалеет для старого человека денег и т. д.! Дина в шоке слушала этот скандал и понимала, что прежней жизни у нее здесь уже не будет. И почему она не перетерпела и не осталась в Одессе? Тогда она наивно полагала, что если не будет жить в одном доме со свекровью, то та не будет лезть в их жизнь. На самом деле, если Игорь не ехал на выходные на дачу, то шел общаться с маман и смотреть у нее телевизор. Как будто не достаточно было пойти на пару часиков к той, а смотреть такой же телек дома? Она замечала, что муж начинает тяготиться общением с детьми. Если уж он оставался дома, то закрывался в своей комнате и просил не беспокоить. Сейчас Дина начала подозревать, что их брак не настолько и прочный, как казалось раньше. Неужели у всех через десяток лет семейной жизни начинается охлаждение? Можно ли как-то этого избежать? Вернее, она четко представляла, что процесс уже начался, поэтому избежать его было уже нельзя. Но как-то препятствовать развитию?

Кроме Марьяны, которая куда-то запропала в последнее время, у нее появилась хорошая знакомая Марина. Она тоже недавно приехала в их город и была психологом, а ее мужа недавно назначили помощником мэра. Павел Бойченко делал успешную карьеру в политике, и уже было известно, что примерно через год его ожидает работа в Администрации Президента. Кстати, он еще не «зазвездился» и вполне был доступен общественному контакту. С Мариной Дина познакомилась в Доме Культуры, куда обе водили детей в детскую студию. С Бойченко у Дины сложилось очень интересное профессиональное общение.

Видимо, пришла пора пойти к Марине на прием по личному вопросу.

Ответ Марины разочаровал Дину.

— Тебе лучше обратиться к другому психологу.

— Ты же у нас в городе — единственный специалист!

— Забыла! Жаль.

— Почему?

— Мне будет трудно удержаться в профессиональных рамках, чтобы дать тебе обоснованный совет.

— Почему, Марина?

— У меня уже сложилось личное впечатление о твоем муже. И оно будет налагать отпечаток на профессиональное мнение. Это будет просто дружеское мнение.

— Неважно! Говори.

— Тогда устраивайся удобней, как настоящий пациент. Можешь даже с ногами на диван садиться. Так вот, дело — не в тебе. Ты и так все делаешь правильно, чтобы не быть склочной женой-пилой. Дело не в тебе. Игорь у тебя по жизни — хлюпик. Я вообще удивляюсь — он делал тебе предложение или ты его сама на себе женила?

— Да что ты? Конечно, делал! Я еще раздумывала.

— Такие случаи бывают, — про себя пробормотала Марина, — Если мотивация оказывается достаточно сильной. А как вы жили в Одессе?

— Хорошо. У нас было полное взаимопонимание.

— Понятно, влияние свекрови. Ты, надеюсь, сама уже поняла, что он у тебя — МС?

— Что? — не поняла подруга.

— Маменькин Сынок.

— А-а, да. Все время сравнивает меня с мамой.

— Вот, основной признак МС. А ты что?

— Я пытаюсь ему объяснить, что я — не мама ему, а — жена.

— Правильно. Но только хочу разочаровать или предостеречь тебя. Чаще всего, МС не исправить. Если он таким остался до 40 лет, то уже ничего с этим не сделаешь. И пойми, конкуренции с мамой ты не выдержишь.

— Что же делать?

— Решение за тебя никто не примет. И я не могу оказывать на тебя давление, показывая возможный дальнейший ход событий. Многие жены сразу после свадьбы ставят условие — или они, или — свекровь.

— Я никогда не ставила так вопрос! — горячо возразила Дина.

— Может быть, и зря! Скорее всего, стоило тактичней перефразировать, но дать ему понять, что теперь он выбрал совместную жизнь с тобой, а не с ней. Вы живете больше десяти лет и за это время он должен был определиться, где его семья. Ведь его мать остается матерью на всю жизнь все-равно!

— В том-то и дело. Я ему не раз так и говорила. А он на выходные будто с радостью уезжает, чтобы с нами не быть. А ведь только на выходные мы практически и можем видеться. С детьми он практически не общается…

— Ну вот, ты же все сама видишь.

— Когда мы женились, он говорил, что сколько Бог даст детей, столько и будет, будем воспитывать и т. д.

— Дина, все меняется.

— Да. Но должны же оставаться неизменными какие-то вечные ценности: верность своему слову, например?

— Это ты так думаешь, я… А другие сейчас вообще безответственно к словами и обещаниям относятся. Так что не очень я тебе помогла, верно?

Дина молча кивнула.

— Мне было важно уяснить лично для себя, что моей вины в отчуждении нет, что я все делала, так как надо. Дети и так начинают понимать, что они не очень-то нужны ему… И это ужасно.

— Ну, я всегда за оптимизм. Будем надеяться, что он поймет, ради чего живет. Было бы неплохо, если бы ты смогла его привести на прием.

— Он не придет, сразу тебе скажу.

— Да я так и предполагаю.

В душе Дина и сама понимала, что от нее их семейная жизнь практически уже не зависит. Если бы свекровь старалась помогать, сохранять семью, возможно, что-то бы и получилось. Но бабушка даже видеть внуков не очень-то желала. При встрече она всякий раз напоминала, как ей надоели чужие дети за время работы в начальных классах. В общем, с родней не повезло, но как известно — родню не выбирают. Поэтому, Дина и дальше старалась наводить мосты с Гнатенками.

Неожиданность

Сегодня Дина доверила интерну самостоятельное дежурство. Просто она уже устала. А Андрей был уже достаточно подготовлен к самостоятельной работе. Пусть пробует свои силы. Иначе, всю жизнь будет надеяться на кого-то.

— Андрей, я иду домой, а ты сегодня дежуришь. Если будет что-то серьезное, подъедешь, хорошо?

Андрей важно кивнул. Он был очень горд решением наставницы. Начальник, как всегда по выходным, поехал в Молдову проведать мать. Тихорецкий заварил кофе и сел читать «Акцентуированных личностей», книгу, которую ему очень рекомендовала Гнатенко. Действительно, психологические портреты известных исторических личностей были описаны довольно захватывающе. Но недолго Андрею довелось изучать психологию. Перед окном мелькнула милицейская форма, и он отложил книгу в сторону.

— Сегодня — Вы — шеф? — спросил водитель.

— Да, что у нас?

— Какая-то падла выкинула ребенка на кладбище. Новорожденного.

У Андрея волосы встали дыбом. Такого он еще не слышал. Но Валерий любил повторять фразу: «Все когда-то случается впервые»! Видимо, Муслий был прав!

Тихорецкий запер отделение и поспешил в машину.

— Ну, такого цинизма у нас еще не было! — возмущался начальник по криминальному блоку.

До кладбища они добрались довольно быстро. У входа их ждал кладбищенский сторож и пару понятых — местных гробокопателей.

— Обхожу утром бесхозные могилки и вижу: прямо между ними лежит что-то, — с дрожью в голосе объяснял старик.

— Посмотрите, какой хорошенький мальчик.

У Андрея сердце сжалось. Остановилось. Замерло… На снегу лежало красивое тельце доношенного мальчика килограмма на четыре. Начальник кримблока выматерился.

— Вот сука!

Мальчик был хорошенький, словно кукла.

— Может, он живой еще? — опер поспешно стащил с себя теплую куртку и кинулся к тельцу. Но Андрей своим полупрофессиональным взглядом уже ясно видел розовые трупные пятна на задней поверхности тельца. Он отрицательно покачал головой.

— Он умер не меньше, чем два часа назад.

— Хорошая у тебя школа, если ты можешь так, на глаз определять…

— Так учитель кто?!

— Ну да! Только Дина бы очень расстроилась, увидев такую картину. Хорошо, что сегодня ты дежуришь.

— Мне тоже такое тяжело видеть!

— Да разве такое вообще можно выдержать? — возмутился сторож.

— Ой, ну почему это у нас произошло? Вот зачем мне такой «висяк»? — начал риторически замнач.

— Слушай, а тебя уже всем тонкостям доктора наши обучили?

— В каком смысле? — удивился Тихорецкий.

— Ну, знаешь, есть хитрости, как из живорожденного сделать мертворожденного?

Андрей непонимающе поднял глаза на заместителя начальника. Вот так неожиданность! Это что за фокусы, о которых его не поставили в известность?

По выражению лица интерна, работник милиции понял, что говорит с непосвященным.

— Понятно… Извини, обратился не по адресу…

— А что с мамашей этой будет? — приставал с вопросами сторож.

— Ее еще сначала надо найти. А может, это вообще, не наша, а залетная. С Молдавии, например?

— Ага, конечно, — возмутился один из понятых, — Откуда залетная знает, где у нас заброшенная часть кладбища находится?

Члену опергруппы стало понятно, что он сморознул явную глупость.

— Ну, все-равно! Как ее найдешь среди нескольких тысяч местных женщин детородного периода? Разве что, кто-то наведет, настучит… Наверняка, она и на учете, как беременная, не стояла.

Но вот место происшествия и трупик были описаны, тело отправили в морг, Андрея подвезли до центра и он пошел дальше прогуляться пешком. Тихорецкий, погруженный в тяжелые размышления, не заметил, как ноги сами привели его к знакомому переулку. Милицейский вопрос никак не выходил у него из головы и требовал немедленного ответа. Немного поколебавшись, он постучал в окно.

— Дядя Андрей пришел! — закричал Сашка и побежал отворять дверь. Дининым пацанам Андрей очень нравился.

— Извините, Дина Алексеевна, но мне надо кое-что у Вас выяснить. Срочно.

— Идем, — провела его в другую комнату наставница.

Тихорецкий рассказал о находке на кладбище и стал расспрашивать о тайных секретах в отношении мертворожденности.

— Знаешь, Андрей, ты уже взрослый парень. И понимаешь, что многие вокруг нас «химичат» для своей выгоды. Есть некоторые вещи, которыми грешат коллеги и «помогают» ментам по их просьбам. Но я тебя учу поступать, как правильно, и как сама поступаю. Запомни одно: какими бы хорошими не были наши приятели ОТТУДА, всегда поступай так, чтобы к тебе не было никаких претензий. Пусть твоя совесть будет чиста. Тогда и спать спокойно будешь. И самое главное, не забывай — мы несем уголовную ответственность за наше заключение! А правда имеет такое обыкновение — вылезать наружу в самый неподходящий момент!

— А Валерий Михалыч…

— Валерий Михалыч — наш начальник. И этим все сказано. Понял?

Андрей кивнул.

— Что же теперь делать? Если они к Вам обратятся?

— Ко мне не обратятся.

Андрей снова кивнул.

— А если обратятся к Валерию михайловичу?

— Он с Молдавии в понедельник раньше десяти не приедет. У тебя есть полтора дня… Кстати, сегодня в три часа их курьер будет ехать в область и заедет к нам за нашими вещдоками.

— Понял, — Андрей стремительно выбежал из дома наставницы, на ходу одеваясь. Сейчас он хотел успеть как можно быстрее оказаться в морге и приступить ко вскрытию. Он поймал такси и уже через пятнадцать минут был не месте.

Лаборанты уже ушли, так как в субботу работали только до обеда. Но он и сам был в состоянии записать патологические изменения. Главное — успеть извлечь кусочки органов на исследование до появления курьера. Не теряя времени, он приступил ко вскрытию. Как он и подозревал, смерть ребенка наступила от переохлаждения организма. На слизистой оболочке желудка ясно были видны пятна Вишневского — отличительная черта этого вида смерти. Андрей изъял все кусочки органов по протоколу, и теперь был уверен, что при гистологическом исследовании подтвердят и его диагноз, и признаки живорожденности ребенка.

К приезду курьера он уже сидел и мирно пил чай в комнате приема. Он угостил дежурного милиционера, отдал ему под роспись все биообъекты, вышел на крыльцо. И только проводив курьера, спокойно вздохнул. Его личная совесть была чиста. Можно было отдыхать…

Утром понедельника Андрей в присутствии лаборантов торжественно отчитался наставнице о результатах своей работы на выходных и принял ее поздравления. И тут появился Муслий.

— Ну, что ты надежурил? Мне начальник кримблока звонил…

Дина пристально взглянула на Андрея, и тот понял ее посыл.

— Все хорошо, Валерий Михайлович. Съездил — описал, приехал — вскрыл. Смерть от переохлаждения.

— Пойдем, покажешь мне, — увлек его за дверь начальник.

— У тебя таких случаев еще не было…

— Валерий Михалыч, Вы не переживайте. Там переохлаждение чистой воды!

— Идем, докажешь. Может, он вообще мертворожденный был?

— Валерий Михалыч, пятна Вишневского, какое «мертворожденный»?

— Ты понимаешь, Андрей, тут такое дело… Милиция просила… Мать все-равно не найдут. Он уже умер…

— Валерий Михайлович, — состроил непонимающее выражение лица Андрей, — Он точно живорожденный был! Я уже и гистологию отправил в область!

— Когда ж ты успел? Сегодня?

— В субботу еще. Курьер был, я ему и отдал…

— Что ж ты такой … оперативный у меня?! — с досадой махнул рукой Валера, вышел из морга и пошел звонить приятелю из милиции. Ну что ж, не получится ему помочь в этот раз.

Андрей зашел в комнату приема. Дина осматривала очередного пациента и успокаивающе кивнула ему.

— Пригласите следующего.

Интерн перевел дух. Тяжело косить под дурачка. А видимо, в подобных случаях придется поступать именно так. Только сейчас до него дошло, как тяжело экспертам балансировать на грани правды и искушений, чтобы остаться объективными и не быть «съеденными» своими же, менее объективными, коллегами.

После приема он пошел мыть руки одновременно с Диной и в умывальнике спросил:

— Он теперь будет сердиться на меня?

— Нет. Ты же «не в курсе». Все хорошо.

Она похлопала Андрея по плечу.

— Все нормально.

Тихорецкий подумал, что будет поступать так, как посоветовала Дина. Муслия он уважал, но половинчатую принципиальность не понимал и не принимал. Если уж женщина в состоянии бороться с…такой «химией», то ему — и подавно! Он хотел быть похожим на Гнатенко.

Фанатики или отморозки

Как известно, первое декабря — не только первый официальный день календарной зимы, но и — День прокуратуры! И Валера, и Дина считали себя причастными к такому празднику, поэтому в обед поехали поздравить прокурора и его сотрудников. Приехали они очень удачно, прямо — к праздничному столу. Прокурор, обожавший в их лице судебно-медицинскую службу, сразу усадил несравненную Дину поближе к себе и стал засыпать ее комплиментами.

— Ну, мы же ревнуем, — полушутя закапризничали молодые стажерки.

— Разве могут ревновать простые смертные любовь к богине? — засмеялся прокурор.

— Когда достигнете такого уровня, как Дина Алексеевна, то и вам достанется больше внимания.

— Спасибо, Николай Дмитриевич, — степенно улыбнулась Гнатенко, а Валера погрозил пальцем.

— Вы и мою профессиональную ревность вызываете!

— Иногда это хорошо. Вызывает некую состязательность сторон. Жаль, что Дина Алексеевна — не юрист. Я бы сразу забрал ее к себе!

— А я хочу ее пригласить к себе в том качестве, в котором она есть! — неожиданно позвучала фраза от следователя прокуратуры Виктора Ильича.

— Разрешите представиться: новоназначенный прокурор Ч-го района.

— Поздравляем! — радостно всплеснула руками Дина, — Что же Вы молчите?

Виктор Ильич Головченко был очень ответственным, поэтому эксперты искренне порадовались за свой Ч-кий район, в котором теперь точно будет порядок.

— Так только получил назначение. И сразу хочу сделать Вам предложение. Вы же и так обслуживаете наши районы?! Валерий Михайлович, отдайте мне Диналексевну!

— Как это «отдайте»? — не понял Муслий.

— Насовсем. Чтобы она не гоняла по всем районам, как заведенная, а была только в моем. А я создам ей все условия для нормальной работы. Дам кабинет в прокуратуре для дежурства. Водитель будет каждый день за ней в Подольск приезжать и отвозить. А если Вы захотите, Дина Алексеевна, то я и жилье там Вам смогу найти.

Дина и Валера изумленно переглянулись.

— А чем вызвано такое Ваше желание?

— Я буду спокоен, что такой эксперт у меня всегда будет под рукой.

— Но ничего не выйдет, при всем уважении, Виктор Ильич. У Вас, слава Богу, оказался самый спокойный район из всех наших. Почти самый спокойный. Поэтому у Дины Алексеевны не хватит нагрузки на ставку, и ей все-равно, придется ездить ко мне — добирать недостающее. А кроме того, как же я Вам отдам свою «правую руку»? Она же и остальные районы прикрывает, когда меня нет!

— Ну вот, просто жаль и все! — грустно констатировал Головченко.

— Не расстраивайтесь, мы же и так постоянно работаем вместе, — успокаивала его Дина.

И ее, и ее начальника очень удивило предложение нового прокурора. Дину это заставило немного больше ценить себя, как профессионала. А Валеру подстегнуло к тому, чтобы взглянуть на свою помощницу по-новому и принять меры к ее поощрению. Если о ней все такого высокого мнения, то надо ее удерживать у себя любой ценой! Он не сомневался, что если бы у них в стране экспертам было возможно работать не в государственных структурах, то Дину бы оторвали у него с руками, и ногами, и она бы уже не влачила нищее существование!

Поэтому, вернувшись домой, он стал звонить начальнику областного бюро и просить выделить для Дины какую-нибудь доплату за интенсивность труда.

— Чего это ты так о ней вдруг печешься? — с подозрением в голосе, спросил тот.

— Потому что могут ее увести от меня!

— Так ты же, вроде, не хотел ее брать к себе сначала?

— Я же ее не знал тогда! Это такой боевой товарищ, что я не могу ее потерять!

— Она собирается увольняться?

— Тьфу-тьфу, вы что? Я сделаю все, чтобы этого не допустить.

— Валера, скажи мне, как мужик мужику: ты на нее запал? Если — так, то деньги на нее сам находи!

— Да Вы что? Мы же — коллеги! Какое «запал»? Хотя, кроме меня, все, вроде «западают»… Странно, почему ее флюиды на меня не действуют?

— Так, ты смотри мне! Еще не хватало, чтобы действовали. Посмотрю, что можно сделать. Но ты же знаешь, что эта ее … несгибаемость у меня в печенках сидит…

— Так она же иногда и Вам нужна — несгибаемость?

— В том-то и дело. Ладно, посмотрю.

Таким неожиданным образом Дина получила еще четвертушку ставки. Значит, теперь ее денег будет в обрез, но — хватать, на месяц на продукты питания для всей семьи. Если бы Игорю платили хоть что-то на работе, то семья бы могла так сяк перебиваться, а не одалживать постоянно деньги у друзей. Но Игорь продолжал быть безынициативным и плыть по течению.

— Что ж, не может Игорек заработать… Помогать ему надо, — говорила свекровь таким укоризненным тоном, словно его жена была капризной домохозяйкой.

Иногда Дина чувствовала, как медленно закипает, но потом брала себя в руки. Ведь в тот день, когда они приняли решение идти по жизни вместе, они дали клятву во всем помогать друг другу. Правда, в последнее время, как-то получается, что помогает ему больше она, а не наоборот… Она понимала, что это был плохой признак — считаться, кто делает больше для семьи. Но, от этого некуда было деться, и может, он найдет в себе силы найти пути для улучшения жизни? Может, даже поедет на заработки? Ей не хотелось, что Игорь уезжал. Ведь, все-таки, так дети его будут видеть дома! Впрочем, особой разницы в том, как часто будут видеть его дома дети: когда он будет в отъезде или в Подольске — она уже не видела. Все-равно, он всегда пытался устраниться от общения с детьми. Вот такого отношения мужчин к своим чадам она не могла понять. Сначала они заявляют, что хотят продолжение рода, а потом — пусть только это продолжение растет само, без их участия. В чем же тогда смысл отцовства?

Несколько рабочих дней быстро промчались, и наступила пятница. Та самая, в которую они были приглашены к Ивану Григорьевичу. Все находились в приподнятом настроении. Не так уж часто им выпадала возможность пообщаться в неофициальной обстановке с коллегами.

— Значит так, сегодня вам предоставляется уникальная возможность оставаться за главных в нашем отделении, — предупредил тетю Лилю и неподъемную старшую лаборантку Муслий, — Вы — остаетесь на приеме живых лиц, а Лилия — в морге. Предупреждаете всех, что мы уехали с инспекцией в район и обслуживание будет завтра. Но и живых, и мертвых записываете в журналы, чтобы нумерация не сбилась. А завтра я всех приму. Если очень захотите поработать — можете анамнез пособирать и записать на черновиках. Все остальные — в машину.

Врачи и водитель заняли места в Валериной машине.

— Неудобно с пустыми руками ехать. Чтобы ему такое в подарок купить? — обратился Муслий к коллегам.

— А что он любит?

— Оружие!

— Ну, Валера, я о реальных подарках спрашиваю, — хмыкнула Дина.

— Честно — ума не приложу. Все мы взрослые. Пустяковые подарки уже ни к чему! На стоящий подарок — дом, машину и т. д. у нас средств не хватит. Может, скинемся деньгами, и купим пару бутылок хорошего коньяку?

— Деньги — всем нужны, поэтому будет нормально выглядеть. А вот коньяк? Он же вроде не пьет?

— Да. Но как средство общения с какими-то структурами?

— Не знаю. Коньяк дорого стоит. Может, лучше его стоимость доложим в конверт, и он сам купит потом его, если ему будет надо?

Коллеги зашли в тупик. Поэтому компромиссно решили подарить деньги, одну бутылку коньяка, торт и конфеты. В любом случае, сладкое пригодится для дочки Гаврилова.

Настроение у всех было веселое, по дороге они даже стали напевать какие-то частушки из «черного» судебно-медицинского репертуара. Хорошо, что водитель не забывал смотреть по сторонам. Пятница была базарным днем и в Подольске, и в М-ском районе, так что машин на дороге хватало. Наступила пора осеннее-зимнего холода, голой почерневшей земли и однообразности пейзажа. Так что за окном смотреть особо было не на что. Валера рассказывал байки о своей прежней работе наркологом и готовил Андрея к житейской смекалке.

Через полтора часа они въехали на территорию М-ской центральной районной больницы. Иван Григорьевич радостно встречал их на пороге отделения. Рабочие помещения у него были еще меньше, чем у коллег. Но в закутке комнаты по приему живых лиц был уже накрыт стол. Гаврилов попросил санитара позвать еще пару местных коллег, с которыми он тесно работал.

— Знакомьтесь: это наш уважаемый врач-рентгенолог Леонид Максимович Гурский, это — несравненная психиатр Нелли Ивановна Краснопольская, а травматолог, в силу рабочих причин, не смог прийти.

— Очень приятно, — поздоровались коллеги и стали рассаживаться за стол.

— Слава богу, что сегодня — базарный день, практически — нет пациентов.

— У нас — такая же картина. Зато на выходных они отводят душу!

— Аналогично и симметрично, — засмеялись все.

— И лишь один из присутствующих может сказать, что не страдает от избытка пациентов.

— Ванечка, Вы правы, как всегда. Психиатров боятся, поэтому не идут на прием. Я всех своих пациентов назубок знаю.

— Зато это помогает при проведении комиссионных экспертиз! — заметила Дина, — Впрочем, в районе их не делают.

— А я не всегда жила в районе и представьте, делала такие экспертизы, — ответила пожилая психиатр.

Дина пожала ей руку.

— Я тоже.

Они стали обмениваться профессиональными воспоминаниями, о которых всем было очень интересно послушать.

— Хорошо, что еще существует порядок принудительного лечения таких агрессивных больных! Я читал, что в Европе такие медицинские меры принудительного лечения отменяют, — возмутился Гаврилов.

— Но как? Как же бороться с таким пьяницей, который, с топором в руках, гоняет вокруг хаты всю семью и кричит, что убьет их?

— Получается — только уговаривать. С европейской точки зрения, принудительное лечение является нарушением прав человека.

— О как? Значит, по такой логике вещей, нарушать права такого больного нельзя, а права остальных здоровых людей — можно? — удивились все присутствующие.

— Надеюсь, что у нас до такого маразма не дойдет! — оптимистично заявил Муслий.

— Ладно, Иван Григорьевич, сегодня мы собрались праздновать в Вашу честь, а перешли, как обычно, в профессиональную плоскость. Предлагаю тост за замечательного отца! Как там Ваша дочка поживает, кстати?

— О, все хорошо. Твоя тезка, Валера, смышленая не по годам. На этой неделе им задали сочинение на социальную тему «роль отца в современной семье». Представляете, большинство написало, что вообще отцы сейчас никакой роли не играют! Это просто ужас! Да чего докатилось!

— Но, к сожалению, это — правда, — грустно заметила Дина.

— Я знаю. И я в шоке от этого! Так что, Валера, мотай на ус. Принимай участие в жизни детей.

— Стараюсь. Если бы еще было когда этим заниматься!

— А моя Валерия знаете что написала? О том, что в песне поется, что папа может быть кем угодно, только мамой не может стать, а мой папа стал мне мамой! Вот!

— Какая умничка!

— Да! Она у меня такая! Вся в маму свою пошла! Вот бы видела та…

— Иван Григорьевич, видит. И поверьте — радуется! — принялась успокаивать коллегу Нелли Ивановна.

Дина слушала и думала о том, как полезно было бы услышать слова Ивана Григорьевича ее мужу. Но он их никогда не услышит!.. У Игоря со временем стал такой нелюдимый характер, что даже если Дину приглашали в гости всей семьей к кому-нибудь, то он никогда не шел вместе с ними. Ей от этого было больно и грустно. Приходилось объяснять всем, что Игорь очень занят очередным изобретением или на даче. Но чувствовала она себя при этом чуть ли не соломенной вдовой. Дина начинала бояться, не скрываются ли за этим симптомы какого-нибудь начинающегося душевного заболевания. Пока что она надеялась, что муж просто стесняется того, что не смог занять соответствующую социально значимую ступеньку в местном обществе.

Общение с коллегами очень хорошо подействовало на подолян. Они почувствовали, что не одни варятся в собственном соку, что и у других есть подобные проблемы.

Неожиданно их веселье прервал телефонный звонок. Лаборантка Гаврилова с удивлением протянула трубку Муслию:

— Это — Вас.

— Смотри, даже здесь нашли! — засмеялся Муслий.

По мере того, как Валера выслушивал собеседника на другом конце провода, его веселое лицо постепенно становилось все более хмурым.

— Что случилось? — настороженно спросила Дина.

— Помнишь, в Ч-ом районе искали 14-летнюю пропавшую девочку? Нашли. В лесу. Просят сейчас подъехать на МП.

Ч-ий район, который тоже обслуживали подоляне, находился по дороге в М. Муслий, Дина и Андрей начали поспешно собираться в обратный путь.

— Иван Григорьевич, спасибо, дорогой, за прием! Но надо ехать…

— Я все понимаю.

— Приезжай к нам с дочкой. Подружится с моими девчонками, с Диниными мальчишками!..

— Постараюсь, — кивнул головой Гаврилов.

— Так что им известно? — спросила Дина, когда все забрались в машину.

— Гони, Игорь, быстрее. Сейчас трасса должна быть в эту сторону свободна. А случилось то, что совесть-матушка заела одного из участников события. Он пришел, и дал признательные показания против сына местного мажора. Тот ухаживал за малолетней ленинградкой, пытался ее после дискотеки склонить к интиму, а когда та возмутилась — задушил ее. Заставил водителя отца отвезти тело в лес и помочь закопать.

— Бедная девочка! — Дина в ужасе прижала ладони к лицу.

— Тебе-то что? У тебя пацаны растут. Что с ними может произойти? А у меня — дочки! Как теперь их выпускать самих в город?

— И с пацанами может такое же произойти! А чисто по-человечески?

Все в ужасе молчали оставшийся путь, пока на обочине не увидели милицейскую машину.

— О! Вы все тут сразу! Хорошо, — обрадовался следователь, — Идемте в лес.

Они прошли по застывшему лесу несколько сот метров, пока не натолкнулись на остальных членов следственно-оперативной группы. Рядом же стоял прикованный к участковому задержанный. Земля была уже раскопана. На дне неглубокой ямы лежали скелетированные останки.

— Это — она? — спросил Муслий.

— Точно — она. У нее был такой шарф.

— Смотри, Андрей. Вот тебе дополнение к теме о развитии гнилостного процесса. Каждое тело разлагается со своей скоростью. Есть лишь общие закономерности. Со дня ее исчезновения прошло примерно полгода, а тело уже почти лишилось мягких тканей!

— А волосы сохранились. И частично — одежда, — удивился Андрей.

— Ногти, волосы долго сохраняются. Единственное, что следует заметить — то, что они чаще всего уже отторженные и находятся рядом с телом.

И против запланированного отдыха, им пришлось ехать на работу и производить вскрытие по убийству пропавшей девочки.

— Обратите внимание на то, что шарф повязан поверх ее распущенных волос, — акцентировал внимание Муслий.

— Да. Кроме того, на ней сохранились колготки, точнее — одна колготина спущена до уровня колен, а вторая — находилась рядом. С трусами — такая же история.

— Так что, скорее всего, изнасилование, а не его попытка, произошло. Второй вопрос — прижизненно или посмертно?

— А как в таких случаях можно это доказать?

— Никак. Сперматозоиды сохраняются некоторое время в половых путях или на одежде. Но не полгода. И мягких тканей почти не осталось.

— Боже, какое горе для матери!

— Надо, чтобы сообщили все-таки родственникам…

— Иногда мне кажется, что если бы мы знали все то, что знаем сейчас — заранее, то никогда бы не завели детей!

— Согласна! Я и так трясусь над ними, лишь только кашель начнется. Мы Сашу чуть в три года не потеряли от молниеносной пневмонии…

— У меня такая же история была со старшей! А сейчас я боюсь, чтоб никто не пристал к ней на улице. Но я же не могу следить за ними постоянно?!

— В том-то и дело!

— Знаешь, только сейчас я прочувствовал (не понял, потому что я и раньше понимал всю ответственность быть родителем), ощутил колоссальную ответственность за жизнь своего ребенка…

— Ох, Валера, если бы все родители это понимали и чувствовали!

После всего произошедшего, Дина вернулась домой совершенно расстроенной.

— Запомните, ребята: никогда не лазьте с остальными неизвестно где! Я всегда должна знать, где вы находитесь! — строго-настрого приказала она дома детям.

— Что, кого-то заманили?.. — страшным шепотом спросил старший сын.

— И убили? — округлил глаза младший.

— Ой, не могу я вам рассказывать, вы же знаете! Но обещайте, что будете говорить, куда пойдете.

— Да хорошо! — окончательно испугавшись, пообещали мальчишки.

На следующее утро завуч из медицинского колледжа очень просил Муслия взять студентов на аутопсию.

— Дорогой Василь Кузьмич, не могу я их взять на наше вскрытие. Надо сначала разрешение у следователя брать. А он, наверняка, не разрешит… А наша Дина Алексеевна сейчас патанатома подменяет, вот к ней — можно.

— Да нам все-равно, к вам или к ним, главное, чтоб студенты увидели, из чего человек состоит. А то они будут инъекции делать, а что внутри — не представляют!

— О, к сожалению, этого не представляют даже многие из врачей, не то, что средний медперсонал! Так что сегодня приходите к десяти часам к Дине Алексеевне, она вам все покажет.

Итак, Гнатенко сегодня, в очередной раз, удалось блеснуть интеллектом и образованностью перед студентами-медиками и Андреем. Случай для него был не очень интересным — «обычный» инфаркт. Правда, с разрывом миокарда! Но — все-равно, чистая патанатомия. Зато фельдшера были в восторге. Одно дело увидеть на картинке, а совершенно другое — подержать сердце на ладони.

— Видите, какое оно было — исстрадавшееся сердце нашего пациента? Жил себе человек, нервничал…

— Откуда Вы знаете, что — нервничал? — въедливо спросил один из будущих медиков.

— Посмотрите внимательней. Видите, в мышце сердца — множественные белесоватые прослоечки?

— Да, — загудели студенты.

— Это — диффузный атеросклеротический склероз. А вот эти большие очаги — послеинфарктные рубцы.

— То есть, у него и раньше были инфаркты?

— Да. Поэтому и говорю, что — нервничал. А сейчас миокрад уже не выдержал. Разорвался. Все. Пришел конец.

В секционном зале установилась тишина.

— Видите, у нас образовалась минута молчания… Очень жаль пациента. Но он даже после смерти выполнил благородную цель вашего обучения. Поэтому, давайте будем ценить людей, пока они живы, и всячески их поддерживать, — напутствовала молодых медиков Дина.

Студенты неторопливо покинули скорбное место своего обучения, а Гнатенко вернулась в свое отделение.

— Вроде, все им объяснила. И вроде бы, всем было интересно. И все-равно, заметила косые взгляды в свой адрес. Вот скажи, Валера, почему сложилось такое мнение о нашей специальности? Если судмедэксперт — мужчина, то к нему отношение, как к герою. Студентки о таком говорят: «Боже, какой мужчина!.. Представляете, он покойников не боится, в суде выступает, с милицией на места происшествий ездит!»… А если — женщина, то: «Боже, как она может? Она же такая…(умная, красивая), а с трупами работает!».

— Ты же умная, Дина! Сама все понимаешь. Ведь наша профессия — не женская. Согласна?

— Согласна. Как говорит наш главный…

— … Экспертами работают или фанатики, или полные отморозки! — одновременно процитировали оба Главного судмедэксперта Украины.

— Так кто же мы?

Конец года

Приближался конец года. Все детишки жили лишь предвкушением праздников и долгожданных подарков. Дина же с Валерой подводили итоги своей ежегодной работы.

— Ого, ты посмотри, как мы работали! На 384 трупа — 350 выездов на место происшествия! Получается, что почти каждый день мы ездили!

— Так и есть! И 42 выступления в суде! Такое впечатление, что мы только работаем, и не живем!

— Да так оно и есть! У нас вся жизнь на работе проходит! Я жить хочу! А ты, Дин?

— А я и живу! У меня очень насыщенная жизнь и темп сумасшедший. Не забывай, что у меня и дети на мне, и жизнь всей семьи.

— Я вообще не знаю, как ты все успеваешь!

— Так и не успеваю все! Свекруха все критикует, если где-то наверху паутину увидит. У нас потолки — 3,5 метра, я лично ничего не вижу…

— Чем трендеть, то взяла бы сама и сняла!

— Ага, не ее это указующее дело!

— Вот я бы такую… тварь морально уничтожил! Вместо помощи вам…

— Что ты?! Мы сами ей еще помогаем, а она постоянно детей макает в грязь, что они — для нее никто. Только внучка у нее есть и все!

— Знаешь, я бы уже в вашем гадючнике не выдержал. Выскажись ей.

— Я чувствую, что если выскажусь, то это будет последней каплей и последним выступлением в этой семье. И кстати, первым тоже.

— Ты что, раньше никогда не скандалила? — искренне изумился Валера.

— Представляешь, я не сволочная баба. За двенадцать лет у нас ни разу не было скандала.

— Этим они и пользуются. Ты должна изменить политику.

— Мне легче будет изменить все кардинально и разрушить все. Я все жду их осознания. Ведь, на старости лет должна же прийти мудрость какая-то, человечность…

— Боже, ты — идеалистка! Неисправимая, причем! Наивная… Да они не будут жить по твоим представлениям никогда!

— А ты знаешь, Валера, ведь я никого не задерживаю. Не хотят — пусть уходят. Я никого не собираюсь удерживать.

Лаборантка и начальник переглянулись. Да, их Дина умеет удивить! Юля, всю жизнь сталкиваясь с дефицитом мужчин в Подольске, не понимала такой позиции и считала, что мужа надо удерживать любой ценой. Валера удивлялся, потому что привык к такой точке зрения и соответствующему поведению местных девчат. Поэтому он был шокирован тем, что Дина не боится остаться сама. Хотя, впрочем, она и так была сама. Наверное, муж считал, что его обязанности в семье заключаются лишь в соседстве с женой в кровати. Нет, такое положение семейных дел было не в его характере. Он с женой уже пару раз разводился и добился большего веса в семье. Но он же над этим и работал! Он и зарплату домой приносил, и подработку, и проводил время с детьми на выходные, и дарил жене хоть раз в год дорогие подарки…

Бедная Дина тянула в это время все на себе. Валера подумал, что неплохо бы как-то встретить Игоря по дороге домой, и поговорить с ним. Иначе тот останется навсегда лишь с маменькой…

Девятнадцатого декабря Валера похвастался на работе, что его, вместе с супругой, пригласили на празднование Дня милиции. В этом году у них какой-то внутренний юбилей, поэтому будут праздновать с особым размахом.

— Классно, ну хорошо провести вам время! — пожелала Дина и с некоторым сожалением подумала, что жаль, все-таки, что не она — начальник отделения. Так бы пригласили ее… Опять встал женский вопрос. И, кроме того понятно, что она — рядовой эксперт, что ей там делать? Поэтому, на следующее утро, она вместе с семьей поехала с утра на дачу. Там они набрали овощей на неделю, наносили воды в баню, протопили и отлично попарились. А к вечеру вернулись домой.

Не успели они раздеться, как у окна появилась знакомая фигура в форменном бушлате.

— Нет, нет, нет и нет! — запротестовала вместо приветствия Дина, которой так не хотелось куда-то ехать после прекрасного расслабления.

— Диночкалексевна, я не на МП за Вами пришел! — заторопился объяснить водитель.

— У нас же сейчас начнется праздничный вечер. Начальник очень просил вас с мужем прийти к нам!

— Правда? — очень удивилась Дина, — Что же вы заранее не предупредили?

— Мы думали, что Валерий Михалыч сам Вам скажет…

— А он говорил, что пригласили только его.

— Он… не так понял, — выкручивался водитель.

— Но мы не можем оставить детей одних…

— И не надо. Берите всех с собой. Наши — тоже с детьми. Я Вас в конце переулка буду ждать.

Гнатенки переглянулись. Для Игоря, который за годы проживания в Подольске превратился в окончательного интраверта, была немыслимой еще одна вылазка на люди. Но пожелание начальника милиции не игнорируют.

— Быстро собираться! — скомандовала Дина.

— Мам, а нам что одевать? — замамкали мальчишки.

— Школьную форму, что же еще!

Формы стали шить сейчас замечательные, поэтому в них было не стыдно и детей показать. У мужа был относительно приличный костюм, еще из Одесского периода жизни. А вот у Дины чего-то особенного для такого случая и не было. Поэтому она натянула привычный деловой костюм с нарядной белой блузой и окинула быстрым взглядом семью. Быстро коснулась гребешком причесок детей, пшикнулась остатками дорогих духов, скользнула коралловой помадой по губам и глянула в зеркало. Можно было идти. До милиции вполне можно было пройти 300 метров пешком. Но начальник милиции хотел показать, насколько он ценить Дину, поэтому выделил для Гнатенок свою машину.

Мальчишки с восторгом отметили, как уважительно кивнул их маме дежурный у входа. Игорь же чувствовал своего рода унижение. Он был здесь в лишь качестве приложения. Муж судмедэксперта! Сам он не был личностью!

В противоположность Игорю, жена Валеры чувствовала себя прекрасно и упивалась славой своего мужа и знаками внимания к своей персоне. Конечно, увидев Гнатенок, Муслий чуть не поперхнулся собственной слюной.

— А ты как здесь оказалась?

— Начальник милиции прислал за нами, — пояснила его заместитель.

И Валера почувствовал легкий укол профессиональной ревности. Он надеялся, что будет здесь единственным представителем их службы. А начальник, видимо, решил показать всем знак равенства по отношению к обоим экспертам. Хотя Динка, конечно, заслуживает всего этого!

Сопровождающий отвел обе семьи экспертов в почетный второй ряд, а Дину попросил подойти к начальнику. Все это было очень странным, но Дина, не чувствуя никакого подвоха, отправилась на второй этаж. Дверь была приоткрыта и она сквозь щель заметила у начальника прокурора и еще пару человек.

— Диночка Алексевна, дорогая, уж простите нас, что мы закрутились и не сообщили Вам вовремя…

— Да ничего, с праздником Вас…

— Да, да, да! И именно поэтому, у нас к Вам есть просьба. Пожалуйста-пожалуйста, — умоляюще-смешно сложил свои огромные ручищи на груди начальник милиции.

— Я сейчас позову нашего Юрика и Вы с ним…Хорошо?

— Там всех срочно зовут на начало, — строго произнесла секретарь начальника.

— Иду, уже иду. Диналексевна, там минут двадцать ничего интересного не будет — отчет за год. А Вам же хватит времени? Ну, ради меня, и всех коллег?

Прокурор, следователи и начальник поспешно удалились, а в комнате появился криминалист с гитарой.

Начался торжественный вечер. Мальчики вертелись и спрашивали у отца о маме.

— Арестовали вашу мамку! — мрачно пошутил Игорь.

— После вечера пойдем ее вызволять.

— А сейчас нельзя? — серьезно спросил Алеша.

— Как сейчас, они же все сидят здесь! — начал объяснять старший брат, — закончится вечер, подойдем к начальнику и скажем, чтобы отпустил маму. Мы же не полезем сейчас на сцену!

Игорь с улыбкой слушал их рассуждения. Дети еще не знают, что лучший способ освободить человека — это привлечь к нему именно публичное внимание. Но ему и самому стало интересно, чем же занята его жена. Муслий сидит рядом с женой. А вот где Дина, интересно?

Дина же вместе с Игорем срочно пытались найти подходящий репертуар для выступления на концерте.

— Нет, ну это — несерьезно. Без репетиций…

— Дина Алексеевна, а помните, как мы без репетиций с Вами пели на сахарном заводе, и на свадьбе… Что мы, не сможем ударить стариной? — улыбался криминалист.

— Давай тогда офицерский романс.

— Это какой?

— Спокойной ночи, господа.

— А-а-а, — сразу начал перебирать струны Юрик.

Торжественная часть была довольно интересной. Начальник вспомнил о заслугах отделения и не забыл упомянуть о раскрытии самых резонансных дел в этом году: убийств Гольдмана-Ковальчук-Нечипоренко-Николаевой, об аресте Оксаны — королевы воинов, о раскрытии дела о выпотрошенном ребенке и содействии в работе с коллегами из соседнего района при расследовании изнасилования и убийства 14-летней ленинградки. Похвалив весь коллектив, начальник приступил к награждению сотрудников.

Подоспевшая Дина, с радостью увидела, как за наградой на сцену вышла ее подруга Марьяна Подбельская. Значит, начальник все-таки старается быть объективным! Один за другим на сцену выходили бойцы видимого и невидимого фронта. Например, тот же криминалист Юрик, часть работы которого общественность могла увидеть только на месте происшествия. А о том, что Юрий Дмитриевич был богом в отношении баллистических, почерковедческих, товароведческих и других экспертиз — знали только коллеги.

— Вот какое руководство — ценит своих работников! — шепотом заметила Дина Муслию, сидящему возле нее.

— Да, наш начальник слова доброго не скажет без выгоды для себя.

— А сейчас, в канун Нового года мне хочется поблагодарить тех, кто помогал нам в нелегком труде…и чей труд был незаметен, но так необходим…Позвольте мне вызвать на сцену нашу, всеми любимую тетю Машу, нашего технического работника и пожелать ей успехов, а также вручить эту поощрительную премию…

Гнатенко и Муслий вновь удивленно переглянулись. Да начальник милиции, оказывается, — верх гуманизма! Даже уборщицу отметил. А им их родной начальник пока ни гугу! Перечислив всех своих сотрудников и никого не оставив без внимания, начальник взял минутную паузу.

— А сейчас мне особо хотелось бы отметить работу людей, без которых наш труд был бы не просто неуспешен, а и невозможен. Сегодня в нашем зале присутствуют, всеми любимые и уважаемые, офицеры медицинской службы, старшие лейтенанты Гнатенко Дина Алексеевна и Муслий Валерий Михайлович! Поприветствуем их!

Зал зааплодировал. Дина и Валера смущенно переглянулись.

— Просим вас на эту сцену! За ваш постоянный кропотливый труд вы награждаетесь памятными знаками «За содействие правоохранительным органам» и денежной премией.

— Спасибо, постараемся и дальше не подводить вас, — коротко ответил Валера, стеснявшийся каких-либо публичных речей, кроме вынужденных выступлений в суде.

— А вот Дине Алексеевне есть что нам сказать. Правда, Юрий Андреевич? — спросил начальник у поднимающегося на сцену криминалиста Юрия.

— Да, дорогие коллеги. Нам всем нужен покой в доме и уверенность, что его никто не нарушит. Поэтому от всей души, и от лица нашей службы, хочу поздравить вас с профессиональным праздником, и пожелать и вам, в первую очередь, покоя.

Дина кивнула Юрию. Свет в зале погас. Исполнители оказались в луче света.

— Спокойной ночи, господа, спокойной ночи! — начала она петь глубоким голосом, и все присутствующие замерли в предчувствии чего-то неожиданного.

— Ваш день прошел, а ночь колдует и пророчит…

Ночные сказки — отголоски дней минувших.

