Владимир Егоров. Дмитрий Рекк

Кланы в постсоветской Центральной Азии

Рецензенты:

доктор политических наук, профессор С.Я. Лавренов

кандидат исторических наук, зав отделом Центральной Азии и Казахстана Института стран СНГ А. В. Грозин

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Д.А. Рекк, В. Г. Егоров, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Введение

Актуальность проблематики, связанной с клановыми сообществами, обусловлена новым, в сравнении с советским периодом, их качеством – способностью встраиваться в современный политический процесс и активно влиять на политическую повестку и процедуру принятия решений.

Кроме того, в сравнении с досоветскими и советскими современные кланы претерпели существенную трансформацию, во многом изменившую их традиционный облик, основу которого составляли родоплеменные, жузовые, земляческие и другие отношения. Новой доминантой, определяющей содержание клановых связей, является иерархия, обусловленная потенциальной возможностью агрегирования статусной ренты, в свою очередь, зависящей от удаленности от вертикали центральной власти. Приобретенное в постсоветский период новое качество кланов универсально для большей части постсоветского пространства[1]. Кланы с указанными характерными признаками стали неотъемлемым атрибутом российского политического ландшафта[2].

Помимо обретения универсальности, заслуживающей исследования в контексте политического реформирования всех постсоветских независимых государств, кланы не только не утрачивают, но, напротив, в известной степени наращивают политический потенциал в республиках Центральной Азии, что, безусловно, требует особого внимания к изучению этого социального феномена.

Как и любой другой феномен, кланы и клановые сообщества не статичны. Причем глубокая трансформация характерна не только их внутреннему содержанию, но и их месту и роли в социальной организации в целом и в политическом процессе в частности. Не-тривиальность кланового феномена проявляется в исследовании его конструктивного и негативного социального потенциала, определении перспектив в ходе дальнейших преобразований общества, механизмов интегрирования или купирования негативных проявлений клановых структур в политическом процессе азиатских постсоветских республик. Одним словом, дальнейшее изучение места и роли клановых сообществ в политическом процессе центральноазиатских новых независимых государств остается академически значимым и практически востребованным.

Типология кланов раскрывается концептом латентных групп/ латентных сил, имеющих потенциал политического влияния, но не проявляющих себя в легальных институтах и практиках. Имея историко-культурные корни и в то же время объединенные общими интересами и политическими предпочтениями, кланы не могут быть идентифицированы как конъюнктурные объединения. Правильнее определять кланы гибридными латентными группами, сохраняющими традиционные черты и характеристики, опосредованные современной политической реальностью.

Кланы можно определить как герметичный неформальный институт интеграции и рекрутирования элит, основанный на отношениях родства, кумовства, землячества, ориентированный на достижение статусных привилегий и иерархизированный по потенциалу социального ресурса.

По мере обретения кланами субъектности в политическом процессе они становятся предметом политологического анализа. Спецификой клановой структуры постсоветских стран Средней Азии и Казахстана является их глубокая историко-культурная укорененность, накладывающая особый отпечаток на современный, универсальный для постсоветского пространства контент клановости. Несмотря на то что в последнее время стали появляться публикации, освещающие отдельные сюжеты, связанные с постсоветскими клановыми сообществами, в целом тема не входит в круг активно разрабатываемых политологических проблем.

Проблема кланов и клановых сообществ постсоветской Центральной Азии не является новой как для отечественной, так и зарубежной политологической мысли. Вместе с тем достаточное количество статей, посвященных исследованию этой темы, далеко не свидетельствует о сколько-нибудь существенном продвижении в ее изучении. Во-первых, большая часть работ по теме носит публицистический характер. Во-вторых, значительно подробнее описав исторические условия появления центральноазиатских кланов и объяснив их новейшую «реинкарнацию» восстановлением патриархальных институтов, «искусственно сдерживаемых в советское время», исследователи утратили интерес к клановым структурам, вместе с уменьшением активности в разработке другой темы – «демократического транзита». В-третьих, безболезненная смена политического руководства Казахстана, Узбекистана и Туркменистана, означавшая нерелевантность предположений об активной роли кланов в этом процессе, способствовала еще большему затуханию исследовательского интереса в проблематике, связанной с местом и ролью кланов в центральноазиатском политическом процессе.

Отчасти проблематика, связанная с кланами, присутствует в научных работах, посвященных современному социально-политическому процессу постсоветской Центральной Азии[3].

Казахстанский профессор М. Т. Лаумулин подчеркнул тенденцию к нарастанию особенностей центральноазиатских новых независимых государств и депривации общей идентичности, действительно объединяемой страны региона общим историко-культурным основанием. Анализируя специфику государственных институтов постсоветской Центральной Азии, М. Т. Лаумулин заметил, что сочетание парламентской формы правления с «кланово-земляческими» структурами в Киргизии стало серьезным испытанием для этой страны[4]. Еще одним важным наблюдением автора стало утверждение об обратно пропорциональной связи между силой и стабильностью центральной власти и явлением, который он определяет как «клановый регионализм» (Киргизия и Узбекистан).