Спокойной ночи, добрых снов для всех уснувших…

Дина пела, и ее голос натянутой струной звучал в полной тишине зала. Казалось, что вокруг была лишь темнота и этот голос во Вселенной. У некоторых от напряжения даже мурашки побежали по телу.

— …Окно раскройте — за окном прекрасный вечер…И если некому вас обнимать за плечи, Спокойной ночи, может, завтра будут встречи…

Присутствующие мужчины на миг забыли об ужасной жизни за стенами этого зала и почувствовали себя благородными господами-офицерами. Это было так важно — дать иногда почувствовать людям их внутреннюю неиспорченную сущность!

— …И будут ангелы летать над вашим домом, Луна рассыплет жемчуга и за порогомСпокойна будет и тиха ночь-недотрога. Да будет мир вам и покой! Усните с Богом! Да будет мир вам и покой!..

У некоторых из присутствующих жен милиционеров на глазах заблестели слезы.

— Спокойной ночи, господа, прочь униженья! Во сне приходят чудеса или виденья. Пусть ваша совесть не чиста, пусть вы — небрежны, Но день прошел, и лишь сейчас мы так безгрешны…

Услышав такие слова, пробирающие до глубины души, даже некоторые грубияны из розыска и закоренелые хапуги-следователи почувствовали угрызения совести и решили про себя стать чуточку лучше.

— Да будет мир вам и покой! — склонила голову Дина, а Юрик резко рванул струну.

Звук затих. Какое-то время зал молчал. Игорь, вновь сраженный скрытым от его внимания, талантом жены, сидел в шоке. В который раз он убедился, что его спутница жизни — особая личность даже для чужого ей города. Ее знают и ценят! А он здесь — никто! Она, которая должна быть его женой, просто его приложением! А у них все — наоборот! Он лишь ее тень.

Пашка и Алешка сидели просто в восторге. Они, словно в сказку попали. Им будет, что рассказать в школе! Они не только на месте происшествия уже были с мамой, но и на заседании всей милиции! Это было круто! А маму, значит, не арестовали?! Ну, папа и шутник!

— Друзья, после небольшого перерыва, мы приглашаем всех на танцы и концерт. Концертные танцы! — засмеялся начальник милиции и поторопился протолкнуться к Дине.

Возле местной «экспертши» уже столпилось довольно много народу: и местные участковые, и прокурор, и опера с женами.

— Разрешите, Дина Алексеевна, представьте меня Вашему мужу… С детками мы уже знакомы. Очень рад, Ваша жена просто производит фурор в последнее время. У нее столько талантов!

— Да, на это она — мастер, — несколько саркастически ответил Гнатенко.

— А на что — не мастер?

— Даже не знаю — на что!

— Ну вот, Вам повезло. У Вас — идеальная жена.

«Да, только бы ты знал, как тяжело с такой идеальной жить!», — подумал про себя Игорь. Конечно, его рассуждения были просто бессовестным эгоизмом, потому что дома Игорь вообще ни о чем не парился, взвалив решение всех проблем на идеальную жену. Но, испытывая ревность к ее успеху, он хотел бы, чтобы вся слава в семье принадлежала ему. Он, ведь, тоже был заслуженным человеком: умным, образованным, изобретателем… Вот только он не понимал, что всего этого для семейной жизни не хватает. И не хватает для общественного статуса. Не хватает широты кругозора, харизмы, везения.

Муслий, хоть и чувствовал легкую ревность к успеху Дины или своей жены, всегда гордился тем, что они становились в чем-нибудь популярными. Игорь — нет. Именно сейчас эти два главных мужчины в жизни Дины поняли то, что пока не чувствовала она сама. Рядом с сильной женщиной не может бесконечно оставаться слабый мужчина. И рано или поздно она уйдет. Уйдет сама, когда почувствует себя самодостаточной. Муслий посмотрел в глаза Дининому мужу и тот прочитал в его взгляде будущий приговор.

«Да и этот меня презирает. Конечно, ведь она — его боевая подруга!», — констатировал про себя Игорь. И ему даже не пришло в голову то, что в первую очередь, Дина — его лучший и самый верный друг. Поэтому Игорь тоже осознал, что расставание у них — не за горами. Эта мысль пугала его. Все-таки, он отдавал себе отчет, что Дина постоянно заботилась о нем, как о капризном маленьком ребенке. Заботилась раньше о нем и маменька. К ней он всегда может вернуться. Но маман стала уже слаба. И о ней самой надо уже заботиться. А Игорю сейчас не хотелось заботиться ни о ком. Обещанная правительством пора всеобщего благоденствия так и не наступила… Он устал от такой жизни и хотел заботы о нем самом. В случае развода, дети, конечно, останутся у Дины. Придется платить алименты…А с чего он будет их платить, с маменькиной пенсии? Их КБ постоянно находилось в отпуске за свой счет и им ежемесячно реально платили всего за два-три дня работы. Мужики с его работы все поразъезжались на заработки. Ему никуда не хотелось ехать. Но деньги надо было откуда-то зарабатывать на семью… Хотя мама, в последнее время постоянно говорит здравую мысль о том, что сейчас никто никому ничего не должен. Наверное, это — правда. Почему именно он должен содержать детей? Может — Дина, пусть содержит! А он уже иссяк…

Игорь отошел в сторонку. Толпа образовавшихся вокруг его жены поклонников уже стала раздражать его.

— Диночка Алексеевна, помните, вы нам как-то обещали провести занятия с нашим составом о внимании к мелочам, о том, что надо иногда отбросить очевидное, чтобы увидеть главное…

— Конечно, помню. Это было на убийстве Бэллы.

— Точно. Так вот я бы хотел узнать, когда Вы сможете позаниматься с моими олухами?

— Да хоть в этот вторник и можем начать. Часов с четырех вечера…

— Отлично. Как раз в пять у нас ежевечерняя планерка! А можно и мне поприсутствовать?

— Да, конечно! Я бы и нашего интерна взяла с собой.

— А я и своих пригоню, — услышал их разговор прокурор и присоединился к обсуждаемой теме.

Канун Нового года

В понедельник Валера во время обеда с восторгом рассказывал интерну и подчиненным о вечере в милиции.

— Дина Алексеевна, как всегда, дала всем копоти! Вы бы слышали, как она пела! Дина, ты чего для нас не поешь?

Дина удивленно оторвалась от экспертизы.

— Так у нас же никто не играет, да и повода как-то не было.

— Но согласись, что это странно — все опера знают, что ты поешь, а я — твой непосредственный начальник — впервые об этом узнал только вчера!

— Опера знают потому, что ездят со мной на МП. А с тобой мы же не ездим вместе.

— На Бэллу Нечипоренко ездили!

— Ну, разве что на Бэллу. Но, если помнишь, там не до песен было.

— Конечно, кошмар-то какой! — в памяти Муслия всплыли воспоминания об обожженном кислотой трупе задушенной женщины, с откромсанными волосами…

— Ладно, на Новый год мы сообразим междусобойчик и ты нам споешь. Кстати, моя жена была просто в восторге. Кажется, она теперь будет даже к тебе ревновать.

— Даже не знаю, что мне теперь лучше — радоваться такому известию или остерегаться.

Андрей просто был расстроен тем, что не видел и не слышал выступления своей наставницы.

— Я помню до сих пор, как Вы пели цыганский романс — «Не страшась пути»!

— А ты-то откуда мог слышать Дину Алексеевну? — совсем уже возмутился Валера.

— Мы вместе ездили на МП, и там ее очень просили…

— На самом деле песня из кинофильма «Жестокий романс», называется «Мохнатый шмель», — поправила Андрея Дина.

— Да какая разница! Там слова такие: «Пойдем не страшась пути, хоть на край земли, хоть за край»! Я тогда еще о Вас подумал, что эти слова прямо для Вашего кредо подходят. Ведь это Вы идете, не страшась выбранного пути…

— Спасибо, Андрей. Немного напыщенно, но по сути — правильно. И не только в отношении меня, но и — Валерия Михайловича, и — тебя, и всех нас. Мы вынуждены идти, не страшась пути, потому что нам деваться больше некуда. Нам всем надо пройти предназначенный нам путь.

— Золотые слова мудрой, я бы даже сказал — несгибаемой, женщины! Где моя припрятанная бутылка шампанского? Эти слова — замечательный тост для нас всех! — Муслий достал из сейфа новогоднюю заначку.

Андрей опять подумал о том, что это просто счастье — оказаться в начале профессионального пути рядом с такими значимыми личностями. Его однокашники-шалопаи попали под руководство заурядных специалистов, и не видят сейчас ничего интересного в выбранной профессии. А Дина Алексеевна научила его получать интеллектуальное удовольствие от результатов своего труда! А теперь она еще и дала понять, что кроме работы может существовать другой интересный мир. Тихорецкий ощутил прилив сил. Значит, в Новом году все будет прекрасно!

Он станет самостоятельным врачом, получит путевку в жизнь, будет начальником своего отделения… Будущее было светло и прекрасно, как у героев его любимого Чехова, которого сейчас почти никто не читает. Вот только огорчало его то, что рядом с ним не будет такого светлого человека и замечательной женщины, как Гнатенко. Значит, надо было упиваться моментом общения с ней сейчас, пока это было возможно. По радио зазвучал модный шлягер, и Андрей, повинуясь непреодолимому желанию, поцеловал ей руку и пригласил на танец.

— О-о-о! Ваша популярность, Дина Алексеевна, растет не по дням, а по часам! — восторженно закричал Муслий, и последовав примеру интерна, вытащил из-за стола лаборантку Юлю.

— А почему бы и нет, в конце концов?! — поддалась Дина и протянула руку Андрею.

И половина коллектива экспертизы закружились в медленном танце…

За окном начался снегопад. Крупные, просто сказочные, снежинки медленно летали в воздухе, и казалось, что все очутились в царстве Снежной королевы. Детишки высыпали на улицу и принялись лепить снежки. Игорь Гнатенко возвращался с работы и сокрушался о том, что даже в канун Нового года в КБ так и не выплатили обещанную зарплату. А Дина и Валера медленно танцевали, надеясь, что Новый год станет для них более спокойным и стабильным…

… Игорь Литвинец задумчиво провожал взглядом мутные волны холодной Темзы. Все здесь, в Лондоне, было ему чужим. Мрачные здания, невозмутимо-безучастные жители… Конечно, спасибо его бездетному дяде, здесь он увидел адекватный уровень жизни. Узнал, как можно жить в другом обществе… И общечеловеческие ценности, вроде бы, в их культурах были одинаковыми, а все-равно, чувствовалась огромная пропасть между нашим и их миром …

Но если бы с ним рядом был родной человек, которому он бы мог доверять все свои мысли, и который бы заботился о нем, Игорь бы летал над землей ради такого человека! Если бы рядом с ним была незабываемая Дина… Тогда, на автовокзале, он ждал ее до самой последней минуты, надеясь, что она сейчас покажется на платформе. Заняв место в автобусе, он ощутил горькое разочарование. Но потом понял, что по-другому и быть не могло. Если бы она не была такой порядочной, то он бы и не влюбился в нее. У него было много увлечений, но только раз в жизни ему встретилась на пути Женщина, ради которой он был готов на все, даже — воспитывать ее детей! Игорь чувствовал, что такая исключительная женщина не сможет долго жить в захолустном Подольске. Ничего, пройдет какое-то время, подрастут дети, она ощутит тягу к простору и ей захочется покинуть мелкий городишко… И тогда он встретит ее победителем жизни! У него есть все для этого: капитал дядюшки и его обещание со временем сделать его управляющим своего бизнеса, руки и смекалка, а так же огромное желание заработать состояние для любимой женщины и достать для нее звезду с неба!..

Владимир Моргунов

Она опять мяукала

1

Савичев ясно расслышал мяуканье. Он уже не спал — музыку ведь хорошо слышал и слова песни тоже слышал. На прикроватном столике древний транзисторный приемничек поскрипывал. И Савичев вовсе не сквозь сон, отчетливо разбирал слова песни: «It's good to touch the green, green grass of home». Том Джонс голосил, певец юности Савичева.

И тут на фоне музыки мяуканье.

Точнее, звук был, скорее, похож на «пик», а не на шаблонное «мяу». Вообще кошки мяукают по-разному — иные просто хрипло рычат, а иные выдают такой мяв, будто передразнивают горластых женщин.

А вот кошка Савичева деликатно произносила «пик», когда желала привлечь к себе внимание. Частенько, едва начинало сереть за окном, она покидала постель, на которой спала в ногах хозяина или даже под одеялом, потом обделывала свои делишки на горшке, возвращалась к кровати и говорила «пик». В переводе на человеческий язык это означало: «Эй, мама, пожрать бы не мешало!»

Да, именно так — «мама».

Савичев взял Нину Риччи — вот такое он ей имечко дал! — крохотным котенком.

У бывшей своей сослуживицы взял, которая в шутку спросила: «Ну что, Вася, готов ты стать матерью?» Савичев сказал, что готов. Мама-кошка смотрела на него ревниво, тревожно и зло, когда он Риччи в лукошко прятал, предварительно в старый свитер завернув.

Сегодня Нина Риччи опять напомнила о себе. Савичев пробормотал: «Bad, bad sign» — то есть, «Плохой, плохой знак». То ли название песни Джо Кокера вспомнил, то ли в появлении Риччи в самом деле плохой знак усмотрел.

Нет уже Нины Риччи, больше года, как нет.

Савичев резко сбросил ноги с кровати, суеверно касаясь ковровой дорожки сначала правой ногой, прошел по привычному утреннему маршруту: туалет-ванная-кухня.

Не спеша попивая кофе из большой глиняной чашки, смотрел из окна на поля и леса, пока что не очень заметно отмеченные уже закончившимся августом и едва успевшим начаться сентябрем. Хорошо хоть, что сумасшедшая жара спала.

Кошка. Мяукала. Как давно он ее не навещал? Уже больше месяца. Это плохо. Совсем захандрил. В пятьдесят пять нельзя так рассупониваться. «Старый стал, ленивый».

Через четверть часа он уже брел между деревьев. Узкая полоска саженой рощицы подходила почти к самому дому, на противоположном конце лесопосадки проходила дорога, за ней простиралось поле. А за полем вставал большой смешанный лес.

В том лесу Савичев и похоронил свою кошку. Далеко от дома, километра за три от него. Если учесть, что его дом стоял на самом краю микрорайона, то такое удаление спасало место вечного покоя Нины Риччи от любителей пикников. Или почти спасало.

На прогулки и пробежки Савичев всегда выходил рано утром. Это объяснялось тем, что в присутствии людей он ощущал дискомфорт.

Савичев приближение живых существ чувствовал на таком расстоянии, которое позволяло ему встречи с ними избежать. С четверть века назад и чуть позже этот дар — Божий, конечно же — несколько раз спасал его от гибели. Спецназовец Савичев чуял приближение двуногих животных, готовился к встрече с ними и выходил победителем.

Спецназовцы то ли так называемой профессиональной деформации личности подвергаются, то ли в спецназ набирают исключительно пессимистов и мизантропов. Савичев в спецназе двенадцать лет прослужил. Ни в светлое будущее человечества, ни в доброе начало в людях он не верил. Даже до того, как его в спецназ перевели, не верил.

Знак, вырезанные на стволе дерева соединенные латинские N и R, он без труда нашел. Двадцать шагов от начала тропинки, ведущей в глубину леса, потом идти перпендикулярно ее направлению. Пройти метров тридцать, чтобы увидеть еще на одном стволе соединенные литеры латиницы. Чуть дальше — сломанное дерево, крона которого уперлась в землю. Подход к дереву преграждает густой кустарник.

Раздвигая ветви кустарника, Савичев добрался до дерева. На небольшой — метр на полтора примерно — плешке даже опытный глаз сейчас не найдет невысокий плоский холмик, засыпанный преждевременно опавшей от жары листвой. Савичев похоронил кошку в коробке из-под импортной обуви. И коробка за полтора года, похоже, не сгнила. Потому и могилка не просела.

— Привет, диверсантка, — тихо произнес Савичев, присаживаясь на корточки.

Риччи отличалась вспышками необъяснимой ярости, вдруг ни с того, ни с сего начинала царапаться и кусаться. Вроде бы объяснялось это «полудикой» породой — не совсем чистая «ангора».

— Что, диверсантка, затаилась, спряталась? Эх, ты… Ну, на что это похоже?

Он так всегда укорял кошку, когда она впивалась зубами в его руку — «ну, на что это похоже?»

Только тут, около могилки, под сломанным деревом, Савичев чувствовал себя по-настоящему одиноким. Начинал разговор с кошкой и почти после каждой фразы повторял: «Молчишь? Ну, на что это похоже?»

Но сейчас он не успел начать привычный монолог.

Его по-звериному чуткий слух уловил внезапно возникший звук. Звук усиливался. Похоже, его источник приближался.

Автомобиль? В такую рань? Кто-то едет порыбачить? Но с той стороны на машине не проехать к озерам. Лес здесь густой, колеи нет, только тропинки.

Впрочем, в той стороне, откуда звук доносится, есть поляна, довольно большая. Отсюда до поляны — метров сто или чуть больше. А попасть на нее на машине можно только с асфальтированной дороги, по просеке.

На пикник кто-то выбрался? Место, конечно, подходящее, но время… Охотники?

Звук прекратился. Тишина стояла прозрачнейшая, нарушаемая только шорохом падающих листьев.

Мгновенье, минута, другая, третья… Замерев, Савичев напряженно вслушивался.

И тут чей-то заполошный крик раздался. Странный крик.

Савичев выпрямился. Чисто рефлекторно выхватил нож из кармана на голени. Костюмчики эти камуфлированные нынче на каждом углу продаются, вроде бы для использования только в «мирных целях». Но вот карманы на голенях для чего-то пришиты. Для охотников, наверное. Охотников и охоту Савичев презирал и почти что ненавидел. Невелика доблесть шарахнуть картечью по тому же несчастному кабанчику, зная, что шансы выжить у животного в схватке с двуногой тварью минимальны. А ты, добытчик хренов, попробуй пойти на зверя безоружным.

Савичев когда-то носил на правом голенище диверсионный нож-стропорез. Сейчас у него нож чуть поменьше, самодельный, но Савичев и с такой «игрушкой» сможет противостоять троим-четверым отморозкам — конечно, при условии, что у них нет «стволов».

А уж отморозков нынче едва ли не на каждом шагу можно встретить.

Савичев, пригнувшись, выбрался из гущи кустарника и пошел в том направлении, откуда только что услышал крик.

Шел быстро, почти бежал, но шума производил очень мало.

Опять крик. Что-то это крик Савичеву напомнил… Так кричат сумасшедшие. Или люди, одержимые животным страхом. Перед лицом неминуемой смерти. Он достаточно навидался и наслышался последних.

Лес поредел. Теперь Савичев перемещался, сильно пригнувшись.

Выбрался почти на самый край леса, присел за толстым стволом многолетнего дуба.

— Мать-перемать! — выдохнул негромко. — Менты!

Милиционеров было трое, в форменных куртках. Двое, обращенные к Савичеву спинами — точнее, задами — что-то катали по земле. Или прижимали к земле.

Савичев присмотрелся и понял: не что-то — кого-то. Третий мент, стоявший к Савичеву боком, пинал ногами человека, лежащего на земле.

Но еще и четвертый был, в гражданской одежде. Он приближался к группе со стороны автомобиля, серого «автозака».

Мужчина в гражданской одежде подошел к лежащему и ударил его ногой. По голове или по верхней части туловища, Савичев не мог определить — один из ментов закрывал обзор.

Одним ударом мужчина в гражданской одежде не ограничился, пнул лежащего еще три раза. Бил, словно по футбольному мячу: отходил на полшага назад, быстро подавал тело вперед, с размаху выбрасывал ногу.

Лежащий никак на удары не реагировал: не кричал, тело его не двигалось.

И тут Савичеву показалось, что он узнал мужчину в гражданском. Где-то он видел его лицо. Характерные высокие залысины, тяжелая нижняя челюсть.

Когда-то обстоятельства, образ жизни приучили — или вынудили — Савичева принимать решения в доли секунды. Не рефлексировать, не заниматься долгим взвешиванием «за» и «против», но действовать, доверяясь интуиции и многолетнему опыту.

И сейчас он не рефлексировал.

Издал громкий свист и наблюдал реакцию людей — или нелюдей — на поляне.

Как и следовало ожидать, все четверо повернулись в его сторону. Один из милиционеров выхватил из кармана куртки пистолет.

Савичев навскидку определял расстояния и ошибался ненамного. Расстояние от него до мента с пистолетом — метров сорок или чуть больше. Так называемая прицельная дальность «макара» — пятьдесят метров. На самом же деле гарантированно поразить цель из этого пистолета можно лишь на вдвое меньшем расстоянии.

Конечно, знание возможностей «макара» позволило Савичеву принять именно такое решение. Столкнись он с этой четверкой лоб в лоб, Савичев действовал бы по-иному.

Сейчас возникла ситуация, вполне заслуживающая определения «драматическое бездействие». Четверка на поляне стояла неподвижно, лежащее т е л о походило на труп. Савичев заметил, что брюки и трусы с лежащего мужчины стянуты до колен.

Он засвистел еще раз, оглушительную трель выдал.

Ответом ему был свист пули и шорох срезаемых ею веток.

Пуля прошла высоко, в трех-четырех метрах от земли. Это могло означать, что либо мент выстрелил со страха, либо он предупреждал неизвестного: «Убирайся по добру, по здорову!»

Савичев убираться не спешил. Он стал бы убегать только в том случае, если бы милиционер пошел на него.

Но милиционер стоял, опустив пистолет и вглядывался в лес. Савичев прикинул, что мент может бояться засады: ну как в кустах сидит какой-нибудь тип с охотничьим карабином?

В следующее мгновенье Савичев понял, что он оказался победителем в этой бескровной схватке. Один из милиционеров побежал к «автозаку», открыл задние двери, вернулся к телу. Потом вместе с другим милиционером оттащил тело в автомобиль.

Даже на таком расстоянии Савичев отчетливо рассмотрел кровь внизу живота и на бедрах несчастного. Его тело походило на тюк белья. Вполне может быть, что на этой поляне несколько минут назад было совершено убийство.

Тип с пистолетом, сначала пятясь назад, а затем, повернувшись к Савичеву спиной, быстро пошел к машине, увлекая с собой мужчину в штатском.

Это не просто походило на бегство, это и было бегством.

Мент с пистолетом и гражданский забрались в кабину, двое — в кузов «автозака». Мотор заурчал, зарокотал — чувствовалось, что водитель спешит убраться отсюда.

«Автозак» описал круг по поляне и помчался к лесу. Как и предполагал Савичев, «автозак» приехал сюда по просеке, по ней же он и выезжал.

Савичев осторожно выпрямился.

Эти подонки могут сделать большой круг, проехав по шоссе и заехав по грунтовой дороге на поле. В поле беглецу на своих двоих с автомобилем тягаться — безнадежная затея.

Поэтому Савичев принял решение уходить по лесу, углубляясь в него, выйти к озеру, а затем, обогнув его, вернуться домой.

Перемещался он трусцой. По дороге увидел на берегу озера одного рыбака. Рыбака наполовину скрывали камыши, сидел он спиной к Савичеву.

Это хорошо, свидетели в данном случае не очень желательны.

Солнце уже взошло, слепило глаза — Савичев бежал на восток.

Он порядком вспотел. Поэтому, едва переступив порог квартиры и заперев за собой дверь, сразу направился в ванную.

Постоял под душем, размышляя над тем, свидетелем чего он стал. Менты — мелочь, трусы. Окажись в подобной ситуации на их месте спецназовцы, они бы свидетелей не оставили. Пару раз группе Савичева приходилось убирать свидетелей — сначала в Афгане, потом в Чечне. И оба раза свидетелями оказывались мирные жители, волею злой судьбы попавшие на место проведения боевой операции.

Но война — это место и время для проявления концентрированной жестокости двуногих зверей. А то, что увидел Савичев около получаса назад…

Вытираясь махровым полотенцем и глядя в зеркало, он внезапно вспомнил. Лицо мужчины в гражданском он видел по телевизору! Всего несколько дней назад. В какой-то передаче типа «Криминальные сводки». На память Савичеву жаловаться не приходилось. Мужчину вместе с его женой показывали. Их восьмилетнюю дочь изнасиловал и задушил в кабине лифта педофил-маньяк. Да, именно маньяком назвал его комментатор — это вроде бы было не первое такое преступление.

Накинув халат, Савичев прошел в комнату, которую его бывшая жена полунасмешливо называла «кИбинетом».

Со стены, щурясь на вспышку фотоаппарата, смотрела пушистая кошка. Фотографию Нины Риччи Савичев распечатал на цветном принтере года за три до ее смерти.

— И что ты обо всем этом думаешь, террористка? Молчишь? А ты что думаешь? Як живеш ти в Арізоні?

Это Савичев обращался уже к другой фотографии. Эффектная женщина с распущенными волосами. Его бывшая жена жила не в Аризоне, а в Нью-Джерси. И украинкой она не была, просто Савичеву пришлись по душе мелодия и слова песни:

Я прокинутись страшуся — Тебе поруч не знайду. Заблукали в телефоніРідний голос, ніжний звук. Як живеш ти в Арізоні,Я втомився від розлук.

От разлук Савичев не утомился, просыпаться не боялся. И гораздо больше горевал по кошке, умершей полтора года назад, чем по жене, которая жила в Америке вот уже десятый год. Жила со своим американским мужем.

Савичев включил компьютер, вошел в интернет, набрал в окошечке поиска название своего города и «маньяк-педофил». Программа-поисковик выдала какую-то хрень…

* * *

Но через неделю, зайдя в интернете на сайт скандально известного в их городе — впрочем, и далеко за его пределами — интернет-журнала «Штык-перо», Савичев узнал, свидетелем чего он стал.

Оказывается городская прокуратура возбудила уголовное дело по факту смерти в СИЗО мужчины, подозреваемого в изнасиловании и убийстве несовершеннолетней. Подозреваемого перевезли в СИЗО из ИВС — изолятора внутреннего содержания — городского отдела милиции. А в СИЗО подозреваемый погиб якобы после проведения следственного эксперимента. Причем, следствие явно склоняется к выводу, что убили его «зеки» — известно их отношение к насильникам, а тем более к насильникам малолетних.

Шум подняли родители погибшего: «Сотрудники СИЗО хотели вначале сами его похоронить, но мы отказались, ведь покойник должен переночевать в родном доме. Нам отдали сына из морга уже одетым. На его лице был толстый слой грима. На голове у Саши был натянут мешок, чтобы мы не видели, что она вся разбита, а на виске — дыра».

Прочитав последнюю фразу, Савичев невесело хмыкнул. Уж он-то знал, в результате чего наверняка могла появиться дыра на виске несчастного Саши. От удара ногой, обутой в полуботинок. Савичев словно заново воочию увидел, как отец девочки «футболит» голову насильника.

А был ли он в самом деле насильником? В статье говорилось о том, что подозреваемый был инвалидом. Чем он страдал?

Савичев перевел взгляд с монитора на стену, на изображение Нины Риччи.

— Ну, диверсантка, как ты думаешь, стоит ли мне ввязываться в это дело? Молчишь? Ну, на что это похоже? Как я объясню им, зачем оказался там в такую рань? Да, ты права — я же пробежки по утрам совершаю!

2

Среда, 8 сентября

Старший следователь городской прокуратуры Михаил Юрьевич Меньков верил в приметы. Почти как пушкинская Татьяна Ларина — во всяком случае он верил снам. Карточным гаданьям, впрочем, тоже — хотя в последний раз на картах ему гадали больше десяти лет назад. Предсказаниям луны — то есть, астрологии — Меньков верил меньше всего, но все же не игнорировал их полностью по принципу «в этом что-то есть».

Вера Менькова в вещие сны основывалась, прежде всего, на каком-никаком жизненном опыте. Тридцать семь лет — это, как выражалась свояченица Менькова, возраст уже на рубеже вечности. Именно эта родственница — сестра жены старшего следователя — подвела научную основу под вещие сны. Свояченице Меньков верил — та была психологом не просто по образованию, но, едва ли не в первую очередь, и по призванию.

А сон, приснившийся Менькову накануне вызова его к прокурору, повторялся в том или ином варианте уже не один раз. И даже не один десяток раз. Приснился Менькову его дачный домик (проданный им года два назад вместе с дачным участком). Только у Менькова домик был хоть маленький, но очень аккуратный, ладный, уютненький. А тут увидал во сне старший следователь нечто вроде огромного барака — с зияющими дырами в крыше, с такими же дырами в стенах. В общем, так называемое незавершенное строительство.

Меньков и раньше читал о том, что дом или квартира во сне — это сам человек, его тело, его разум, его чувства. Меньков по опыту знал, что подобный сон вовсе не предвещает болезнь — в том числе в виде похмелья. А вот по службе или в отношениях с кем-то приятного ожидать не приходится.

И точно, сон, как оказалось, был в руку. Менькова вызвал к себе прокурор Ивантеев и, хмуро глядя в столешницу, сказал:

— В общем, навесили на нас одно дельце…

Толстый, рыхлый прокурор Приозерска внешне напоминал сильно раскормленного, аномально крупного сурка. Сурок, затянутый в тесную форму синего цвета, выглядел, конечно, очень смешно. Те, кто видел Ивантеева в первый раз, не могли сдержать улыбки. Зато коллеги и, тем более, подчиненные Ивантеева при взгляде на него об улыбке даже и не думали. Не только потому, что привыкли к внешности прокурора. Все знали, насколько злопамятен и мстителен Ивантеев. А еще Ивантеев отличался повышенной требовательностью к подчиненным — и настолько же пониженной требовательностью к себе. Меньков же — да и не он один — называл последнее качество Ивантеева умением прикрыть свою задницу чужой.

— Что за дельце? — осторожно спросил старший следователь.

— Ну, дело того идиота, который девочку изнасиловал и задушил. В Западном районе.

— А чего ж навесили? Там же вроде все предельно ясно.

— В том-то и весь фокус, что «вроде», — хмыкнул Ивантеев. — Вел его, если ты не знаешь, Коренев.

— Да слыхал, что Коренев, — Меньков тяжко вздохнул.

Коренев в общем-то, производил впечатление весьма неглупого молодого человека. Однако все силы, весь интеллект этого разгильдяя и лодыря тратился на изобретение приемов, с помощью которых можно сделать работу с минимальной затратой нервов и времени — то есть, в нормальном озвучивании, как можно более халтурно.

В городскую прокуратуру Валера Коренев попал по протекции — по очень влиятельной протекции. Хотя, по правде говоря, могущественной поддержкой сверху не злоупотреблял. И при постоянном давлении непосредственного начальства свои обязанности мог выполнять на твердую «тройку», а то и «четверку» с минусом — по пятибалльной системе. Меньков несколько раз оказывался непосредственным начальником Коренева, когда возглавлял оперативно-следственную группу. И знал, что за Валерой нужен постоянный присмотр — то есть, дополнительный расход собственных сил, нервов и времени. Единственный выход избавления от Валеры — сделать его большим начальником. Только ведь за один месяц или даже за год карьерный взлет осуществить невозможно. Для того, чтобы подниматься по служебной лестнице, надо последовательно занимать новые ступеньки. А выходило так, что в городской прокуратуре Приозерска эти самые ступеньки занимали люди либо компетентные и, можно сказать, незаменимые — вроде Менькова — либо тоже обладавшие солидными связями наверху — вроде зама Ивантеева.

А пока, пребывая на своей должности следователя прокуратуры старший лейтенант юстиции Валерий Коренев в очередной раз сотворил халтуру, начав заниматься делом об изнасиловании и убийстве несовершеннолетней.

А дело имело весьма нежелательные последствия — маньяка, якобы совершившего убийство и изнасилование, зеки в сизо замордовали, а родители маньяка написали прямиком в Генеральную прокуратуру. Причем, судя по всему, не просто написали, но передали в Москву с оказией — в областной прокуратуре получили пакет, в котором лежал конверт с двумя московскими штемпелями.

Но и на этом сюрпризы для Менькова не исчерпались. Как выяснилось, маньяка изуродовали и убили не обязательно в сизо. И очень даже может быть, что его убили вовсе не зеки.

— Свидетель нашелся, — бубнил Ивантеев, продолжавший глядеть на крышку стола, — который видел, как обвиняемого избивали.

— А где это происходило? — опять же осторожно спросил Меньков.

— Да там же, — Ивантеев махнул пухлой короткой рукой. — В Западном районе.

— Однако…

Ивантеев толкнул по гладкой поверхности стола в направлении Менькова довольно толстую папку.

— Тут все. Давай, разбирайся!

А там-то, в деле, и разбирательства особого не требовалось — ляп на ляпе, несостыковка на несостыковке.

В общем-то спокойный по натуре и редко выходящий из себя Меньков сейчас дал волю эмоциям. Позвав к себе Коренева, он поинтересовался:

— Валера, тебе никто не говорил, что ты чудак на другую букву?

— А в чем дело? — лицо Коренева слегка побледнело.

Игнорируя его вопрос, старший следователь продолжал:

— Ты выдающийся специалист по дискредитации следственного управления! Ты вредитель! Нету на тебя товарища Ежова и товарища Берии! Да вот тут, — он потряс несколькими листками бумаги, извлеченными из папки, — просто руководство под названием «Как не надо проводить судебно-медицинскую экспертизу». Почему ты не проследил за осмотром трупа?

— Почему не проследил? — недовольно проворчал Коренев.

— Ты мне Ровшана и Джамжуда переставай из себя корчить. Потому и не проследил, что разгильдяй ты. А если и проследил, то почему проигнорировал заключение судмедэксперта? Вот, читаем: «Смерть, предположительно, наступила в результате асфиксии. На шее потерпевшей ясно видны гематомы и посинение, указывающие на удушение. Четвертый и пятый шейные позвонки повреждены, их характерное смещение указывает на то, что потерпевшей мог быть нанесен удар справа в область шеи». Где ж такого грамотея откопали? «В область шеи». А почему не «в губернию шеи»?

Коренев молчал — знал, что Менькову лучше не перечить.

А Меньков продолжал, уже более спокойным тоном:

— Если хочешь знать мое мнение, то я больше склоняюсь к тому, что смерть как раз и наступила от удара по правой стороне шеи. Даже я сказал бы, что направление удара можно определить как «справа-сзади». Но об этом надо дополнительно говорить со специалистом — настоящим специалистом, а не таким, который это заключение писал. «Смещение позвонков», как же! Да они переломаны, судя по снимку. А вот протокол твоего допроса подозреваемого Алевтинова: «Подозреваемый признал, что при совершении полового акта зажимал рот потерпевшей одной рукой, но она вырывалась и несколько раз коротко вскрикнула». Хм, это тебе Алевтинов так сказал: «коротко вскрикнула»?

— Нет, конечно, — ухмыльнулся Коренев. — Это я по смыслу скорее записал. У него, у Алевтинова этого, с образностью речи не шибко хорошо дела обстояли.

— Ну да, что со слабоумного взять… А вот твоя запись с его слов дальше: «И тогда я схватил ее за горло обеими руками и сдавил горло. Она не могла кричать. Я не хотел ее задушить до смерти, просто не давал ей кричать. Потом я обнаружил, что она вся как-то обмякла и уже не сопротивляется». Шедевр, шедевр! У тебя, Валера, явно наличествуют литературные способности. Но из этого вот шедеврального фрагмента текста лично мне становится ясным, как дважды два, что смерть жертвы наступила от удушения.

— Правильно, — кивнул Коренев. — И в заключении судмедэксперта так написано.

— А как же быть со смещенными — а точнее говоря, сломанными — шейными позвонками? — ехидно вопросил Меньков.

Коренев и тут не замешкался с ответом:

— Он мог ее толкнуть, и она ударилась головой о стену кабины лифта. Вот так, правой рукой слева в голову толкает. Она летит и бьется правой стороной головы о стену, и шейные позвонки ломаются или смещаются — как в заключении написано.

— Валера, ты себя самого со стороны не слышишь? Я ведь ты явную отсебятину несешь. Если «она вся как-то обмякла», как записано тобой со слов несчастного олигофрена Алевтинова, то как он мог толкнуть труп — уже труп! — именно в голову?! Как мог труп удариться о стену кабины именно головой?! И как быть с заключением судмедэксперта относительно того, что «потерпевшей мог быть нанесен удар справа в область шеи»?

— Честно говоря, не знаю, — признался Коренев, — как быть с этим заключением судмедэксперта.

— Охотно верю, — кивнул Меньков. — А скажи мне, Валера, показался ли тебе этот Алевтинов похожим на преступника — на маньяка конкретно?

— Вообще-то не показался, — вздохнул Коренев. — Но ведь у него заболевание какое?

— Да, я видел в документах — синдром какой-то.

— Синдром Клайн-фел-те-ра, — отчеканил Коренев, и в его голосе почти что торжество звучало — уж не оттого ли, что такое слово смог запомнить. — А этот синдром, между прочим означает наличие лишней хромосомы игрек, «хромосомы преступления». Так вот, в Соединенных Штатах — в Чикаго, если совсем точно — лет сорок с лишним назад один хмырь убил восьмерых медсестер. Одну из них изнасиловал. А перед тем, как эти действия сотворить, он зашел в студенческую общагу и говорит: «Я, девушки, ничего плохого вам не сделаю, но мне деньги на билет куда-то там нужны». Там, в комнате, девять девушек находилось. Одной удалось спрятаться под кроватью. Она-то все и рассказала. А этот хмырь после всего, что натворил в общаге, пошел в кабак — бухать на полсотни долларов, которые он у своих жертв отобрал. Ну, что с него взять, — Валера покрутил пальцем у виска, — у него же синдром Клайнфелтера обнаружили.

— И ты решил, что Алевтинов очень похож на чикагского маньяка? — вопрос Менькова прозвучал почти грустно.

— Я же не сказал такого. По лицу ничего не скажешь — туповатое, в общем, лицо. Но ведь у него, у Алевтинова, все внешние признаки этого синдрома — рост высокий, толстый он, ручищи крупные…

3

Четверг, 9 сентября

Меньков изучал лицо Савичева — уделяя этому процессу немного больше времени, чем требовалось следователю прокуратуры для того, чтобы разглядеть свидетеля.

— Вы хотите спросить меня, не проходил ли я когда-либо курс лечения в «психушке»? — на лице Савичева, словно вырезанном из куска давно засохшего и очень прочного дерева, ни тени иронии или насмешки.

«Ты нехилый психолог, — Меньков не спешил с ответом. — Но пошлой похвалы насчет чтения мыслей ты уж точно не дождешься».

— Нет, такого дурацкого вопроса я задавать не собираюсь, — Меньков изобразил нечто, вроде вежливой усмешки. — Даже зная некоторые не совсем простые моменты вашей биографии.

— Так я ведь вовсе не «афганский» или «чеченский синдром» имел в виду, — губы Савичева опять раздвинулись, изображая улыбку. — Я имел в виду тот факт, что человек с нормальной психикой никогда не стал бы свидетельствовать по такому делу. Вот именно об этом вы и подумали.

— Откуда вам знать, о чем я подумал, — неопределенно проворчал Меньков. — Значит, вчера утром вы увидели сообщение в интернете, а днем пришли с заявлением в прокуратуру?

— Так точно.

— А когда вы наблюдали это… избиение?

— Первого сентября. Восемь дней назад, — спокойно ответил Савичев.

Его руки лежали на столе. Длинные пальцы не выглядели толстыми, а ладони — широкими. В общем, руки эти не могли принадлежать работяге, по целым дням орудующему лопатой или кувалдой. Но эти сильные — наверняка даже очень сильные — руки принадлежали крепкому, прекрасно физически подготовленному человеку. Уж об этом Меньков мог судить — больше половины жизни по спортзалам прошатался, занимался боксом и дзюдо. Сейчас, в свои тридцать семь, старший следователь еще старался поддерживать форму, пару вечеров в неделю уделяя занятиям рукопашному бою.

— А почему вы не пришли в милицию и в прокуратуру тогда — восемь дней назад?

— Потому что не хотел выглядеть совсем уж безнадежным идиотом, — Савичев пожал крепкими плечами, обтянутыми легкой курткой. — Во-первых, я никого из них не знал. За исключением этого самого Федяева, отца убитой девочки. То есть, я впоследствии вспомнил, где я его видел. А во-вторых, жаловаться милиции на беспредел милиционеров — это все равно, что, извините, справлять малую нужду против ураганного ветра. Даже в том случае, если милиция учинила беспредел против тебя самого лично. А уж если речь идет о ком-то другом — тут вообще стопроцентная безнадега.

— А если жаловаться прокуратуре? — задавая этот вопрос, Меньков старался выглядеть серьезным, очень серьезным. Ему определенно нравился Савичев. Но то, что свидетель говорил сейчас, отдавало банальщиной — нечто из разряда «все менты — козлы». Так что задавать подобные вопросы следовало бы в ироничной тональности.

— Результат будет практически таким же, — нечто, похожее на гримасу, пробежало по бесстрастному, почти неподвижному лицу Савичева.

— Хм… А почему же вы в таком случае решили свидетельствовать сейчас?

— Наверное, потому, что мне нечего терять.

* * *

В общем-то, Савичев не кривил душой, говоря, что ему нечего терять. Трехкомнатная квартира в «спальном районе» особой ценности не представляла. «Убитая» «Лада» вместе с кооперативным гаражом, в котором она стояла, тоже не принесла бы больших денег, будучи проданной.

Жена давно жила в Штатах, дочь — там же. Дочь тоже вышла замуж за американца, и теперь внучка и внук Савичева являлись гражданами США. Внук при случае мог стать и президентом. Впрочем, внучка тоже — неизвестно, какие у янки будут предпочтения лет через тридцать-сорок, если в настоящее время у них в президентах афроамериканец.

В середине восьмидесятых Савичев угодил в Афган, потом еще лет через десять — в Чечню. После хасавюртовского позора ушел из армии в звании подполковника. Всего-навсего. Военной карьеры не сделал.

После армии у Савичева тоже все не очень-то ладилось. Кинулся в бизнес. Какой там бизнес после сорока, без связей и без особого к этому самому бизнесу призвания?!

Нельзя сказать, чтобы уж совсем Савичев прогорел, но не обогатился однозначно.

Так что не стоило удивляться тому, что жена — кстати, моложе его на пять лет — бросила Савичева. Нет, поначалу вроде бы и не бросила: подвернулась работа, имелись связи для быстрого оформления визы…

А уж теперь-то Савичев и впрямь совсем не тем занялся, чем нужно. Федяев — директор завода. Заводишко-то небольшой, но к нему лет десять назад пара фирмочек прилипла — вроде рыбок-прилипал. И принадлежали эти фирмочки, конечно же, Федяеву и его молодой жене. И фирмочки теперь производили две трети — если не все три четверти — той продукции, что производил когда-то завод. Рабочие и служащие завода по несколько месяцев не получали зарплату, работали неполную рабочую неделю, часто отправлялись в неоплачиваемые отпуска. А Федяев разъезжал на BMW седьмой модели и внедорожнике «Тойота Лендкрузер», имел большой загородный особняк да еще купил себе две городских квартиры в относительно новом доме, объединив их в одну.

Именно в этом доме и погибла его дочь от второго брака — единственный в этой, новой семье ребенок.

И теперь Савичев будет свидетельствовать против Федяева…

Меньков в «органах — сначала в прокуратуре, а после в следственном комитете — работал шестнадцатый год, и не впервые ему приходилось заниматься вот таким «взвешиванием». То есть, несчастные супруги Алевтиновы — родители умершего маньяка — вместе со свидетельскими показаниями Савичева едва ли вытягивали на какой-нибудь там «полусредний вес». В то время как Федяев безоговорочно тянул на «супертяжа». Исход поединка предрешен.

И он, старший следователь городского следственного управления, майор юстиции Меньков, должен в этом поединке участвовать. На стороне Алевтиновых и Савичева.

4

Четверг, 9 сентября

Владимир Дмитриевич, судмедэксперт, которого Меньков за глаза звал трупорезом, отличался одной особенностью. Он часто преподносил старшему следователю сюрпризы, которые вообще-то следовало бы называть пакостями. Или подлянками.

Вот и теперь он, вызвав — неофициально, как часто это делал — к себе Менькова, рассказывал ему о результатах экспертизы, для которой пришлось производить эксгумацию.

— Череп на виске проломлен тупым предметом. Площадь поврежденного участка височной кости примерно тридцать квадратных сантиметров…

— Это мог быть носок ботинка, к черепу… приложенный? — быстро спросил Меньков, вспомнив показания Савичева.

— Запросто, — спокойно ответил судмедэксперт. — Приложенный с очень приличной скоростью и силой. Точно такие же повреждения на скуле погибшего и на нижней челюсти. В челюсти трещина. Сломана, можно сказать, челюсть. И несколько зубов выбито. В общем, повреждения прижизненные… Да, и вот на что я хотел бы обратить твое внимание — на медицинскую карту Алевтинова.

— А что же в ней внимания заслуживает? — проворчал Меньков. Не иначе еще какой-нибудь «сюрпризец» Дмитрич приготовил.

— А заслуживает внимание тот факт, что убиенный при жизни имел синдром Клайнфелтера. Слыхал такое матерное слово?

— Конечно, — уверенно ответил Меньков, вспомнивший недавнюю короткую лекцию Коренева. — Одна лишняя хромосома в наборе — она еще называется «хромосомой преступления». Слишком много мужского в человеческой особи получается.

— Ответ неправильный, — почти презрительным тоном выдал Дмитрич. — То есть, не совсем правильный.

Он достал из нагрудного кармана халата пачку сигарет и зажигалку, щелчком выбил из пачки цилиндрик, ловко подхватил фильтр губами, щелкнул зажигалкой.

— Ты слышал или читал только о случае лишней игрек-хромосомы. По-ученому это называется кариотип 47, — трупорез выпустил длинную и тонкую струю дыма, слегка прижмурился. — То есть, у мужчин в норме набор икс-игрек, а при кариотипе 47, который ты имел в виду, получается икс-игрек-игрек. Носители такого хромосомного набора — тупые, злобные хулиганы, насильники-маньяки. Наверное, следаки из Западного района такие же «просвещенные», как и ты, потому этого бедолагу в маньяки и записали.

Теперь трупорез уже откровенно издевался. Меньков зло засопел. Дмитрич широко улыбнулся:

— Ладно, никто не может объять необъятного.

Потом, вмиг сделался серьезным и даже мрачным:

— У Алевтинова как раз противоположный, можно сказать, случай — лишняя икс-хромосома в наборе половых хромосом. И это, должен я тебе, Михал Юрьич, сказать, похуже будет, чем кариотип 47. Задержка полового развития, задержка, опять же по-научному выражаясь, психоинтеллектуального развития индивида. Получается из несчастного младенца, родившегося с таким неправильным хромосомным набором, полуевнух и полудебил. Такие больные всегда бесплодны, половое влечение у них, естественно, сильно снижено. В общем, почитаешь литературу. Сейчас в интернете этого добра навалом.

— Следует ли сказанное тобой понимать так, что Александр Алевтинов никак не мог совершить преступления, в котором его обвиняли?

Трупорез взглянул на Менькова с ироничным удивлением:

— Ну, полностью ручаться за него не стану. Его родители все же с детства — точнее, с отрочества уже — положение пытались исправить, по докторам таскали, а доктора гормональное лечение прописывали. Я с уверенностью в девяносто пять процентов могу сказать, что Алевтинов изнасиловать никого не мог. Но и эти пять процентов вероятности — это, скорее, не с учетом гормонального лечения, а с учетом принципа: и незаряженное ружье раз в год стреляет.

— Однако, — Меньков покачал головой, — силен ты, Дмитрич, сюрпризы преподносить.

— Жизнь сюрпризы преподносит. Как Алевтиновым, например. Первый раз им жизнь сюрприз преподнесла, когда они узнали, что у них ребенок по существу инвалид. А во второй раз и того пуще… Посмотри, что они с ним сделали.

Дмитрич вытащил несколько фотографий из папки, лежащей справа от него на столе, подсунул Менькову.

— Они ему член, словно колбасу, на несколько кусков разрезали. На живой нитке эти куски один с другим соединялись. Мошонку рассекли. Ляжки исполосовали чем-то острым. Это не говоря уже о сломанных ребрах, проломленном черепе и множественных ушибах мягких тканей. С живым человеком такое сделали, с несчастным инвалидом.

Тон Дмитрича оставался бесстрастным. Меньков давно его знал, не меньше пяти лет, привык к его флегматичной реакции на все и вся, привык к мрачным, циничным шуткам трупореза. Ни в малейшей мере, никогда не проявлял Дмитрич нежелательных при его профессии чувствительности или сочувствия к жертвам. Патологоанатом, жалеющий людей, в мертвых телах которых ему ежедневно приходится копаться — все равно, что могильщик, оплакивающий покойников.

Не чувствовалось в голосе Дмитрича волнения, ровно его баритональный бас звучал, но Меньков чувствовал — раздосадован Дмитрич.

5

Пятница, 10 сентября

Меньков, пока ехал к Алевтиновым, вспоминал снимки эксгумированного трупа их сына. А ведь они осматривали т е л о, перед тем, как его похоронить. Что они при этом испытывали?

Меньков неоднократно наблюдал реакцию родственников при установлении личности погибшего — в результате ли несчастного случая, или как жертвы преступления. Обмороки встречались очень редко, истерическая реакция тоже нечасто. Но почти всегда и мужчины, и женщины выглядели так, словно их внезапно настиг приступ непереносимой физической боли. В таком состоянии очень трудно, практически невозможно контролировать себя, и люди за несколько секунд словно бы старели на несколько лет, их буквально перекашивало, они становились жалкими и некрасивыми. Поэтому Меньков испытывал чувство презрения и брезгливости, наблюдая актеров — и особенно актрис — телесериалов, тужащихся изобразить — сыграть! — такое состояние.

Алевтиновы жили на шестом, последнем этаже дома без лифта. Ступеньки были высокими, а лестничные марши — узкими. Поднимаясь, Меньков думал о том, как непросто было затаскивать наверх тело и спускать вниз гроб с ним — Александр Алевтинов был высоким и тучным.

Дверь квартиры номер шестьдесят шесть выглядела так же, как большинство дверей в этом подъезде — она была укрепленной. Нелишняя предосторожность — особенно с учетом того, что входная дверь в подъезд почти истлела и висит на одной петле.

Меньков когда-то тоже жил вот в таком доме же и прекрасно помнил, что лет тридцать назад о стальных входных дверях мог подумать лишь сумасшедший. А вот уже десятью годами позже стали ставить сплошь и рядом…

Кнопка звонка упруго подалась. Звук через плотно прикрытые двери наружу не проникал, поэтому Менькову оставалось только ждать. Около получаса назад он звонил Евгении Алевтиновой. Наконец Меньков услышал — или скорее угадал — какой-то шорох за дверью. Он встал так, чтобы его могли хорошо разглядеть в дверной «глазок» изнутри.

— Кто вы? — слабый женский голос.

— Евгения Викторовна, мы с вами недавно говорили по телефону.

Меньков торопливо достал из кармана пиджака служебное удостоверение, раскрыл его и поднес к «глазку». И тут же сообразил, что света из запыленного окошка на лестничной клетке явно недостаточно для того, чтобы удостоверение можно рассмотреть.

Да Алевтинова, похоже, и не собиралась что-либо рассматривать.

Дверь отворилась.

Сухонькая, немодно одетая старушка возникла в дверном проеме. Меньков отметил, что свои седые волосы Алевтинова красила давно — рыжего и белого цвета в них было поровну.

«Сколько ей лет? В любом случае сильно за шестьдесят. Не очень-то следит за собой. Ни капли косметики на лице. Впрочем, в ее-то состоянии… Хотя и в ее состоянии некоторые женщины в семьдесят с лишним выглядели поухоженней».

Войдя в квартиру, Меньков сразу понял — неухоженность здесь лежит на всем и на всех. Бедная, просто скудная обстановка. «Возраст» мебели никак не меньше полувека — Меньков вспомнил, что такие вот стулья и столы ему приходилось видеть только в фильмах производства шестидесятых годов прошлого столетия. Сиденья стульев вытерлись, этого не скрывает даже толстый слой масляной краски, покрывающей их. Пластмассовые крышки столов, обеденного и журнального, испещрены множеством царапин.

Обои в последний раз менялись, наверное, лет десять назад.

В гостиной на стене большой портрет полного молодого человека — с черной креповой лентой наискосок в нижнем углу.

— Присаживайтесь, — Алевтинова жестом указала на один из «спартанских» стульев.

Меньков осторожно присел. Прикинул, насколько рискованно класть свой роскошный Diary на, возможно, не слишком чистый стол. Не решился, расположил ежедневник у себя на коленях.

… Семью Алевтиновых можно назвать интеллигентной семьей. Он закончил филологический факультет университета, она — педагогический институт иностранных языков. Оба не местные, в Приозерск попали по распределению. Он сразу стал работать в местной газете, она — учительницей в школе. Встретились, поженились. Поженились поздно — ему было тридцать два года, ей тридцать. Ютились по общежитиям, по съемным квартирам. Эту квартиру получили двадцать семь лет назад, когда ей уже было сорок лет, а сыну Саше — четыре. Долго стояли на очереди, зато — трехкомнатная.

Не могли поверить счастью — такие хоромы на троих.

Недолго счастье длилось. Саша пошел в школу, и через пару лет выяснилось, что со школьной программой мальчик не справляется. До того он детский садик не посещал, им занималась мама, оставившая работу — «поздний», долгожданный ребенок того стоил. Он стоил больше — в нем сосредоточилось их счастливое будущее. У мальчика жизнь должна сложиться удачней, чем у них.

Не сложилась. Вообще никак не сложилась. То, что у Саши синдром Клайнфелтера, врачи смогли определить достаточно поздно — мальчику было уже тринадцать лет. Это и неспециалист мог бы определить, это уже бросалось в глаза. А ведь для лечения этой болезни очень важна допубертатная — то есть, еще доподростковая, до «переломного возраста» — диагностика синдрома.

Мать конечно же, снова оставившая работу — забирала Сашу домой из интерната два раза в неделю. Ездить приходилось через весь город на автобусе, который ходил крайне редко и поэтому всегда был переполнен.

Саша вообще-то не был совсем уж безнадежен в отношении интеллекта — неожиданно для всех он проявил интерес к шахматам. Более того, в шахматах он достиг достаточно высокого уровня — кандидата в мастера!

Шахматы да телевизор — вот два окна в мир, открытые для Саши Алевтинова. И ему этого, как ни странно, хватало. После работы он либо ходил в шахматный клуб, либо просиживал вечера у телевизора. К девушкам Сашу никогда и не тянуло — во всяком случае, родители этого не замечали.

Естественно, устроиться на приличную, с достойным заработком работу Саша не мог. Перебивался то грузчиком, то дворником. В последние три года работал грузчиком на рынке. Там к нему привыкли, неплохо с ним обращались — в иные дни Саша приносил до трехсот рублей «чаевых», которые ему давали за срочную погрузку-разгрузку. Но ведь какая это была работа… В жару и зной таскать ящики и лотки, катать тяжелую тележку.

Еще Саше платили пенсию как инвалиду детства.

Евгения Викторовна потеряла около пятнадцати лет трудового стажа, когда занималась Сашей, поэтому сейчас, в свои шестьдесят семь, она вынуждена работать. Муж тоже работает — не по специальности, конечно. Из журналистики он ушел, там молодые сейчас правят бал. Устроился охранником в одну фирму. Впрочем, охранник — одно название только. Двери открывает входящим, ключи от комнат выдает…

Куда Саша ходил в тот злополучный день? К своему знакомому, с которым он вместе в шахматы играет. Да, не играет — играл. Достаточно давно играл. Она уже и не помнит, как давно. Знакомый — не такой, как Саша. Но у него, у знакомого, другие проблемы — тяжелую травму около года назад получил, теперь передвигаться может только в инвалидной коляске. Часто ли Саша навещал того знакомого? Не очень часто, раза три-четыре в месяц. Впрочем, иногда и чаще к нему ходил.

А известен ли ей адрес того знакомого? Конечно. И адрес, и телефон. Они от Саши отчет требовали — куда, к кому он идет, на какое время. Мальчик проблемный, с ним может случиться гораздо больше неприятностей, нежели с обычным, здоровым человеком. Могло случиться. Уже не случится.

6

Пятница, 10 сентября

Нижняя челюсть Федяева — на пол-лица. Сейчас она выдвинута вперед, словно ее обладатель собирается протаранить ею сидящего напротив него человека.

А человек выглядит совершенно спокойно. Его лицо напоминает лицо североамериканского индейца — не чертами, но абсолютной бесстрастностью.

— Итак, Савичев Василий Витальевич, вы подтверждаете, что видели этого человека утром первого сентября? — Меньков с интересом наблюдал, кто же выйдет победителем в игре в «гляделки» — Савичев или Федяев. Похоже, у Савичева запас побольше.

— Да, я подтверждаю, что видел этого человека утром первого сентября, — Савичев на какое-то время перестал смотреть сквозь Федяева и сфокусировал взгляд на его переносице.

— Где и при каких обстоятельствах вы его видели?

— Видел я его на лесной поляне, расположенной примерно в трех километрах от моего дома. А что касается обстоятельств, то этот человек вместе с тремя работниками милиции избивал какого-то несчастного.

— Господин Федяев, — Меньков внимательно смотрел в лицо, которое выглядело уже не таким бесстрастным, как минуту назад, — вы подтверждаете показания свидетеля?

— Какого свидетеля?! Я не вижу здесь никого свидетеля! Это или провокатор, или сумасшедший!

Какой там, к черту, индеец! Теперь Федяев уже совсем не контролировал себя.

— Разрешите, — адвокат Федяева, молодой человек с внешностью героя-развратника из латиноамериканских сериалов, вскинул вверх два пальца.

Меньков кивнул.

— Вы сказали, — адвокат обращался к Савичеву, — что мой подзащитный якобы избивал человека, которого вы не можете опознать.

— А вот этого я не говорил — относительно того, что не могу опознать человека, которого не «якобы», а на самом деле избивал ваш подзащитный. Об этом сейчас речь пока что — пока что — не идет. А вашего подзащитного я хорошо рассмотрел.

Федяев вскочил со своего места.

— Тебя за базар не научили отвечать?! Как же ты тогда до такого возраста дожил?!

— Сядьте, господин Федяев! — Меньков тоже привстал.

Федяев с перекошенным от ярости лицом нехотя подчинился.

Меньков просто восхитился Савичевым — как тот ввернул «пока что». «Неужели он и Алевтинова рассмотрел? А если рассмотрел, то что имеем в активе — его показания против показаний Федяева? Да еще в минус — подножки и ловушки, которые будет ставить этот хлыщ адвокат».

Он не успел достроить свои предположения — мысль прервал негромкий стук в дверь. Меньков не успел ничего сказать — а что бы он сказал? «Да, войдите»?

Он только подумал, что надо было бы дверь запереть на замок, дабы посторонние не вмешивались. Уж больно разговор щепетильный велся. Но неизвестно, как бы на такое действие отреагировал адвокат Федяева.

А сейчас в дверях, не дождавшись реакции хозяина кабинета на стук, появилась следователь Алабина.

Хотя сам Меньков отреагировал на появление Светочки крайне раздраженно, он с хорошо скрытым злорадством пронаблюдал реакцию каждого из троих мужчин на ее появление.

Своим телосложением Светочка Алабина почти вписывалась в классический стандарт 90-60-90. То есть, объем груди в параметры укладывался, объем талии превышал стандартный параметр всего на пару-тройку сантиметров, а вот объем бедер выходил за пределы стандарта уже на добрый десяток этих единиц измерения.

Все прелести следователя Алабиной были «упакованы» в форменный синий китель и юбку (открывающую колени) таким образом, чтобы эти прелести подчеркнуть. Сверху над воротничком форменной рубашки красовалась очень смазливая мордашка: пухлые губки, вздернутый носик, большие серые глаза с миндалевидным разрезом. Над мордашкой располагалась копна светлых волос — натуральная блондинка! — уложенная в эффектную прическу.

Но не только сексапильная внешность Светочки Алабиной заставляла самцов вида хомо сапиенс воспаляться до забвения всего и вся. От нее исходило еще нечто, воспринимаемое неизвестно каким по счету чувством — а то и несколькими чувствами сразу. И результат при явлении Светочки мужчинам всегда был таким же, как и сейчас.

Адвокат Федяева разве что не заржал и не стал бить копытами по паркету. Меньков мог поклясться, что наблюдал крупную дрожь, сотрясающую тело стряпчего. У внешне невозмутимого Савичева глаза засветились неоновым светом. Даже Федяев, положение и настроение которого вовсе не располагали к любованию сексуальной дивой, в момент изменился. Менькову показалось, что каменная нижняя челюсть Федяева мелко завибрировала.

«Однако, — злорадно подумал старший следователь, — красота и в самом деле страшная сила. Если и не сражает наповал, то деморализует наверняка».

А вслух он произнес строгим тоном:

— У вас что-то ко мне, Светлана Николаевна?

— Э-э… — глаза Алабиной заработали, как объектив «скорострельного» фотоаппарата, фиксируя посетителей кабинета Менькова. — Нет, Михаил Юрьевич, я позже зайду.

Она очень эффектно повернулась на носках туфель, продемонстрировав четверым мужчинам ровную узкую спину и упругую даже на взгляд попку, обтянутую синим сукном.

Меньков мысленно выругался…

Служебные романы заканчиваются по-разному. Иногда бракосочетанием — это случалось давно. Но даже и во времена создания культового кинофильма про служебный роман такой финал являлся, скорее, исключением из правил. Чаще такие романы кончаются ничем. То есть, любовники мирно расходятся, претензий друг другу не предъявляют — разве что время от времени вставляют друг другу шпильки при встречах.

Но иногда разрыв — если он происходит по инициативе одной стороны — порождает извержение поистине шекспировских страстей.

В случае старшего следователя Менькова и следователя Алабиной роль Отелло исполняла представительница прекрасного пола. До удушения и последующего закалывания (хотя у Шекспира причина смерти Дездемоны, в общем-то, неясна) дело не дошло. Но Меньков почти всерьез опасался, что Светочка Алабина учинит над ним физическую расправу. Конечно, она не одолеет рослого и тренированного мужика в рукопашной схватке, даже если нападет из-за угла. Но вот плеснуть в лицо этому мужику кислотой запросто сможет. И нанять каких-нибудь отморозков-гопников для нанесения увечий бывшему любовнику тоже сможет.

Светочка Алабина являла собой живое воплощение аксиомы: «Женщина не изменяет два или три раза — либо ни разу, либо многажды».

Она соблазнила Менькова около года назад. И Меньков очень скоро убедился в том, что Светочка Алабина — типичная нимфоманка. На собственном организме убедился. Поскольку старший следователь Меньков имел отдельный, хотя и не очень вместительный кабинет, Светочка нашла по-женски гениальное решение — проводить совокупления в этом кабинете. А совокупления происходили не реже трех раз в неделю, причем, случалось и по два половых акта в день.

Просуществовав в таком режиме чуть больше полугода, Меньков запаниковал.

Во-первых, он любил свою законную жену. Но как доказать ей свою любовь ночью, если ты днем потратил столько мужских сил на другую? Меньков не обладал гиперсексуальностью владельца гарема (и кто знает вообще, какая потенция у этих нефтяных шейхов?), к тому же он очень боялся, что супруга обнаружит измену по разным признакам. Говорят, что у женщин в этой сфере чувство переразвито.

Во-вторых, если ты занимаешься сексом на рабочем месте, это рано или поздно станет известно кому-то — то есть, всем. Конечно, реноме мужика, который трахается с чужой женой, в узких да и широких кругах общественности предпочтительнее реноме этой самой чужой жены, изменяющей мужу. Но так уж был устроен Меньков, что слава донжуана, трахальщика-перехватчика его совсем-совсем не прельщала.

И он решительно прервал связь с Алабиной. Причем, сделал это к исходу холодного февраля — в преддверии марта! Ну, а в марте, как известно, даже щепка на щепку лезет.

Светочка ясно дала понять, что разрыв с Меньковым ее ни в коем случае не устраивает. Она закатывала самые настоящие сцены ревности — именно ревности! «Завел какую-то шалаву!» Меньков резонно отвечал, что если Светочка считает шалавой его законную супругу, то он ее завел тринадцать лет назад. Этот довод Светочка парировала, ссылаясь на народную мудрость: «жена не стена, можно и отодвинуть». И вообще, говорила Алабина, жена — это просто член семьи, и связь с нею нельзя любовной связью.

Оставленная любовница шипела от ярости. Поначалу Меньков сравнивал это шипение с шипением разъяренной кошки — может быть, крупной кошки, каракала, манула или даже тигрицы. Но очень скоро он убедился в том, что шипение Алабиной нужно уподоблять шипению пресмыкающихся.

Да, она стала по-настоящему опасной для Менькова. Будучи связанной с ним по работе, несколько раз откровенно подставляла его. Когда он требовал объяснений, нагло отвечала: «Это у меня старческое уже. Забывать многое стала. Так что даже не извиняюсь». В конце концов Менькову эта «забывчивость» Алабиной надоела и он пожаловался на нее Ивантееву.

Прокурор же не нашел лучшего выхода из ситуации кроме как вызвать «на ковер» обоих. А вызвав, заявил: «Вы уж там разбирайтесь полюбовно».

Как ни странно, эта фраза Ивантеева оказала на Алабину самое неожиданное — для Менькова неожиданное — воздействие. Светочка явно смутилась, покраснела, забормотала что-то вроде «виновата, исправлюсь, этого больше не повторится».

И в самом деле — исправилась. То есть, почти исправилась. Но в любом случае количество пакостей, которые Светочка устраивала Менькову, резко сократилось.

Меньков настолько удивился этому феномену, что захотел срочно посоветоваться со свояченицей Татьяной. Конечно, он намеревался рассказывать не о себе: вот, дескать, есть у меня один знакомый и была у него любовница, которую этот знакомый бросил, а она, в свою очередь… Но не рассказал, не посоветовался. Потому что побоялся: Татьяна-то, с ее переразвитой интуицией, с ее профессиональным знанием человеческой натуры, в два счета его расколет.

Сказать, что Алабина совсем успокоилась в отношении отмщения, значило бы проявить беспечность. Меньков себя к беспечным оптимистам не относил, он знал, что Светочка при случае какую-нибудь подлянку подкинет…

7

Суббота, 11 сентября

Дверь подъезда снабжена домофоном, но Менькова этот факт не особенно волновал — обитатель квартиры номер одиннадцать наверняка в это время находится дома.

Так и получилось. Через несколько минут после того, как он захлопнул дверцу своего «пежо», Меньков уже подходил к лифту. Отметил про себя: для того, чтобы попасть на площадку, где находится лифт, надо преодолеть пять ступенек — это от входной двери в подъезд. И еще столько же ступенек надо преодолеть, чтобы добраться до этой двери. Именно — добраться. Когда человек молод, здоров, он просто не замечает таких мелочей, как путь от двора своего дома до двери своей квартиры. Не работает лифт? Не беда. Молодые ноги уверенно шагают вверх по ступеням, молодое сердце легко справляется с нагрузкой.

А вот в случае Виктора Степанова, к которому сейчас направлялся Меньков, все гораздо сложнее…

Когда Меньков поднялся на третий этаж, он увидел, что дверь одиннадцатой квартиры приоткрыта. Осторожно открыв ее полностью, он увидел перед собой мужчину в инвалидной коляске. Широкие плечи, не просто крепкие — мощные плечи. Невольно — чисто машинально — бросив взгляд на ноги мужчины, подумал: «Да уж, они даже внешне мертвыми выглядят».

Рукопожатие Степанова оказалось даже более сильным, чем Меньков предполагал. Стальные тиски — сравнение избитое, но верное. Тут по-иному и не скажешь.

— Еще раз здравствуйте, Виктор Васильевич, — Меньков быстро извлек удостоверение из кармана куртки.

Степанов только рукой махнул:

— Бумажка ли, «корочка» ли — ничего не значит. Был бы человек сведущий. Проходите за мной.

Он уверенно и на удивление быстро покатился на кресле в гостиную.

— Располагайтесь, где вам удобнее, — обвел рукой комнату.

Меньков предпочел креслу диван, инстинктивно сообразив, что в кресле он будет немного выше хозяина — особенно с учетом того, что коренастый Степанов был невысок. Давить на Степанова психологически совсем не входило в планы старшего следователя. Совсем даже наоборот — будет лучше, если беседа получится доверительной, меньше всего похожей на официальный опрос свидетеля.

— Виктор Васильевич, если вы не возражаете, я включу диктофон.

Степанов опять махнул рукой — дескать, хоть видеозапись включай.

— Как давно вы знакомы с Александром Алевтиновым? То есть, были знакомы?

— Почти четыре года. Сначала знакомство носило, так сказать, клубный характер — я имею в виду шахматный клуб. Саша очень даже неплохо играл.

Он грустно усмехнулся, прервав самого себя:

— Вот, извольте — «неплохо играл». А с чего это он должен играть плохо? Если человек чем-то отличается от других, то его почти автоматически зачисляют в категорию неполноценных. Да ладно, чего там…

Это Степанов отреагировал на протестующий жест Менькова.

— Уж я это на своей шкуре ощутил. До апреля прошлого года жил один Виктор Степанов, а потом он вроде как умер, и по его документам, в его квартире стал проживать его полный тезка и однофамилец. Потому как тот, прежний Виктор Степанов женат был, и его жена… В общем, этот, новый Виктор Степанов, разведен. Жена ему не нужна, ведь травма нижней части позвоночника — это в том числе и импотенция. А насчет прочих друзей-приятелей одно могу сказать: наверное, им не так интересно общаться с новым Виктором Степановым, как с прежним. А вот Саша Алевтинов, наоборот, сблизился со мной, стал в гости захаживать, чего раньше не делал. Пожалуй, он единственный, кто так поступил.

— И как часто он к вам захаживал?

— Раз в неделю — это точно. Иногда чаще. Не знаю, что уж у него там на уме было — ну, в том смысле, что он ходил ко мне с целью, чтобы мне не так одиноко было. Нет, мы с ним всегда играли в шахматы. То есть, разговоры о жизни до минимума сводились. Шахматы, практически все время уделялось им. И, в общем-то, я был очень рад ж и в о м у партнеру. Компьютерные программы — они все на уровне перворазрядника, не выше. Это для Каспарова всякие там «Дип блю» разрабатывают, у которых он выиграть не может… Короче, никакой компьютер — пусть даже с самыми навороченными шахматными программами — лично для меня не в состоянии заменить партнера-человека.

— Виктор Васильевич, двадцать первого августа, в субботу, Саша Алевтинов был у вас?

— Да, — не задумываясь, ответил Степанов. — В последний раз — то есть, после субботы я его больше не видел. Хотя слышал — в интернете видел, а еще по телевизору в новостях — о том, что с ним случилось. Какие мерзавцы! Обвинить несчастного человека в том, что он никогда не мог совершить.

— А вы можете припомнить, с какого по какое время он у вас был?

— И это помню! — Степанов неожиданно просиял. — Пришел он ко мне в три часа дня — то есть, в пятнадцать. Ну, может быть, пятнадцать с несколькими минутами. Передача как раз началась — на нашем, приозерском канале — про всякие происшествия. Я ему открыл, впустил его, минут десять еще эту передачу посмотрел, а потом мы с ним за шахматы засели. И просидели до шести часов вечера.

— А вы уверены, что именно до шести?

«А ведь в этом случае алиби получается полнейшее! Веронику Федяеву нашли в лифте как раз в шесть вечера. Судмедэкспертиза установила, что смерть наступила от половины шестого до шести вечера. От дома, в котором живет Степанов, до дома, в котором нашли убитую девочку, максимум, пять, ну, пусть семь минут ходьбы — дома-то почти по соседству стоят. Так что эти полчаса — от семнадцати тридцати до восемнадцати очень много значат. Если Степанов выгораживает Алевтинова — какой в этом смысл? Реабилитировать человека, которому в жизни тоже не повезло?»

— Уверен! — лицо Степанова снова просияло. — Опять же по телику какая-то передача началась — но уже по центральному, московскому каналу. И время — восемнадцать часов…

— Так вы не выключали телевизор и во время игры в шахматы?

— А сейчас я его разве выключил? — вопросом на вопрос ответил Степанов. — Вон, в соседней комнате на стене висит.

Пораженный Меньков встал с дивана подошел к открытой двери, заглянул — точно, на стене висел работающий телевизор.

— Если что интересное, — пояснил Степанов, — я сразу — щелк! — звук врубаю, — он взял пульт с журнального столика, и в соседней комнате забубнил голос диктора. — Но сейчас как раз ничего интересного и нет. Да, так вот я сказал тогда: «Везет американцам — в Вашингтоне и Нью-Йорке сейчас полдень, у них все еще впереди». А Саша так странно улыбнулся: «Полдень? Это очень интересно?» Ну, в общем, в его сознании никак не укладывался тот факт, что где-то на земле может быть полдень, когда у нас уже шесть вечера. Шахматы — тут у него, конечно, был прорыв, а что касается многого другого…

Теперь Степанов совсем помрачнел.

8

Воскресенье, 12 сентября

«Лада», как в очередной раз смог убедиться Савичев, свое еще не отъездила. Поскрипит еще старушка. А и то — больше в гараже простояла, чем колесила. Сегодня Савичев вернулся из городка, находившегося на расстоянии девяносто километров от Приозерска. Ездил с двоюродному брату. Брат не так давно инсульт перенес, теперь вот выкарабкивался.

Заперев стальные ворота гаража на два замка, Савичев направился к своему дому. А попасть домой он мог двумя путями — длинным и коротким. Длинная дорога — ровная, щебенкой устланная. Короткая — сначала рвы и насыпи, потом тропинка в огородах. Рвы и насыпи образовались достаточно давно, когда новоявленные члены кооператива стали рыть котлованы под гаражи. Но, видно, получилось по классику: «Знал, для чего он пахал да и сеял. Но не по силам работу затеял».

Да уж, жизнь пошла странная. Савичев точно знал, что теперешних его денег не то что на гараж — на двери стальные в гараже не хватит. А ведь когда-то гараж возвел за один сезон — в апреле котлован вырыли, в октябре под крышу влез. Внутренними работами потом, правда, пришлось года три заниматься. Что же, всему свое время. А его, Савичева, время, ушло. Безвозвратно, похоже, ушло.

«Хороший дом, хорошая жена. Что еще нужно человеку, чтобы спокойно встретить старость?»

Жены нету. Стараются Савичева обратать, словно мустанга какого. Искусно путы сплетают. Савичев искусное плетение осторожно обходит — в его возрасте серьезная связь с женщиной чревата плохими последствиями. Если случится бабенка лет тридцати — то есть, на четверть века его моложе! — то она, во-первых, скорее всего, имеет ребенка, а во-вторых, что он будет делать с этой бабенкой лет через пятнадцать? В случае же ровесницы, как говорится, возможны варианты. Один вариант другого хуже.

Есть у Савичева знакомый, который сейчас в дачном домике живет — и зимой, и летом там живет, круглый год. В дачном домике из удобств только водопровод и какая-никакая канализация. Отапливается домик дровами и углем. А раньше у того савичевского знакомого квартира двухкомнатная имелась. Жена умерла, своих детей не было, нашел ровесницу со взрослым сыном. Не от большого ума прописал в своей квартире обоих. А сын мало того, что сразу же вместе с мамашей вселился, так вскоре еще то ли сожительницу, то ли, как сейчас принято выражаться, гражданскую жену привел. В общем, выжили савичевского знакомого из квартиры, в которой он больше двадцати лет прожил.

У гаража, принадлежащего соседу Савичева по дому, лежала собака по кличке Найда. А как ее еще могли назвать, приблудную? Сосед Паша в подвале гаража столярную мастерскую оборудовал, народ там у него работал, собачку подкармливал. Собачка, увидев приближающегося человека, залаяла было, но Савичев крикнул:

— Спокойно, Найда, свои!

Найда завиляла хвостом и даже немного проводила Савичева, спустившегося по тропинке между гаражами к котловану.

Уже начинало темнеть. От зданий, стоявших вплотную друг к другу, падала одна сплошная длинная тень. Но света еще хватало для того, чтобы Савичев не свернул себе шею, перебираясь между двумя котлованами с обсыпавшимися стенами.

Он благополучно выбрался на тропинку между высокими стеблями топинамбуров, когда опять залаяла Найда. Потом ее лай вдруг сменился коротким истошным визгом.

«Что за черт?!» — острое чувство тревоги, близкой опасности всегда приводило Савичева в состояние предельной собранности.

Вернуться, выяснить, что там случилось?

Савичев обернулся и увидел силуэт в просвете между гаражами. И в следующее мгновенье услышал свист, который ему приходилось слышать в жизни не раз.

Инстинкт и обретенные, отработанные навыки заставили Савичева сделать кульбит, перелететь с тропинки в огород. Ни на миг не останавливаясь, он вскочил, пересек тропинку по диагонали и рванул по мягкой, взрытой почве в направлении многоэтажки, половина окон которой уже светилась золотистым светом. И перед домом фонари горели. Там спасение — метрах в ста двадцати отсюда.

Ноги легко несли мускулистое, сухое тело, дыхание было частым, но ровным.

Через каждые три-четыре шага Савичев делал рывок в сторону, пригибался, почти касаясь руками земли, потом опять менял направление. Судя по тому, первому выстрелу, охотились на Савичева не с автоматическим оружием, иначе он уже валялся бы, уткнувшись лицом в перекопанную землю. Но стреляли в него либо из мелкокалиберного пистолета, либо — что более вероятно — из пистолета с глушителем. Потому что выстрелов Савичев не слышал, а посвистов пуль слышал всего два. Причем, вторая пуля прошла от него — насколько он не разучился еще определять это — метрах в полутора слева.

Внезапно Савичев увидел впереди перед собой, на тропинке, двоих. Всего долю секунды он переживал ощущение краха. А уже в следующее мгновенье понял — навстречу ему идут мужчина и женщина.

Вернее, парень и девушка. Оба в джинсах и куртках.

Только потом Савичев смог повосхищаться собой — своей находчивостью. Конечно, лучше побыть минуту трусом, чем всю остальную жизнь покойником, как гласит избитая прибаутка. Но почему-то Савичеву не хотелось выглядеть нелепым в глазах этих сопляка и соплячки. И спину — прямую, почти неподвижную — тоже не хотелось под пули подставлять.

И он сделал то, что позволяло исключить неловкость и избежать опасности.

Савичев присел на корточки и принялся завязывать шнурок ботинка.

Секунда, другая, третья.

Стрелок, пытавшийся его поразить, вовсе никакой не стрелок, а мазила…

Парень и девушка подошли к нему на расстояние нескольких шагов.

Савичев выпрямился.

Парень, шедший первым, внезапно вскрикнул. Потом согнулся и стал медленно оседать на землю.

9

Понедельник, 13 сентября

Сушкин — мужик пятидесяти двух лет, крупный, внешностью сильно напоминающий «бацьку» Лукашенко. У него, как и у Отца Всех Белорусов, крупное продолговатое лицо, обширная лысина и густые широкие усы.

Но на этом — на внешности — сходство Сушкина с президентом соседнего государства и заканчивалось.

Задав пару вопросов и услышав в ответ несколько фраз, Меньков понял — Сушкин безнадежно туп и ограничен. Единственное, что его — очень отдаленно — роднило с «бацькой», это хитрость. Но если белорусского президента отличала хитрость почти иезуитская, то хитрость Сушкина заслуживала определения «примитивная хитрость дикаря».

Менькову за его долгую практику встречались десятки подследственных с неполным средним образованием — и в колонии не удалось в вечерней школе доучиться — но имевших достаточно высокий уровень интеллекта. Что поделаешь, интеллект дается от рождения, и уровень его может расти только «вширь» за счет образования, эрудиции, но не «ввысь» — или «вглубь».

А у Сушкина, помимо его безграмотности, коэффициент интеллекта наверняка не превышал восьмидесяти пунктов, если вообще не опускался к семидесяти — «красной черте», разделяющей нормальных людей и дебилов.

… Имелся в биографии Сушкина один интересный пунктик — он отсидел четыре года в колонии общего режима. За что мог сидеть такой «незатейливый» тип? Конечно же, за хулиганство. Случилось это с Сушкиным в молодые годы. Но, судя по всему, впечатление от зоны у Сушкина сохранилось на всю жизнь. Сильное впечатление.

Наверное, поэтому он очень перепугался, когда к нему домой нагрянул участковый. А участковый пришел, вовсе не с профилактической целью — например, расспросить как бы между прочим про дочку или сына соседей. Нет, цель визита участкового заключалась в выяснении обстоятельств конфликта, произошедшего три дня назад.

Вообще-то конфликты, подобные этому, случались во дворе, окруженном четырьмя многоэтажными домами, и раньше. Конфликты — это слишком уж громко, пафосно и в то же время казенно как-то для определения пьяных свар, потасовок и банального мордобоя.

А именно этим и занимались время от времени участники доминошных баталий и совместного распития самогона. Контингент подобрался соответствующий: молодые и старые пенсионеры, а еще лица — опять же по официальному, казенному определению — без определенных занятий.

Сушкин на пенсии находился уже пятый год — потому как работал по «горячей сетке».

Но конфликт, произошедший за три дня до визита участкового на квартиру к Сушкину, несколько отличался от обычных пьяных стычек и мордобоев. То есть, вообще-то стычка и драка имели место быть, но вот участвовали в ней не только ветераны домино и распития самогона.

То есть, ветеранов было два — Сушкин и такой же относительно молодой пенсионер по кличке Хряк. Кличку свою Хряк получил из-за огромного пуза и непомерно толстой морды.

Хряк и Сушкин стояли у киоска и пили пиво из бутылок. Необъятный Хряк, имевший привычку во время разговора размахивать руками, задел девушку, которая как раз подошла к окошку киоска. Извиняться Хряка не учили ни в семье, ни в трудовом коллективе. Могучий Хряк считал, что уж ему-то извиняться перед кем-либо вообще западло. Девушка сказала — вполголоса — что-то насчет пьяного быдла, за что немедленно огребла по тонкой шейке и упала на асфальт перед киоском. Женщина, подошедшая к киоску вслед за девушкой, как оказалось впоследствии, была ее матерью. Она, не раздумывая, врезала, как могла, по толстой морде Хряка. Сушкин — дернул же его черт! — за приятеля вступился и женщину оттолкнул.

В общем-то, на этом потасовка и закончилась. Женщина даже не упала, а девушка поднялась и, выкрикивая вполне внятные матерные ругательства, пригрозила «гнойным пидорам» скорым и неотвратимым возмездием.

Неизвестно, кто должен был возмездие свершить — то ли бойфренд девицы, то ли ее отец или брат. Только таких угроз и Сушкин, и Хряк наслушались предостаточно — и за громкий пьяный мат под окнами дома, и за отправление естественных надобностей привселюдно, и за те же тумаки и зуботычины.

Однако дальше события развивались по непривычному для Сушкина и Хряка сценарию. Мать девушки сразу же накатала заявление в милицию, на следующее утро появился акт освидетельствования девушки в судмедэкспертизе. Врач констатировал сотрясение мозга.

В общем, перед Хряком замаячила перспектива применения статьи за нанесение телесных повреждений средней тяжести — еще цветочки — и за злостное хулиганство — уже ягодки. А Сушкин мог схлопотать срок по той же статье, что и тридцать лет назад. Правда, тогда статья имела номер 206, сейчас — 213, но суть-то от этого не менялась — следствием ее применения являлась зона. Барак, шконка, пайка и прочие «прелести». И беспредела такого, какой, говорят, сейчас царит на зонах, во время первой — ох, хоть бы она и последней оказалась! — ходки Сушкина не было. Это тут он молодого и бодрого может из себя разыгрывать, а на зоне отморозки, которым по двадцать-тридцать лет, из него, пятидесятидвухлетнего, веревки вить будут. А то еще и «опустят». Со стариками на зоне и тридцать лет назад не особенно почтительно и вежливо обращались, а уж сейчас и подавно.

А жена? Ведь ей всего пятьдесят лет. Мужик ей еще требуется. Не очень часто, но хотя бы раз в неделю требуется. А что она без мужа тут делать будет?!

В общем, после визита участкового Сушкин сильно струхнул.

То, что Хряка до сих пор не «закрыли», для него, Сушкина, никакого значения не имеет. Хряка в райотдел вытаскивали, он там показания давал. Сушкин у Хряка допытывался: что да как, чем все это может закончиться? А Хряк только рукой махнул: не ссы, они ничего не докажут. А что им доказывать надо? У них свидетель есть — киоскерша. Да еще около киоска в то время несколько человек проходило.

Темнил Хряк, темнил. Наверняка на лапу ментам дал, отмазался. Но ментам-то, хоть они бабло от Хряка и поимели, надо еще и «палку срубить» — им преступник нужен, дело которого они в суд передадут. А преступником получается он, Сушкин — на лапу-то не давал. Может, и нужно было бабок занести, да нет у него никакого опыта в этих делах.

Если Сушкин после визита участкового испугался, то уж потом, когда его еще дней через десять вызвали в райотдел, вообще едва ли не рухнул на пол.

Но в райотдел, как выяснилось, его вызвали по другому поводу…

— Значит, примерно за две недели до того, как вас вызвали в отделение милиции Западного района, вы участвовали в драке? — Меньков знал, как нужно взглянуть на собеседника, чтобы подобным вопросом посеять в его сознании панику.

— Ну, не то, чтобы… — залепетал белый, как хорошо отбеленная простыня, Сушкин. — Я… Я просто свидетелем был. Так случилось…

— Не просто свидетелем, Сушкин. Вы толкнули гражданку Бойкову, которая ударила вашего приятеля Москаленко. Так что при желании вас можно привлечь по статье двести тринадцать УК Российской Федерации. Именно этим вам и пригрозили в отделении милиции Западного района. Было такое дело?

— Б-было, — с усилием выдохнул Сушкин.

— И за какие же такие заслуги они вас пожалели? Или надо говорить не о заслугах, но об услугах? Они не станут портить вам биографию, а вы вспоминаете, что такого-то числа в такое-то время и в таком-то месте видели вот этого человека.

Он взял со стола фотографию и поднес ее вплотную к лицу Сушкина. Тот отшатнулся и вздрогнул.

— Знакомое лицо, не правда ли? — с некоторым участием в голосе поинтересовался Меньков.

— Да, знакомое.

— Как вы наверняка догадались, это лицо мертвого человека.

10

Понедельник, 13 сентября

Меньков по-философски воспринимал поговорку «Good news — no news» — то есть, «хорошие новости — это никаких новостей». Он эту поговорку широко толковал. Без новостей и каких-либо изменений существуют только покойники (хотя кто и когда их об этом спрашивал?). Но вот с утверждением, что чем больше изменений, тем больше неприятностей, нельзя не согласиться.

Хороший был — то есть, на своем месте был — мужик Рябинин, начальник уголовного розыска в Западном райотделе Приозерска. Умный, толковый, опытный. Честный. Порядочный. Эти качества далеко не всегда способствуют продвижению вверх по служебной лестнице — тем более, в полиции. Но то ли эти качества, то ли просто счастливый случай позволили начальнику «уголовки» Западного райотдела переместиться в горотдел на полковничью должность.

А теперь на его месте сидел чмошник. Мудак. Большой специалист по «срубанию палок» — то есть, повышению процента раскрываемости любыми методами и средствами. Тупое, самодовольное, жестокое быдло с переразвитым инстинктом самосохранения.

Эту характеристику нового начальника сыскарей Западного райотдела Менькову выдал как раз Рябинин:

— Редкостный мудила. Причем, такая мысль приходит в голову с первого взгляда на него.

— Хм… — слегка усомнился Меньков. — Конечно, то, что первое впечатление — самое верное, это расхожее утверждение, но… Неужели же с первого взгляда?

— Точно. Ответственно заявляю — я у нескольких человек спрашивал.

Меньков все-таки насчет первого взгляда не поверил, но, едва увидев майора Вербина, подумал: «На редкость неприятный тип».

Крупный, ростом за метр восемьдесят, Вербин весил наверняка килограмм сто двадцать. Выпирающее пузо, двойной подбородок. Взгляд бесцветных глаз имел выражение откровенно наглое и в то же время диковато-наивное.

«Так дефективный подросток смотрит на котенка, которому он только что свернул шею», — такой была вторая мысль, пришедшая в голову Менькову, продолжавшему рассматривать майора Вербина.

Под светлым пиджаком Вербина на синей рубашке выделялась ярко-желтая «портупея» — ремень подмышечной кобуры. Жирные щеки майора покрывала трехдневная щетина.

«Мля, мачо, шериф. Придурок. Как его начальство терпит?» — такой была третья мысль старшего следователя.

— Чем обязан? — майор Вербин вскинул подбородок. При наличии второго подбородка движение это выглядело комичным.

«Шоу Бенни Хилла, блин», — такой была четвертая мысль Менькова.

А вслух он произнес:

— Делом об убийстве Вероники Федяевой.

Меньков сел, не дожидаясь приглашения хозяина кабинета — скорее всего, он его и не дождался бы.

— Дело, насколько мне известно, закрыто, — наглый взгляд покрылся поволокой смущения, жирное лицо порозовело.

— А если откроются некоторые обстоятельства?

— Какие еще обстоятельства?

— Двадцать первого августа — вечером в субботу — девочку нашли убитой в лифте, — Меньков словно бы рассуждал вслух, проигнорировав вопрос майора. — И уже через четыре дня, двадцать пятого августа, предполагаемый насильник и убийца был схвачен.

— Почему «предполагаемый»? — майор опять изобразил вскидывание подбородка. — Имелось достаточно много улик, имелись свидетели. Впрочем, делом этим занималось ваше ведомство. А наша участь — землю топтать, в прямом смысле слова. То есть, искать то, что оставил после себя преступник.

— Это, как я понимаю, лекция? — скука и проступающее раздражение послышались в голосе Менькова. — Что ты горбатого к стенке лепишь, майор? «Имелись свидетели» — почему же во множественном числе? Один, всего один свидетель видел Александра Алевтинова около дома, в котором изнасиловали и убили девочку. Некто Сушкин. Причем, видел его примерно за два часа до того, как Веронику Федяеву убили. Но зато я нашел, как минимум, еще одного свидетеля, утверждающего, что Алевтинов шел именно к нему — они по телефону договорились. И этот свидетель живет в доме, стоящем рядом с тем домом, в котором было совершено изнасилование и убийство.

— Алевтинов дал показания… — розовый цвет лица майора сменился темно-красным.

— Показания ты и твои садисты-подчиненные из него выбили. И можешь мне поверить — ты за это ответишь.

* * *

Понедельник, 13 сентября

Меньков прекрасно понимал, что вытащить бедного Алевтинова из сизо — якобы для совершения следственного эксперимента — Вербин мог только при наличии решения суда. Без этого документа начальник сизо не имел никакого права отпускать заключенного — а если бы отпустил, то тем самым совершил бы грубое нарушение закона, чреватое самыми нехорошими для него последствиями. В данном же случае, когда стало ясно, что находящегося под следствием Алевтинова убили именно во время «следственного эксперимента», начальник сизо мог и под суд пойти.

Однако начальник сизо, похоже, никуда не хотел идти. И ни за что не хотел отвечать.

Он исчез. Вчера утром пошел в гараж и не вернулся. Его мобильный телефон не отвечает.

Жена вчера вечером ходила в гараж — замки на воротах. И вообще у нее такое чувство, что замки вчера никто не отпирал, ни утром, ни днем.

Родные и знакомые? Жена начальника сизо уже успела их всех обзвонить — нигде не появлялся и никому не звонил вчера.

«Н-да, — невесело констатировал Меньков. — В бега, похоже, ударился гражданин начальник. И, что самое паршивое в данной ситуации, невозможно найти участников — или свидетелей? — избиения Алевтинова. Савичев твердо указывал на то, что в то злополучное утро на той злополучной поляне он видел троих милиционеров и Федяева. Но по документам первого сентября заключенного Алевтинова вроде бы вообще не забирали из сизо! Концы в воду. Теперь, когда пропал начальник сизо, оставалась одна только надежда — на то, что удастся расколоть Федяева. Слабая надежда. При таком-то адвокате, при таких-то федяевских связях везде и всюду…»

11

Понедельник, 13 сентября

Савичев собирался пообедать. Вот уже почти неделю стояла неожиданно прохладная после ужасающе жаркого лета погода. Этот климатический феномен способствовал восстановлению аппетита у Савичева.

«Пожилому человеку, — трунил он сам над собой, направляясь на кухню, — вообще только дня три-четыре в неделю жрать надо, а в остальные дни голодать. Тем более тебе, Савичев — при твоем-то высоком «кпд» усвоения пищи, при твоем-то обмене веществ — калория на входе, полторы на выходе. Не успеешь заметить, как наберешь лишний пуд веса. Вот Нина Риччи, пребывающая ныне в своем кошачьем раю, трескала много, но все словно в пропасть улетало. Тощей оставалась, субтильной…»

До кухни Савичев не дошел — кто-то позвонил в дверь.

— Звонят, звонят, — проворчал Савичев. — Делать, что ли, больше нечего, кроме как людям надоедать?

Он мог сутками не выходить из квартиры и не испытывал при этом ничего, кроме удовлетворения и чувства покоя. И его сознание просто начинало сбоить, когда он наблюдал пенсионеров, изо дня в день играющих в домино — в одном и том же составе. «Каждый день созерцать одни и те же рожи! Перемалывать содержание телепередач, которое кое-как смог усвоить почти до предела атрофировавшийся мозг!»

Пессимист и мизантроп Савичев открыл внутреннюю дверь и прильнул к смотровому «глазку» на внешней.

Мент. В форме.

К чему бы это?

«Наверное, все по тому же делу. Ввязался ты, Савичев, вляпался…»

Ладно, можно и открыть.

Мент выглядел совсем молодо — лет двадцать пять, не больше. Полненький, с пухловатым румяным лицом. Лейтенант. Папочка в руке.

Поздоровался мент первым. Вежливый.

— Вы Савичев Василий Витальевич? — поинтересовался мент.

— Он самый, — не слишком приязненно подтвердил Савичев. — А вы?…

— Я ваш участковый уполномоченный, лейтенант…

Мент назвал свою фамилию и показал удостоверение.

— И чем же я вам могу быть полезен? — Савичев чувствовал невыразимую скуку.

— Мы можем с вами поговорить?

«Вот мудила, не отвяжешься от него», — тоскливо подумал Савичев. Но, решив изобразить законопослушного гражданина и радушного хозяина, сделал широкий приглашающий жест:

— Да-да, конечно! Проходите. Вон туда проходите.

«Вон туда» означало на кухню.

— Присаживайтесь, — Савичев намеренно указал на стул, стоявший ближе к выходу — пусть участковый будет испытывать небольшой психологический дискомфорт, сидя спиной к двери.

Участковый раскрыл папку и достал шариковую ручку.

— Василий Витальевич, в котором часу вчера вечером вы возвратились домой?

— Честно говоря, на часы не смотрел, — пожал плечами Савичев. — Для меня теперь время не такую роль играет, как раньше. Но темнело уже… Ах да, вспомнил — это точно было после шести вечера, но до семи. Ближе к семи.

— А с вами ничего не случилось… по пути домой?

— Вот вы о чем… В общем-то, случилось.

— И что же именно? — участковый смотрел на Савичева вполне благожелательно. И в то же время как-то, как Савичеву показалось, участливо.

— Да, парнишку рядом со мной вроде бы ранили. Он навстречу мне вместе с девушкой шел.

— Вроде бы или ранили?

— Ранили, — вздохнул Савичев. — Я позвонил в «скорую» и дождался машину. Парень, как я уже говорил, с девушкой был, она с ним на «скорой» и уехала.

— Так вот эти парень с девушкой утверждают, что в вас стреляли, а «под раздачу» попал другой, — теперь уже участковый смотрел не так благожелательно, как несколько минут назад.

— А зачем кому-то в меня стрелять? Кому я чем помешал?

— Вот это уже вам лучше знать.

— Ума не приложу.

— Василий Витальевич, вы должны зайти в опорный пункт нашего микрорайона, это по адресу…

— Я знаю, где находится опорный пункт. А почему я должен туда зайти и когда?

Участковый порозовел еще больше.

— Когда — в удобное для вас время. Можно сейчас, можно позже — но желательно до шести вечера. А что касается «почему», так ведь вы свидетелем были. Как минимум.

— А как максимум — именно из-за меня ранили человека?

— Я этого не говорил, — участковый поднялся из-за стола.

12

Вторник, 14 сентября

Звонок в половине седьмого вечера не мог предвещать ничего хорошего. И по определению, и по опыту Менькова. Движение его руки, берущей трубку, выражало нескрываемое раздражение и накопившуюся за день усталость.

Но лицо его секунд через десять после того, как он приложил трубку к уху, выразило совсем иные чувства.

— … твою мать! — пробормотал старший следователь.

— Да, бля, и не говори, — подтвердил голос в трубке.

* * *

Среда, 15 сентября

Давненько такого не случалось. Нет, грозные девяностые поминать, конечно, не приходится. Но последний такой случай произошел, насколько Меньков помнил, года три назад.

То есть, вот таким же образом убили предпринимателя — с большого расстояния. Но того убили всего одним выстрелом, в голову.

А Федяева поразили — судя по числу входных отверстий — шестью пулями.

Меньков буквально вырвал, вытребовал дело по убийству Федяева у начальника следственного управления. Ивантеев нехотя согласился:

— Смотри, у тебя в деле об убийстве его дочери конь еще не валялся. Сроки завершения дела никто сдвигать не собирается. Потому как резонанс вон какой…

— Конь-то как раз уже успел поваляться. А дела об убийстве Федяева и его дочери я собираюсь объединить в одно.

— Даже так? — удивился Ивантеев. — А основания какие?

— Федяеву мстили. Многих он обидел, завод разорил, людей — несколько сотен — можно сказать, по миру пустил. А как иначе можно сказать о человеке, оставшемся без работы?

— Да, может быть, ты и прав, — задумчиво произнес Ивантеев.

И вот теперь Меньков изучал материалы дела.

— Очередь — почти наверняка, — заявил эксперт-криминалист. — Калибр — семь шестьдесят две. Скорее всего, стреляли из старого доброго «калаша», снабженного оптикой и глушителем. Хотя, вообще-то и без глушителя можно обойтись было. Убили Федяева в десятке метров от ворот его загородного дома. Могли, конечно, стрелять с чердака соседнего дома…

— Именно с чердака?

— Ну да, пули шли сверху вниз — это по входным и выходным отверстиям определено однозначно. Да, могли с чердака — что вообще-то маловероятно.

— Верно, для этого совсем безбашенным надо быть — я киллера в виду имею. А откуда еще могли стрелять?

— А могли и откуда подальше — из полуразрушенного здания химзавода, например.

— А не далековато ли? — с сомнением в голосе поинтересовался Меньков. Он приблизительно помнил взаимное расположение поселка и старого химического завода.

— А чего же далековато? Там по прямой метров четыреста с небольшим. А у «калаша» прицельная дальность — тысяча метров.

— Значит, из здания химзавода, говоришь?

Предположение эксперта-криминалиста оказалось верным. Затратив не более получаса, поисковая группа обнаружила в одном из помещений заброшенного здания химзавода десять отстрелянных гильз калибра семь целых шестьдесят две сотых миллиметра.

И еще одна удача выпала на долю сыскарей — несколько довольно четких отпечатков подошв обуви. Около оконного проема, из которого велась стрельба, высилась стопка кирпичей. Можно предположить, что киллер устроился здесь с максимально возможным в данных условиях комфортом — наблюдал за усадьбой Федяева сидя.

Однако поиск на кирпичах отпечатков пальцев ничего не дал — что свидетельствовало о наличии на плечах у киллера исправно функционирующей головы.

Появление кинолога со служебной собакой тоже не внесло особой ясности в картину под названием «Портрет неизвестного киллера». Со времени пребывания киллера в этом помещении прошло около двадцати часов, так что все его запахи, скорее всего, попросту улетучились. Тем не менее, собачка проявила служебное рвение: покружилась в помещении, потом потянула за собой кинолога к выходу, потом выбежала на лестницу, спустилась на этаж ниже. А вот тут уже собачка жалобно заскулила, словно извиняясь — ну рада бы для вас, двуногие, что-нибудь унюхать, так ведь вы сами тут все запахи перемешали, когда топтались. И правда, топтались — искали сначала на этом, третьем этаже, а еще раньше искали на втором.

Но если киллер оставил мало следов на земле, то он — или тот, кто его нанял — оставил следы в электронных приборах. Во-первых, в мобильном телефоне Федяева имелось сообщение, датированное вчерашним числом. Сообщение было послано в восемь часов двенадцать минут, содержание носило явно зловещий характер: «Перестань гнать волну, пидор! Иначе с тобой случится то же, что случилось с твоей маленькой сучонкой!»

То есть, Федяеву открыто угрожали. В случае, если он не перестанет «гнать волну», ему предрекали насильственную смерть — ясно, кто подразумевался под «сучонкой». Кстати, слово это было написано с ошибкой — «сучЕнкой».

Меньков, конечно же, не надеялся по номеру абонента найти неизвестного, угрожавшего Федяеву. В ста случаях из ста злоумышленники пользуются краденым телефоном. Причем, крадут телефон либо в тот же день, когда посылается сообщение или делается звонок, либо днем раньше.

В данном же случае оказалось, что рассеянный владелец «трубы» оптимистично полагал, будто он оставил ее в квартире своей приятельницы. А приятельница не могла поискать якобы оставленный в ее квартире мобильный телефон по той причине, что уехала из города по служебным делам.

Второе сообщение Федяев получил по электронной почте. Его супруга не разрешила изъять жесткий диск из домашнего компьютера — наверное, знала, что на нем хранится информация, не предназначенная для глаз посторонних. Но просмотреть почту позволила — тем более, что позавчера вечером муж пожаловался ей на сообщение, содержащее явную угрозу.

Пароль и логин для входа в почту Федяева жена не знала. Но, к удаче следствия, Федяев установил на своем домашнем компьютере почтовую программу The Bat. А программа эта хранила все сообщения в своей базе данных. Так что удалось без труда обнаружить и прочесть сообщение, полученное позавчера вечером.

Это могло быть воспринято как глупая, бездарная шутка — если бы не трагические последствия. Текст сообщения по электронной почте в точности повторял SMS-сообщение на мобильном телефоне. Даже слово «сучЕнкой» было написано с той же ошибкой.

Вся неординарность ситуации заключалась в том, что SMS-сообщение пришло на телефон, о котором знал исчезающее узкий круг лиц.

И именно это обстоятельство давало следствию надежду на зацепку…

13

Среда, 15 сентября

Татьяна, свояченица Менькова. Эффектная женщина. Элегантная женщина. Выглядит так, как должна выглядеть бизнесвумен, глава преуспевающей компании. Собственно говоря, предприятие (фирма, компания) у нее имелась. И называлось оно «Частный кабинет Татьяны Муромской». Два высших образования, ученая степень кандидата психологических наук. Именно психоанализом Татьяна и занималась сейчас весьма успешно. Сорок три года, два замужества в прошлом, детей нет.

Впрочем, отсутствие семьи Татьяну не особо огорчало. Во всяком случае, одинокой она себя не чувствовала — иначе наносила бы визиты Меньковым раза в два чаще.

Татьяна всегда приезжала с бутылкой коньяка и какой-нибудь затейливой закуской вроде паштета из гусиной печенки («Это фуа-гра? В нашем Зажопинске — фуа-гра? Не смешите мои тапочки!» — Татьяна всегда отзывалась уничижительно если не о сделанной ею покупке, то о Приозерске обязательно).

Выпив и слегка закусив, Татьяна всегда очень легко любую беседу переводила в русло психологии. Вот и вчера разговор на тему всеобщего оскотинивания быстро перерос в небольшую лекцию.

— Есть в психологии такой подход, и я считаю его правильным, — Татьяна устало вытянулась в кресле. — Этот подход — так называемый целевой. Так вот, согласно этому подходу агрессия рассматривается как неотъемлемая часть гомеостаза человека.

— Чего-чего? — вскинулся Меньков. — В моем доме попрошу не выражаться.

— Остришь? — вяло скривилась Татьяна. — Ладно, объясню популярно. Гомеостаз — это нормальное состояние равновесия разных процессов в живой системе. Рав-но-ве-си-я, — для убедительности она подняла ладони и покачала ими, изображая чаши весов. — Понимаешь? Гармонии. Так что агрессия в данном случае есть инструмент психической саморегуляции.

— Саморегуляции кого — агрессора? — хмыкнул Меньков.

— Ну да. Агрессор должен чувствовать себя комфортно, — теперь Татьяна пронесла ладони вдоль тела, на некотором от него расстоянии, словно окружая себя невидимым коконом. — Ведь агрессия — это средство, с помощью которого человек пытается урвать свой кусок — или, выражаясь по-научному, получить свою долю ресурсов. А обретение этих самых ресурсов обеспечивает успех в естественном отборе. Если брать человечество в целом, то оно по отношению ко всему окружающему миру всегда вело и продолжает вести себя исключительно агрессивно. Потому и победило всех в естественном отборе.

— Теперь ему, человечеству, остается победить самого себя — потому что больше некого, — с грустью в голосе констатировала Лидия, жена Менькова.

— И человечество, как мне кажется, очень сильно в последнее время в этом преуспевает, — подхватил Меньков.

— Взгляд, конечно, очень варварский, но верный, — Татьяна подняла вверх указательный палец с наманикюренным ногтем.

— Бродского цитируем или?… — Меньков театрально изобразил работу мысли.

— Простой сыщик знает о поэте Бродском! Не все так плохо.

— Я не простой сыщик, я — старший следователь. И ем огурцы из банки, хотя голова моя в банку не пролезает.

— Это юмор армейский, ментовский или?…

— Или. Следственного комитета.

— Угу, ясно. Кстати, в воскресенье утром я столкнулась с агрессией, конечной целью которой наверняка является нанесение вреда другому в любой форме. Незначительный вроде конфликт, но ты на всякий случай номерок этот пробей, — она обращалась к Менькову. — Прошу не праздного любопытства ради, но социологических исследований для. Просто мне, не такой уж слабой женщине, интересно, откуда такие уроды происхождение ведут.

Татьяна раскрыла сумочку, лежащую на столике рядом с ней, достала визитку, на обратной стороне которой было написано «Lexus RX» и цифры с буквами — регистрационный номер.

— Так вот, — продолжила она. — Еду я по Краснодарской, движение там не очень чтобы оживленное. Передо мной идет автобус. Не идет — плетется. На очередной остановке я решаю его обогнать. Чуть из-за него высунулась — непруха. По встречной полосе какой-то шустряк тоже идет на обгон. Ладно, я чуть притормозила, подождала, когда автобус отъедет. Только тронулась — жжах! — подрезает меня этот «Лексус», тормозит передо мной. Вываливаются двое. Один — типичный «браток». Бритая башка, кроме обычных перстней на руках еще и наколотые — явно товарищ с прошлым. Другой — пацан лет семнадцати-восемнадцати, правда, крупный, здоровый. «Браток» подходит к, моей машине, наклоняется к окошку — расстояние между нашими головами сокращается сантиметров до тридцати — и говорит: «Ты че творишь, коза?» Я сдержанно интересуюсь, какие у него могут быть претензии ко мне. Он объясняет — уже с применением ненормативной лексики, что я, дескать, перекрыла ему движение, когда он собирался идти на обгон, и тут же резко затормозила, создав аварийную обстановку. Я ясно чувствую запах алкоголя — скорее всего, пиво. Четко и пока сдержанно объясняю, что я даже не приближалась к осевой линии. А если он купил права только на прошлой неделе, то это его проблемы. «Проблемы будут у тебя», — заявляет он. «Неужели? — искренне удивляюсь. — Какие же?» «Большие», — тупит этот бык. Я: «Ты решил письками со мною помериться? Тогда должна тебя сразу огорчить: ты проиграл». У него челюсть отвисла — не привык «браток» к нестандартным ходам. Но запоздало выдавил из себя: «Как это?» «А так, — отвечаю я, — что мой клитор больше твоей письки».

Меньков от восхищения даже рот раскрыл, потом расхохотался. Жена его изобразила притворный ужас на лице и прикрыла рот ладошкой.

Отсмеявшись, Меньков констатировал:

— Ну, мать, ход в самом деле нестандартный — ход психоаналитика. И на этом все закончилось?

— Нет, не на этом. «Браток» за дверцу ухватился. Я ему спокойно: «Еще один перстень хочешь наколоть? Устрою. В лучшем виде». Тут подбегает его дружок и нагло так заявляет: «Это еще неизвестно, кто кому что устроит. Поспишь у параши, отучишься наглеть». Я запускаю движок, сдаю немного назад, вытаскиваю из сумки «мобильник», делаю два снимка — позже тебе на комп сброшу — объезжаю их и отправляюсь по своим делам.

«Пробить» номера «Лексуса», разумеется, оказалось парой пустяков. Владелец — и в самом деле из бывших «братков». В середине девяностых, что называется, бандитствовал потихоньку — в ранге «торпеды» или «быка». Схлопотал срок — пять лет общего режима. После освобождения, как ни странно, «поднялся» — занимаясь уже рэкетом, который можно назвать «мягким». Пожалуй, этот род деятельности с натяжкой можно назвать и рейдерством. Но бывший «браток» так и оставался на подхвате, не «шестеркой», конечно, но по «братковой» табели о рангах, пожалуй, выше звеньевого не поднялся.

— Однако же и этого хватило на «Лексус», — задумчиво произнес Меньков, перед тем, как позвонить другому своему старому приятелю. — Кто же его крышует?

А «крышевал» бывшего «братка» бывший мент, вышедший на пенсию в звании полковника и оставивший хлебное место в областной «управе» — он там занимался снабжением. Не по своей воле, конечно, оставил — в результате очередной кадровой перетряски. Теперь бывший мент стал бизнесменом — отнимал фирмы и фирмочки посредством рейдерских «наездов» и с помощью юристов-крючкотворов.

— Дерьмо, — констатировал Меньков.

К ситуации это определение вовсе не относилось. То есть, оно относилось к ситуации в более широком смысле — к тому, что бывшие менты имеют в подчинении бывших «братков», «отмотавших» срок.

Меньков позвонил Рябинину, работавшему в «уголовке» городского отдела внутренних дел и попросил слегка «прессануть» наглеца, а заодно и выяснить личность попутчика или напарника «братка», угрожавшего Татьяне перспективой спать возле параши.

Наглеца «прессанули». Грозили крупными неприятностями: «В лучшем случае отделаешься штрафом. В худшем — схлопочешь срок за (угрозы убийства — Статья 119. Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью — лишением свободы на срок до двух лет). За разбой сидел, теперь пойдешь по другой статье — для разнообразия. А то пятнадцать лет уже на свободе гуляешь — соскучился по киче, поди». Наглец, несмотря на свою «крышу», повел себя неожиданно смирно и покладисто: предложил замять недоразумение, компенсировав женщине нанесенную ей обиду хоть в виде извинения, хоть материально, хоть первое и второе вместе. А что касается пацана, бывшего в тот день вместе с ним, то он не при делах и вообще он сын влиятельного милицейского начальника.

Узнав, чей сын угрожал Татьяне парашей, Меньков даже изумился:

— Пословица не зря молвится — яблоко от яблони недалеко катится!

Сын майора Вербина.

(Кстати, Рябинина этот факт совершенно не удивил).

Просмотрев один из файлов, оставленных Татьяной, Меньков получил еще одно подтверждение пословицы — внешне Вербин-сын являлся почти что точной копией Вербина-отца. Разве что с небольшой поправкой на возраст — небольшой поправка получалась потому, что Вербин-старший выглядел слишком уж моложаво, наверное, и бороду трехдневную поэтому завел.

Меньков, по своей обычной привычке копаться во всем досконально, проверил, чем же этот наглый оболтус занимается. И поразился — наглый оболтус учился в одиннадцатом классе средней школы номер девяносто один города Приозерска.

14

Среда, 15 сентября

Хорошее вино, хороший коньяк (арманьяк, виски) — все должно отстояться (или отлежаться), чтобы обрести нужные вкусовые качества. Внутрь бутылок или бочек, в которые эти благородные напитки залиты, извне больше ничего не поступает. Все изменения происходят внутри, используется только материал, заложенный раньше.

Савичева давно занимал этот феномен — когда для изменения не нужно ничего, кроме времени.

Сейчас с ним происходило то же самое — он чувствовал, что только время даст ему возможность понять, в какую ситуацию он попал и почему попал. Именно — «попал». Савичеву не нравилось это словечко из лексикона «братков» и «новых русских» — хотя лично он разницы между ними не видел. «Ну, мужик, ты попал!», «Ты попал на большие бабки, козел!»

Три дня назад в него стреляли. А за два дня до той странной стрельбы он давал показания против Федяева, до смерти запинавшего несчастного инвалида Алевтинова. Теперь вот и Федяева убили. Оказывается. Еще вчера убили. Савичев узнал об этом сегодня все из того же «Штыка-пера».

Можно связать три события, следующих одно за другим буквально с интервалом в два дня. А можно и не связывать.

Хорошо, конечно, думать обо всем случившемся отстраненно: «связывать-не связывать» — особенно когда тебя это мало касается или совсем не касается. Но Савичев чувствовал, что его коснулось нечто. Он попал. Интуиция его практически никогда не подводила.

Савичев сидел за компьютером и смотрел фильм «Однажды в Марселе». Фильм — драматичнее некуда. Вся мерзость жизни. Но «чернухой» это назвать нельзя. Талантливая режиссура, талантливые актеры. И еще чувство меры — у французов этого не отнять.

Фильм этот Савичев просматривал уже не в первый раз — с интервалом в пару-тройку месяцев между просмотрами. Впечатления должны забыться. Как забывается вкус хорошего вина или виски. Алкоголики, пьющие каждый день напитки даже очень высокого качества, наверняка не получают удовольствия — если не считать ощущения эйфории от опьянения.

Сегодня Савичев смотрел «Однажды в Марселе» — с компьютера, на мониторе с диагональю в двадцать два дюйма — и потягивал «Совиньон» вполне приличного качества.

— Что ты обо всем этом думаешь, террористка? — он поднял взгляд от монитора на изображение Нины Риччи на стене. — Думаешь, что все это нехорошо кончится? Вообще ничего не думаешь? Молчишь? Ну да конечно, тебе бы только кусаться да царапаться. Кого это там принесло?

Последняя фраза уже не адресовалась изображению кошки. Заливался, разливался соловьиными трелями звонок на входной двери.

— Вот мудаки, всем что-то от нас надо, — зарычал Савичев, которого этот звонок сбил с элегически-трагического настроя. — Почему я ни к кому не хожу, почему я никому никогда ничем не надоедаю? А тут всякое чмо норовит свои проблемы на меня навешать. Террористка, а вдруг нас с тобою дома нет? Точно, нет нас! Ты-то вон где лежишь, а я… А я погулять вышел. О, наконец-то перестали звонить, чмошники.

Он долил из бутылки остатки «Совиньона» в стакан, не спеша выпил.

И секунд через двадцать опять услышал звонок. Но на сей раз звонил телефон.

Трубку телефона Савичев решил таки снять.

— Василий Витальевич, добрый вечер. Это опять ваш участковый беспокоит. Вы сейчас, как я понимаю, дома?

Савичев мысленно обругал себя последними словами — идиот, зачем трубку снимал?! Тебе-то никто не нужен, тебе-то разве мог кто-то звонить по городскому? Вот если бы звонили по междугороднему — это другое дело.

— Ну, дома, — с тяжелым вздохом сказал Савичев. — Хотя собираюсь выходить сейчас. Прогуляться.

— Мне надо срочно поговорить с вами. Я у вас отниму, самое большее, пять минут.

«Да уж, пять минут! Ты, мудила соленый, позавчера тоже про полчаса толковал, а в результате сколько меня промурыжили?»

Тем менее, вслух он произнес:

— Ладно, на пять минут я согласен. Но ни минутой больше. Где мы с вами встретимся?

— У вас, конечно, — быстро ответил участковый. — Я уже в ваш подъезд вхожу.

И отключился.

— Как тебе это нравится, террористка? — спросил Савичев у изображения Нины Риччи. — Совсем не нравится? Знаешь, мне тоже это не нравится.

Он выключил компьютер, стащил спортивные брюки, стал натягивать джинсы.

И тут в дверь опять позвонили. Не так настойчиво, как несколько минут назад, скорее деликатно даже.

— Иду, иду! — прокричал Савичев, прекрасно зная, что снаружи его вряд ли услышат.

Он уже двинулся было по прихожей в направлении входной двери, как вдруг… Конечно же, все дело в его развитой интуиции. Опасность! Как он раньше не связал эти три последовательных события — наглый, продолжительный звонок в дверь, потом, буквально через минуту, звонок участкового по телефону, а потом, буквально через пару минут, опять звонок в дверь.

«Я уже в ваш подъезд вхожу» — а если бы меня дома не было?! Почему бы тебе не позвонить за полчаса до встречи, пусть она даже и продлится не более пяти минут? Откуда такая уверенность — «Я уже в ваш подъезд вхожу»?!

Савичев схватил со столика мобильный телефон, быстро нашел в контактах телефон старшего следователя следственного управления Менькова, нажал на кнопочку вызова.

В дверь опять позвонили. Теперь соловьиная трель звучала дольше.

— Иду, иду! Нет, это я не вам. Михаил Юрьевич, это Василий Савичев, свидетель по делу… Ага, вы меня сразу узнали. Вот что, Михаил Юрьевич, если я вам не перезвоню минут через пятнадцать-двадцать, значит, со мной приключилась крупная неприятность. Откуда звоню? Да пока что из дома, из своей квартиры.

Он сунул телефон в карман джинсов и решительно отпер замки на внутренней двери. Затем выглянул в смотровой «глазок» на внешней двери. Участковый. Тот самый, румяный и пухлолицый.

«Может быть, я погорячился, позвонив Менькову? Теперь-то он уж точно меня в «психи» запишет — устроил панику на ровном месте».

Савичев отпер замок на внешней, укрепленной двери, слегка толкнул ее и…

И в следующий момент поразился тому, как широко и быстро дверь распахнулась от легкого толчка.

И тут же мгновенно отреагировал на удар ногой в пах — резко крутнувшись на месте, чтобы уйти с линии атаки. Однако прием получился не совсем чисто — нога, обутая в тяжелый ботинок, все же задела левое бедро Савичева. Однако он смог контратаковать именно левой ногой — ответив противнику его же «любезностью», ударом в пах.

Конечно, босая нога способна нанести меньше повреждений, чем обутая. Но это верно при прочих равных условиях. Савичев же мог и босой ногой нанести противнику больше повреждений, чем так называемый средний человек обутой. Он ударил верхней поверхностью стопы, в каратэ называемой кин-гери, согнув пальцы — чтобы не повредить их. Ударил очень точно и сильно, направляя удар вперед-вверх.

Противник Савичева — здоровый мордатый малый в милицейской рубахе с короткими рукавами, в бронежилете поверх рубахи, с укороченным АКС на правом плече, хрюкнул и опустился на корточки.

Весь расчет омоновца строился на том, чтобы «вырубить», «отключить» Савичева сразу — заставить его согнуться, а потом наподдать в лицо коленом или опять же стопой, опрокинуть его.

Не получилось. Все получилось, можно сказать, с точностью до наоборот.

Тут поединок можно бы считать законченным — если бы Савичеву противостоял только один этот мент. А их было четверо — не считая участкового, скромно жавшегося к стеночке.

О том, чтобы дотянуться до ручки двери и захлопнуть ее, не стоит и мечтать. Равно как и сожалеть о том, что поверил уроду участковому. Все без толку.

Трое с автоматами и в «брониках», один придурок в форме с погонами капитана — участковый, один в гражданском.

Этот, в гражданском, самый опасный — чутье Савичева никогда не подводило, не подвело оно его и на сей раз.

Лицо — вернее, рыло — мужчины в гражданском показалось Савичеву знакомым. Ассоциации с кабаном просто сами по себе напрашиваются — сала на физиономии на два пальца и рыжеватая неопрятная щетина. И взгляд, мягко говоря, странноватый. Таким взглядом, как этот тип, мог смотреть либо наркаш, обкурившийся анаши, либо дефективный. То есть, его в любом случае стоило опасаться. А если еще учесть, что в руке этот тип держит пистолет, и пистолет этот нацелен тебе в низ живота или в бедро, опасаться стоит втройне.

Три АКСа, тоже глядящих в лицо Савичеву вовсе неласково своими дульными срезами, не так опасны, как черный «зрачок» «макара».

Савичев чувствовал, что тип со свиным рылом и бешеным взглядом может нажать на спусковой крючок в любой момент.

И он сделал то, что, казалось бы, противоречило условиям сохранения его безопасности.

Сделал шаг назад. Отступил в прихожую и сказал:

— Что там в нашей Конституции прописано насчет неприкосновенности жилища?

— Я тебе, сука, сейчас покажу неприкосновенность! — взвизгнул тип в гражданском. — Руки за голову!

— И не подумаю, — спокойно ответил Савичев, внезапно вспомнивший, где он видел этого стебанутого. Конечно же — на полянке в то злополучное утро первого сентября! Ровно две недели назад. Тогда этот тип был одет в милицейскую куртку. Именно он стрелял в Савичева — вернее, метра на два выше головы Савичева.

Секундное замешательство Савичева, связанное с этим вспоминанием, дало возможность троим омоновцам ломануться в прихожую и атаковать хозяина корпусом в корпус — как это делается в регби или американском футболе.

Савичев смог отреагировать, быстро отступив на полшага, но инерция трех тренированных тел весом по пять с половиной пудов каждое оказалась способной свалить Савичева на пол.

Ловкий и сильный, он смог вывернуться, в две секунды оказаться сверху барахтающихся омоновцев.

Но сильный удар по затылку чем-то тяжелым и твердым на какое-то время лишил Савичева возможности ориентироваться в пространстве.

Нет, он не выключился полностью — его состояние скорее определялось как нокдаун. Но несколько драгоценных секунд, в течение которых Савичев не мог сопротивляться, решили исход схватки. На запястьях заломленных за спину рук защелкнулись стальные «браслеты».

— Ох, какие же вы пошляки! — сказал Савичев.

За что удостоился ощутимого пинка под ребра. Наверное, пнул его «обиженный» омоновец, пропустивший удар в пах.

Потом две пары сильных рук подняли Савичева с пола и толкнули в гостиную — довольно ловко толкнули, так, что он оказался как раз у кресла.

«Лучше сидеть, чем стоять», — гласит китайская пословица. Вернее, первая ее часть. Последняя часть к оптимизму не имеет никакого отношения: «Лучше умереть, чем лежать». Законченному пессимисту Савичеву эта пословица нравилась — от начала, до конца. Поэтому он и уселся в кресло.

— Ох, какие же вы пошляки! — Савичев скривился от боли в затылке. Шишка гарантирована, хотя сотрясения мозга вроде нет — не тошнит пока, и головокружения особого не ощущается.

— Поговори у меня, — проворчал тип в штатском. Чувствовалось, что он тут имеет самое высокое звание.

— Поговорю, — кивнул Савичев. — Во-первых, я имею право на телефонный звонок. Во-вторых, кто-нибудь объяснит мне причины, по которым вы так нагло вломились в мою квартиру?

— Объясним, — сказал капитан. — Вы Савичев Василий Витальевич, ведь так?

— Спорить не стану. Именно так меня зовут. Ну и…

— Вы подозреваетесь в покушении с целью убийства на Федяева Валентина Федоровича, — сказал капитан.

— Нехилая задумка! — мгновенно отреагировал Савичев. — Раз уж пошла такая пьянка, я еще в одном убийстве признаюсь: телевизионщика Влада Листьева двадцать лет назад тоже я грохнул. Ну, и еще пару «мокрух» можете на меня повесить — добавить по вкусу, как пишут в кулинарных рецептах.

— Остришь? — свиномордый мудак в штатском зловеще ухмыльнулся.

— И не думаю, — возразил Савичев.

И тут он увидел, что в гостиную из прихожей бочком проходит соседка сверху, старушка Мария Филипповна. Бабушке уже здорово за семьдесят, но старуха еще очень активная — даже сверх меры активная, из тех, про которых говорят «в каждую бочку затычка». И сосед Федя Бойков, тихий пьяница, отец двух беспутных девиц, тоже здесь зачем-то оказался.

А вообще-то ясно — зачем. Мария Филипповна и Федя — понятые. Сейчас эти уроды станут «проводить обыск» — так, кажется, на их ментовском языке эти действия называются. Рыться в чужом белье, в чужих семейных альбомах, в чужих шкатулках с драгоценностями. Сейчас еще к вещам, в которых можно — как же, имеют право! — рыться, добавился персональный компьютер.

— Эй, начальник! — Савичев намеренно обратился не к свиномордому типу в штатском, а к участковому с погонами капитана. — У вас так положено, будучи в чужом доме, хозяина в наручниках содержать? В гостях себя так не ведут.

Капитан растерянно взглянул на свиномордого. Тот скривил жирную физиономию, обращаясь к одному из омоновцев:

— Ладно, сними с него «браслеты». А ты веди себя тихо… хозяин, блин!

Едва с Савичева сняли наручники, как зазвонил его мобильный телефон.

— Это не сообщники, — пояснил Савичев, глядя на свиномордого. — С сообщниками я исключительно по интернету общаюсь.

Свиномордый процедил:

— Ты у меня договоришься.

Савичев оставил этот комментарий без внимания и взял телефон. Едва взглянув на дисплей, он понял, что ситуация не так уж безнадежна. Ему звонит старший следователь городской прокуратуры.

— Да, Михаил Юрьевич. Я просто тронут вашей заботой. Но получается так, что я Федяева вроде бы убил. Обыск в моей квартире сейчас собираются проводить. Кто? Я лично знаком только с участковым. Но одного из четверых неизвестных — он, кажется, главный — я как-то видел. Вместе с Федяевым, две недели назад. Нет, Михаил Юрьевич, я не мог ошибиться. А вот я ему сейчас трубку передам, он и представится.

Свиномордый явно не мог похвастаться мгновенной реакцией. Руку за «мобилой» Савичева он начал тянуть как раз перед его заключительной фразой. Савичев, собственно, и фразу-то выдал для того, чтобы с достоинством выйти из положения. Жест, которым он, привстав из кресла, передавал телефон свиномордому, отличался изяществом и некоторым даже шармом.

Зато в движении свиномордого сквозила плохо сдерживаемая ярость.

— Да. Майор Вербин, начальник отдела уголов… Что значит превышаю служебные полномочия? Пункт пятый статьи сто шестьдесят пятой УПК никто не отменял! Да, именно исключительный случай! Между прочим, он оказал сопротивление при задержании! Я действую так, как считаю нужным! Потому что у меня есть информация из заслуживающих доверия источников. Я не могу сейчас прекратить оперативные мероприятия. Я должен вас поставить в известность в течение двадцати четырех часов и не более того — это во-первых. А во-вторых, я вам не подчиняюсь. Что значит?… Ну, это мы еще посмотрим! О чем это вы? Будьте уверены, с вашим Савичевым будут обращаться в пределах существующего законодательства. Ладно, господин старший следователь, отложим этот разговор до завтра. Утро, как говорится, вечера мудренее. Да-да, посмотрим, кто окажется прав.

Савичев с удовольствием наблюдал за игрой цвета на рыле майора Вербина — нежно-розовый ровный цвет сменялся белым с нездоровыми пятнами («зефир бело-розовый»), потом кожа делалась кумачовой, а из кумачовой — багровой. А еще он думал, правильно ли поступил, сообщив Менькову о том, что опознал Вербина. Если у Вербина и были какие сомнения в том, что свидетель расправы с Алевтиновым представляет опасность не только для Федяева, но и для него лично, то теперь эти сомнения отпали. Но, с другой стороны, теперь об этом знает Меньков.

А стоит ли Менькову доверять? Интуиция подсказывала Савичеву — стоит.

Майор Вербин раздраженно сунул телефон в руки Савичеву — даже не сунул, швырнул. Только хорошо развитая реакция Савичева спасла «мобилу» от падения на пол.

Связь с Меньковым, оказывается, не прервалась.

— Василий Витальевич, — услышал Савичев в трубке голос старшего следователя, — я настоятельно советую вам не реагировать ни какие провокации. Делайте то, что вам прикажут. Продержитесь до утра. Вы очень правильно поступили, позвонив мне и предупредив. До завтра.

Любой бы на месте Савичева не то что воспрял — просто воспарил бы духом. Однако как пессимист по жизни, Савичев знал, что надежда в подавляющем большинстве случаев — не более чем иллюзия. Он чувствовал, что свиномордый майор Вербин заранее приготовил для него кучу пакостей. И вмешательство следователя прокуратуры способно лишь смягчить удар, который свиномордый майор нанесет.

Пессимистические ожидания оправдались очень скоро. Появившийся вместе с Филипповной и Федей тощий вертлявый тип в штатском — шестой по счету мент в квартире — громко произнес:

— Понятые, подойдите, пожалуйста, сюда.

Савичев на пару минут превратился в оптимиста — подумал, что они нашли его нож. Конечно, выдавать этот нож за кухонный и уж тем более перочинный смысла нет. Однако и вменить Савичеву применение этого ножа в каком-то преступлении менты не смогут.

— Савичев, вы тоже подойдите сюда.

Савичев встал из кресла и вышел в прихожую.

Тощий вертлявый тип в штатском, встав на табуретку, руками в тонких резиновых перчатках вытаскивал что-то с антресоли над дверью в кухню. Савичев уже не помнил, как давно он пользовался этой антресолью. Точнее, не сам он — его бывшая жена. Она там хранила пустые стеклянные банки для солений и варений.

— Понятые, смотрите, я при вас достал эту коробку, — сказал вертлявый.

«Ни хрена не при вас, — мысленно возразил Савичев. — Ты им полностью закрыл обзор. Ты из-за пазухи мог хоть три кило героина вытащить и на антресоль засунуть, хоть пистолет-пулемет».

Но вслух он ничего не сказал, спокойно ожидая дальнейшего развития событий.

А события развивались так, как пессимист Савичев, в общем-то, и предполагал. Спрыгнув со стула, вертлявый показал Филипповне и Бойкову небольшую картонную коробку, закрытую и заклеенную скотчем. Отодрав скотч, он открыл клапан наверху коробки, заглянул в нее и, не сдержавшись, присвистнул.

Потом поочередно поднес коробку едва ли не под нос Филипповне и Бойкову. Филипповна заполошно взвизгнула:

— Ой, батюшки, что делается!

Бойков тоже отреагировал, правда, менее эмоционально:

— Н-да-а!..

— Савичев, объясните, как это попало к вам?

Заглянув в коробку, Савичев увидел патроны. Россыпью. Достаточно много, около двух десятков. Сразу определил: калибр семь шестьдесят два. А еще там лежало что-то, замотанное в холщовую тряпицу.

— Как попало э т о, я могу только предположить, — спокойно пояснил он. — Это вы принесли с собой.

— Это только ваше предположение или… — иронично вопросил вертлявый.

— Нет, скорее даже утверждение, — возразил Савичев. — Могу спорить, что на них нет отпечатков моих пальцев.

— Лично я спорить с вами по этому поводу не собираюсь, — неожиданно легко согласился вертлявый. — Потому что обязательно проиграю. Вы клали их в эту коробку, надев перчатки. И вот еще — понятые, внимание!

Вертлявый развернул тряпицу.

Глушитель.

Филипповна ойкнула, Федя Бойков что-то промычал.

— Раз уж вы такой провидец, объясните мне, куда девался АКМС, который лежал здесь же, на этой антресоли? — Савичев не задержался с парированием и этого удара.

— Вы о чем?… — похоже, такой ход на мгновение вывел вертлявого из колеи.

— Я про автомат Калашникова с подствольным гранатометом, который лежал вот здесь!

— Ладно, Савичев, не валяйте дурака, — вмешался свиномордый. — Не хотите признавать очевидного, не признавайте. Но комедию устраивать не к чему.

— Хорошо, — Савичев поднял руки на уровень плеч, ладонями вперед. — Продолжайте разыгрывать комедию вы. Даже не комедию — балаган. В моей квартире вы можете найти с полкило анаши, мумифицированный трупик младенца в шкафу…

При упоминании о трупике младенца соседка Филипповна опять истошно взвизгнула.

— … но я во всем этом участвовать отказываюсь. Согласно статье конституции я имею право вообще не давать никаких показаний.

15

Четверг, 16 сентября

Менькову пришлось порядком попыхтеть в течение двух часов — получить распоряжение прокурора, решение судьи да еще заехать за Рябининым.

— Я-то тебе зачем нужен? — недоумевал Рябинин.

— Для психологической поддержки. А может быть, и не только для психологической. Чувствую, что как только рожу Вербина увижу, сразу двину ему в челюсть. Нет, каков мерзавец! Еще одну «палку» «срубить» захотелось! За одни сутки нашел подозреваемого в убийстве Федяева. Хорошо еще, что этот мужик у меня свидетелем проходит, а то бы Вербин уже «явку с повинной» из него выбивал. Впрочем, вряд ли выбил бы. Мужик хоть и в летах уже, но закалка прежняя осталась. Бывший спецназовец, в «горячих точках» побывал.

Вербина они как раз в райотделе и не застали.

— Почуял, сукин сын, что за задницу взять могут, — прокомментировал факт его отсутствия Рябинин. — А ведь брать пора-а уже!

Савичев, проведший ночь в «обезьяннике» райотдела, выглядел на удивление бодрым и веселым. На предложение Менькова подбросить его до дома ответил вежливым отказом:

— Зачем вам из-за меня такой крюк давать. Я уж как-нибудь в автобусе дотрясусь. С утра-то в наши края пассажиропоток никакой, не то что в «час пик».

— Воля ваша, Василий Витальевич, — пожал плечами Меньков. — Только придется вам сегодня еще раз в автобусе потрястись. Вас не затруднит поездка ко мне часов эдак в пять вечера?

— Как прикажете, — развел руками Савичев.

Но уж Рябинина Меньков просто обязан был доставить в облуправление.

— Да, намаюсь я с этим хмырем, — Меньков выглядел угрюмым и скучным.

— Это ты о ком? — поинтересовался Рябинин.

— О Вербине, конечно.

— Да, тут тебе остается только посочувствовать. Ты не интересовался, как получилось так, что этот, как ты выразился, хмырь до сих пор в майорах ходит, несмотря на то, что в органах он уже без малого пятнадцать лет? А ведь отчетность всегда умел показать — ты сам убедился, какой он лихой «палкоруб». И начальству всегда угождал. А вот на ж тебе — до сих пор майор, начальник «уголовки» не самого, скажем так, прогрессивного райотдела.

— «Прокололся», наверное, где-то.

— Точно. И первый «прокол» у него случился лет шесть-семь назад, когда он в старлеях еще ходил. Сына его в школе поколотили. Ну, дело вообще-то обычное. Сейчас пацаны — да и девчонки тоже — вообще в садистов превратились. Жестокие избиения сверстников — вообще в порядке вещей. Да даже и смертные случаи с их участием — не такая уж и редкость сейчас. Только в случае сына Вербина вроде бы все не так уж серьезно было — мальчишки оплеухами и пинками обменялись. Но этот мудак Вербин не нашел лучшего выхода, чем явиться в школу и до полусмерти избить одиннадцатилетнего пацана. Он, Вербин, и тогда был таким же здоровым и толстым, как сейчас. Ну, может быть, килограмм на пять полегче. Ты представляешь — такая туша и мальчишка одиннадцати лет. Сотрясение мозга, сломанный нос, выбитые зубы — полный кавалерийский набор, что называется. Две слабые женщины бросились пацаненка спасать — пока бравый мент его до смерти не замордовал. Завуч и директорша. Так бравый мент слабых женщин тоже по стенке размазал — нанесение телесных повреждений средней тяжести с временной утратой трудоспособности. Хорошо еще, что он стрельбу там не открыл — с табельным «макаром» доблестный работник уголовного розыска в школу пришел.

— Ни-и хрена себе! — у Менькова даже рот приоткрылся от изумления. — И какие были последствия? Я имею в виду — для Вербина какие последствия?

— Ну, в общем-то, начальство, которое любил он и которое отвечало взаимностью ему, «отмазывать» его особенно не старалось. Статью УК ему не впаяли, но из органов старший лейтенант Вербин вылетел. Как пробка из бутылки шампанского. Правда, увольнение ему оформили по собственному желанию.

— И?…

— И устроился он в какой-то ЧОП — частное охранное предприятие. Всего год или, от силы, полтора там прокантовался — и опять товарищ Вербин в уголовный розыск вернулся.

— Во как! А в ЧОПе мало платили, что ли?

— Зов сердца, ни хрена не попишешь, — Рябинин подмигнул. — А назад взяли его очень даже охотно. Работать-то сейчас некому. Какое положение с кадрами в ментуре, ты не хуже меня знаешь.

— Значит, и в самом деле зов сердца? — тон Менькова исключал положительный ответ на этот вопрос.

— Нет, скорее основной инстинкт, — Рябинин шутки не принял. — А основной инстинкт для Вербина — это власть над кем-то. Лучше, если власть неограниченная. Садист в погонах — это про таких, как он.

Рябинин помолчал. Потом, словно решаясь на что-то, опять заговорил:

— Тут такое дело, Михал Юрьич… Может, оно меня и не касается, но видел я пару-тройку дней назад этого мудака Вербина вместе с твоей сотрудницей.

— С какой такой сотрудницей? — вскинулся Меньков.

— Ну, фигуристая такая, сексуальная. Следачка. Светланой ее, кажется, зовут.

— Ни-и хрена себе… — Меньков не мог скрыть своей растерянности. — А ты не ошибся?

— Нет, я трезвый тогда еще был, — хмыкнул Рябинин. — А видел я их в заведении с нехитрым названием «Волна».

— Ага, это которое на западном берегу.

— Ну да, на озере.

— Любовное свидание? — игриво поинтересовался Меньков.

— Я бы не сказал, — покачал головой Рябинин. — Скорее деловое. Да, на деловое свидание их встреча и походила. Сидели за столиком друг напротив друга, наклонив головы — тихо, значит, говорили. И она, следачка твоя, что-то мудаку Вербину втолковывала, а он кивал время от времени, иногда что-то возражал.

— Ты что, слышал их разговор?

— Нет, не слышал. Но для того, чтобы понять, какой идет разговор — ссора или веселый треп ни о чем — для этого не обязательно слышать слова. Я по их поведению понял: следачка что-то Вербину втолковывает, он вроде бы не верит, а она его убеждает.

— Ясно, — неожиданно для самого себя сказал Меньков.

— Ну вот, ты со мной согласен.

— Я не о том, — Меньков помотал головой, словно отгоняя наваждение. — Ты не можешь вспомнить, когда именно видел их, какого числа?

— Отчего же не вспомнить? В субботу это было.

— Ясно, — повторил Меньков.

— Да что же тебе ясно-то?

— Пока это только догадка… Я за день до этого, в пятницу, очную ставку проводил. И кое-какой нежеланный свидетель в это процесс вмешался.

— Ну-у?! — изумленно выдохнул Рябинин. — Неужели же этот свидетель — она? Ты думаешь, что?…

«Я не думаю — я в этом уверен. На сто десять процентов уверен».

А вслух произнес:

— Может быть. А может и не быть.

16

Четверг, 16 сентября

Неизвестно, почему после разговора с Рябининым Менькова понудила к активным действиям именно первая часть этого разговора — сообщение о дикой выходке Вербина-старшего. Неужели же примитивная цепочка размышлений: «Вербин-младший берет пример со старшего, вырос типичным «мажором» — случай с его угрозами Татьяне, вполне может быть, не единичный»?

Вполне может быть, что и так. Неисповедимы пути интуиции…

Что же касается сообщения Рябинина о субботнем свидании в «Волне», то разговор с Алабиной на тему ее связи с Вербиным в голове Менькова как-то не укладывался. Что он ей скажет: «Тебя видели с майором Вербиным из Западного райотдела. Что тебя с ним связывает?» Светочка запросто может ответить: «Меня с ним связывает секс. Трах. Обалденный трах. Грандиозный трах. А ты что, ревнуешь?» Меньков, конечно, парирует примерно в таком духе: «Ни хрена я не ревную. Но я подозреваю, что ты слила Вербину конфиденциальную служебную информацию». А Светочка ответит примерно так: «В чем еще ты меня подозреваешь? В том, что я сливаю информацию ЦРУ, «Моссаду» и хохляцкой службе безопасности?»

В общем, если бы даже у Менькова имелись более веские доказательства того, что именно Алабина рассказала Вербину об очной ставке, «расколоть» до конца он ее не смог бы. Переразвитый инстинкт самосохранения, наглость, лживость — эти качества прикрывали Алабину, словно броня.

Поэтому Меньков занялся тем, что могло принести конкретные, ощутимые результаты — он принялся «пробивать» фамилию, имя и отчество Вербина Родиона Борисовича по базе данных ГУВД.

Ему пришлось затратить совсем немного времени для того, чтобы найти кое-что…

…Русская пословица относительно сумы и тюрьмы может быть легко расширена на другие человеческие беды — особенно с учетом теперешних российских реалий. Так называемому простому человеку приходится постоянно держать ухо востро, быть настороже, трястись, как премудрый пескарь, не будить лихо и т. п.

И все равно никакие предосторожности не спасают. Если простого человека, идущего по пешеходному переходу на зеленый свет, не сбил «мажор», едущий на «навороченном» внедорожнике, этот человек не должен расслабляться, не должен терять бдительности ни на секунду.

Ибо благополучно перейдя через улицу и не получив обрезком водопроводной трубы по черепу у собственного подъезда, простой человек продолжает подвергаться постоянному риску.

Он может, заперев на замки внешнюю бронированную и внутреннюю обычную двери, зайти на кухню, откупорить бутылку водки, абсолютно «благополучной» с виду (этикетка, тиснение на дне и боках, крышечка с резьбой и т. п.), и через пару-тройку часов скончаться от отравления.

Обыкновенный — то есть, простой человек — с не очень характерным для такого сословия именем Филидор (папаша-шахматист от большого ума дал) под внедорожник ни разу в жизни не попадал, «паленой» водкой не травился, хотя в последнее время употреблял именно такую.

С Филидором, известным теперь в своей среде как Филя (реже как Филимон), приключилась другая напасть. Он сделался бомжом. Да ведь как сделался! Паспорт по пьянке не терял, в сомнительные строительные проекты не влезал, чтобы потом не оказаться «обманутым пайщиком». Просто после развода с женой разъехался с ней и приобрел скромненькую, но вполне благоустроенную квартирку в так называемом «сталинском» доме. Причем, приобрел с соблюдением всяческих предосторожностей — с участием нотариуса, с проверкой истории квартиры риэлторской фирмой.

Но в один вовсе не прекрасный день Филидор не смог попасть в свою квартиру — кто-то сменил на ней замки. А этот «кто-то», как оказалось, являлся законным наследником прежнего хозяина квартиры — не того, что продал квартиру Филидору, но предыдущего, у которого этот хозяин тоже квартиру купил.

Как Филидор очень скоро понял, его «развели», как распоследнего лоха — коим он на самом деле и являлся. И риэлторская фирма, и нотариус — все работали в одной связке и состояли в подчинении у могущественной структуры. Назвать эту структуру жульнической ни у кого — и у Филидора в том числе — язык бы не повернулся: уж слишком влиятельные, большие люди ее возглавляли.

Прежняя жена Филидора жила с новым мужем, дети жили в других городах, причем, жили весьма стесненно. Да Филидор, даже живи они все просторно и одиноко, все равно не стал бы стеснять их — уж так он был устроен. Лох. Лузер по жизни.

И стал лох и лузер Филидор — теперь уже окончательно и бесповоротно Филя — жить на улице. Не совсем чтобы на улице, конечно. И даже не всегда в подвалах. Случалось ему жить и при небольших магазинах, в которых он днем работал грузчиком, а ночью исполнял функции сторожа. Но магазины эти — три и почти один за другим — прогорели. Подобное тянется к подобному, потому Филе и удавалось прилепляться к этим магазинчикам, хозяевами которых на поверку оказывались тоже лузеры по жизни. Так что к зиме конца прошлого и начала этого года — оказавшейся на удивление холодной — Филя жил в лотке теплопровода.

На прокорм и пропой он зарабатывал не только тем, что сдавал стеклотару. Иногда снабжал мужиков, торгующих на блошином рынке, бэушным крепежом, деталями сантехники и прочей подобной дребеденью, которую извлекал из мусорных баков. Иногда даже, если уж очень посчастливится, помогал грузчикам на том же рынке. Но последнее случалось редко — во-первых, кризис, все стали прижимистыми, а во-вторых, пообносился Филя, грязь во все поры въелась, вполне «бомжистую» внешность приобрел. А и то — в прошлом ноябре (аккурат седьмого — красный день календаря!) четырехлетие своего бомжевания отметил. И в самом деле отметил — в компании таких же горемык, как он сам.

Годовщину отмечали, как позволяли средства. После трех-четырех стаканов «паленки» начались, как водится, разговоры «за жисть». И в этих разговорах главной темой было ухудшение существования бомжей в городе Приозерске. Конечно, кризис ударил по всем, но кризис уже на убыль пошел. Хотя, с другой стороны, народ от этого добрее не стал. Хуже того, появились среди народа самые настоящие беспредельщики, которые вроде бы задались целью Приозерск от бомжей очистить.

Конечно, и раньше хватало случаев избиения бомжей, травли их собаками — и во всех этих случаях притеснителями и гонителями бомжей являлась молодежь. Оно и понятно — те, кто постарше, кто жизнь понял, многих из которых жареный петух в задницу клюнул, не станут бедолаг трогать. Да и времени у них нету на разборки с несчастными бездомными. Так разве что иногда какая-нибудь истеричка завизжит, когда бомж у мусорного бака приблизится к ней на расстояние меньше десяти метров: «Отстреливать вас надо, как собак!»

А собак, кстати, никто и не отстреливает — бродячих собак, таких же бездомных, как и люди. И бродячие собаки разве что в стаях опасность для людей — в том числе и бездомных — представляют.

Но молодые беспредельщики, сбившиеся в стаи, опаснее бродячих собак во много раз. Нескольких бомжей они просто сожгли заживо — свалили на землю, попинали ногами, бензином облили и сожгли. Нескольких автомобилями переехали: внедорожники они на то и внедорожники, чтобы по пустырям могли ездить и бомжей, словно зайцев, преследовать и давить.

Филя, конечно, про все эти случаи и раньше слышал, ничего по существу нового он из «застольных» (вместо стола — коробка из-под телевизора) не узнал. Да только лишнее напоминание, во-первых, веселья не прибавляет, а во-вторых, беду приближает. Филя-Филидор в прежней своей — до бомжевания — жизни много эзотерических книг прочел и верил в то, что слово и мысль материальны.

Но после отмечания годовщины ничего с Филей и с другими бомжами в его микрорайоне не случилось — за исключением мелких неприятностей вроде обморожений или отравлений алкоголем.

Год двигался к завершению, морозы все крепчали — это в южном-то Приозерске! Филя подобрал около мусорного бака совершенно целую, неиспорченную мужскую шубу из искусственного меха. И вспомнил двух придурков из «Нашей Раши», бомжей с Рублевки. Шуба оказалась Филе впору, хотя Филя был мужиком высоким и крепким. А четыре года назад эта шуба на него не налезла бы — на животе уж точно не сошлась бы.

Находка случилась за пару дней до католического Рождества, которое Филя в свою бытность Филидором, тоже отмечал. Решил отметить и в этот раз, для чего зашел в гастроном, купил бутылку водки, палку дешевой вареной колбасы и батон. Покупками этими Филя существенно подорвал свое финансовое положение. Но — праздник есть праздник, тем более, что дело и впрямь святое.

Новая шубейка маскировала драный свитер и телогрейку, частично маскировала засаленные, грязные джинсы. Но вот вязаную шапочку-«пидорку» и разбитые, донельзя разношенные зимние сапоги она, при всем своем великолепии и длине, скрыть не могла.

Народ в гастрономе, в массе своей, старался бомжа как бы не замечать. Но покупатель, стоящий за ним в очереди к кассе, выдерживал дистанцию не менее чем в полметра. Да и кассирша деньги из его рук — он руки старательно снегом оттирал — брала кончиками пальцев.

В общем, Филя вошел в гастроном и вышел из него безо всяких приключений. Но появилось у него какое-то нехорошее чувство — будто только что, совсем недавно, кто-то затаил на него зло. Хуже того, не затаил даже, а готов это зло вот-вот выплеснуть.

Отгоняя прочь дурные предчувствия, Филя вышел на площадь перед гастрономом, огляделся. Народ идет по своим делам, несколько автомобилей стоят — все больше иномарки. Да, по статистике вроде бы бедновато народ живет, но вот по улицам даже их Приозерска из пяти машин ездят обязательно три — иномарки. Но что иномаркам до Фили и что Филе до них? Они существуют словно бы в разных вселенных.

Первая звезда зажглась уже, поэтому Филя поспешал в свое логово. Рождество он решил отметить один, несколько дней назад решил.

Стараясь не оскользнуться и не разбить бесценную бутылку, Филя быстро шел по неровной дороге. На разбитом асфальте наросло едва ли не с полметра укатанного колесами снега и льда.

«Дикость какая, — размышлял Филя. — В цивилизованных странах наверняка такого безобразия нету — чтобы дороги не чистить». Выезжать в цивилизованные страны Филе не посчастливилось, но из средств массовой информации облик этих стран он в своем сознании создал.

До здания котельной оставалось метров сто или даже чуть меньше, когда Филя увидел впереди на дороге свою длинную тень- от света фар. И шум мотора услышал. Ворча, он стал перелезать через ледяной валик на обочине дороги. Перелез, угодил в сугроб.

Автомобиль приближался. Филя не любил смотреть на свет фар, поэтому отвернулся, ожидая, пока автомобиль проедет. Однако автомобиль остановился.

«Наверное, сейчас дорогу станут спрашивать», — подумал Филя. Нет, он не верил в то, что кто-то станет спрашивать у него дорогу — он скорее успокаивал себя. Что это за автомобиль? Менты? Менты здесь, случается, проезжают, но редко. Но ментам он на фиг не нужен — что с него возьмешь? Менты тормозят тех, кого ошмонать можно. Или над кем покуражиться, поизмываться можно от нечего делать. А об него они руки пачкать не станут из-за брезгливости и опасения подхватить какую-нибудь кожную заразу.

Поскольку фары теперь светили только на дорогу и свет их не падал на Филю, бомж решил повернуть голову в сторону дороги.

Повернул — и сердце его ухнуло вниз.

Шагах в двух от него уже стоял парень. В свете фонарей от ближайших домов, в отсветах от снега Филя смог хорошо рассмотреть лицо парня. То есть, он его в первое мгновенье рассмотрел — как только голову повернул. Он узнал этого парня, хотя видел его всего в течение, самое большее, десятка секунд. И случилось это совсем недавно — когда Филя выбирал водку в гастрономе. Взгляд он на себе тогда почувствовал. Повернул голову — и наткнулся на этот взгляд. И сразу же отвернулся. Вот тогда у него и возникло это нехорошее предчувствие.

А сейчас этот парень стоял почти рядом с ним. И еще два темных силуэта двигались по снегу — с обеих сторон от парня, каждый метрах в трех от него.

Тут уж и дураку все понятно — окружали.

У Фили мгновенно прокрутилось в сознании: «Тебе пятьдесят восемь лет, терять тебе нечего, кроме постылой, ненужной тебе жизни. Чего же ты боишься?»

Парень, который находился почти рядом с Филей, сделал шаг вперед, легко передвигаясь по глубокому снегу.

— Мери Кристмас, — глумливо произнес парень и резко, почти без замаха ударил неподвижно стоявшего Филю в лицо.

Филе, конечно же, не всегда было пятьдесят восемь лет. И в молодости Филя очень активно занимался спортом. Боксом в том числе. И сейчас его мозг, его нервы, его мышцы в долю секунду кое-что вспомнили. Он сделал нырок, а его левая рука пошла навстречу руке парня, коснувшись его предплечья изнутри. В результате удар получился скользящим и прошел над левым ухом Фили, лишь слегка задев голову.

Следующее движение Фили даже его самого удивило, не ожидал он от себя такой прыти и изобретательности. Черный пластиковый пакет с бутылкой водки и успевшими подмерзнуть батоном и колбасой полетели в голову парня, ударив сбоку. Парень пошатнулся и вскрикнул.

Но, похоже, удар получился не настолько сильным и точным, чтобы вывести противника Фили из боя. Бутылка даже не разбилась.

А в следующее мгновение Филя ощутил сильный удар ногой в бедро — это второй противник атаковал, подкравшись с правой стороны.

«Главное — не упасть! Забьют ногами, шакалы».

Филе удалось удержаться на ногах не более полуминуты, а может быть, и того меньше. Слишком уж неравны были силы. Получив несколько сокрушительных ударов кулаками по голове и ногами в живот и пах, Филя уже вроде равнодушно как-то отметил, что противники — убийцы? — его сильны, спортивны, тренированы. Резкой, точной подсечкой его сбили с ног и стали убивать. Прикрыв руками голову, подтянув колени к животу, Филя тоскливо думал о том, что умирать ему довелось в день рождения Христа.

Уже затухающее сознание Фили уловило визг тормозов, крики: «Стоять, суки!»

Ему перестал сниться надоедливый, очень короткий, но повторившийся невесть сколько раз сон — словно заевшая пластинка. Нечто похожее на пластинку Филе и снилось — вертящееся. Наверное, пластинка возникла в его пробуждающемся сознании как напоминание о счастливых днях юности. Нынешнее-то поколение пластинки разве что в кинофильмах видело.

И ощущение у Фили появилось такое, какого он давно не испытывал — едва ли не ощущение счастья. Он лежал на чем-то мягком, ему было тепло.

Не раскрывая глаз, Филя попытался припомнить, что случилось с ним перед тем, как он оказался в тепле и лежащим на мягком.

Вспомнил очень быстро. Открыл глаза.

Понятно — больничная палата. Он жив. Голова болит, шум какой-то в ней. Попытался ощупать голову правой рукой — не получится, в гипсе рука, оказывается. Левая болит, плохо слушается, но работает.

Ага, голова у него, оказывается, обвязана бинтами. Правым глазом он видит — словно через узкую смотровую щель. Ясно, заплыл глаз. Осторожно пошевелил ногами — слушаются ноги. Значит, позвоночник эти шакалы ему не сломали.

А вот что касается зубов, то тут ситуация намного хуже. Спереди, где язык привычно упирался в твердое — пустота. Сбоку — острые осколки. Хорошо, что хоть коренные целы. Будет чем жевать.

В следующее мгновенье он увидел над собой лицо. Женское. Миловидное лицо молодой женщины. Взгляд женщины выражал озабоченность и сочувствие.

Филя опять закрыл глаза…

Как удалось выяснить Менькову, дело о нанесении тяжких телесных повреждений Филидору Артемьеву все-таки открыли. Хотя наверняка следовало бы туда же, в это дело, добавить статью о неподчинении работникам полиции.

Филидора Артемьева от смерти спас наряд ППС, объезжавший микрорайон. Стражи порядка увидели стоявший на дороге автомобиль с включенными фарами и подфарниками. А сбоку от дороги трое избивали ногами четвертого. Полицейские выскочили из своего «Рено-Логан-ППС» и попытались пресечь, как впоследствии гласил протокол, противоправные действия. Однако их обозвали козлами, мусорами, а один из них даже получил в глаз. Только угроза применения табельного оружия образумила дебоширов.

Впоследствии, доставленные в отделение, дебоширы изложили свою версию случившегося. Оказывается, незнакомый им раньше Филидор Артемьев мешал проезду их автомобиля по дороге, не реагируя на сигнал и не уходя с проезжей части. Когда один из пассажиров вышел из автомобиля и попытался объяснить незнакомому гражданину неправильность его поведения, он получил удар по лицу. После этого товарищи потерпевшего, конечно же, вступились за него.

Дебоширы принесли извинения сотрудникам патрульно-постовой службы, намекнув, что готовы компенсировать как моральный, так и физический ущерб. А намек этот подкреплялся сообщением о том, что отец одного из задержанных является сотрудником полиции и занимает довольно высокий пост.

Как знать, какое продолжение — или окончание — получил бы этот инцидент, не случись в том отделении очень дотошного дежурного следователя. А следователь сразу связал несколько случаев убийства бомжей, произошедших в течение последних трех-четырех месяцев, с покушением на убийство Филидора Артемьева. То есть, это следователь охарактеризовал данное преступное деяние именно так — покушение на убийство. Никакого хулиганства и уж тем паче превышения необходимых пределов самообороны.

Задержанных продержали в отделении до утра. Утром в отделение прибыл отец одного из задержанных, майор Вербин, и минут через двадцать после его визита задержанных отпустили. Под подписку о невыезде.

Следователь не внял настойчивым пожеланиям — о приказе речь не шла — начальства прикрыть дело. Через три дня после случившегося он смог допросить пострадавшего. Именно три дня Филидор Артемьев пребывал в бессознательном состоянии после проведенной сложной нейрохирургической операции. Артемьеву проломили череп, и осколок кости попал в мозг. Так что всего три дня беспамятства следовало в данном случае считать почти что чудом — при таких черепно-мозговых травмах случается и впадание в кому на неопределенно долгий срок.

Однако Филидору Артемьеву очень и очень повезло. К счастью для него самого — и для следователя тоже — у Артемьева не пострадали ни память, ни речь. И придя в сознание, он довольно связно поведал следователю обо всем, что случилось с ним вечером накануне католического Рождества — то есть, в сочельник.

Но дело о нанесении несчастному Филидору Артемьеву очень скоро прикрыли — с формулировкой за недоказанностью. Обо всем этом и поведал Менькову тот самый дотошный следователь, уволившийся из полиции и сделавшийся адвокатом. Напоследок бывший следователь заявил:

— Скажу откровенно, пусть даже вам мое признание и покажется циничным. Я считаю более справедливым оправдание в суде преступника, на котором, что называется, пробы негде ставить, чем отказ от «закрытия» до суда «мажоров», подобных этим подонкам Вербину, Цупикову и Агафонкину.

— Ай-яй-яй, — прокомментировал заявление следователя уже после их беседы Меньков. — Произвели, видать, на него впечатление «подонки».

17

Вечер четверга, 16 сентября

Савичев прибыл в кабинет Менькова ровно я пять вечера. Пунктуальность, заслуживающая быть отмеченной — с учетом «пробок» на дорогах в это время дня. Правда, до того Савичев предварительно позвонил старшему следователю и предупредил, что может опоздать.

— Василий Витальевич, — сразу начал Меньков, — я добился изменения меры пресечения для вас вовсе не потому, что восхитился вашей храбростью, когда вы отважились свидетельствовать против Федяева. Просто я прекрасно понимаю, что отвечать убийством на угрозы Федяева мог только абсолютно безрассудный человек. А вы наверняка к таким не относитесь.

— Спасибо, Михаил Юрьевич, за столь лестную для меня оценку, — Савичев отвесил неглубокий поклон — скорее это походило на замедленный кивок. — Но ведь несколько дней назад вы думали иначе?

— Я представьте себе, забыл, о чем и как я думал несколько дней назад, — совершенно бесстрастно отреагировал Меньков. — А в данный момент меня интересует то, что вы думаете о покушении на вас.

— Ого! И вы об этом тоже знаете? — удивление Савичева выглядело искренним.

— Так ведь служба такая, — улыбнулся Меньков. — И случилось это достаточно давно, в воскресенье вечером. Случилось ведь?

— Случилось, — подтвердил Савичев. — Но вряд ли в меня стрелял человек, которому меня «заказал» Федяев.

— Откуда такое заключение?

— Федяев хоть и из «новых русских», но не до такой степени придурок, чтобы через пару дней после очной ставки убирать свидетеля. То есть, меня. Хотя, как вы слышали, он мне угрожал.

— Ладно, Федяев вас «заказал» или кто-то другой, или вообще никто не «заказывал» — это еще предстоит выяснить. Может быть, вас с кем-то перепутали. Вы не думаете, что вас с кем-то перепутали?

— Хм… Не знаю. Наверное, все-таки, не перепутали. Стрелявший меня хорошо видел. С другой стороны, я не понимаю, как меня могли подстеречь в нужном — в безлюдном — месте в нужный момент — когда уже вечерело, и народу в гаражах уже почти не было.

— Неужели никто не знал о том, что вы собирались в тот день уехать утром, а вернуться вечером?

— Знали. И даже не один человек — несколько. Во-первых, в гараже в субботу я сказал соседу, что завтра меня не будет с утра и до вечера. И что, если он не хочет меня ждать часов до шести вечера — а раньше я возвращаться не планирую — то пусть занесет мне эту штуку домой.

— Какую штуку?

— Сварочный аппарат. Сварганил как-то по случаю — сверхлегкий получился и сверхмощный. Так что все соседи норовят им попользоваться. Мужик этот в моем доме живет, только в другом подъезде, и гараж его от моего гаража тоже недалеко.

— И сосед занес вам этот аппарат домой?

— Да, вечером. Часов в восемь. Когда уже стемнело.

— А еще кто знал о вашем отъезде?

— А еще тоже соседи — я даже не обратил внимания, сколько их на лавочке сидело. Мне напомнили — опять же в субботу вечером, что завтра, дескать, футбол в девятнадцать ноль-ноль. Ну, я сказал, что вернусь в шесть вечера, чтобы поспеть. Хотя вообще-то я к футболу почти что равнодушен. Да, еще о моем отъезде и о точном времени моего возвращения знал один мой старый знакомый. Тот хотел заехать ко мне и взять компьютерную программу, антивирусную.

— Это разве такой уж дефицит? — Меньков удивленно поднял брови.

— Для кого как, — усмехнулся Савичев. — Он, этот знакомый мой, хоть и моложе меня на целых двенадцать лет, но «чайник» безнадежный. И вообще он зануда редкостный. То есть, проще ему уступить, чем отказать. Он мне и в пятницу звонил, и в субботу — и все на нехватку времени жаловался. Дескать, никак не мог он времени выкроить, чтобы заскочить ко мне.

— Ясно. Вы, конечно, помните адрес своего приятеля-«чайника» и соседа по гаражу и дому?

— Приятеля помню, а вот соседа я только по фамилии помню. Знаю еще, что он в первом подъезде нашего дома живет, — Савичев развел руками.

— Ладно, фамилия так фамилия…

Меньков записал фамилию соседа Савичева. И фамилию приятеля-«чайника», с его адресом и телефоном тоже.

А Савичев внезапно выдал:

— Знаете, меня только что одна мысль посетила… Это наверняка важно. Сдается мне, что никто меня убивать не собирался…

— То есть?!. — вскинулся старший следователь.

— Скорее всего, попугать просто хотели.

— И на чем же это ваше предположение основывается?

— Когда я обернулся, услышав собачий визг, расстояние от меня до того стрелка было метров сорок. Он промахнулся, хотя я еще спокойно стоял на месте. Можно, конечно, допустить, что он безнадежный мазила. Но что мешало ему стрелять в меня с более близкого расстояния — еще там, среди гаражей?

— Может быть, может быть… — пробормотал Меньков.

Он внезапно понял, что предположение Савичева, скорее всего, верно.

«Да, если Савичева хотели и в самом деле убить, это следовало делать не в таком месте — проще всего можно было застрелить Савичева в его гараже. Или потом пройти за ним и выстрелить с расстояния метров в десять, но не в сорок. Тем более, что пистолет в самом деле был снабжен глушителем — уж Савичев-то зверь стреляный, он ошибиться не может. А если потенциальный убийца Савичева просто трусил, сильно волновался? Ну да, оттого и попал уже с расстояния метров в восемьдесят в другого человека?»

Как выяснилось, другому человеку — тому парню, что случайно вышел с девушкой навстречу Савичеву — ничего серьезно не угрожало.

Неизвестный стрелял из пистолета ТТ с глушителем — значит, дальность полета пули существенно уменьшалась. Конечно, на расстоянии метров десять-пятнадцать пуля калибра семь шестьдесят две, выпущенная из ствола ТТ, пробивает бронежилет. Тут ТТ превосходит пистолет Макарова. Хотя пуля из «макара» и обладает гораздо бОльшим останавливающим действием. Но более легкая, меньшего калибра пуля из «тэтэшника» вылетает из ствола с бОльшей скоростью. С учетом этого фактора да еще заостренной формы пули «бронебойные» качества ТТ легко объяснимы.

Но, как ни крути, прицельная дальность ТТ и пистолета Макарова одинакова — пятьдесят метров. И пуля ударила парню в живот, будучи уже, что называется, на излете. Она не пробила брюшину, а застряла в мышцах сбоку, с правой стороны. Поэтому пулю очень легко извлекли.

Дальнейшая судьба извлеченной пули складывалась следующим образом: в больницу приехал дежурный следователь из милиции и забрал ее. На следующее утро — в понедельник — пуля попала в областной ЭКЦ, экспертно-криминалистический центр. И довольно скоро была идентифицирована. Пистолет, из которого эта пуля вылетела, «засветился» в трех эпизодах. А эпизоды имели в сумме четыре трупа — в одном случае из «тэтэшника» уложили двоих сразу.

Самое важное обстоятельство, значительно сужающее круг поиска — все убийства произошли в Приозерске.

— Перед тем, как вас отпустить, Василий Витальевич, мне хотелось бы уточнить одну очень важную деталь, — старший следователь улыбался, но внутренне поднапрягся — от ответа Савичева будет зависеть и ответ на вопрос, который он, Меньков, задавал самому себе.

— Пожалуйста, — нечто, похожее на улыбку, появилось на бесстрастном лице Савичева. — Буду рад вам помочь.

— Вчера вы в телефонном разговоре со мной заявили, будто бы видели одного из милиционеров, проводивших у вас обыск, вместе Федяевым две недели назад.

— Почему «будто бы видел»? — Савичев скривил губы в ухмылке. — Я могу хоть под присягой, хоть, как там у вас это называется, под протокол подтвердить это. Этот мордатый тоже — я имею в виду, что вместе с Федяевым — пинал ногами лежащего на земле человека. И этот мордатый стрелял в меня. То есть, не в меня, конечно — в мою сторону.

— А вы не могли ошибиться?

— Не мог. Вон у вас на столе книжица лежит какая-то. Раскройте ее на любой странице.

Меньков удивился такой просьбе, но, взяв со стола томик УПК, раскрыл его. А Савичев встал со стула и отошел назад на три шага.

— Так, — сказал он, — читаем: «пункт четырнадцать, скобка, кассационная инстанция — суд, рассматривающий в кассационном порядке уголовные дела по жалобам и представлениям на не вступившие в законную силу приговоры, определения и постановления судов первой и апелляционной инстанций; пункт пятнадцать, скобка, момент фактического задержания — момент производимого в порядке, установленном настоящим Кодексом…»

— Достаточно! — прервал его Меньков, потом взглянул на страницу и поразился:

— Буквально буква в букву!

— Вблизи-то я сейчас хуже вижу, чем в молодости. Полста и пять годов все же землю топчу. Но на расстоянии — вы сами убедились. У мордатого внешность приметная — как и у Федяева. А видел я их, как уже говорил, с расстояния метров в сорок с небольшим. Так что очень даже хорошо их запомнил.

— И на суде сможете сказать то же, что сказали сейчас? — Меньков хотел улыбнуться, но не стал — натянутой улыбка вышла бы.

— На суде? Конечно, скажу.

18

Вечер четверга, 16 сентября

— …И насколько сложно по психологическому «почерку» «вычислить» преступника?

— Легко, — Татьяна состроила скучную гримаску. — Существует целая программа — «Личностно-преступное профилирование». Ты о такой, небось, и не слыхал?

— М-м… — Меньков изобразил вспоминание.

— Именно. «М-м», — Татьяна вздохнула. — Твои коллеги, как и сорок, как и пятьдесят лет назад, действуют согласно марксистской установке на то, что бытие определяет сознание. И посему, если в обществе человек человеку будет друг, товарищ и брат, то неоткуда будет в этом обществе взяться преступникам и прочим моральным уродам.

— Плохо ты думаешь о моих коллегах. У них мнение по этому вопросу почти диаметрально противоположное. Так в чем смысл и соль программы… профилирования?

— А надобно тебе знать, что в рамках этой программы один неглупый дядька с буржуинского Запада — кличут этого дядьку Джон Дуглас — разработал метод построения психологического профиля неизвестного преступника.

— Ага, психологический портрет?

— Это не совсем то, о чем ты подумал, — свояченица произнесла это так, будто Сеньков подумал о чем-то неприличном. — Сфера применения психопрофиля — это преступления, в которых преступники в значительной степени индивидуализируют себя…

— … Не в лоб, так по лбу!

— Не перебивай старших! Это значит, что преступник выражает в преступлении собственные фантазии. То есть, повод для преступления — именно его собственная фантазия.

— То есть?… — Меньков помахал пальцами у виска.

— Бедовый ты мальчонка, Мишаня, — Татьяна покровительственно улыбнулась. — На лету все схватываешь. Верно, с определенными оговорками можно сказать, что психопрофиль используется в случае, когда есть основания подозревать наличие у преступника какой-либо формы социопатии.

— Опять выражаешься нецензурно. Социопатия и психопатия что-нибудь общее имеют?

— Сейчас термин «психопатия» психиатрами уже почти что не применяется — потому что превратился он в расхожее выражение, в обидное ругательство. Утратил свое, так сказать, клиническое содержание.

— Но как-то же таких психов называют сейчас?

— Да, их определяют как больных с «расстройством личности». Хотя и психопатами тоже продолжают называть.

— Ясно, — кивнул Меньков, — но не в терминах дело…

— А в чем?

— А вот послушай меня. Сможешь ли ты, применяя это свое… профилирование, решить одну задачку…

И Меньков коротко рассказал Татьяне об изнасиловании и убийстве Вероники Федяевой. Но умолчал о том, что отца девочки тоже впоследствии убили — зачем загружать психолога ненужной информацией?

Татьяна слушала очень внимательно, просила кое-что уточнить. Потом, немного подумав, вынесла вердикт:

— В общем-то, знаешь ли, я ставлю три к одному, что преступление это — изнасилование и убийство девочки — совершил именно урод, страдающий «расстройством личности», но никак не сексуальный маньяк.

— Ну, Тань, сильна ты по части парадоксов! — Меньков шумно выдохнул. — Это почему же ты пришла к такому парадоксальному выводу?

— Вспоминается мне фраза из какого-то детективного фильма, который я смотрела лет двадцать назад: «Фактов нет, интуиция». Во-первых, ты сам говорил, что схожих преступлений не было с… С какого времени?

— С марта этого года. Но маньяк может долгое время не проявлять активность…

— Он мне будет рассказывать о маньяках! — Татьяна обратилась, похоже, к люстре на потолке — потому что ее исполненный муки взгляд был устремлен именно туда. — Маньяк на одном зациклен, а тип с «расстройством личности»… В общем, как выражаются в Одессе, слушай меня сюда. Ты должен проверить все случаи циничного хулиганства, жестоких избиений и тому подобных вещей за последние полгода или год. А также случаи попыток изнасилования. Или даже изнасилований, о которых жертвы предпочитали не сообщать в милицию. Бывает же такое — что не сообщают?

— Конечно! И ты не хуже меня это знаешь.

— Да, разумеется. Встречались у меня такие пациентки… И все, что соберешь, сбросишь на мой имейл адрес. Помнишь его?

— Еще бы не помнить!

— Так, теперь о предполагаемом преступнике — которой, предположительно, страдает «расстройством личности». Не может быть, чтобы этот тип не «засветился» — нарушения поведения оказываются главной отличительной чертой такого субъекта и он не чувствует неправильности своих действий и того, что называют модусом поведения, — Татьяна выдавала мудреные термины без запинки, словно считывала текст откуда-то. — Одним из важных симптомов является эгоцентризм с неспособностью к сопереживанию, сочувствию другим. Хотя каких-либо формальных расстройств мышления у них нет, логика таких субъектов отличается крайней аффективностью. Последнее слово тебе понятно?

— Конечно — «состояние аффекта», — Меньков всем видом показал: «обижаешь, мол».

— Правильно. Этот псих прет напролом — против всего и всех. Его поведение чаще всего направлено против мнимых обидчиков, против общества в целом. И мораль, и законы — это не для него, он мораль и законы нагло, демонстративно игнорирует.

— Хм, и много таких… сдвинутых?

— Не больше десяти процентов от общего числа людей. Скорее лишь каждый двадцатый страдает «расстройством личности», чем каждый десятый. Так утверждает статистика.

— Ну да, как же — статистика, — проворчал Меньков. — Да среди молодежи сейчас каждый пятый наверняка такой. Циничные, до беспредела наглые…

— Не путай, пожалуйста, изъяны воспитания с психическим расстройством! А насчет молодежи ты прав — по статистике «расстройство личности» среди молодежи встречается в четыре раза чаще, чем среди людей солидного возраста. Среди преступников таких типов — примерно треть.

* * *

Предположение Татьяны о том, что преступление совершил психопат, основывалось на интуиции — как она и призналась. Но интуиция тоже не зиждется на пустоте — она должна иметь под собой какую-то основу, какие-то факты. Разговаривая с Меньковым, Татьяна вспомнила молодую женщину, обратившуюся к ней чуть больше месяца назад…

… Карина недавно рассталась со своим гражданским мужем. Слово «расставание» звучит трагически, звучит пафосно, даже старомодно звучит. Слово «расставание» означает разрыв былых связей, а в самом печальном случае — разлуку любящих сердец. В общем-то, расставание мужчины и женщины подразумевает собой прошлую — прошедшую — любовь.

Но выяснилось, что любви как таковой и не было. Совместное проживание, секс, общие знакомые (в массе своей не очень приятные в общении), совсем немного общих интересов.

И все. Ну, может быть, чуточку еще чего-то. Сущий мизер еще чего-то.

Одинокая женщина в двадцать пять — ситуация очень даже поправимая. Так говорили все подруги Карины, так говорила ее мать.

Она в мать пошла. И внешностью, и — увы, к этому все идет — судьбой.

Отец Карины ушел от матери, когда девочке едва исполнилось два годика, а матери — двадцать пять, как сейчас Карине. Алименты платил исправно, но не более того. Карина его так ни разу и не увидела — и мать этого не хотела, и он сам не стремился (по словам матери) на дочь посмотреть, и дочь тоже не особо жаждала общения с папашей.

Карина — эффектная брюнетка. Ее мать, на которую она очень похожа, тоже потрясающе выглядит — не только, в молодости, но и в нынешние свои сорок восемь. Не просто эффектная, а, как принято писать в таблоидах и теле- и кино обзорах, откровенно красивая. Женщины с такой внешностью в нынешние времена выходят замуж за олигархов. Или хотя бы становятся их постоянными любовницами — со всеми вытекающими последствиями вроде подаренной виллы в Испании либо, на худой конец, в Болгарии.

Не получилось у Карины с олигархом. Даже с заместителем директора по коммерческим вопросам не срослось (не связалось, не склеилось). И вроде неглупая, и образование приличное.

— Нету у нас с тобой жизненной хватки, — так мать объясняет свои и дочкины неудачи в карьере и личной жизни.

Уйдя из квартиры, которую снимал для них двоих гражданский муж, Карина уже на следующий день ощутила нехватку «мизера чего-то». И стала сама себя жалеть. Неожиданно — даже для самой себя — попросилась в отпуск. Не рассчитывала, конечно, что начальница ее отпустит — в июле слишком много желающих отпуск получить. Но начальница, наверное, знала о ее — пусть не расставании — разъезде. Наверняка даже знала. Начальница сама в разводе с мужем жила уже лет десять, взрослую дочь «пристроить в жизни» пыталась. Поэтому отнеслась к просьбе Карины с сочувствием.

И вот Карина, устроив небольшой междусобойчик в их коллективе, состоявшем почти что из одних только женщин, на следующее утро проснулась свободной.

Или почти свободной. Несвобода ее заключалась в собственном организме. Немного болела голова и вообще во всем теле ощущалась некоторая разбросанность (выражение бывшего — гражданского! — мужа). А все оттого, что нарушен главный принцип потребления спиртных напитков — их ни в коем случае нельзя мешать. Коньяк, шампанское и ликер — это даже для записных пьяниц нелегкое испытание. А для Карины, выпивавшей по одной бутылке того, другого и третьего в течение примерно трех месяцев, испытание оказалось слишком суровым.

Проснулась Карина в квартире матери, конечно. А мать уже часа два назад уехала на работу.

Выпив крепкого кофе и апельсинового сока, Карина решила отправиться на озеро. Вода, ветерок, запах сосновой смолы — это как раз то, что нужно больному телу. А больной душе в данном случае более всего прочего подходит одиночество — в будний день, да еще в первой половине дня на озере народу много не бывает.

Если наблюдать северный берег озера на экране телевизора — или на мониторе компьютера — то нельзя отделаться от ощущения, будто смотришь рекламный ролик с изображением пляжа где-нибудь на Балтике. Не очень синяя — скорее свинцовая — вода, песочек и сосны.

Но в Приозерске в июле жара стоит, как правило, «африканская». То есть, в тени тех же сосен температура воздуха запросто достигает тридцати градусов по Цельсию, а то и выше. А уж этим и тридцать пять почти постоянным явлением стали. Спасает только то, что вода в озере — благодаря множеству бьющих со дна ключей — не очень теплая.

Пробыв в этой бодрящей водичке минут десять, Карина почувствовала если не полное исцеление, то уж значительное улучшение состояния своего тела — да и души тоже — наверняка. Теперь оставалось лечь так, чтобы голова была в тени деревьев, а слегка продрогшее тело оставалось на солнышке.

Легкий ветерок, почти полная тишина — на берегу детей было не так уж много, да и вели они себя смирно, не галдели и не визжали. Вот Карина и задремала.

А пробуждение ее больше напоминало кошмар. На нее кто-то навалился. Тело тяжелое, дышать стало почти невозможно. И этот кто-то целовал ее — не просто целовал, кусал за губы. Грубые руки мяли грудь.

Ощущение нереальности длилось недолго. Волна ужаса, неконтролируемого страха, зародившаяся внутри сознания, заставила тело действовать. Карина выгнулась дугой, пытаясь сбросить с себя насильника.

В том, что ее пытаются изнасиловать, она не сомневалась. Когда в интернете ей попадались картинки, изображающие секс на пляже, в окружении едва ли не толпы свидетелей, она думала о женщинах на этих картинках. Это законченные шлюхи, окончательно потерявшие не просто стыд, но и облик человеческий под влиянием алкоголя или наркотиков, или?… Или это жертвы насилия?

Попытка хотя бы частичного освобождения из-под чужого тела Карине не удалась. Зато ей удалось освободить свой рот. Резко повернув голову набок, она громко закричала. Что кричала? Кажется, «помогите!» Громко кричала. Как говорят в таких случаях — как резаная.

Но проходили секунды, и картинки, изображающие секс на пляже, мелькали в памяти Карины все настойчивее, словно предвещая неотвратимое — сейчас то же произойдет и с тобой. Грубая рука охватила лобок женщины, и это прикосновение придало ей силы — силы не только отчаяния, но и безжалостности, жестокости загнанной жертвы.

Она сначала боднула насильника лбом в нижнюю часть лица. Тот замычал — сильно досталось по губам — и приподнял голову.

Это оказалось достаточно для того, чтобы в следующее мгновение ногти Карины (прощай, акриловый нарост!) прошлись снизу вверх по его глазам — точнее, по векам, которыми он рефлекторно глаза прикрыл.

Насильник свалился на бок, освобождая тело Карины от своего тела. Она откатилась в противоположную сторону — еще дальше от него.

Теперь она могла рассмотреть этого психа. Совсем молодой, мальчишка еще. Хотя рослый, крупный, мускулистый.

Вот он отнял руки от лица. Сел. Лицо его, хоть и с правильными чертами, показалось Карине очень неприятным, отталкивающе-уродливым. Больше всего поразили ее широкие — сейчас просто неимоверно раздувшиеся — ноздри незнакомца.

Он посмотрел на ладони — кровь. И по лицу — в подглазьях, на скулах — тоже кровь. Ноготки Карину не подвели.

В следующее мгновенье страшный удар открытой ладонью заставил Карину, поднявшуюся на колени, свалиться набок.

Она услышала звон в собственной голове, увидела синеватую вспышку перед глазами, ощутила сначала онемение в левой стороне лица, потом нарастающую боль и соленый привкус во рту.

— Ну, погоди, кукла! — прорычал незнакомец. — Я тебя еще напялю!

Он легко вскочил, выпрямился и пошел прочь от Карины.

Она прикоснулась рукой к губам — кровь. В левом ухе звон сменился шумом. Карина просто физически ощущала, как вспухает левая скула.

Встала на ноги. Головокружения не чувствовала. Тошноты тоже. Значит, сотрясения мозга нет. Посмотрела по сторонам. Прямо перед ней — мужчина и женщина. Ее возраста или чуть старше. Правее — семья из трех человек: мужчина в возрасте лет сорока, женщина — очевидно, его жена — и мальчишка-подросток. Слева, поближе к воде, компания молодежи — два парня, две девушки. Все они находились от нее на расстоянии, самое большее, метров в тридцать. Все они — если среди них нет глухих — слышали ее крики.

И всем им не было до нее никакого дела. Ее могли изнасиловать. Ее могли изувечить.

Быстро одевшись и свернув подстилку, она пошла к остановке автобуса. Пошла через лес, чтобы, во-первых, сократить путь, а во-вторых, не видеть вблизи людей, лежавших и сидевших на берегу озера. Карина чувствовала, угадывала, как они будут смотреть на нее — как на жертву, которая «сама виновата».

Тебе в больнице переливали кровь, в результате чего ты стал ВИЧ-инфицированным? Сам виноват — надо следить за своим здоровьем, тогда и не будешь нуждаться в переливании крови. Ты переходил улицу на зеленый свет по пешеходному переходу, и тебя сбил пьяный «мажор» на «мерсе» («бентли», «хаммере»)? Сам виноват — надо внимательно смотреть по сторонам. Тебя изнасиловали (ограбили, изувечили, убили) в темном переулке? Сам виноват — ты «виктимен», то есть, у тебя «комплекс жертвы».

Ты виноват потому, что тебе не повезло! Ты неудачник! Ты зачумленный! Ты носитель ВИЧ-инфекции! Твои проблемы — это твои проблемы, а нам до тебя не может быть никакого дела!

В автобусе Карина прикрывала рукой левую скулу и глаз — она чувствовала, как раздувается опухоль, и синяк уже наверняка появился.

Дома взглянула в зеркало — так и есть. «Фингал» на скуле и под глазом, левое ухо покраснело и распухло. На люди показываться нельзя ни в коем случае. Как ей повезло, что отпуск только-только начался. Хорошо начался, нечего сказать.

Матери, вернувшейся вечером, кое-как объяснила: к ней приставали, она влепила пощечину, ей врезали в ответ.

Мать схватилась за телефон: надо немедленно сообщить в милицию, надо «снять побои» — или как это сейчас называется — этого подонка надо найти и наказать.

На резонный вопрос Карины — кто будет искать и наказывать? — мать, уже поостывшая и поскучневшая, промямлила: ну да, конечно, сейчас ни правды, ни защиты ждать неоткуда. И завела нудную песню на тему «не родись красив, а родись счастлив да притом еще и с жизненной хваткой».

Карина провела в квартире двое суток. Не хотелось никого видеть. И слышать тоже — потому и отключала телефон, когда мать уходила на работу. Вечером запиралась в своей комнате, включала компьютер и рассеянно бродила в дебрях интернета.

Карина вдруг осознала — она никому, ну совсем никому не нужна. Если не считать, конечно, разных психов, которых она интересует исключительно как предмет для удовлетворения их похоти.

Впрочем, нет — еще она и ее мать могут интересовать «черных риэлтеров», занимающихся квартирным рейдерством. В Приозерске такие орудовали, причем, насколько Карина могла верить публикациям в интернете, орудовали при поддержке милиции. Так что, они с матерью — вернее, их квартира — могут попасть в поле зрения этих самых «черных риэлтеров». Ведь ее, Карины, драгоценный папаша, эту квартиру когда-то получал, являлся, по-казенному выражаясь, ответственным квартиросъемщиком. Жест с его стороны благородный — оставить квартиру им с матерью, а не заниматься по-жлобски разделами-разъездами. Но кто знает, какие он тогда, двадцать три года назад — или намного позже — документы подписывал?

А еще ее могут походя полоснуть ножом по шее вечером на пустыре — Карина клип в интернете недавно смотрела, в котором убийца на следственном эксперименте будничным тоном, очень спокойно повествовал о том, как девушка, которой он приставил нож к горлу, «очень неосторожно качнулась вперед, а потом вдруг перестала сопротивляться».

Victim. Жертва.

Объект чьей-то охоты.

Ее стали мучить ночные кошмары. В ее снах присутствовал некто очень зловещий, немыслимо безжалостный, неимоверно жестокий. Точнее, их, преследователей, было несколько — она не могла знать, сколько именно. Хуже всего было это незнание — кто, в каком количестве и что сотворит с ней.

Она стала кричать по ночам — раньше с нею это случалось крайне редко. Разбуженная и донельзя встревоженная мать прибегала к ней, успокаивала и сразу же начинала излагать варианты исцеления: церковь, экстрасенс-целительница, врач-психиатр.

После пятой ночи кошмаров (которые вообще-то преследовали ее не каждую ночь) Карина позвонила по номеру телефона, размещенному на интернет-сайте психолога Татьяны Муромской.

19

Вечер пятницы, 17 сентября

— Меньков, до какого часа ты намерен сегодня торчать на своей постылой службе? — в голосе Татьяны раздражение если и чувствовалось, то только театральное, наигранное.

— Не такая уж она у меня и постылая, — смиренно сообщил Меньков. — А работаю я, как всегда, столько, сколько меня жизнь заставляет. Но для тебя я готов в любой день и час бросить все и…

— Эй-эй-эй! Ты не зарывайся! Моя сестра мне не сделала ничего плохого. И вообще!

«И вообще!» — Татьяна произнесла именно так, с восклицательным знаком в конце, но не с многоточием.

— А я имел в виду не «вообще», а «в частности». Ты же не собираешься поить меня коньяком и рассказывать всякий вздор — ты собираешься поведать мне нечто важное, тянущее, как минимум на треть стоимости пыжиковой шапки. Правильно?

— Вроде того, — проворчала Татьяна. — Приезжай прямо сейчас. То есть, через полчаса максимум. А то через час ко мне клиент придет…

Кабинет Татьяны скорее напоминал кадры из американских фильмов о юристах, врачах и прочих высокооплачиваемых специалистах — дипломы, сертификаты и удостоверения под стеклом на стене.

— Ну, — с порога начал Меньков, — излагай. Я тебе кое-какую информацию подбросил сегодня утром по имейлу — ты получила?

— Получила, Мишаня, получила. И не только получила, но и переваривала эту информацию, напрягая свой недюжинный интеллект.

— И у тебя что-то нарисовалось?

— Мозаика, — Татьяна сняла очки и стала массировать переносицу. — Или пазл. В котором не хватает нескольких кусков. А некоторые куски, возможно, вовсе не из этого пазла — это касается большинства кусков, подброшенных тобою.

— Ну, знаешь!..

— ШутЮ, вьюнош, шутЮ, — Татьяна вновь водрузила очки на нос, вытащила длинную тонкую сигарету из пачки на столе, щелкнула зажигалкой, с наслаждением затянулась синеватым дымком. Потом продолжила:

— Но сдается мне, что даже из того, что есть в моем распоряжении, я смогу сделать вывод. И этот вывод почему-то кажется верным. Почти что безошибочным. Даже страшно сказать — единственно верным.

— Да ну? — Меньков даже не знал, как реагировать — Татьяна вообще-то никогда не делала безапелляционных заявлений, но, наоборот, каждое свое суждение обставляла частоколом всяких там «вполне может быть, что…» и «я, конечно, могу ошибиться, но, кажется…»

— Ну да. Что касается нападения на мою пациентку… Помнишь, я просила тебя узнать, кто меня «подрезал» на дороге, а потом угрожал?

— Конечно, помню, — Меньков вспомнил очень быстро. — Так это он?! Владелец «Лексуса»?

Вместо ответа Татьяна вынула из сумочки фотографию и показала ее Менькову. Тот поразился еще больше:

— Вербин-младший?! Родион Вербин?!

— Конечно. Владелец «Лексуса» при всей своей наглости и беспардонности вряд ли решился на такое. Да и тюремный срок в прошлом как-никак ума-разума немного прибавляет. Ладно, теперь о моей пациентке — ее Карина зовут. Так вот Карина описала мне пляжного хулигана. Рисовать она не умеет совсем, зато очень красочно, точно описала мне его словами. И что-то в моем сознании вспыхнуло — словно нужное слово для кроссворда вспомнила. Я попросила ее прийти ко мне на следующий день, а когда она пришла, показала вот эту фотографию. Не знаю, подходит ли для этого случая слово катарсис — то есть, очищение — но, я, практически не прилагая никаких усилий, сделала за несколько минут то, на что при практике с другими клиентами трачу два или три дня.

— Ладно, ты хочешь сказать, что Родион Вербин мог совершить такое чудовищное преступление?

— Мог, — твердо ответила Татьяна. — Я видела его лично, вспомнила его взгляд. А еще ты мне рассказывал, что он со своими приятелями избил беззащитного бомжа едва ли не до смерти. Добавляем сюда случай Карины и получаем психопрофиль преступника, страдающего «расстройством личности». Но это вовсе не значит, что мы вышли на преступника. Ведь кроме Вербина может в том же Западном районе найтись еще несколько подобных уродов. И даже обязательно найдется. Так что рой, Мишаня, рой. Копай.

20

Воскресенье, 19 сентября

Меньков с самого начала расследования сделал два предположения.

То есть, строго говоря, вообще-то три. Но предположение о том, что несчастный Александр Алевтинов является насильником и убийцей он отмел сразу же после разговора с Виктором Степановым. Алиби Алевтинова можно считать свершившимся фактом.

Итак, предположение первое: Веронику Федяеву изнасиловал и убил мужчина, живущий неподалеку от ее дома. Или достаточно часто там бывавший. Войти в подъезд, дверь которого снабжена домофоном, уверенно и безбоязненно войти вслед за девочкой в лифт с целью ее изнасилования — для этого надо кое-что знать. Например, то, что в этом подъезде лифт, идущий с нижнего на верхний этаж (или с верхнего на нижний), нельзя остановить на каком-либо этаже посередине нажатием кнопки. То есть, надо дождаться, пока лифт с пассажиром (пассажирами) достигнет нужного этому пассажиру (пассажирам) этажа, пока этот пассажир (эти пассажиры) выйдет, пока двери закроются — и только после всего этого можно вызвать вожделенное средство передвижения. Жильцы жаловались, что это очень неудобно — долго приходится «ловить» лифт. Иногда это удается сделать даже не со второй попытки.

Кроме того, преступник наверняка знал, что, остановив лифт между этажами, он очень нескоро обратит на себя внимания диспетчера лифтов — если вообще обратит. Те же жильцы жаловались, что, застряв в лифте, они подолгу не могли дозваться диспетчера.

Предположение второе: преступник, в силу своей полной невменяемости, действовал неподготовлено и бессистемно: увидел ребенка, ломанулся за ним сначала в подъезд, а потом в лифт, изнасиловал, убил, выскочил из лифта. И никто его не заметил. Вот такой везучий оказался зверюга.

В такое везение Меньков не верил. И потом — девочка, как уверяли ее родители, с подозрением и опаской относилась ко всем незнакомым мужчинам. Так ее проинструктировали. С незнакомцем она бы в лифт не вошла. Другое дело, что она могла уже находиться в кабине лифта, когда насильник впрыгнул в него. Последний вариант можно допустить в том случае, если преступник прятался на площадке между первым и вторым этажом, подстерегая жертву. А жертвой не обязательно должна была оказаться именно Вероника Федяева.

Однако интуиция подсказывала Менькову, что первое предположение имеет гораздо больше шансов оправдаться, нежели второе. Вполне могло случиться так, что девочка уже несколько раз видела преступника — вблизи своего дома или даже в самом доме.

Вообще у преступника почти не было бы шансов сделать то, что он сделал — если бы в тот момент дома находились либо отец, либо мать девочки. Они контролировали если не каждый шаг ребенка, то его местонахождение и состояние буквально каждую четверть часа. Разумеется, такой контроль не осуществлялся тогда, когда девочка находилась в школе или у бабушки.

А в тот злополучный вечер в квартире Федяевых находилась только нянька — она же домработница.

Выглянула с балкона, посмотрела — Вероника вроде бы направляется к подъезду. Ключи у девочки есть, девочка не маленькая, в квартиру попадет.

Не попала. Нянька заподозрила неладное минут через пятнадцать после того, как Вероника вошла в подъезд. Женщина просто занималась каким-то делом…

В последнее время, после убийства Федяева, Меньков вообще склонялся к версии изнасилования и убийства ребенка из мести отцу. Или для устрашения отца. И угрозы расправиться с Федяевым так же, как расправились с «сучЕнкой», его враги осуществили. А ведь эти враги могли оказаться вчерашними — если не друзьями, то уж партнерами точно. Или подельниками. Сейчас «чистый» бизнес — все равно, что пресловутый розовый слон. Не сыщешь сейчас бизнес, стопроцентно соответствующий закону. Так что партнеры по праву могут называться подельниками.

И вполне может случиться так, что Вероника Федяева несколько раз видела с отцом этого вчерашнего партнера-подельника.

Меньков сознавал, что последняя версия выглядит диковато, но… То ли еще он в жизни и следственной практике встречал.

А пока старший следователь, по совету Татьяны Муромской, продолжал отрабатывать версию психопата, живущего — или часто бывающего — в Западном районе и совершившего на этой территории схожие преступления.

Вообще-то такой подход новаторством не являлся. Совсем даже наоборот — ведь после совершения того или иного преступления, будь-то тривиальная поножовщина, ограбление, кража, изнасилование, следствие в первую очередь «шерстит» лиц, когда-то находившихся в местах заключения.

Так что в данном случае если новаторство и присутствовало, то основывалось оно на доверии к психологии и психологу.

Поскольку о сотрудничестве с Вербиным — да и с его непосредственным начальством — не могло быть и речи, Меньков решил действовать, используя кое-какие резервы.

А резервами являлись Рябинин и его бывшие подчиненные в отделении Западного района Приозерска. Кроме того, у бывших подчиненных — да и у самого Рябинина — имелись осведомители, которые подчас могли выдать информации побольше, чем сотрудники милиции.

И вот в один прекрасный вечер Менькову сообщили нечто, буквально ошеломившее его. Этой информацией он немедленно поделился с Татьяной. Он говорил со свояченицей по телефону, но отчетливо представлял себе, как загорелись ее глаза, как она вся засветилась. Что и говорить, Татьяну в подобных случаях охватывал самый настоящий охотничий азарт…

Населенный пункт Старомихайловка значился поселком городского типа. Хотя о городе напоминал только центр поселка: многоэтажки (правда, зданий выше пяти этажей не было), автовокзал, несколько больших магазинов, ресторан.

А уж от центра разбегались улицы и переулки, обставленные с обеих сторон одно- реже двух- и совсем уж редко трехэтажными коттеджами. Не шибко богатый люд населял Старомихайловку.

Но слово «богатство» каждый понимает по-своему. Татьяна, обозревая окрестности поселка из окна автомобиля, именно так и сказала:

— Какое богатство! Очень верно заметил один умный человек: «Хорош Божий свет, одно в нем плохо — мы, люди».

— Ну да, — отозвался Меньков. — Этот умный человек — Чехов. А про богатство — это верно. Хорошо бы все забросить к этакой матери и раствориться на неопределенное время во всем этом…

Все это — пылающая пожаром осенних красок листва и высокое, воистину бездонное фантастического цвета небо. Солнечный свет проливался с небес ласковым золотым водопадом на деревья, на землю с зеленой еще травой, на дома, кажущиеся декорациями к фильму-сказке.

Дом номер тридцать шесть по улице Лиственной стоял во дворе за высоким глухим деревянным забором и стальными воротами. И забор, и ворота покрывал свежий слой масляной краски приятного светло-зеленого цвета.

Изогнутая ручка на калитке поворачивалась, но калитка не открывалась.

— Хм… Не очень-то здесь жаждут видеть гостей, — пробормотал Меньков и нажал кнопку звонка, заботливо упрятанную под резиновый козырек.

Спустя примерно минуту за воротами послышались шаркающие звуки, потом скрипучий женский голос вопросил:

— Хто?

— Мы к Ирине Алексеевне, — поспешно ответил Меньков и быстро переглянулся с Татьяной.

— Щас позову, — шаркающие шаги стали удаляться.

— Позвать-то можно, а вот захочет ли Ирина Алексеевна общаться с гостями, — хмуро размышлял вслух Меньков.

— Не каркай, — прошипела Татьяна. — Захочет.

— Точно? Ты уверена?

Татьяна не успела ответить, поскольку за калиткой послышался негромкий стук, и калитка открылась наполовину.

Стройная девушка в длинном халате синего цвета с бело-красными причудливо изогнутыми полосами стояла перед Меньковым. Светлые коротко остриженные волосы, большие серые глаза, пухлые губы, слегка вздернутый нос.

«Симпатичнее, чем на фотографии», — отметил про себя Меньков, а вслух произнес:

— Ирина Алексеевна, мы приехали из Приозерска. Я — старший следователь городской прокуратуры Меньков, — он быстро вынул удостоверение из кармана куртки и раскрыл его. — А это… это мой помощник.

Настороженное выражение лица Комовой сменилось откровенно испуганным. У нее наверняка спазм перехватил горло, потому что заговорила она сипло:

— Что вам от меня нужно?

— Я даю вам слово, — Меньков старался выглядеть как можно менее официально, — что, если вы захотите, все, о чем мы будем говорить, останется между нами.

— А с чего вы взяли, что м ы с в а м и, — она выделила «мы с вами», причем, голос ее уже звучал нормально — не сдавленно и не сипло, — будем о чем-то говорить?

— А взял я, Ирина Алексеевна, это с того, что терпеть зло значит в конечном итоге признавать свое поражение перед ним.

— Лично я свое поражение признала, — она выглядела неуверенно.

— Нет, вы просто-напросто стараетесь убедить себя в этом, — Меньков старательно повторял «домашнее задание» — установку Татьяны. Он почти слово в слово повторял фразы, которые она заставляла его запоминать сегодня утром. — Но, сдается мне, у вас это плохо получается. Мы ведь говорим с вами об одном и том же, правильно? А именно: о причине вашего ухода из средней школы номер девяносто один города Приозерска.

— Да, — сказала Комова, и Меньков едва удержался от вздоха облегчения: ну, наконец-то.

… Новогодние праздники во всех школах проходят — если их проводят, конечно — по одной и той же схеме. То есть, празднование включает в себя официальную и неофициальную часть. Официальная, как ей и положено, скучная, неофициальная — веселая. Последняя, веселая, зачастую не исключает неформальное общение между учениками и педагогами. А вот в неформальной части существуют разные варианты общения.

В школе номер девяносто один города Приозерска вариант неформального общения выглядел незамысловато — совместное прослушивание музыки, сопровождающееся употреблением не очень крепких алкогольных напитков, то есть, шампанского, сухих вин и ликеров.

Молодая учительница английского языка Ирина Алексеевна Комова относила себя к авангардной, «продвинутой» части современной молодежи. Из области всех острых ощущений она не практиковала групповой секс и употребление тяжелых наркотиков — у нее просто то ли не хватало смелости эти вещи практиковать, то ли хватало благоразумия их не практиковать.

Попав на должность преподавателя средней школы в городе, где она училась в педагогическом институте иностранных языков, Ирина стала менее авангардной, менее «продвинутой» — положение обязывало.

Ей очень нравился старый-престарый фильм «Доживем до понедельника» — с красавцем Тихоновым-Штирлицем и красавицей Ириной Печерниковой в роли учительницы английского языка. Пожилого красавца учителя в девяносто первой школе не нашлось — единственным мужчиной в школе был физкультурник. А вот развязных ловеласов, ведущих себя «на грани фола», среди учащихся старших классов имелось в избытке.

За сорок с лишним лет, прошедших с момента выхода фильма с Тихоновым и Печерниковой, в обществе поменялось многое. Сейчас школьники избивали учителей и даже учительниц, причем, некоторые издевательства над педагогами снимали на свои мобильные телефоны.

Ирина Комова, учившаяся в провинциальной школе, правда, не наблюдала таких крайностей даже будучи ученицей старших классов. Но наглое поведение богатых соучеников и соучениц — «мажоров» и «мажорок» — она наблюдала очень часто.

В институте вместе с ней, конечно, учились дети достаточно богатых и высокопоставленных родителей — некоторые даже подкатывали на занятия на иномарках. Однако институт был не шибко престижным — кому охота напрягать в течение четырех с половиной лет мозги, заниматься зубрежкой только ради того, чтобы в лучшем случае стать преподавателем колледжа или лицея. Поэтому разделение студентов на касты отчетливый характер не носило.

Но попав преподавателем в школу, Комова поняла, что школа за прошедшие несколько лет здорово «продвинулась».

Поэтому относилась как к должному, например, к сомнительным комплиментам, которые отпускали ей десяти- и одиннадцатиклассники. Поэтому вовсе не удивлялась заголенным до невозможности, накрашенным, как дешевые шлюхи, и сверх меры надушенными дорогими духами десяти- и одиннадцатиклассницам.

В общем-то она, что называется, пришлась ко двору старшеклассникам и старшеклассницам. Старше их всего на несколько лет, говорящая на их языке — точнее, сленге. Модно и довольно смело одевающаяся.

Так что приглашение зайти в кабинет биологии восприняла безо всякого удивления — тем более, что передали ее две десятиклассницы. А уж исходило приглашение от особ мужского пола. Несколько удивило Комову только то, что кабинет оказался открытым — обычно на каникулы все кабинеты в школе запирались на ключ.

В кабинете, когда в него вошла Комова, уже находились шестеро школьников — две девушки и четверо юношей. Один из них, приложив палец к губам, на цыпочках подошел к двери и запер ее изнутри. На учительском столе лежало несколько больших листов бумаги, на листах стояли две бутылки шампанского, пластиковые стаканчики и раскрытая коробка конфет.

Один из юношей сразу стал открывать бутылку. Открывал он умело — не полностью выкрутил пробку, стравил немного газа из бутылки, потом вынул пробку и стал быстро разливать пенящуюся жидкость по стаканчикам.

— Извольте отведать, Ирина Алексеевна, — другой юноша галантно протянул учительнице стаканчик…

— Я позже вспомнила, — рассказывала Комова, — стаканчики были не совсем прозрачными, слегка матовыми что ли. Так вот, мне показалось, что на дне стаканчика, который предназначался мне, еще до того, как в него стали наливать шампанское, была налита какая-то жидкость. Если бы этого всего не случилось, я бы и не вспомнила.

Да уж, случилось. «Это все».

Шампанское оказалось отменным на вкус — и вкус этот отличался от вкуса всех шампанских вин, которые Ирина пила раньше.

— Не абы что — «Моэт и Шандон», — сообщил виночерпий, едва Комова сделала первый глоток.

После первого стаканчика у Ирины слегка закружилась голова. После второго голова ее кружилась еще больше, но это было очень приятное чувство — словно теплая, ласковая морская волна укачивает.

А потом Комова поплыла уже едва ли не в прямом смысле слова…

Защитная система где-то в глубине ее сознания выдала сигнал: «Опасность!». И она очнулась — чтобы почувствовать руки, крепко держащие ее сзади за бедра. А сама она держалась руками за крышку стола. Взгляд ее с трудом фиксировал происходящее вокруг нее — все виделось искаженно и плыло, словно отражение в пленке мыльного пузыря. Но даже так Ирина смогла рассмотреть человека с видеокамерой, стоявшего в двух шагах от нее — сбоку. А еще она обнаружила, что одета в какой-то пиджачок, и белую сорочку, а на шее у нее болтается галстук. Подняла голову — увидела прямо перед лицом мужские гениталии. Наклонила голову вниз — увидела свои голые ноги.

И тут же почувствовала, что кто-то входит в нее сзади, грубо насилуя.

Ирина лягнула ногой наугад — попала, нет ли, но акт прервала. Оттолкнулась от стола, повернулась назад. Напротив нее, полностью обнаженный, стоял тот самый десятиклассник, который раньше предлагал ей отведать шампанского. Торчащий член не оставлял никаких сомнений в том, что ученичок собирался делать с «англичанкой» — да и начал уже делать. Багровое лицо юнца исказила гримаса боли. В следующее мгновенье он залепил Ирине оплеуху правой рукой. Удар был таким сильным, что она потеряла равновесие и едва не упала.

Двое подхватили ее, зажали, как в тиски, сильными руками — Ирина с ужасом поняла, что такой силе она противостоять не сможет.

Она закричала, но жесткая ладонь, больно ударив по губам, закрыла ей рот.

Пьяная одурь покидала тело, и Ирина, резко бросила голову назад, пытаясь ударить затылком в лицо одного из насильников. Кажется, ей удалось это — ладонь ослабила давление. Она опять закричала, но мощный удар в солнечное сплетение прервал дыхание, заставил согнуться. В глазах поплыли оранжевые и синие пятна.

Ее оторвали от пола, понесли — уже, кажется, втроем. Перевернули и бросили спиной на стол…

Сначала она сопротивлялась — двое удерживали ее, третий насиловал, а четвертый снимал. Поскольку он подносил видеокамеру очень близко, то нетрудно было догадаться, что соитие снимается крупным планом и удерживающие жертву в кадр не попадают.

Потом силы оставили ее, и партнеры стали меняться местами. К счастью Ирины их хватило ненадолго — семяизвержение у всех четверых наступило почти одновременно. И еще в одном ей несомненно повезло — внутрь нее не попало ни капли спермы. Сомнительное удовольствие ощущать мерзкую клейкую жидкость на животе, бедрах, ягодицах и тем более на лице, но гораздо бОльшая неприятность — забеременеть от одного из этих подонков.

Закончив с половым актом и видеосъемками, подонки стали быстро одеваться. Ирина лежала на столе, один из насильников удерживал ее, больно сдавив ее шею в своем локтевом суставе, а его подельники в это время одевались. Потом его сменил другой, проворчав:

— Мля, ты ей морду обтрухал, а я в твоей малафье должен измазаться.

Потом он отпустил ее и поспешил к двери, через которую уже выбежали его товарищи. Дверь запиралась на так называемый английский замок, который при захлопывании двери защелкивался.

Ирина сползла со стола и бросилась к двери — проверить, заперта ли дверь. Это обязательно на первом этапе ее бегства. Никто не сможет войти снаружи и увидеть ее в таком состоянии.

Она огляделась по кабинету: бутылки из-под шампанского исчезли, коробка с конфетами исчезла, пластиковые стаканчики исчезли.

Лихо. Кто же все это вынес? Неужели те две девицы, что были здесь? Значит, они знали, что здесь произойдет? Вполне может быть, что знали.

Так, что это за пиджак? Что за белая сорока и черный галстук? Теперь все это валяется на полу — вместе с бельем, блузкой и юбкой Ирины.

Внезапно пришла догадка, очень простая догадка — это же стандартный костюм «порноучительницы». Очень узнаваемо — доска, стол, учительский костюм. Как они еще очки на нее не напялили?

Мысль насчет очков повергла Ирину в состояние истерического веселья. Прервав смех — снаружи могут услышать! — Ирина начала быстро соображать, как ей привести себя в порядок. Сорочка и пиджак сгодятся для того, чтобы стереть с себя гнусные следы. Ее белье и одежда в порядке. Сумочка тоже — все на месте: и мобильный телефон, и деньги, и ключи.

Быстро одевшись и умывшись над раковиной в углу кабинета, Ирина вытерла лицо носовым платком, подошла к шкафу и попыталась рассмотреть свое отражение в стекле. Вроде бы ничего не заметно. Стрижка у нее традиционно короткая, беспорядок в прическе может быть «запланированным». Ее били по лицу, до сих пор больно. Может быть, синяк остался? Но рассмотреть ничего не удается. Ладно, самое главное — проскользнуть незамеченной на первый этаж в гардероб. Там освещение неяркое.

А что делать с «бутафорией»? Ага, листы бумаги, служившие скатерью на столе, эти ублюдки оставили.

Ирины свернула пиджак, сорочку и галстук как можно компактнее, завернула все в бумагу. Сверток получился совсем небольшим. А уж что делать с содержимым свертка…

Как что? Это же улики! Ирина читала в детективном романе, как по сперме определяют группу крови, а по группе крови находят преступника. В данном случае искать никого не надо, ведь она знает всех насильников.

Большая неудача в этот день сменилась, цепью маленьких удач — Ирине удалось проскользнуть на первый этаж, не встретив никого по пути, да и у гардероба она оказалась в одиночестве. Правда, ей показалось, что гардеробщица на нее как-то странно взглянула. Наверное, из-за свертка.

Попав в свою комнату — она занимала отдельную комнату в общежитии — Ирина первым делом бросилась к зеркалу. Синяка нет, хотя припухлость на левой стороне лица есть. Но это — только если присмотреться.

И вообще она не выглядит такой уж несчастной. Странно. А должна бы. Неужели получила удовольствие? Нет, не получила — не расслабилась.

Пошлая прибаутка — насчет расслабления.

А теперь надо смыть с себя всю мерзость.

Цепочка мелких удач не рвалась — ванная в конце коридора оказалась не занятой. Простояв по душем не менее четверти часа, Ирина вернулась в свою комнату. Переоделась в чистое белье, набросила халат сверху.

И тут зазвонил ее мобильный телефон. Ирина взяла его, машинально отметив, что номер на дисплее не знаком ей.

Осторожно произнесла традиционное «алло».

— Ну что, дурочка, очухалась? Не вздумай никому жаловаться. Иначе мы в интернете откроем имя новой порноактрисы — твое, то есть, имя. Так-то ты у нас пока что инкогнито.

Все это — нет, не все, конечно, многие подробности упускала — Ирина Комова рассказывала Татьяне Муромской, сидя в уютной беседке, увитой виноградными лозами.

Меньков расхаживал неподалеку по дорожке, мощеной плоским камнем песчаником. Старший следователь отметил, насколько хозяйственны, трудолюбивы, основательны родители Ирины — им принадлежал дом и усадьба. Дом построен давно, когда еще не было нынешнего разнообразия строительных материалов. Но фундамент дома высок и в нем в нескольких местах проделаны вентиляционные отверстия, закрытые решетками с мелкими ячейками, стены тоже высокие — не менее трех метров — и снаружи защищены от сырости белым качественным кирпичом. Вокруг дома выложены широкие бетонные отмостки. Усадьба с четырех сторон окружена высоким глухим деревянным забором. Сад ухожен, ветви деревьев прорежены, не переплетаются хаотически, виноградные лозы висят на подпорках из алюминиевых труб.

— Именно этот телефонный звонок послужил… катализатором?… нет, пожалуй, взрывателем. Я не отношусь к категории так называемых слабых женщин. Запугать меня трудно. Разозлить — легко. Четверо этих подонков не блистали способностями, единственное, что их выделяло из общей массы — это наглость. У троих из них, насколько я знаю, родители богаты и занимают высокие посты — впрочем, сейчас это понятия тождественные. Я, конечно, понимала, что мои шансы наказать их гораздо меньше шансов их родителей «отмазать» подонков. Но я очень уж разозлилась. Написала заявление и отнесла его в районное отделение милиции.

— Западного района? — спросила Татьяна.

— Да, — Комова несколько удивилась. — А вы откуда знаете?

— Да уж знаю я кое-что, — уклончиво ответила Муромская. — Я даже знаю, что вам отказали в возбуждении уголовного дела.

— Отказали, — Комова как-то сразу потухла.

— Еще бы не отказали! Отец Родиона Вербина работает начальником уголовного розыска Западного районного отделения милиции.

— Верно. Если бы вы знали, какое унижение мне пришлось пережить с этими… мразями в милицейской форме.

— Представляю. Но я вас уверяю, что теперь мрази в милицейской форме ответят за все. В том числе и за ваше унижение.

— Вы так уверенно это заявляете, — Ирина горько улыбнулась.

— Не я — мой родственник, — она большим пальцем указала за спину, на дорожку, где прогуливался Меньков.

21

Воскресенье, 19 сентября

Они возвращались в Приозерск.

Татьяна рассказывала, Меньков молча слушал. Потом они с Татьяной оба молчали, наверное, минут пять. А потом заговорил Меньков:

— Как ты там говорила о типах, страдающих расстройством личности? Об их поведении? Логика отличается… крайней… аффективностью?

— Ну и память у тебя, Меньков! — вполне откровенно констатировала Татьяна.

— Ладно, комплимент принят. Ты знаешь, я на сто пять процентов уверен в том, что и Родион Вербин, и Александр Цупиков, и Владимир Агафонкин страдают расстройством личности. Нормальный человек такие поступки совершать не может. В конце декабря эти типы до полусмерти избивают пожилого человека — причем, ни за что, развлечения ради. Дней через десять они насилуют свою учительницу.

— Итак, мы имеем троих уродов, страдающих расстройством личности, — с оттенком иронии в голосе произнесла Татьяна. — Вербин, Агафонкин, Цупиков.

— А Кузнецов?

Татьяна покачала головой.

— Он же только снимал на телефон, не насиловал.

— Для суда разница будет небольшой.

— Ладно, я юриспруденции не сильна. Остается теперь выяснить, кто из них более уродливый урод — тот, что мог совершить изнасилование и убийство восьмилетней девочки.

— Ох, чует мое сердце, что может быть кто-то третий, — крякнул Меньков.

— А мое чует, что это не обязательно будет третий. То есть, вполне возможно, что будет, но — совсем не обязательно. А что касается двух преступлений, о которых ты упомянул, то… В общем, я почти уверена в том, что инициатором и вдохновителем и в первом, и во втором случае был именно Вербин.

— Почему уверена? Только потому, что он еще и встретился тебе на дороге в компании отпетого отморозка. Так это просто совпадение.

— Ну, знаешь, два раза — это совпадение, а три — уже система. Ты про случай Карины забыл, что ли?

— Или привычка, — хмыкнул Меньков, — как в том анекдоте. Нет уж, как по мне, так эти уроды уродливы одинаково — и Вербин, и Цупиков, и Агафонкин участвовали в двух, скажем прямо, очень рискованных предприятиях. Я говорю пока об известных нам их выходках. Так вот, второе предприятие — это уж рискованнее некуда. Ведь они во время изнасилования Ирины Комовой формально находились под следствием. Тебе известны случаи, когда двое, совершив вместе одну попытку суицида, выживают, а затем опять же вместе совершают еще одну такую попытку — теперь уже со смертельным исходом?

— Представь себе, известны, — мгновенно отреагировала Татьяна. — И довольно часто один из самоубийц находился в психологической зависимости от другого.

— Хм… Это самоубийцы уже после смерти рассказывали — о психологической зависимости?

— Остришь, служивый? — скривилась Татьяна. — Это при их жизни было известно. Убить себя или совершить запланированное убийство человека — на это ведь решиться надо. Неужели тебе не известны преступления, совершенные одним человеком под влиянием другого?

— Известны, — проворчал Меньков.

— Ты говоришь об известных нам выходках этих подонков. За Вербиным пока что — именно пока что! — их числится четыре.

— Два преступления и две выходки…

— Одна из выходок — то, июльское нападение Вербина — могло закончиться изнасилованием Карины.

— Да ты что? На пляже, среди публики? — Меньков с сомнением покачал головой.

— Снова здорово! Ведь ты сам несколько минут назад согласился, что он наверняка страдает расстройством личности. А это уже психическое заболевание, это не просто отклонение от нормы! Дорого бы я сейчас заплатила за возможность поговорить с врачами, к которым обращались родители Вербина.

— Родители? — Меньков поморщился. — Множественное число исключается — отца его я знаю по нескольким личным встречам, а больше по отзывам сотрудников и знакомых. Отец у него тоже того, — от отнял правую руку от руля и покрутил пальцем у виска, — с левой резьбой. Мамаша могла обращаться к врачам. А могла и не обращаться. Но этого нам уже не узнать — два года назад она погибла при невыясненных обстоятельствах. Вроде бы имело место быть самоубийство.

— Почему-то я совсем не удивлена. А родители Агафонкина и Цупикова — они при деньгах и при власти?

— Про родителей Агафонкина пока не знаюри деньгах. Но мать Цупикова — коммерческий директор фирмы… Ч-черт! Как же я раньше одно с другим не связал!

— Чего чертыхаешься? Что именно с чем ты не связал? — оживилась Татьяна.

— Да нет, это я так — о своем, о девичьем… Говорил я вчера с одним человеком…

* * *

Меньков хорошо помнил свою бабушку, умершую шесть лет назад. То есть, он помнил ее не старой, очень бодрой, подвижной. Это после смерти деда, случившейся двенадцать лет назад, она стала угасать прямо на глазах. Болезнь Паркинсона — откуда взялась? А примерно за год до смерти бабушка вообще перестала узнавать близких знакомых и родных.

Так вот, в арсенале у бабушки, кроме десятка прочих, существовала и такая поговорка: «Бог — праздник, черт — работу». То есть, бог дарует праздники, а черт подбрасывает работу.

К данной ситуации бабушкина поговорка как нельзя больше подходила. То есть, неожиданный зигзаг в расследовании заслуживал названия ловушки дьявола. Или подсказки дьявола.

Алла Цупикова, коммерческий директор фирмы с незатейливым названием «Заря» (ничего не говорящем о специализации предприятия) после гибели генерального директора Федяева унаследовала все. То есть, почти все. За исключением пакета акций, принадлежащего Федяеву. Цупикова и раньше выполняла всю работу по управлению фирмой — Федяев, как принято называть такое участие в управлении, просто контролировал предприятие. А теперь следовало учитывать тот факт, что вдова Федяева — при номинальном упоминании ее имени в списке совладельцев — бизнесом никогда не занималась и не имела о нем никакого понятия. Так что Цупикова легко могла оставить госпожу Федяеву на бобах. И, скорее всего, именно такой сценарий Цупикова уже продумала. При известной сноровке и ловкости рук сорок процентов акций легко превратить в четыре процента. А уж ловкости рук Алле Цупиковой хватало.

«Заря» — фирма вроде бы совсем небольшая, но специалисты из УБЭП в беседах с Меньковым высказывались однозначно:

— Если оперировать понятиями вроде «серая экономика», то «Заря» — фирма «темно-серая». Процентов на двадцать пять-тридцать она на поверхности, остальное — скрыто очень надежно. Что значит знаем? Не то чтобы знаем, но, скажем так — сильно догадываемся. А у тебя разве такого в практике не случается? Вот именно — сплошь и рядом. Видит око да зуб неймет. Или: «Вот нутром чувствую, что пол-литра получается, а математически доказать не могу».

Да, с ситуацией «математически доказать не могу» Меньков сталкивался неоднократно — просто не позволяли ему произвести «математическое доказательство».

Когда в расследовании убийства Федяева очередь дошла до опроса сотрудников «Зари», Меньков столкнулся с применением формулы: «О мертвых — либо хорошее, либо ничего». Он получил скорее ничего, чем хорошее. Сплошные недоговорки, намеки, экивоки. Один намек оказался очень ценным — Менькову подсказали имя и координаты недавно уволившегося — точнее, уволенного — сотрудника.

Тот сотрудник согласился встретиться с Меньковым в неофициальной обстановке и вести беседу, как выражаются в подобных случаях, «не под протокол».

Меньков понял, что получит достаточно ценную информацию, потому и согласился на условия сотрудника, изгнанного из «Зари».

— Алла Николаевна — эталон «акулы капитализма». Федяева она рано или поздно схарчила бы. Она в «Заре», насколько мне память не изменяет, восьмой год работает — то есть, почти со времени учреждения этого предприятия. И знает, куда и кем на предприятии каждая бумажка перемещена, куда и чьими руками каждый винтик вкручен — или украден. Она, по существу, «Зарю» к своим рукам прибрала. Понятно, для чего прибрала. Не для того же, чтобы больше прибыли господину Федяеву приносить. Каждый из человечков в первую голову о себе, любимом, заботится. Верно, стала Цупикова большие куски мимо рта Федяева проносить. Большущие даже, я бы сказал, кусищи. А что Федяев? Он же не лох, он сам из этих, из хищников. В последние полгода он пытался Цупикову на место поставить — то есть, на то место, какое она по его, Федяева, разумению должна занимать. Да только слабо ему с Аллой Николаевной тягаться. Она за эти восемь лет у-ух какими связями обросла. В том числе и в среде, которую принято называть преступной. Ей кого угодно «заказать» — что два пальца об асфальт. Вполне может быть, что и Федяева она «заказала». Меня Федяев два месяца назад выгнал — с подачи Цупиковой выгнал! — но я могу ответственно заявить: атмосфера в «Заре» накалялась по восходящей. Неуклонно накалялась. Когда-то конфликт между Федяевым и Цупиковой должен был разрешиться. Вот он и разрешился. Она, конечно, могла Федяева и без «мокрухи» дожать — у того ведь еще одна фирмочка, да заводишко полудохлый в подчинении, там тоже надо надзирать, чтобы не воровали. На три фронта, значит, приходилось Федяеву сражаться. Но не осилил бы он Цупикову даже и в том случае, если бы только против нее на одной «Заре» боролся. Видать, он это понимал — да конечно же, понимал. Очевидно, первым сделал выпад против госпожи Цупиковой. А та парировала — ох как парировала! Она это умеет — ответный удар нанести. Да и упреждающий тоже. Знаете, что я вам скажу? Но — мы же договаривались, верно? Вы мои откровения на диктофон не записываете — я вам верю. Не обыскивать же мне вас. Да, и на суде я никаких показаний давать не буду, верно. Так вот что я вам еще скажу: я не исключаю, что страшная смерть ребенка Федяева тоже на совести Цупиковой. Хотя какая там совесть, о чем я говорю? Нет, вы не подумайте, что только обида во мне говорит. Хотя, с другой стороны, у меня высшее экономическое образование, у меня стаж работы по специальности — двадцать пять лет. А эта акула — нет, пожалуй, эта пиранья, выросшая до размеров акулы… Так вот, эта гигантская пиранья вышвырнула меня на улицу, но оставила своего любовника, который едва-едва закончил институт в нашем Мухосранске и который в финансах — ни в зуб ногой. Как, вам в «Заре» даже никто не намекнул, что госпожа Цупикова просто обожает мальчиков лет на пятнадцать-двадцать моложе нее? Ей-то самой сороковник должен стукнуть в конце ноября. Женщина, родившаяся под знаком Стрельца — вы знаете, что это такое?

Меньков знал, что такое женщина, родившаяся под знаком Стрельца. С Аллой Цупиковой он беседовал двумя днями раньше. Надо сказать, она произвела на старшего следователя сильное впечатление.

Внешность Цупиковой — обложка глянцевого журнала. Тридцать девять лет — даже скорее сорок? Ни в коем случае! От силы ей можно дать двадцать восемь. Ну, тридцать один — если проявить крайнюю придирчивость. Причем, у Менькова сложилось впечатление, что макияж на лице Цупиковой вообще не присутствует. Свежее, молодое лицо женщины, живущей где-нибудь на хуторе в Прибалтике, среди продуваемых морскими ветрами сосновых лесов и дюн. И духами она вроде бы вообще не пользуется, просто в ее стильном кабинете с кондиционером такой свежий запах — напоминающий запах леса после дождя. Вот только лес опять же нездешний — что-нибудь такое-этакое дальневосточное, где хвоя соседствует с лимонником и тропическими цветами.

Шея коммерческого директора «Зари» выглядела как шея очень молодой женщины. А ведь именно шея в первую очередь выдает истинный возраст. Шея открытая, и никаких украшений, предназначенных для прикрытия возрастных изъянов или их маскировки.

Тело, облаченное в строгий брючный костюм (слава и вечная память Иву Сен-Лорану!), тоже словно сошло со страниц рекламы: массажеров, тренажеров, фитнеса, спортивной одежды и обуви, теннисных ракеток, натуральных соков, пляжей с белым, как снег, песком. Очень-очень здоровый образ жизни ведет госпожа Цупикова. Меньков подумал, что Цупикова, наверное, ни разу не вспотела даже этим, адски жарким летом. Разве что кожа ее слегка блестела на солнце при игре в тот же теннис или при пробежке.

Зубы — опять же реклама разных щеток и паст. Хотя зубы — наверняка результат искусства дантистов. «Не может у нормального человека в наших условиях быть таких зубов даже после двадцати лет», — отметил про себя Меньков, у которого своих целых зубов осталось чуть больше половины.

Цупикова не выглядела красавицей, хотя и дурнушкой ее не смог бы назвать самый придирчивый мужчина — и даже самая придирчивая женщина. Что касается сексуальной привлекательности, то тут Меньков невольно вспомнил Светочку Алабину и мысленно поставил ее рядом с Цупиковой. Да, Цупикова, конечно, проигрывала Светочке, но ненамного. Выражение: «Не по хорошу мил, а по милу хорош» в случае Цупиковой оказывалось неприменимым. Скорее тут следовало говорить: «По стильному хороша».

А назвать ее милой мог разве что наивный подросток, которому (которой) родители с младых ногтей внушали: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Внешность зачастую много говорит о внутреннем мире человека — особенно, если уметь «читать» по внешности. Меньков этому «чтению» обучился. И мог уверенно констатировать: Цупикова уж точно не пылала любовью к ближнему.

Разговор с нею вызвал у Менькова ассоциацию с единоборством. Она отвечала на вопросы — словно фехтовала или блоки ставила. К тому же Цупикова являла собой образец интраверта — не говорила ни слова больше, чем требовалось для ответа на заданный вопрос.

Меньков сопоставил рассказ уволенного сотрудника «Зари» и образ Цупиковой — и внезапно согласился: конечно, пиранья. Хотя и выросшая не до размеров акулы, а до ста семидесяти сантиметров и шестидесяти килограммов.

* * *

— Ты о чем задумался сейчас? — Меньков не знал, как долго продлилась пауза, которую сейчас прервала Татьяна.

— Ни о чем — о ком. О матери Цупикова.

— А она заслуживает длительных размышлений о ней?

— У-у, еще и как заслуживает!

— Ну, поведай о ней тетеньке, поделись пищей для размышлений.

И Меньков поведал.

— Ч-черт! — так отреагировала Татьяна.

— Х-хах! — торжествующе хохотнул Меньков. — А несколько минут назад ты меня спрашивала, чего это я чертыхаюсь.

— Как тут не чертыхаться. Я просто очень хорошо изучила психологию женщин, которым сейчас под сорок или чуть больше сорока. Сама к такой категории отношусь. Их становление приходилось на то время, когда дальнейшая жизнь зависела от выбора: или считать химерами совесть и порядочность, или пропАсть, сделаться неудачником. Цупикова, конечно, не пропала.

— Как и ты, — поддел Меньков.

— Как и я, — согласилась Татьяна. — Но у меня, к счастью, нет детей. А если бы были, то я вовсе не уверена в том, что они сильно отличались бы от Вербина и Цупикова. Как тебе такая версия, сыскарь: Цупиков-младший знает, что его мать ведет войну не на жизнь, а на смерть с Федяевым, и он…

— …Лично я не очень-то верю в такой расклад, — прервал ее Меньков.

— Почему?

— Потому что нынешняя молодежь — циничные эгоисты. Цупиков-младший скорее что-нибудь сворует у своей матери, чем станет кому-то мстить за нее. Тем более, таким извращенным образом.

— О-о, ты не прав! — горячо возразила Татьяна. — Почему бы не рассмотреть такой вариант: Цупиков-младший испытывает к своей матери не только — и не столько! — сыновние чувства?

— Ну, Тань, ты…! — Меньков даже подпрыгнул на сиденье.

— Я, Мишаня, я. Ты с мое поколупайся в человеческом дерьме, которое под черепной коробкой плещется, тогда и отвергай подобные варианты. И потом — ты вроде как не учел то обстоятельство, что Цупиков наверняка психопат.

Меньков ничего не ответил. Помолчал, потом:

— Беру свои слова назад. Ох, и озадачила ты меня… Теперь расследование становится похоже на охоту за двумя зайцами. А за двумя зайцами…

— Точно, — подхватила Татьяна. — За двумя зайцами погонишься — от егеря по шее схлопочешь.

— Занятная прибауточка, — покачал головой Меньков. — Только ведь если ей следовать, то и Вербина, и Цупикова надо вообще сбросить со счетов.

— Мишаня, нам ли жить в печали? Благословите трудности — именно они делают из нас человека.

— Афоризмы, конечно, хороши сами по себе, но… — вяло проворчал Меньков, представив, как он завтра увидит физиономию прокурора Ивантеева.

— Никаких «но»! — прикрикнула Татьяна. — Посмотрим, что день грядущий — даже не день грядущий, а сегодняшний вечер нам готовит.

Меньков подвез Татьяну к ее офису — надо же, даже в воскресенье работает!

— Одинокой женщине обычно приходится вкалывать за двоих, — объяснила она.

— А почему за двоих? — удивился Меньков. — Это, конечно, не мое дело, но неужели какой альфонс у тебя появился?

— Ой, какие ты глупости говоришь, Мишаня, — вздохнула последовательница Зигмунда Фрейда.

— Тогда я ничего не понимаю.

— Ничего, подрастешь — поймешь.

Потом Меньков поехал к себе домой. А дома почему-то — наитие, интуиция? — почти сразу же уселся за компьютер.

И тут же вспомнил слова Татьяны про сегодняшний вечер — хотя вечер еще и не наступил, компьютерные часы показывали четырнадцать часов пятьдесят три минуты.

В его электронном почтовом ящике лежало послание. Учитывая строгие ограничения почтовой программы, установленной Меньковым на своем компьютере, спам явно исключался. Но адрес автора послания Меньков видел впервые — уж на свою память он мог надеяться.

«Старшему следователю Менькову» — вот что написал автор послания в строке атрибутов. Ясно, куда уж яснее. Старший следователь Меньков раздал десятки своих визиток, на которых наряду с номерами его телефонов указывался и адрес электронной почты. А уж кто из получивших визитки из рук Менькова кому их мог передать — сие отследить весьма и весьма трудно.

Щелчок на строчке сообщения — возник его текст.

«Надеюсь, этот материал заинтересует Вас. My best regards.»

Вот так, «С уверением в моем искреннейшем почтении» — и никакой подписи. Почтовый ящик адресат завел на yahoo.com, что означает «ищи ветра в поле». Впрочем, если адресат пользовался интернетом, предоставленным ему приозерским провайдером, его ай-пи адрес можно определить — в том случае, если он безграмотный компьютерный пользователь, «чайник». А если он в подобных делах — анонимных рассылках — поднаторел, то наверняка использует программу, создающую ложный ай-пи адрес.

Все это выглядело весьма интригующе.

Но еще более интриговал присоединенный файл — формат wmv. Ему кто-то прислал видеоклип? Даже не клип, размер файла — больше пятидесяти мегабайт. Целая киношка.

Материал, который обязательно заинтересует старшего следователя Менькова.

А вдруг это никакой не клип и не киношка, а вирус? Зачем? Старшему следователю Менькову решили сделать подлянку, уничтожив всю информацию на его домашнем компьютере посредством хитрого «трояна»?

— Нам ли жить в печали! — Меньков лихо повторил прибаутку Татьяны и нажал на «сохранить как».

Сохранив файл в отдельной папке, Меньков запустил сканирование диска антивирусной программой. Через несколько минут программа бодро отрапортовала: «Проверено — 7501, заражено — 0».

— На воду дуешь? — подтрунил сам над собой Меньков. — Так, смотрим бесплатное кино.

Порнуха? Порнуха. Какая пошлость! Мир помешался на сексе, и это помешательство наверняка следует поставить в первую десятку причин, по которой человечество наверняка погибнет. Наряду с глобальным потеплением, истощением природных ресурсов и применением террористами ядерного оружия.

Однако просмотрев видео еще с десяток секунд, Меньков понял — порнуха, конечно, но с участием персонажей, один из которых ему знаком.

Алла Николаевна Цупикова. Неизвестно сколькими талантами она наделена, но талант порноактрисы налицо. Хотя фильм — если это видео можно назвать фильмом — снимался безо всякой режиссуры и для просмотра не предназначался. То есть, Цупикова не знала, что ее снимают.

Или предназначался? И Цупикова знала, что ее снимают?

Видео цветное, обстановка кабинета Цупиковой легко узнаваема. Во всяком случае Меньков, видевший эту обстановку позавчера, узнал кабинет Цупиковой почти сразу.

Это не обычная камера слежения, судя по цвету и качеству съемки.

Понятно, кто-то установил скрытую, хорошо замаскированную видеокамеру в кабинете.

Кто?

Первое предположение — не такое уж и парадоксальное — видеокамеру установила сама Цупикова. Без чьей либо помощи. Обязательно без чьей либо помощи. Цупиковой ничего не стоило установить камеру в то время, когда в кабинете не было посторонних. Цель — последующий просмотр видео. Сколько угодно извращенцев вывешивают в интернете свои фото ню и видео сексуальных оргий со своим участием. На этом фоне желание «акулы капитализма» Аллы Цупиковой — сорокалетней, как ни крути, женщины! — насладиться в одиночестве созерцанием запечатленного секса выглядит совершенно невинным. Сорокалетняя женщина желает взглянуть на себя, занимающуюся любовью, со стороны. Чтобы оценить себя, чтобы попытаться увидеть себя глазами партнера — как того, который трахает ее на этом видео, так и потенциального партнера.

Надо признать, что порноактриса Алла Цупикова, играющую роль бизнес-вумен Аллы Цупиковой выглядела весьма убедительно и сексапильно. Убедительно в том смысле, что видеозапись вроде бы создавала впечатление любительской — съемка-то велась с одной точки. Но то, как вела себя «неизвестная женщина, похожая на Цупикову», наводила на мысль о режиссуре. Партнеры располагались по отношению к камере таким образом, чтобы камера эта фиксировала как можно больше подробностей.

Во всяком случае, у Менькова создалось такое впечатление.

Второе предположение — камеру установил кто-то из окружения Цупиковой. Например, компьютерщик, вызванный ею в кабинет для того, чтобы сменить вышедший из строя жесткий диск (видеокарту, модуль оперативной памяти, блок питания). Компьютерщик мог знать, где в кабинете установлена камера видеонаблюдения — и установлена ли она вообще. Профессионалу для установки видеокамеры хватит нескольких десятков секунд — даже при условии, что питание ее будет осуществляться не от батарейки, а от электрической сети.

Так, кто еще мог установить видеокамеру? Секретарша Цупиковой? Вряд ли — на Менькова она произвела впечатление блондинки из анекдотов. И утверждение относительно обманчивости внешности здесь явно неприменимо — нужно обладать недюжинным актерским талантом, чтобы изобразить такую дурынду. А несколько фраз, которыми секретарша обменялась с Меньковым, убедили старшего следователя в том, что перед ним именно дурында.

Следующий вариант — камеру установил тот, кто занимался сексом с Цупиковой на этом видео. Если присмотреться внимательней, то режиссером скорее следует признать именно его — он чаще и решительней поворачивает партнершу для смены позиции.

Ладно, имя режиссера — и по совместительству установщика видеокамеры? — еще предстоит установить. Если, конечно, удастся это сделать. А вот время съемки — скорее, поздняя осень или ранняя весна, нежели зима. Потому как госпожа Цупикова обута в шикарные сапоги. Причем, сапожки явно не зимние, не утепленные.

В Приозерске зимы, конечно, не очень холодные, однако прошедшая зима выдалась просто б-р-р! Морозы ниже двадцати градусов по Цельсию случались неоднократно. И в таких сапожках, в какие Цупикова обута на видео, ноги этой зимой отчаянно мерзли бы даже при переходе из дома в гараж. Кстати, надо выяснить, сама ли Цупикова водит машину или же пользуется услугами водителя.

Десять против одного, что она водит машину сама. Потому что во всем желает быть самостоятельной. В выборе сексуальных партнеров наверняка тоже…

А тело у нее великолепное — ни малейшего намека на целлюлит, ни малейшего намека на силикон в груди или ягодицах. В меру мускулистые бедра, плоский живот, зато попка заметно выступает на фоне гладкой, ровной спины — тоже результат специальных спортивных упражнений или от природы такая?

22

Понедельник, 20 сентября

Меньков имел обыкновение, проснувшись пораньше, прокрасться на цыпочках к компьютеру, влезть в интернет и начать просмотр всякой всячины. А всякая всячина включала в себя электронную почту, прогноз погоды и новостные сообщения.

К своему немалому удивлению, сейчас Меньков обнаружил сообщение от вчерашнего незнакомого пользователя интернета Vasya101@yahoo.com. «Конечно, Вася, простой стиляга из Москвы. Не слишком оригинальный ник, то-то ты цифирь после имени прилепил. Вчера ты многословностью не отличался, зато… Хм… А ведь и это сообщение послано вчера, только время — двадцать три часа сорок две минуты. Ладно, Вася, что ты там еще написал?»

А написал Vasya101 нечто интересное: «Предыдущее мое сообщение наверняка заинтересовало Вас. А это даже взволнует. Как Вы поняли, на видео изображена знакомая Вам Алла Цупикова. А ее половой партнер — приятель ее сына, Александра Цупикова. Пикатная подробность, не правда ли? Но и это еще не все. Примерно в середине августа — этого года, конечно — Цупикова получила сообщение с видеофайлом (тем, что получили также и Вы) от некоего Федяева. Думаю, Вы догадываетесь о содержании и тоне того сообщения. Возможно, порадую — или поражу (тут Vasya101 вставил картинку, так называемый смайлик) — Вас еще чем-нибудь. My best regards.»

— Веселый ты человек, Вася, — пробормотал Меньков, закрывая сайт с электронной почтой. — Порадуешь, говоришь? Пока что ты меня зело озадачил. Приятель сына Цупиковой — с ней на видео?! Это надо проверить… Черт-те что — может быть, что Татьяна в своих предположениях относительно Цупикова-младшего не так уж и ошибается.

* * *

Понедельник, 20 сентября

Цупикова подтвердила репутацию женщины, родившейся под знаком Стрельца. Слушая ее голос в телефонной трубке, Меньков ясно представлял выражение ее лица — так выглядит хозяйка поместья, разговаривающая со своим садовником, который вдруг потребовал повысить ему жалованье. Живо вспомнились слова уволенного финансиста из «Зари»: «Она за эти восемь лет у-ух какими связями обросла. В том числе и в среде, которую принято называть преступной».

Связи в преступной среде — это не тот вид связей, которые может сейчас использовать Цупикова, чтобы поставить на место какого-то там зарвавшегося следователишку, хотя и старшего. А вот связи в областной прокуратуре — о них Цупикова упомянула, что называется, открытым текстом.

— Алла Николаевна, — Меньков едва сдерживал себя, — поверьте мне. Гораздо лучше для вас — в смысле избежания весьма неприятных для вас последствий — приехать ко мне. Когда приехать? Чем скорее, тем лучше.

Цупикова приехала не очень скоро — через два часа после их с Меньковым телефонного разговора. И приехала, как Меньков предположил в виде варианта, не одна. С адвокатом.

«Э-э, красавица, похоже, финансист, изгнанный тобой из «Зари», не возводил на тебя напраслину, — подумал Меньков. — Ежели ты чиста, аки горный снег, в деле с Федяевым, то на фига тебе адвокат понадобился? Повезло тебе еще, что притащила ты с собой адвоката, а не адвокатессу. Женщины, в отличие от мужчин, в таких случаях злорадствуют — даже когда объект злорадства им деньги большие платит. Да и болтливость тоже входит в список «добродетелей» женщин. А этот старый хмырь, может быть, будет молчать.»

«Старый хмырь» — мужчина в возрасте сильно за шестьдесят, лысый и морщинистый — держался подчеркнуто официально.

Это еще больше позабавило Менькова: «Настраивались на голливудский блокбастер, в котором многомудрый и многоопытный адвокат в три счета расправится с туповатым прокурором. А получится дешевый фарс. Комедия с порнушкой».

— Алла Николаевна, — Меньков изо всех сил старался выглядел не просто предельно серьезным, но и мрачноватым — дескать, самому досадно, что так получилось. — Я ведь хотел побеседовать с вами… хм… для того, чтобы разрешить некоторые недоразумения. А вы решили устроить состязательность сторон с самого начала.

— «С самого начала»?! Вы намекаете на то, — предельно холодным тоном поинтересовалась Цупикова, — что продолжение последует?

— Вот этого мне не дано предвидеть, — Меньков широко развел руки в беспомощном жесте. — Да вы присаживайтесь, пожалуйста, присаживайтесь.

Когда Цупикова и ее адвокат уселись, Меньков вдруг вспомнил, что адвокат здесь уже присутствовал — правда, другой адвокат, ровно десять дней назад. На очной ставке Федяева и Савичева. И как Светочка Алабина здесь появилась, Меньков тоже вспомнил. Сейчас в появлении следователя Алабиной было бы больше смысла. То есть, не сейчас, а чуть погодя…

— Алла Николаевна, я располагаю информацией о том, что в середине августа этого года вы получили некоторый видеоматериал, которым вас шантажировали. Вы ничего не хотите вспомнить?

— А что я должна вспомнить? — теперь тон Цупиковой заставлял вспомнить уже не замерзшую воду, но жидкий азот.

— То, о чем я у вас спросил, — терпеливо и кротко пояснил Меньков.

— Вы провоцируете моего клиента, — включился старый хмырь. — Вы наверняка не очень хорошо представляете себе, о чем сейчас говорите. И пытаетесь заставить моего клиента рассказать вам что-то такое, что к делу об убийстве Федяева не имеет никакого отношения.

— Хорошо, — Меньков поднял руки, потом развернул плоский монитор, стоявший на столе, таким образом, чтобы в него смотрели Цупикова и ее адвокат. — Посмотрите внимательно. Может быть, кто-то на этом видео покажется вам знакомым.

И несколько раз ударил пальцами по клавиатуре.

«Было бы неплохо, — подумал Меньков, — если бы через пару минут здесь появилась Алабина».

Алабина не появилась. Но через пару минут лицо Цупиковой превратилось в маску из какого-нибудь японского средневекового театра. «Кабуки», например. И маска эта была окрашена в багровый цвет.

Менькову вспомнилась баечка про Александра Македонского, который выбирал себе в солдаты мужчин, красневших, но не бледневших во гневе. Цупикова тест великого полководца прошла бы. Что и говорить — здоровая реакция здорового организма.

Примерно через полминуты после «эффекта маски» лицо Цупиковой вновь обрело естественный, здоровый цвет, и она попросила:

— Выключите, пожалуйста.

Меньков просьбе внял.

Адвокат, в отличие от своей клиентессы, по-прежнему оставался красным, как рак. «Экие они здоровые, — без тени иронии подумал старший следователь, — как адекватно и активно реагируют».

— Вы должны объяснить происхождение этой фальшивки! — потребовал адвокат.

— Мне кажется, госпожа Цупикова, выбирая вас, переоценила вашу квалификацию, — вежливо возразил ему Меньков. — Во-первых, это не фальшивка. Практически со стопроцентной уверенностью могу утверждать, что любая экспертиза подтвердит подлинность этой видеосъемки. А во-вторых, что касается происхождения, то вы наверняка слышали о таком понятии, как тайна следствия. Но в данном случае я хочу повторить тот же вопрос, который задал в самом начале… нашей беседы. Алла Николаевна, вы получали примерно в середине августа этого года видеофайл, часть которого мы только что просмотрели?

— Она имеет право не отвечать на этот вопрос! — воткнулся адвокат.

— Имеет, — вздохнул Меньков. — Но в таком случае, если выяснится, что Алла Николаевна имеет хоть какое-то отношение к убийству Федяева… В общем, последствия такого решения вы можете просчитать.

— Да, я получала этот видеофайл.

Если бы сейчас открылась дверь, и в кабинет вошел бы булгаковский Кот Бегемот, Меньков испытал бы ненамного большее потрясение, чем испытал от этой фразы, произнесенной Цупиковой.

Произнесенной спокойным, обыденным тоном.

Меньков едва удержался от соблазна потрясти головой: уж слишком абсурдной ему показалась ситуация. Уж от кого-кого так быстро получить признание, но не от Цупиковой! «Акулы капитализма», бизнес-вумен, рожденной под знаком Стрельца. Женщины, успевшей за восемь лет фактического правления «Зарей», обрасти солидными деловыми — и не только деловыми — связями. Абсурдность ситуации усиливалась тем, что Менькову добывание информации не стоило ровно ничего — ему эту информацию подбросили! Подбросили только вчера! Почти что сегодня!

В общем, ситуация из серии «так не бывает». Никогда еще за свою следовательскую практику Меньков так быстро не выходил на конкретный результат.

— Но ведь видеофайл вам прислали в виде приложения, — Меньков никак не мог избавиться от впечатления, что разговаривает все-таки не женщиной, а с большим говорящим котом. — А что было в сообщении, к которому этот файл прилагался?

Адвокат, похоже, обалдел не меньше Менькова, поэтому на время перестал вмешиваться в их с Цупиковой разговор.

— В сообщении содержалась угроза разослать этот файл нескольким адресатам, — Цупикова словно не Менькову отвечала, а произносила вслух то, о чем глубоко задумалась.

— В случае чего? — ненавязчиво поторопил ее Меньков.

— Моя подопечная имеет право не отвечать на этот вопрос! — адвокат даже привстал со стула от волнения.

— Имеет, — опять согласился Меньков. — Но…

— В общем, это было связано с моей профессиональной деятельностью, — Цупикова словно из сомнамбулического состояния выходила, обретая все бОльшую уверенность в себе.

— С вашей деятельностью в должности коммерческого директора «Зари»? — уточнил Меньков.

— Возможно, — теперь уже говорила «акула бизнеса». — Вы уж спросите меня, не подписался ли Федяев под этим посланием.

— А ему не обязательно было подписываться. Какая разница, от кого исходила угроза разослать видеозапись нескольким адресатам? Важно одно — от вас требовали отказаться от своего бизнеса в «Заре», так ведь?

— Не отвечайте на этот вопрос! — взорал старый хмырь.

— Да, на этот вопрос я отвечать не буду, — уверенно заявила Цупикова. — Вызывайте меня повесткой, устраивайте мне меру пресечения в виде подписки о невыезде или даже заключении под стражу. Но, похоже, у вас козыри кончились.

«Точно, акула! — внутренне восхитился Меньков. — Как она просчитала все! Такое впечатление, что она читала послание Vasya101, адресованное мне…»

— Вам очень хочется доказать, что Федяева «заказала» я. Вполне возможно, что так оно и было…

— …?!..?!!..!!! — взвыл старый хмырь.

— … но вы никогда этого не докажете. И я в этом вам, конечно, не помощник. И еще одно важное уточнение: сообщение с приложенным видеофайлом я получила вовсе не в середине августа, а примерно на месяц позже. Где-то в десятых числах сентября я его получила. Хотя этот факт и не говорит в мою пользу — ведь Федяев в то время, насколько я помню, был жив.

«Ого, созналась в том, что получила сообщение в то время, когда Федяев был еще жив! Что это — безрассудная бравада? Нет, это похоже на финт боксера-профессионала: опустил руки, наклонил вперед голову — на, бей. Профессионал делает так потому, что уверен в своей отличной реакции, в своих отработанных до воспроизведения на рефлекторном уровне приемах. И эта любительница мальчиков, годящихся ей в сыновья, тоже якобы подставляется, прекрасно зная, что удар я ей сейчас не нанесу. Интересно, какими видами спорта она занимается? А вдруг женский бокс тоже входит в число ее спортивных увлечений? Нет, вряд ли — лицо могут попортить».

А вслух Меньков произнес откровенно скучным тоном, в котором сквозило также и разочарование — хотя и наигранное:

— И сообщение вы, конечно же, удалили?

— Конечно же, удалила. Не в прокуратуру же мне было жаловаться.

23

Понедельник, 20 сентября

С год назад Меньков расследовал серию убийств и, как ни странно, при этом расследовании «пересекся» с гуру компьютерных сетевых технологий Геннадием Барковым. Последний возглавлял группу администраторов телефонной компании «Южтелеком», оказывающей также и услуги интернет-провайдера. Тогда Барков здорово помог старшему следователю прокуратуры.

Меньков очень удивился тому факту, что, оказывается, в последний раз он общался с Барковым месяцев десять назад. Точно, где-то в декабре прошлого года. А вроде бы совсем недавно… Философски поразмышляв на тему «Как быстро бежит время», Меньков принялся разыскивать номер телефона гуру — из памяти своего «мобильника» он почему-то этот номер стер. Однако этот факт еще не означал, что вожделенный — да, в данный момент именно вожделенный! — номер придется добывать мучительно долго. Меньков порылся в файлах своего компьютера и нашел базу данных из примерно полутора сотен телефонных номеров.

— Отыскался след Гены! — удовлетворенно констатировал Меньков. — Но работает ли он сейчас в «Южтелекоме» — вот в чем вопрос. Мне повезет или?…

Менькову повезло: и номер телефона Барков не сменил, и место работы не сменил.

И после десятиминутного разговора согласился помочь старшему следователю. Правда, заявив при этом, что у него может и не получиться. Разумеется, вероятность получения нулевого результата компьютерщик последовательно и грамотно обосновал десятком возможных причин.

— Гена, — сказал Меньков, — я все это прекрасно понимаю, но, как это бывает во всех операциях с твоим участием, надеюсь на чудо.

Переговорив с Барковым, он сел за компьютер, заглянул в свой почтовый ящик. Новых сообщений нет. Открыл последнее сообщение — вчерашнее, почти сегодняшнее, от Vasya101. Кликнул мышкой на «ответить», написал текст: «Спасибо за информацию! Уже почувствовал себя заинтересованным и взволнованным — именно в таком порядке. Очень хочу почувствовать себя пораженным».

И отправил сообщение.

А потом, не в силах бороться с любопытством, едва ли не каждые четверть часа заглядывал в свой почтовый ящик.

Но Vasya101 с ответом на ответ не спешил. Потом Меньков с головой погрузился в служебные рутинные заботы, два раза ему пришлось уезжать из прокуратуры.

Так что о незнакомце с ником Vasya101 старший следователь почти что забыл. Уже в седьмом часу вечера, перед самым уходом, вспомнил, открыл почтовый ящик.

И увидел два сообщения.

Одно — от Vasya101, другое… Адрес показался Менькову знакомым: admin@yuzhtel.com.ru.

— Ага, это же «Южтелеком»! — Меньков вспомнил сайт компании. Ему казалось, что люди, для которых английский является, по существу, рабочим языком, могли бы в название сайта вместо «yuzh» поставить «south», то есть, «юг».

— Это наверняка Барков послал, раз админ, — пробормотал Меньков, ощущая некоторую дрожь в руках. — Неужели, неужели?… А что же мне открыть раньше? Какая же из этих новостей хорошая, а какая — плохая? Новость от Баркова может оказаться плохой, а вот новость от Васи… Новость от Васи может оказаться никакой. Но к ней прилагается файл в формате. jpg. Картинка. Раньше Вася побаловал видео, а теперь вот только картинку прислал. Но и она может оказаться интересной.

И Меньков кликнул мышкой на послании от Vasya101.

«Я обещал поразить Вас. Обещание исполняю. Вот что некий пользователь послал известному вам Федяеву. В прилагаемом файле — принт-скрин с одного компьютера. Угадайте с трех раз, кому этот компьютер принадлежит? Не угадали? Тогда попробуйте вычислить по нику. Вы ведь это вроде бы делали раньше? My best regards».

Меньков кликнул на приложении.

Точно, снимок с экрана компьютера. Открыт почтовый ящик на одном из сайтов, предоставляющих в том числе и услуги электронной почты. Знаком, знаком Менькову этот сайт.

«Фокус».

«Вы ведь это делали раньше». Черт побери! Налицо то явление, которое называют утечкой информации. Меньков в самом деле когда-то «вычислил» преступника, который писал сообщения на форуме этого самого «Фокуса». С помощью гуру Баркова «вычислил». Но об этом знал весьма ограниченный круг лиц.

В прокуратуре знали: сам Меньков, Алабина и Коренев. Может быть, кто-то еще знал? Может быть. Но этот «кто-то» не знал всех тонкостей, всех технических деталей «охоты в интернете». В детали Барков посвящал только троицу следователей прокуратуры.

Кто же «слил» информацию? Алабина или Коренев?

«Очная ставка Савичева и Федяева. Встреча Алабиной и Вербина в «Волне». Странное покушение на Савичева. Убийство Федяева. Задержание Вербиным Савичева. Если учесть эту весьма подозрительную последовательность событий, то «слив» вполне могла осуществить Алабина. Но не настолько же она бестолковая — обязательно должна понимать, что я в первую очередь заподозрю ее. Хотя, с другой стороны, сказавши «а», сказала и «б». Решила идти до конца. А Коренев? Обгадился при расследовании убийства Вероники Федяевой, решил реабилитировать себя таким образом — подсказкой. Но ведь для того, чтобы иметь возможность послать такую картинку, надо иметь доступ к компьютеру, на котором эта картинка сделана. Сделана посредством одновременного нажатия двух клавиш».

А на картинке в открытом окошке — текст: «Перестань гнать волну, пидор! Иначе с тобой случится то же, что случилось с твоей маленькой сучЕнкой!»

Если бы Меньков видел этот текст даже очень давно, он все равно помнил бы его — из-за ошибки в написании. Но он видел такой текст совсем недавно — в компьютере Федяева. Он сделал себе копию этого сообщения, поскольку жена Федяева не согласилась сразу отдать жесткий диск. Надо будет все-таки изъять диск — статья УК это разрешает.

Но изъять — это потом. После изъятия, конечно, надо сразу же передать диск Баркову. В областной прокуратуре есть отдел, занимающийся экспертизой подобных вещей, но Баркову доверия больше.

А сейчас надо найти копию сообщения.

Ага, вот она.

Конечно же, буковка в буковку, символ в символ — полное совпадение!

— Интересно девки пляшут — по четыре сразу в ряд, — Меньков будто бы только сейчас осознал необычность ситуации. — Ведь этот Vasya101 должен знать, что сообщение с угрозой Федяеву осталось в его компьютере, что Федяев не удалил его, и что я это сообщение на компьютере Федяева прочел! А иначе он должен считать меня законченным идиотом — написал, кому именно предназначалось это сообщение. И приложил его в виде картинки. А ведь такую картинку запросто можно состряпать в «Фотошопе». Или он все-таки не был уверен в том, что я сообщение на компьютере Федяева видел, и решил подстраховаться? Ладно, что там за новость у Баркова?

А новость Баркова просто ошеломила старшего следователя.

— Гена — гений. Гений — парадоксов друг, — Меньков с минуту сидел, откинувшись на спинку кресла, смотрел в монитор и мысленно складывал некий пазл.

Пазл складывался успешно.

24

Среда, 22 сентября

Савичев ясно расслышал мяуканье. И толчок в грудь кошачьих лап ощутил. Сильный толчок. Нина Риччи, при ее тощем телосложении, силой обладала, какой могла бы позавидовать кошка раза в два крупнее. Если бы кошка, конечно, могла завидовать. Но мышцы у Нины Риччи — словно мотки стальной проволоки.

Были.

Конечно же, и этот мяв — точнее «пик», и прыжок кошки с груди Савичеву опять привиделись. Но вот звук отпираемого замка ему уж точно не пригрезился.

На внутренней двери замок отпирали.

Савичев эту дверь на ночь на два замка запирал. И цепочку еще набрасывал. Когда еще здесь жила жена, постоянно ворчал на нее, если она забывала цепочку набросить: «Ну вот, заходи, бери что хочешь!» Анекдот древний такими словами кончался.

Теперь вот и наружную, укрепленную дверь поставил, а все равно — заходи и бери что хочешь. Верно говорят, что хороший замок спасает только от хороших людей.

Так или иначе, но ему стоит подсуетиться, пока непрошенный гость или гости будут возиться с цепочкой.

Савичев быстро и неслышно поставил ноги на пол, так же быстро и неслышно выскочил из спальни, перебежал прихожую, взял в кабинете маленькую, но тяжелую — дубовая! — табуретку.

Вовремя подсуетился — цепочку с лязгом перекусили каким-то специальным инструментом.

Профессионалы, сволочи. Что три замка открыть, что цепочку перекусить — все им как два пальца об асфальт.

По дорожке в прихожей — шаги. Едва слышные, приглушенные ковровой дорожкой. Вроде бы один идет. Тать.

Савичев вспомнил, что не только за убийство, но даже за тяжелое членовредительство, наннесенное вору — вору! — в собственном жилище, хозяина могут привлечь к уголовной ответственности.

Плевать! Надо прежде разобраться с вором, а там посмотрим.

Череп ему проламывать не стоит, но вот так, чтобы ножки табурета с перекладиной хорошенько приложились к затылку, а седушка очень больно — до болевого шока — ударила по лопатке…

Получилось. Не потерял ты еще квалификацию, Савичев. Даже телу обмякшему не позволил на пол с грохотом упасть. А то что соседи снизу подумают? Что он либо сам по пьянке падает, либо к нему друзья пьяные приходят.

Отставив табурет в сторону, Савичев быстро ощупал т е л о. Ага, все в порядке, парнишка носит брючный ремень. Вот так мы его вытаскиваем… Крепкий парнишка, быстро очухался, дергается. А мы ему по затылку приложим. Теперь хорошо. Затих парнишка. Ручонки его связать его же ремнем теперь беспрепятственно можно. Так, крепче не бывает. Но надо для верности бельевой веревкой еще ноги ему связать.

Нет, веревку жалко. Лучше скотчем связать.

Но сначала надо освещение включить. Этот парнишка, кажется, что-то обронил.

Точно, обронил. И не абы что-то. А пистолетик ТТ. С глушителем. Или как его сам парнишка и его кореша называют, с шепталом. А парнишка, видать, зону топтал — вон сколько перстней на пальцах наколото. Сейчас уроды себя с ног до головы узорами покрывают. И ребята и девки. Раньше это называли тлетворным влиянием Запада. Но на Запад это тлетворное влияние оказал Восток. И теперь любого водопроводчика или охранника супермаркета не отличить от якудза.

Это парень не якудза, хотя явно не проучился и семестра в Кембридже или, на худой конец, в Йеле. Такой вот простой и незамысловатый.

Но замки вскрывает мастерски. Порывшись сначала в карманах брюк, потом в карманах куртки пленника, Савичев обнаружил и связку ключей обычных и связку отмычек. И телефон мобильный тоже обнаружил.

Что же, для полного комплекта только какого-нибудь удостоверения личности недостает.

Ладно, и того, что есть, хватит, чтобы узнать о ночном госте много. А почти все — или даже все — он расскажет в доверительной беседе. Савичев быстро смотался в комнату, принес большой моток скотча, ловко обмотал ноги ночного гостя на щиколотках и под коленями. Теперь парнишка сможет ограниченно драться ногами, но перемещаться на них — вряд ли. Весь фокус в том, как ему колени обмотать. Ленту Савичев обрезал своим ножом — тем самым, с которым он ходил на прогулки и пробежки. С виду охотничьим, но на самом деле боевым. Савичев очень удивился, что менты после обыска этот нож ему оставили. Наверное, решили, что он охотник.

— Ну, глазенки-то открой, — Савичев поднес острие ножа под глаз пленника, несильно нажал.

Веки незнакомца задергались. Потом и глаза раскрылись.

— Очень ты, видать, удивлен, — сочувственно произнес Савичев. — Зашел в квартиру к любимой женщине, а тут тебя муж по башке отоварил и связал. Ах, ты квартирой ошибся? И этажом тоже? И даже домом? Слушай, сученыш, я ни за что не поверю в то, что ты глухонемой. А вот слепым я тебя в два счета сделаю, если ты со мной беседовать не начнешь. Но сначала я тебя кастрирую — вот этим ножом. Чуешь, какой он острый?

Савичев резким взмахом ножа рассек рубашку на животе парня. Тот вскрикнул. Вдоль прорехи медленно проступила кровь.

— Чего тебе надо? — сдавленно прошипел незнакомец.

— Остроумный ты малый, — покачал головой Савичев. — Хотя по виду и не скажешь. Глуповатый у тебя видик. Это ведь я тебя должен спросить, что тебе надо в моей квартире.

— Ты ни хрена мне сделаешь, иначе ты покойник! — теперь голос незнакомца прозвучал звонче и громче.

— Эй, ты не ори, урод! — Савичев навершием рукоятки ножа ударил пленника в пах. — Соседей разбудишь. А покойником будешь ты, если не будешь делать то, что требую я. Причем, подыхать будешь оскопленным и слепым. Мучительной смертью будешь подыхать. Как твои яйца сейчас? А будет гораздо больнее. Резать я буду о-очень медленно.

Судя по виду парня, боль он испытывал почти непереносимую. Лицо обрело цвет сильно разбавленной водой сметаны, губы дергались. Если бы ноги и руки его были свободны, он сейчас согнулся бы в три погибели. Но даже хоть немного согнуться ему не давал Савичев, наступив коленом на его бедро.

— Ладно, ты отдохни немного. Времени-то только половина третьего, до рассвета еще намучишься вдоволь. Это я тебе обещаю, — Савичев выпрямился, пошел по прихожей к выходу из квартиры, проверил, заперта ли наружная дверь, потом запер на два замка внутреннюю. Покачал головой, пощупав разорванную цепочку. Вернулся к пленнику. Тот немного отошел от болевого шока.

Савичев поднял с пола телефон незнакомца. Быстро прокрутил список контактов:

— Ну-ка, что у тебя тут… Ух ты! Оказывается, у нас с тобой общие знакомые имеются. Поделимся впечатлениями, а?

* * *

Меньков очень удивился — в такую рань ему редко кто звонил. Может быть, ошиблись номером?

Нет, не ошиблись. Высветился Василий Савичев. Этот даром звонить не станет.

— Доброе утречко, Михаил Юрьевич! — голос Савичева звучал бодро. Похоже, он поднялся уже достаточно давно. — Не разбудил?

— Не разбудили, Василий Витальевич. Чую, хотите вы мне сообщить нечто весьма интересное. Я угадал?

— Так точно! — подтвердил Савичев. — Только я не хочу сообщать это по телефону. В общем, я бы очень хотел видеть вас у себя.

— Как скоро? — машинально спросил Меньков, прикидывая, успеет ли он завезти на работу жену.

— Да тут у меня обстоятельства, в общем-то, терпят. Где-то к половине девятого сможете подъехать? А то опять форсмажор какой может приключиться. Как в прошлый раз. То есть, говоря о прошлом разе, я свое задержание имею в виду.

— Василий Витальевич! Говорите открытым текстом. Что у вас на этот раз стряслось?

— Да человек тут один интересный ко мне ночью пришел. Хотя я его и не звал в гости. В гостях он у меня засиделся. И выходит так, что этого человека его друзья могут приехать забирать от меня.

— Какие друзья? — Меньков почувствовал нарастающее напряжение. Остатки сна улетучились окончательно.

— А те, которые и в прошлый раз ко мне заявились. Так что вы, Михаил Юрьевич, прихватили бы с собой кого-нибудь из своих коллег. А то ведь мне с трофейным ТТ осаду автоматчиков не выдержать.

* * *

Меньков проявил сверхоперативность, и через тридцать пять минут после того, как он услышал от Савичева фразу насчет осады автоматчиков, его «пежо» влетел в микрорайон Мирный. Вслед за машиной старшего следователя во «внедорожнике» ехали люди Рябинина.

Меньков нервничал. Вдруг и в самом деле его опередят?

Но волнение оказалось напрасным — перед домом, в котором жил Савичев, Меньков не заметил милицейской машины. А приехать на своей Вербин не рискнул бы.

В том, что это должен быть именно Вербин, Меньков уже не сомневался.

У стальной двери с домофоном старший следователь позвонил на мобильный телефон Савичева.

И моментально услышал в ответ:

— Уже отпираю, Михаил Юрьевич! Я вас уже «срисовал»!

В квартире Савичева Менькову сразу же бросился в глаза человек, сидевший на стуле, стоявшем посреди прихожей. Мужчина лет тридцати, с короткой стрижкой — почти налысо. Руки мужчины были заведены за спинку стула, а ноги, мало того, что обмотаны скотчем в щиколотках и коленях, так еще тем же скотчем привязаны к перекладине. Меньков обратил внимание на то, что рубашка животе мужчины разорвана или разрезана, и вдоль линии разрыва или разреза узкими полосами запеклась кровь.

— Это он сам где-то поранился, — поспешил пояснить Савичев, заметив взгляд Менькова. — Вот, Михаил Юрьевич, во-первых, передаю вам «ствол», на котором наверняка имеются отпечатки пальцев моего незваного гостя.

Он двумя пальцами, держал полиэтиленовый пакет, в котором лежал пистолет ТТ с глушителем.

— Я аккуратненько его упаковал. Равно как и его владельца.

25

Среда, 22 сентября

Мужчина, сидящий напротив Менькова, выглядит импозантно. Стильно выглядит. Красавец-мужчина. Черные усы с проседью, несколько серебряных нитей на висках — в сорок три года это смотрится очень даже романтично. Ровный нос, высокий лоб. Подбородок соответствует стандарту мачо — несколько тяжеловатый, с очень густой растительностью на нем. Мачо с такими подбородками снимаются в рекламе мужской одежды, мужского одеколона, мужского белья, мужских презервативов… всего мужского. Глаза, правда, у мужчины маленькие. Впрочем, это скорее достоинство, нежели изъян — голливудского красавца Ричарда Гира напоминает мужчина.

Однако на этом сходство с актером — точнее, с благородными героями, которых актер Ричард Гир изобразил — и заканчивается. Потому как глядит мужчина очень уж невесело. Испуганно-тоскливо глядит. А как его взгляду не быть испуганным и тоскливым, если взгляд этот со следователя прокуратуры может перейти на стены, окрашенные масляной краской грязно-зеленого цвета, на маленькое окошко под самым потолком, затянутое частой-частой стальной сеткой, на лампочку на потолке.

— Кузнецов, — Меньков украдкой взглянул на часы, — я сейчас произнесу банальнейшую фразу, но ведь в самом деле только чистосердечное признание сможет как-то улучшить ваше незавидное положение.

— Почему незавидное? — дернулись усы, заметался взгляд.

— Да потому, Владислав Леонидович, что получаетесь вы соучастником убийства Федяева и соучастником попытки убийства Савичева. И от того, насколько активно вы станете помогать следствию, зависит… В общем, тяжесть наказания, которое вы понесете, от этого зависит.

— Но я же не знал, что!..

— Перестаньте, Кузнецов! Вы понятия не имели о том, для чего Вербину нужно было знать с точностью едва ли не до минуты распорядок дня вашего знакомого Савичева двенадцатого сентября, в воскресенье?

— Честно, не знал! — Кузнецов приложил руки к груди. Жест этот кого угодно убедил бы, только не Менькова.

— Но, — ухмыльнулся старший следователь, — скажем так — догадывались?

— Ну, догадывался, — кивнул Кузнецов.

— И о чем же вы догадывались?

— Да вроде Вербин наблюдение за ним вел…

— И для этого вы говорили по мобильному телефону сначала с вашим старым знакомым Савичевым, а потом с неким Кургановым? Только не надо делать вид, что вы впервые слышите эту фамилию. Анатолий Курганов. В памяти его мобильного телефона есть номер вашего телефона. И Курганов уже дал показания против вас.

— Да! Да, я знал, что его зовут Анатолий, но я думал, что это подчиненный Вербина! — разрыдаться можно, глядя на страдальческое выражение лица Кузнецова. Агнец невинный, ужас и мерзость этого мира еще не познавший, но на растерзание диким зверям уже брошенный.

— Ответ по существу верный, — покачал головой Меньков. — Курганов в самом деле подчинялся Вербину — только не по службе подчинялся. Он для него разные деликатные поручения выполнял. Ладно, в случае с Савичевым вас, допустим, ввел в заблуждение коварный Вербин. А как быть с Федяевым?

— А что с Федяевым? — заметался взгляд: стена, крышка стола, снова стена — на сей раз за спиной у Менькова. Но со вглядом следователя взгляд Кузнецова так и не встретился.

— Вы рассказали Курганову о Федяеве все, что знали о последнем: его распорядок дня, места, где Федяев бывает, адрес квартиры, адрес офиса, адрес загородного дома.

— А вот этого не было! — вроде бы духом воспрянул Кузнецов. — Не рассказывал я этого Курганову!

— Но рассказали Вербину?

— Да, Вербину я рассказал!

— Вот просто так взяли и рассказали? — хитро улыбнулся Меньков.

— Почему просто так? Он меня попросил рассказать.

— Попросил… А почему он вас об этом попросил? Чем он мотивировал необходимость знать о Федяеве если не все, то очень многое?

— Так ведь у Федяева дочку убили! И самому ему угрожали!

— Вербин вам об этом сказал — что угрожали Федяеву?

— Да, Вербин! У меня не было оснований не верить ему, — еще больше приободрился Кузнецов.

— А когда убили Федяева, что вы подумали?

— А что я мог подумать? Вербин не зря опасался. Но убийству помешать не сумел.

— Браво! — Меньков несильно хлопнул в ладоши. — Как пишет молодежь в интернете, зачОт — через букву «о». Но ведь вы не станете отрицать, что какое-то время сотрудничали с Федяевым и какое-то время дружили против госпожи Цупиковой?

— То есть, как это — дружить против?

— Да не прикидывайтесь вы. В самом деле юмора не понимаете, что ли? У Федяева с Цупиковой был не просто конфликт — буквально шла борьба на выживание. Кто-то должен был выжить — то есть, остаться полновластным хозяином в «Заре» — а кто-то обрекался на полное поражение.

На высоком лбу Кузнецова выступила испарина — уж не оттого ли, что туда устремился пристальный взгляд следователя?

— Сейчас я предложу вам нечто для проверки вашей памяти. Вот, посмотрите на эти снимки и, пожалуйста, не говорите глупости вроде того, что это фотомонтаж, или что вы на них никого не узнаете.

Четыре цветных снимка, словно четыре карты, составляющих выигрышную комбинацию его противника, легли на стол перед Кузнецовым. Или, скорее, легли четыре гадальных карты: болезнь, печаль, дальняя дорога, казенный дом.

— О-откуда у вас это? — лицо Кузнецова посерело, и капли пота на лбу сделались заметнее.

— Это распечатка четырех кадров видеозаписи. Какой видеозаписи, вы прекрасно знаете. И кто на ней фигурирует — в прямом и переносном смысле слова фигурирует — вы тоже знаете. Знаете ведь? — Меньков слегка повысил голос.

— Знаю.

— Итак, кто?

— Цупикова и… и мой… сын.

— Эх, Владислав Леонидович, какой вы, однако… Скупой на слова. Эта запись сделана в кабинете Цупиковой. Как она к вам попала? Ведь запись наверняка была сделана не по инициативе Цупиковой. Помните, как в клубе знатоков «Что? Где? Когда?» ведущий говорит? «Внимание, вопрос?» Внимание, вопрос: кто в кабинете Цупиковой установил скрытую видеокамеру? Владислав Леонидович, минута пошла. Помощи вам ждать неоткуда.

Меньков посмотрел на часы: в прокуратуру надо еще заехать кровь из носу, а время не просто поджимает — давит время.

— Охранник видеокамеру установил, — тусклым голосом ответил Кузнецов.

— Какой охранник? Как он посмел? Насколько я понимаю, Цупиковой в «Заре» подчинялись все — то есть, держали ее сторону в конфликте с Федяевым. Начальник службы безопасности тоже наверняка работал на нее — я так предполагаю.

— Да, — кивнул Кузнецов, — но в службе безопасности имелась брешь — мой и Федяева человек в охране.

— Я рад, что наша беседа оживилась. И этот человек установил скрытую видеокамеру в кабинете Цупиковой?

— Да.

— Но ведь наверняка установил он ее не просто так: авось, Цупикова в своем кабинете кокаин станет нюхать или водку пить… Правильно?

— Правильно, — вздохнул Кузнецов — совсем как человек, решающийся на предприятие с абсолютно непредсказуемым результатом. — Камеру становили после того… В общем, мне стало известно о связи моего сына с Цупиковой.

— И когда это случилось?

— Кажется, в начале марта. Она сама его окрутила.

— А он до того был невинным. Девственником. Он в январе изнасиловал свою учительницу — не один, вместе с тем же Цупиковым и еще двумя… девственниками.

— Что касается учительницы, — Кузнецов затравленно взглянул на следователя, — то он не насиловал ее, только присутствовал. И потом, это еще доказать надо — насчет того, что ее насиловали, а не она сама…

— Ага, она сама решила сняться в порнофильме со своими учениками! Ладно, пока оставим учительницу в покое. Итак, вам стало известно о связи вашего сына с Цупиковой и вы решили воспользоваться этим для собирания компромата на нее или материала для возможного шантажа, так?

— Да.

— Мне интересно, как вашему сыну удалось уговорить Цупикову заняться любовью в ее кабинете.

— А никто ее не уговаривал, — досада и злость слышались в тоне Кузнецова. — Она сама его…

— Заставляла? — Меньков не смог скрыть иронии.

— Да, можно сказать и так, — кого сейчас больше всего напоминал Кузнецов, так это затравленного, зажатого в угол мелкого зверька. Какой там Ричард Гир? Хорек или крыса — даже густые усы вроде как поредели.

— Согласен. Она женщина многоопытная во всех отношениях, а он — семнадцатилетний мальчишка. Итак, была сделана видеозапись. Она первым делом, конечно, попала к охраннику или?…

— Нет, она сразу попала к моему сыну — он знал, где видеокамера установлена, и незаметно от Цупиковой ее изъял. Потом видеозапись попала ко мне.

— А потом?

— Потом — никуда и ни к кому. На этом все и кончилось.

— На этом все и кончилось? — Меньков внутренне напрягся. — Но ведь заказ исходил от Федяева.

— Это не был заказ Федяева. То есть, эта запись, этот компромат ему, конечно, пригодился бы, но…

— Иными словами — вы просто проявили инициативу?

— Можно сказать и так. Но в определенный момент я твердо решил не отдавать эту запись Федяеву.

— Почему? Неужели из конъюнктурных соображений? Поняли, что Федяев уже проигрывает Цупиковой, и лучше держать сторону последней?

— Не только и не столько, — с вызовом ответил Кузнецов. — У меня в то время возник конфликт с Федяевым. Собственно говоря, конфликт это назревал достаточно давно. Но дело не только и не столько в этом…

Он замолчал.

— Понятно, вам не хотелось подвергать своего сына опасности. Неизвестно, что предприняла бы по отношению к нему Цупикова, увидев эту запись.

— Чего там «неизвестно»? Известно, — Кузнецов сжался. — Я почему-то уверовал в силу Федяева и по глупости затеял эту авантюру. Не подумав о том, что Цупикова, увидев запись, приказала бы всех свидетелей в асфальт закатать или еще что-нибудь подобное сотворить.

— А вот тут ваш прогноз и не сбылся. Цупикова видела эту видеозапись.

— Видела?!

Такое изумление сыграть невозможно. Для Кузнецова сообщение Менькова явилось пресловутым громом с ясного неба. Его это сообщение буквально ошарашило.

— Я так понимаю, Владислав Леонидович, — участливо поинтересовался Меньков, — что вы эту видеозапись никому не передавали.

— Нет! — на сей раз прижатые к груди руки не являли собой просто театральный жест.

— Хм… В таком случае кто же? Неужели ваш сын?

26

Четверг, 23 сентября

Татьяна Муромская за годы практики научилась определять состояние пациента с первого взгляда на него. Вот и сейчас, едва взглянув на нервную даму лет сорока и девчонку-подростка, она сразу подумала: «Девица хоть и выглядит развязной, но именно она нуждается в моей помощи. У мамаши истерия на лбу написана, но состояние ее не настолько серьезное, чтобы обращаться не то что к психиатру, но даже и к психологу. То есть, строго говоря, в помощи она, конечно, тоже нуждается, но на общем фоне эта бабец выглядит вполне нормально».

А о том, что «общий фон» населения сейчас выглядит просто ужасно, Татьяна знала лучше других. Из пяти произвольно выбранных из толпы человек двое наверняка имеют проблемы с алкоголем или (и!) наркотиками — со всеми вытекающими из этого факта последствиями. Третий имеет отклонения в психике, находясь на той грани, за которой психиатры скажут о нем: «О, это наш пациент!» Четвертый эту грань уже перешел, и только царящий вокруг бедлам позволяет ему спокойно гулять по улицам до тех пор, пока он не пырнет кого-то ножом или не ударит битой. И лишь одного из пяти можно считать условно здоровым психически.

Но долго ли его здоровье будет находиться в таком состоянии? Ведь он постоянно пребывает в ненормальном окружении. Даже если он запрется в четырех стенах — не станет же он рассматривать узоры на обоях или трещины на потолке. Он же «нормальный». А что сделает «нормальный», оказавшись в тишине и одиночестве? Он включит телевизор или компьютер.

По телевизору ему покажут изуродованный труп — жертву бытовой пьяной разборки или автокатастрофы. Переключившись на другой канал, он узнает о том, как отчим несколько лет подряд насиловал несовершеннолетнюю падчерицу. На третьем канале он может посмотреть бандитский сериал — то ли «Бригаду», то ли «Бумер», то ли «Чужую». А на четвертом канале его ждет сериал «мыльный» — самое настоящее психологическое оружие, способное за несколько месяцев превратить нормального человека в законченного дебила.

А компьютер он включит для того, чтобы до одури играть в «стрелялки» — результат тот же, что и после длительного просмотра телесериалов. Или же этот — условно нормальный — человек войдет в интернет. А уж в интернете к его услугам порнография без границ и барьеров. Можно скачивать целые фильмы. Можно в онлайне общаться с женщинами или мужчинами, демонстрирующими свои обнаженные тела перед веб-камерами. Можно узнать адреса и номера телефонов проституток, демонстрирующих товар лицом — не только лицом, конечно.

Девица, которую привела нервная женщина, наверняка впитала из окружающей ее действительности самое дурное. Глянцевые журналы, телепередачи с участием «успешных» сучек, порносайты, дискотеки, ночные клубы… Ей на вид лет пятнадцать, а удлиненные ногти на пальцах рук окрашены в немыслимые, фантастические цвета, пальцы же — почти все десять — унизаны кольцами, колечками и перстеньками. Даже на большой палец правой руки надето кольцо из какого-то белого металла. Прическа на голове у девицы заставляет вспомнить мусорную кучу — такой же беспорядок и бессистемность. Естественно, живот девицы обнажен, распахнутая курточка и короткая майка дают возможность всем желающим полюбоваться пупком со вставленной в него стекляшкой.

Пользоваться макияжем девица явно не умеет — или считает высшим шиком краситься, как «ночная бабочка».

Но в туповатом взгляде глаз — «прямо-таки овечьих», как определила Татьяна — сквозит не просто растерянность и тревога. В них сквозит надвигающееся безумие.

— Ну, что с нами случилось? — спросила Татьяна, глядя только на девицу.

Нервная дама («явная неудачница по жизни, постоянно удерживается «на цыпочках», чтобы выглядеть не просто «не хуже других», но лучше их»), поправив судорожным движением идеальную прическу, начала излагать:

— Случилось неизвестно что… Давно случилось… Я уж и в церковь ее водила, и к экстрасенсу мы обращались. Не знаю, как это назвать — сглаз, порча…

«Нет, мамаша, нет никакого сглаза, никакой порчи, — констатировал Татьяна, не отводя взгляда от дочери нервной дамы. — А есть какая-то душевная болячка. Что-то гложет тебя, голопупая. Съедает изнутри. И вряд ли это «что-то» порождено несоответствием между твоим внутренним миром и гнусными реалиями окружающей жизни. Потому как внутренний мир у тебя убогий. А откуда ему быть иным? Что касается духовной пищи, то тут ты явно неразборчива и поглощаешь фастфуд и прочее дерьмо».

— Ничего, ничего, — успокоила Татьяна мамашу, по-прежнему глядя на дочь. — Ничего страшного, случай не такой уж сложный.

— Вы думаете? — в голосе нервной мамаши недоверие и надежда одновременно.

— Я не думаю, я знаю. Деточка, ляг вон туда. Да-да, на этот топчанчик.

Девица стала двигаться, как сомнамбула.

«Да, голопупая, ты легко внушаема. Ввести тебя в гипнотический сон — пара пустяков. Ты вообще легко поддаешься стороннему влиянию — от этого все твои беды. А уж эта беда — наверняка».

Татьяна поправляла голову, руки, ноги «голопупой» — словно куклу тряпичную на топчане размещала.

— Так, деточка, сейчас ты заснешь, а когда проснешься, ничего не будешь помнить. Веки тяжелые, руки тяжелые… Ты спишь, спишь. И слышишь меня. Слышишь?

— Слышу, — окрашенные помадой малинового цвета губы девицы едва шевельнулись, но голос звучал четко.

— Расскажи, чего ты боишься?

— Вики. Она ко мне приходит.

— Приходит? И угрожает тебе?

— Нет, не угрожает.

— Так чего же ты ее боишься?

— Потому что она мертвая.

— Мертвая? И давно она умерла?

— В марте.

— В марте этого года?

— Да, в марте этого года.

Голос Татьяны дрожал и прерывался.

— Миша, ты должен приехать ко мне. Я приехать к тебе не могу — руки что-то дрожат. То есть, раньше дрожали. Но я коньяка немного на грудь приняла, руки дрожать перестали, а тачку вести не могу. То есть, могу, конечно, но на хрена мне неприятности с ментами. И вообще… Когда тебя ждать?

— Таня, у меня через… через сорок… точнее, через сорок три минуты совещание у прокурора. Я не успею обернуться, — Меньков говорил правду, но испытывал жуткое сожаление. — А ты потерпеть не сможешь?

— Смогу, наверное, но не буду. Я вот что… Я решение приняла. Я к тебе на такси прискачу.

— Ну, зачем в расходы влезать…

— Нет, Мишаня, решено. Уже еду.

Татьяна появилась в его кабинете минут через двадцать. Выглядела она гораздо спокойнее, чем Меньков предполагал по ее голосу.

— Такие гады — минут пять названивала, такси свободное искала, — злость и энергия чувствовались в ее голосе, но уж никак не растерянность. — Это называется качеством жизни, блин. Вот такая у нас жизнь.

— Что у тебя стряслось-то? — прервал ее Меньков, выразительно взглянув на часы.

— Это у тебя стряслось. У твоей службы. Раскрываемость, небось такая же, как и сервис в такси — херовая.

— А при чем здесь раскрываемость?

— А при том, что в марте этого года была изнасилована и убита Виктория Ревзина, тринадцати лет, ученица средней школы номер девяносто один. Небольшая подсказка — скорее всего, изнасиловал и убил ее ученик… во, блин! Ученик! Слово-то какое!

Теперь Меньков заметил, что Татьяна «приняла на грудь» наверняка не меньше двухсот граммов напитка, расширяющего сосуды и снимающего дрожание рук.

— Да, — продолжала она, — ученик той же, девяносто первой школы. Угадай с трех раз, кто этот… ученик.

— Цупиков?! — пораженно выдохнул Меньков.

— Нет, Мишаня, не угадал!

— Значит?…

— Значит, Мишаня, значит! Вербин.

— Но почему ты так уверенно?…

— Почему уверенно? Если ты обратил внимание, я выразилась так: «скорее всего». Мне сказали, что это может быть Вербин. Теперь ты можешь делать все по твоей части: допрашивать, доказывать… А я, собрав всю информацию до кучи и покумекав, вывод сделала однозначный — это законченный урод. Его лечить бессмысленно, разве что запереть в «психушке» до конца дней.

— Но как ты обо всем этом узнала?

— А все получилось по известной прибаутке: «На ловца и зверь бежит». Часа два назад пришла ко мне одна неврастеничка и привела с собой дебилку-дочь. У дебилки крыша поехала: кричит по ночам, днем по сторонам озирается, запирается в комнате, с начала учебного года в школу не ходила. Постоянно талдычила про то, что ее убьют, как убили ту, что по ночам к ней приходит. Дебилку сразу бы психиатру показать, а еще лучше — тебе. Ты бы ее расколол не хуже меня. А мамаша — от большого ума, видать — в церковь ее потащила, потом к какой-то шарлатанке, которая типа экстрасенс. Ну, наконец, нашла неврастеничка мои координаты, приволокла дебилку ко мне.

— Дебилка была свидетельницей? — Меньков уже забыл про совещание у Ивантеева.

— Не просто свидетельницей — сводницей! В общем, насколько я понимаю, дебилка эта — малолетняя потаскушка. Ей пятнадцать лет, а интенсивной половой жизнью живет уже года два. Мамаша воспитывает ее без отца, постоянно занята карьерой — бухгалтер в какой-то воровской или бандитской конторе. Ну, и личную жизнь наверняка устраивает. В общем, на дочь времени совсем не остается, только деньги остаются. Как она выразилась, «ни в чем ей не отказываю». Так вот, дебилка достаточно давно занималась сексом с Вербиным. Не только с ним, с другими тоже. Имя им, наверное, легион. Но именно Вербин попросил ее — точнее, приказал — привести к нему Викторию Ревзину. Он на ту девочку «глаз положил», а она, Вика, видите ли, слишком много о себе воображала. Короче, — Татьяна подняла руку, словно в протестующем жесте, увидев, что Меньков опять взглянул на часы. — Короче, она, эта дебильная тварь, затащила Вику Ревзину в то место, которое ей указал Вербин. Когда Вербин появился, она сбежала. На следующий день Вика не явилась в школу. А через какое-то время дебилка узнала, что нашли труп Вики. Неподалеку от того места, где ее «принял» Вербин. Естественно, она связала два события и сделала выводы. Вербин, конечно, понимал, что выводы дебилка сделает. И пригрозил убить ее, если она хоть подумает рот открыть, а не то, что откроет. Ну вот, теперь беги на свое совещание.

— А мамаша этой, как ты выражаешься, дебилки — она ведь все слышала? — озабоченно спросил Меньков.

— Конечно. Только я сказала ей: врачебная тайна — это то же самое, что тайна исповеди. То есть, меня совсем не интересует, был ли мой пациент свидетелем преступления или даже сам совершил преступление. Я, дескать, всегда храню тайны. Намекнула, что мне и не такое еще приходилось выслушивать. Хотя что уж может быть хуже?…

— И она тебе поверила?

Татьяна в ответ только плечами пожала.

— Впрочем, это уже не имеет никакого значения, — сказал Меньков. — Очень скоро ни этой мамаше истеричке, ни дочери дебилке никто не сможет угрожать. Уж это я могу гарантировать. Прикроем уродов, захлопнем мышеловку.

27

Пятница, 24 сентября

— А лихо ты алкаша Сушкина подверстал, — Меньков смотрел на Вербина с выражением усталости и омерзения на лице. — Не свидетель — просто козырный туз в крапленой колоде. Самым для тебя удачным оказался тот факт, что Сушкин Алевтинова и в самом деле видел в тот день и примерно в то время — которое ты ему подсказал. Ну, получасом раньше, получасом позже — какое значение имеет это для тупого пьяницы Сушкина? А вот для тебя это имело значение очень большое! Сушкин не видел в какой именно подъезд — и, самое главное! — в какой дом вошел Алевтинов. Но ты не просто очень прозрачно намекнул ему, какой ответ он должен дать на твой вопрос. Ты его просто убедил в том, что Алевтинов зашел именно в тот подъезд того дома, в котором какой-то подонок изнасиловал и убил восьмилетнюю Веронику Федяеву.

— Убедил? — жирное лицо Вербина налилось кровью, он смотрел на старшего следователя с нескрываемой неприязнью. — Дело вели ваши коллеги — из следственного комитета.

«Это Коренев-то коллега? — с какой-то даже тоской подумал Меньков. — Как говорится, дальше ехать некуда. Приехали на край пропасти. Или уже соскользнули в пропасть и не замечаем, как стремительно летим вниз».

— Следственный комитет тоже не есть идеальный механизм, — сухо произнес он вслух. — Оттого дело об убийстве Вероники Федяевой и возвращено на доследование. Хотя это для тебя — нож в печень острый. Разве не так? И не только потому, что ты ошибку в своей работе совершил. Нет! Имелся некто, видевший Алевтинова в тот роковой день, и этот некто подсказал тебе, кто е щ е мог его видеть. То есть, на Сушкина указал. Только дело в том, что некто этот о-очень был заинтересован в том, чтобы в изнасиловании и убийстве заподозрили Алевтинова, а не…

Он намеренно затянул паузу, не отрывая пристального взгляда от лица Вербина.

Кого напоминал сейчас Вербин? Человека, который вдруг понял, что табуретка, на которой он стоял, пытаясь натянуть бельевые веревки, ушла из-под его ног — причем, случилось это не на кухне, а на открытом балконе на десятом этаже. Человека, который вдруг понял, что нули без единиц на его банковском счете, на котором раньше был миллион — это реальность, пусть даже в результате сбоя системы, и никто ему этот миллион никогда не компенсирует. Человека, который вдруг осознал, что третья стадия рака желудка — это точный диагноз, а не какая-нибудь там врачебная ошибка.

— А не кого? — Меньков требовательно взглянул на майора. Но тот находился в состоянии такого ступора, что отвечать не мог. Тогда Меньков словно бы забыл вдруг о том, о чем говорил всего минуты две назад, и начал неспешно излагать:

— Разные дети бывают. У кого-то поздние, как у несчастных Алевтиновых. У кого-то они рождаются вовремя, как у Федяевых — ему сорок четыре, жена на десять лет моложе, а дочке было уже восемь. Было. Всегда теперь будет восемь. А вот у тебя, Вербин, сын родился, когда тебе и твоей жене едва девятнадцать лет исполнилось. Он родился через пять дней после твоего дня рождения: ты десятого марта, а он — пятнадцатого. Значит, восемнадцатый годок ему уже, поскольку тебе — тридцать седьмой. Ты ничего не хочешь мне рассказать о его и твоих проблемах, Вербин?

— О каких проблемах? — теперь лицо майора обрело цвет свинца, облитого малиновым сиропом.

— Да хотя бы о том, как в начале этого года он чудом избежал обвинения в групповом изнасиловании. А в конце прошлого года избежал наказания за тяжкие увечья, нанесенные пожилому человеку в составе банды таких же подонков, как он сам.

— Это о бомже, что ли — пожилой человек? — взгляд Вербина — взгляд невменяемого.

«Черт, где же он табельный «ствол» держит?» — этот вопрос интересовал сейчас Менькова далеко не в последнюю очередь.

— Вне зависимости от того, бомж он или миллиардер, человек остается человеком. «Се — Человек!» — так, кажется, в Писании сказано. Впрочем, для тебя Писание — звук пустой.

Меньков помолчал несколько секунд, потом продолжил:

— Хреново ты пацана своего воспитывал, Вербин. И тебя родители тоже хреново воспитывали. Уж не на Библии точно. В кого только такие звери удаются?

Вербин молчал.

— Сын ведь тебе не сразу признался. Ты его расколол. Но сначала — вычислил. Даром, что ли, ты в операх столько времени землю топтал. Нет, профессионалом тебя назвать у любого мало-мальски порядочного мента язык не повернется. Но кое-чему ты выучился — и не только «палки рубить», «липовую» раскрываемость создавать, дела «заматывать», из подследственных показания «выбивать». Когда ты понял, что это он сделал?

Вербин продолжал молчать.

— Я тебе напомню. Бомж был в декабре. А в январе этого года подонок Родион Вербин вместе с тремя такими же подонками изнасиловал свою учительницу — которая всего на шесть лет старше его. А в марте он изнасиловал и убил тринадцатилетнюю девочку. Вику Ревзину. И бросил ее в яму у гаражей. Нашли ее недели через три. Потому что единственная свидетельница — точнее, сводница — молчала. А молчала потому, что ее запугал все тот же подонок, которого ты породил.

Меньков внимательно наблюдал за Вербиным — лицо майора потеряло естественный цвет и сделалось свинцово-серым. «Зря я с ним, разговор сейчас затеял — может ублюдок сначала в меня пару пуль выпустить, а потом в себя стрельнуть. Впрочем, чего это я расфантазировался — в себя-то он как раз и не станет стрелять, не из таких. Жизнелюб гребаный». Однако старший следователь продолжил говорить ровно и спокойно:

— А когда тело Вероники Федяевой обнаружили, ты все сопоставил, прикинул. И хреновый, совсем хреновый расклад у тебя получился. Изнасилование и убийство несовершеннолетней — это уже на пожизненное тянет. А твой сын совершил два таких преступления — лет двадцать назад «вышку» однозначно получил бы. Но сын твой — такой же урод, как и ты — просто подсказал тебе, на кого можно свалить ответственность за его очередное преступление. Сын вместе с тобой живет в третьем подъезде вашего дома, а в первом, в одиннадцатой квартире, живет инвалид Виктор Степанов. Вот к Степанову уже около года достаточно регулярно наведывался Александр Алевтинов. На Алевтинова тебе сын и указал, как на самого лучшего кандидата в козлы отпущения. И Степанова, к которому в тот злополучный день Алевтинов приходил, никто не опрашивал — по той причине, что Степанов обязательно дал бы показания, твою версию опровергающие. Итак, ты задержал несчастного Алевтинова. Подержал его пару дней в ИВС — не сообщив при этом его родителям о месте нахождения сына. Потом, когда «расколол» Алевтинова и состряпал его явку с повинной, передал дело в прокуратуру. И на твое счастье дело это поручили беспринципному разгильдяю. Алевтинову предъявили обвинение и поместили в сизо. Вроде бы все концы были спрятаны в воду. Но ты все не успокаивался. Уговорил своего приятеля, начальника сизо, вывезти Алевтинова якобы для проведения следственного эксперимента, а на самом деле для расправы над ним. И двоих своих подчиненных с собой взял. А вершить расправу позволил Федяеву. Получилось все как нельзя лучше для тебя — Федяев Алевтинова убил. Вернее, добил — после тебя. Несколькими ударами ног в голову. Казалось бы, все, можно ставить точку. Повесить убийство Алевтинова на сокамерников — пара пустяков. А заодно повесить на убитого Алевтинова еще несколько преступлений, связанных с изнасилованием и последующим убийством — ну как же, маньяк действовал. Тот беспринципный разгильдяй из следственного управления, который дело Алевтинова вел, с такой версией обязательно согласился бы. Но на твою беду убийство Алевтинова наблюдал некто Савичев. Надо же — мордовали несчастного парня в таком безлюдном месте, в такое раннее время, а свидетель все равно объявился! Савичев сказал, что узнал Федяева и сможет его опознать. Я устроил им очную ставку, о которой стало известно одной твоей знакомой. Очная ставка проводилась в пятницу, твоя знакомая рассказала тебе о ней в субботу утром. И ты сначала убрал своего приятеля, начальника сизо. Или он в бега ударился? Нет, лично мне в это не верится. Он, конечно, совершил должностной проступок, но не более того — ты ведь судейским решением запасся, чтобы Алевтинова из сизо якобы на следственный эксперимент вытащить. А потом ты решил одним махом убрать еще двоих — Савичева и Федяева. Причем, как ни странно, Федяева раньше, чем Савичева.

— Очень все складно, — Менькову показалось, что Вербин уже не пребывает в таком паническом состоянии, в каком пребывал в начале их разговора. Даже глаза его стали походить на глаза более-менее вменяемого человека. — Очень складно, только сначала все-таки пытались убить Савичева.

— Да ну?! — Меньков театрально разыграл удивление простоватого малого. — Неужели же Савичева собирались убить? Аж до смерти? Наверное, все ж таки не до смерти. И вообще его не собирались убивать — разве что по оплошности. Но твой давний знакомый — Курганов его фамилия — с полусотни метров промашки не допускает. Он «мокрушник» со стажем. И все же в данном случае вроде бы слегка заигрался: ранил случайного человека. Я сказал «вроде бы». На самом деле он просто сымпровизировал: посчитал, что просто двух свидетелей, наблюдавших «обстрел» Савичева, мало. Надо еще одного из свидетелей «повязать кровью». В общем, очень убедительная инсценировка покушения получилась. А о том, что Савичев вечером того воскресного дня будет ставить свой автомобиль в гараж, тебе рассказал другой твой старый знакомый — некто Владислав Кузнецов. Тут тебе несказанно повезло: Кузнецов когда-то вел совместный бизнес с Савичевым, а потом их пути-дорожки разошлись. Но Кузнецов с Савичевым время от времени встречался и перезванивался. Ай-яй-яй! А чего же это ты так в лице изменившись? Не знаешь Владислава Кузнецова, бывшего предпринимателя средней руки, ныне уважаемого рейдера, подрабатывавшего на подхвате у покойного ныне Федяева, а потом с Федяевым разругавшегося? Зна-аешь. По глазам вижу, что знаешь!

А глаза Вербина вновь сделались стеклянными.

— Да, — продолжал Меньков, — потом ты настоятельно посоветовал своим знакомым из опорного пункта вызвать на допрос в качестве потерпевшего или свидетеля Савичева, хотя тот не собирался никуда жаловаться по поводу совершенного на него покушения. Он из тех, кто все свои проблемы разрешает самостоятельно, а если к чьей помощи и прибегает, то уж никак не к помощи милиции. Тебе важно было зафиксировать — на жизнь Савичева покушались. А то, как Савичев себя повел, тебе было только на руку — конечно же, бывший спецназовец сам решил разобраться с тем, кто его «заказал». А заказать его по логике вещей мог в первую очередь Федяев — ведь Савичев был пока что единственным свидетелем убийства Федяевым Алевтинова. И он якобы разобрался с Федяевым на следующий день — расстрелял предпринимателя из автомата. Кстати, от того же Кузнецова ты получил и весь расклад про Федяева: привычки, обычаи, распорядок дня. А потом передал все это своему «мокрушнику», Курганову.

— Чушь, бред! — прорычал Вербин, глядя в одну точку.

— Не чушь и не бред! Кузнецов сдал тебя, что называется, со всеми потрохами. Он из тех, что мать родную продадут, лишь шкуру свою холеную спасти. Но после убийства Федяева ты, конечно же, «гениально» «прозрел» убийцу и явился на квартиру Савичева уже на следующий день — естественно, арестовывать его. Ты устроил обыск в его квартире, не имея на то решения суда — рассчитывая, как всегда, обтяпать все задним числом. Но тут вся твоя дурь и вылезла наружу: ты подбросил Савичеву несколько патронов и глушитель. На этих патронах и на глушителе, конечно же, не оказалось отпечатков пальцев Савичева. Этот факт насторожит любого мало-мальски сведущего следователя. Не говоря уже о том, что само по себе предположение о киллере, хранящем патроны и глушитель в своей городской квартире — апофеоз глупости. Но тебя это мало интересовало, ты получил шанс расправиться с Савичевым. И расправился бы — тебе ведь не впервой забивать людей до смерти в застенках. Однако же тут у тебя осечка случилась — прежде, чем ты и твои подручные замордовали бы Савичева, он успел позвонить мне. Савичев, конечно, мужик тертый, да и вооруженных людей он за свою жизнь наверняка убил больше, чем ты безоружных. Однако он умеет думать, в отличие от тебя. И в отличие от твоего сына. Уж не знаю, ты ли его надоумил, или он сам такой «хэниальный» трюк придумал — посылать сообщения по электронной почте Цупиковой и Федяеву, а потом и мне, чтобы отвести подозрение от себя и перевести на своего приятеля Цупикова. А попытка убийства Савичева — на сей раз уже серьезная попытка — позволила задержать настоящего убийцу Федяева и устроившего первую, «ненастоящую» попытку покушения на Савичева.

Теперь Вербин посмотрел на Менькова взглядом затравленного зверя.

— Да-да, ты послал своего подопечного «мокрушника» Курганова убить Савичева. Курганов тебя тоже сдал. Вот это твое решение мне не совсем понятно. Для чего Савичева убивать? Чтобы он не рассказал о том, что ты стрелял в него — или в его сторону — когда ты вместе с Федяевым, начальником сизо и еще одним оборотнем в погонах избивал несчастного Алевтинова? Так ведь он уже рассказал мне, что и тебя опознал. Или ты решил, что свидетель на следствии и свидетель на суде — это две большие разницы по одесской формулировке? Или просто решил отомстить человеку, который всю игру тебе испортил?

Меньков устало откинулся на спинку стула.

— Ну что, Вербин, напишешь все, о чем я рассказал, и еще кое-что, или?…

— Что «или»? — злая, хищная гримаса искорежила жирное лицо майора.

— «Или» — это «или», — Меньков вынул из нагрудного кармана куртки мобильный телефон, почти не глядя на него, нажал на три кнопки одну за другой, поднес телефон в уху и сказал:

— Уже можно.

— Брось телефон, сука!

Вербин держал пистолет в вытянутой руке. Рука заметно дрожала. Однако черный зрачок смерти, глядящий на Менькова, все равно более чем впечатлял.

— Да ни хрена не брошу, — «Только не показывать, что я его боюсь. А ведь я его не боюсь…»

Звон разбитого оконного стекла, стук упавшего на пол пистолета. Меньков ничего не понял, кроме одного — пистолет надо подобрать с пола. Что он и сделал наилучшим образом — реакция не подвела.

Вербин с посеревшим, искаженным от боли лицом стоял, держась левой рукой за правое плечо. Вот он отнял руку от плеча — вся ладонь в крови. Взглянув сначала на ладонь, а потом на Менькова — полным удивления взглядом — майор рухнул на пол.

Вслед за звуком от падения тела на пол Меньков услышал звуки за дверью в коридоре: крики, топот.

Дверь распахнулась, и на пороге возник Рябинин — в камуфляжном комбинезоне, в «бронике». Следом за ним в кабинет ввалились четверо дюжих ребят, в таком же облачении, с укороченными АКСами наизготовку.

— Чистая работа, — Меньков кивком указал на тело Вербина.

— А я думаю, что не очень, — удрученно сказал Рябинин. — Не перестарались ли?

— Нет-нет, — успокоил его Меньков. — Это он так, от огорчения на пол улегся.

28

Пятница, 24 сентября

Высокий, крепкий светловолосый парень в джинсовом костюме шел по аллее. Взгляд его беспокойно метался вправо — дом, несколько подъездов, скамейка, на ней никого, влево — голубятня, стол, за столом мужики, на столе бутылка стеклянная и большая бутылка пластиковая. В конце аллеи, перпендикулярно к ней, находился большой — на пять подъездов — панельный дом. Перед домом — дорога, которая заканчивается тупиком. Впрочем, тупик здесь не планировался, дорога шла дальше, к соседним домам. Но ее на уровне угла дома перегородили массивными бетонными блоками. Получался путь в один конец. Там, у бетонных блоков, жильцы этого дома устроили автомобильную стоянку.

На стоянке сейчас пристроился чей-то автомобиль. Наверное, гости приехали к кому-то из обитавших в этом доме. А может быть, кто-то оставил «тачку» на время. Примерно в полукилометре отсюда большой кооперативный гараж — далековато туда за «тачкой» идти.

Так что по автомобилю настороженно озиравшийся парень только скользнул взглядом.

Автомобиль стоял у края дома, чуть дальше пятого подъезда. Парень свернул у третьего, легко взбежал по ступенькам, еще раз быстро поглядел по сторонам, приставил к замку магнитный ключ, открыл стальную дверь подъезда.

Мужчина, сидевший в автомобиле, поднес ко рту радиотелефон и произнес:

— Принимайте его.

Парень в джинсовом костюме подошел к лифту, нажал на кнопку. Спускающийся лифт ровно загудел, через какое-то время двери лифта разъехались. Рука машинально, тысячи раз повторенным движением, тянется к кнопке с цифрой «5», палец нажимает на кнопку. Лифт плавно поднимается. Все, как всегда. Впрочем, не всегда, один раз он застрял в лифте. Проторчал минут сорок.

Сейчас обошлось без приключений. Двери раскрылись. Шаг вперед, поворот направо.

И тут он почувствовал — сегодня уж точно не как всегда. Двое мужчин быстро сбегали по лестнице сверху, двое стояли на площадке между четвертым и пятым этажом.

В безумной надежде он рванулся назад, к лифту. Нажал на кнопку, двери послушно разошлись. Но сильная рука схватила его за воротник куртки, когда двери уже почти сошлись снова. Потом двери, стукнувшись о препятствие — о пару рук — опять разъехались. И в следующее мгновенье парень вылетел из лифта спиной вперед.

Рывок оказался настолько сильным, что он пролетел расстояние от лифта до стены, больно ударился о стену спиной и затылком. Болевой шок на несколько секунд лишил его возможности действовать собранно и быстро. Но оправившись от шока, он бросился на человека, стоявшего над ним — сначала намереваясь ударом руки снизу атаковать его в пах, а затем, когда человек согнется, захватить его голову руками и ударить снизу коленом в лицо.

Много раз он эту связку отрабатывал в спортзале, с разными партнерами. Получалось. Сейчас не получилось. Наверное, потому, что партнеры по тренировкам всегда ему подыгрывали.

А сейчас сильный удар подъемом ноги в подбородок опять бросил его на стену.

Очнувшись, он ощутил боль не только в голове и в сломанной челюсти, но и в заломленных за спину руках, скованных наручниками.

Он знал, что когда-то все может кончиться именно так. Однако знание это скорее носило характер предположения — предположения о событии маловероятном. А вот теперь, когда боль сказала ему: «Это случилось», он от отчаяния заверещал неожиданно высоким голосом.

— Как заяц, — презрительно произнес один из мужчин.

29

Суббота, 25 сентября

Едва Савичев встал из-за компьютера, что бы пойти на кухню сделать себе кофе, как зазвучал характерный вызов в Skype. Савичев опять уселся в кресло, ответил на вызов и увидел на мониторе лицо жены. Бывшей жены.

— Привет, Савичев.

— И тебе добрый вечер. Ах нет, у тебя же утро.

— Как живешь, Савичев?

— Неспокойно.

— Молодые любовницы донимают?

— Нет, старые недруги. Убить вот намедни пытались.

— Я в это должна поверить? — в ее голосе чувствовалось некоторое раздражение.

— Дело твое.

— Савичев, в твои годы пора остепениться.

— Я так думаю, что поздновато уже, — теперь начал раздражаться он.

— Сейчас ты меня спросишь, чего мне от тебя надо, чего я добиваюсь.

— Не спрошу.

— Почему? Тебе уже неинтересно?

— Не в этом дело. Ответа ведь я все равно не получу. Имеется в виду правдивый ответ.

— Я тебе всегда врала? — она грустно улыбнулась.

— Довольно часто.

— Хорошо, пусть будет так. Но сейчас я тебе не совру. У меня появилась потребность пообщаться с тобой. По скайпу это совсем то, что общаться вживую, но все же…

Она замолчала. Пауза затягивалась.

Савичев заговорил первым.

— Ты выглядишь усталой.

— А больной я не выгляжу?

— Ну, если ты имеешь в виду синдром хронической усталости…

— У меня рак желудка.

— Слушай… — ему показалось, будто кресло под ним покачнулось. — А это… Это не может быть ошибкой?

— Нет, это не тот случай, чтобы быть ошибкой.

Он помолчал, потом спросил:

— Когда ты об этом узнала?

— Две недели назад.

— Но надо же что-то делать!

— Уже ничего не нельзя сделать. Можно на какое-то время отдалить конец.

Он опять замолчал, думал о чем-то. Потом заговорил:

— Послушай, а ты не хотела бы приехать ко мне?

— Не знаю… Это будет one way ticket, билет в один конец. Я слабею с каждым днем. Зачем тебе это — чтобы я приехала?

— Появилась, значит, у меня такая потребность.

— Нет, ты в самом деле этого хочешь? — она смотрела удивленно и недоверчиво.

— Да. Мне к тебе добираться не по средствам. Половину всего, что есть у меня, надо продать, чтобы на билет туда наскрести. Давай-ка, собирайся.

— Тебе придется хоронить меня. Тебя это не пугает?

— Неужели ты забыла, что меня трудно чем-либо напугать?

— Да уж, этого у тебя не отнимешь.

Смех ее прозвучал безмятежно и весело.

30

Суббота, 25 сентября

Татьяна пила одну рюмку за другой, не закусывая.

— Эй, сестренка, — обеспокоенно заметила Лидия, жена Менькова, — ты что на, на диете? Хоть бы чего-нибудь пожевала.

— Нет, — хмуро ответила Татьяна. — Диета есть диета. Три рюмки — и один маленький перекус. И вообще пора переходить на европейский стиль — если пить, то только пить, если жрать… то тоже пить.

Сегодня Татьяна притащила с собой целых две бутылки. Хотя Меньков предупредил — на сей раз коньяк за ним.

— Без тебя мне это дело ни за что распутать не удалось бы, — он нисколько не кривил душой, говоря это.

— Не-а, я действовала вроде лозоходца, который то ли воду на глубине чует, то ли какие-нибудь полезные ископаемые. И всего лишь подсказывала тебе, где можно и нужно рыть, а где рыть не стоит. Хотя, хотя, хотя… Хотя лет через десять я этого уже не смогу сделать — подсказать, где нужно рыть.

— Почему? — улыбнулась Лидия. — Твой дар лозоходца пропадет?

— Нет, Лидочка, не в даре дело… Вот представь себе — зовут лозоходца, чтобы он определил, где в трубе, лежащей на глубине метра в два, дырка, свищ, течь. Хорошо, если труба одна и дырка в ней одна. А если труб десятка два или, того хуже, полсотни? И в каждой из этих труб по две сотни дыр — через каждые полметра? Этот лозоходец, каким бы он чудесным сверхдаром ни был наделен, просто офигеет от отчаяния.

— Понятно, — кивнула Лилия, — ты хочешь сказать, что?…

— Именно это я и хочу сказать — о себе. Хорошо, когда из тысячи человек так называемого населения можно с уверенностью выделить двадцать, у которых есть такие отклонения в психике, которые заставляют числить эту двадцатку в потенциальных преступниках. Психически больной человек зачастую гораздо опаснее автобуса, у которого на перекрестке с оживленным движением отказали тормоза. А если из этой тысячи страдают отклонениями не двадцать, а двести?

— Ну-у, — прогудел Меньков, — это ты, мать, загнула!

— А то ты сам этого не замечаешь? — вскинулась Татьяна. — А то ты не наблюдаешь каждодневно, как совершается все больше и больше диких и жестоких преступлений, которые нормальный — нормальный! — человек совершить не может, даже в состоянии аффекта. Возьмием хотя бы наш Приозерск. В начале прошлого года судили троих уродов, которые убивали детей, стариков, молодых девушек только ради процесса убийства, снятого на видео. Всех троих признали вменяемыми. Вме-ня-е-мы-ми! То есть, у них не имелось никаких психических отклонений! Теперь возьмем этого монстра Вербина — сколько жестоких избиений, попыток изнасилования, изнасилований, убийств! Это в семнадцать лет-то! А ведь психиатры и его могут признать вменяемым.

— Не вижу в таком исходе ничего парадоксального! — Меньков поднял указательный палец. — Чикатило во-он когда еще зверствовал, в какие времена. И как зверствовал! А ведь его признали вменяемым.

— А я так думаю, — вздохнула Татьяна, — что наука под названием психиатрия должна коренным образом пересмотреть свои взгляды на нормального человека.

— Сделать это будет весьма сложно, — включился Меньков. — Психиатры ведь тоже люди, постоянно находятся в окружении таких же… двуногих.

— Гениальное замечание, Мишаня! Точно, психиатры сами умом тронулись — вместе с массами. Как тот доктор Рагин из чеховской «Палаты № 6». Гнусно все, мерзко! Одно только утешает — в данном, конкретном случае — что урод Вербин сядет за колючую проволоку на всю оставшуюся жизнь. Сядет, а Мишаня?

— Непременно сядет, — подтвердил Меньков. — И папаше его тоже лет пятнадцать строгого режима гарантировано.

31

Воскресенье, 26 сентября

Савичеву опять приснилась его кошка Нина Риччи. Сон настолько походил на явь, что он, проснувшись и не открывая глаз, провел рукой по груди — там, где только что лежал мягкий, теплый, пушистый комочек.

Увы, рука его нащупала только одеяло.

На прикроватном столике транзисторный приемник издавал какие-то не очень ритмичные звуки. Джаз. Джаз Савичев не любил.

Он открыл глаза — светлый потолок. Взгляд на часы на стене — кажется, половина седьмого, не рассмотреть еще в слабом свете. Как всегда, суеверно коснулся ковровой дорожки правой ногой, потом левой, встал. Отодвинул тяжелое драпри, вышел через открытую дверь на лоджию. По оконным стеклам снаружи струилась вода.

— То ли приснилось, то ли он в самом деле пел это…

Он — Стинг. А насчет песни — возможно, Савичеву это приснилось, как и его кошка:

On and on the rain will fall

Like tears from a star, like tears from a star.

On and on the rain will say

How fragile we are, how fragile we are,

How fragile we are, how fragile we are.[1]

Примечания

1

Вновь и вновь прольется дождь,

Как плач небес, как слезы звезд.

Вновь и вновь он скажет нам,

Что наша жизнь хрупка, как лед.

Что наша жизнь хрупка, как лед.

Перевод Юлии Клоковой

Content

Лучший полицейский детектив

Вадим Молодых Пустые головы

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть II

Глава 14

Взгляд в студенческую юность — Антон

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Взгляд в юность — Диана

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Взгляд в детство — Кира

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть III

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог-пролог

Елена Федорова Не страшась пути

Осенний вечер

Были у меня убийства

Выпотрошенная

Невыносимая легкость бытия

Боевое крещение

Не страшась пути

Другие мамы и папы

Предложение для замужней

Семейные сложности

Неожиданность

Фанатики или отморозки

Конец года

Канун Нового года

Владимир Моргунов Она опять мяукала

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Примечания