Важную роль в обретении центральной властью статусности, особенно на этапе становления суверенитета, сыграло наличие природных ресурсов (углеводородов) (Казахстан)[5].

Во многом помогают осмыслить проблему внутренней эволюции современных клановых сообществ в постсоветской Центральной Азии труды исследователей, рассматривающих вопросы политического ислама и его роли в клановой трансформации[6].

Большинство авторов указывают на трансформацию примор-диалистской природы центральноазиатских кланов[7]. Отчасти кланы постсоветской Центральной Азии утратили свое традиционное содержание и стали «функцией внутриэлитных взаимоотношений и сугубо функциональным институтом, облегчающим жизнь»[8].

По поводу природы современных центральноазиатских кланов М. Т. Лаумулин пишет: «При изучении клановых отношений в Центральной Азии можно прибегнуть к классической теории при-мордиализма. Как известно, кланы существуют и в традиционном, и в современном обществах. Как институт они не вымирают, а постоянно адаптируются к новым условиям. Расширение функций клановой структуры (часто образованной родственными связями) в ситуации, когда патроны занимают ключевые государственные должности, ведет к формированию параллельной системы управления государством, обладающим собственной легитимностью»[9].

Несколько упрощенно выглядит клановая организация постсоветской Центральной Азии, представленная в формате клиента-лизма[10]. Более продуктивно выглядит попытка выявить современное их содержание и «механизмы купирования негативных последствий конкуренции кланов» Казахстана[11].

Сохраняющаяся высокая активность кланов в политическом процессе постсоветских республик Центральной Азии дает основание для ряда исследователей использовать термин «политические кланы»[12].

Определяя клановую идентичность, Эрнест Геллер обращает внимание на то, что ее невозможно свести к этнической или религиозной идентичности. Под кланами он понимает неформальную сеть идентификации, основанную на родственных связях и распространенную в обществах «полумодерна»[13]. Лишь немногие западные исследователи задаются вопросом о жизнеспособности клановой организации в Центральной Азии. «Западные ученые, – писал Рональд Суни, – вопиюще ошибались в описании кланов, основываясь на учете принадлежности к религии или этнических предпочтениях»[14]. В этой связи и определение, данное Эрнестом Геллнером, имеющим в качестве исходного положения родственные связи членов клановых сообществ, и недооценивающим их современное содержание, имеет ограниченный потенциал в описании сущности этого феномена.

В западной политологии была предпринята попытка описать причины актуализации клановой организации. Одни исследователи оценивали кланы с эссенциалистских позиций (или субстанциональных), наделяя их некоторым неизменным набором качеств и свойств, обеспечивающих этим группам жизнеспособность. Одним словом, эти политологи считают кланы носителями традиции, не исключаемой современностью, но, напротив, актуализирующейся в современной реальности.

По мысли других, клановая идентичность приобретает современное звучание, когда интересы этнических групп вступают в острый конфликт с государством. Еще одна часть исследователей полагает, что клановая организация является средством консолидации элит постсоветской Центральной Азии в условиях ослабления государственной власти[15].

В статье «Политическая роль кланов в Центральной Азии» Катлин Коллинз обосновала отличие сущности кланов от клиентализ-ма. «Кланы – это целые сети или сети отношений, горизонтальных и вертикальных, – пишет она, – которые объединяют идентичные связи, основанные на подвижном экономическом ресурсе покровительства»[16].

В результате эмпирического исследования К. Коллинз показала, что кланы не могут быть отнесены к элитным группам, так как в их состав входят люди с разным социальным статусом, но могут однозначно определяться как гомогенные этнические или конфессиональные группы[17].

Важным с точки зрения уяснения клановой организации стало замечание А. Мака о том, что групповая коллективная солидарность «включает в себя развивающееся взаимодействие между внешними вызовами и внутренними правилами группы, в которых каждая группа обновляет свои методы и реагирует на изменяющийся политический процесс»[18]. Этот же исследователь отмечает актуализацию традиционных социальных связей в современном политическом процессе[19].

По утверждению С. Тароу, «мобилизация ранее существовавших социальных связей снижает социальные транзакционные издержки при проведении протестных акций и удерживает участников вместе даже после того, как энтузиазм противостояния миновал свои пиковые значения»[20].

Большое значение для понимания взаимодействия центральной власти и кланов имеют положения авторов, вскрывающих механизм редистрибуции в центральноазиатских регионах.

Концентрируя государственные ресурсы, власть или распределяет их в качестве вознаграждения сторонникам (в нашем случае клановым лидерам. – Авт.) за их лояльность, в то же время ограничивая доступ к активам оппозиции[21], или направляет «локальным элитам» для мобилизации собственного властного потенциала[22].

В работе, посвященной персоналистским режимам, Стив Гесс сделал предположение о том, что мобилизация интересов локальных элит может вступить в противоречие с общенациональными интересами и в конечном итоге привести к фрагментации государств. С другой стороны, децентрализация власти, распределение полномочий между центром и местными локальными сообществами может стать эффективным механизмом борьбы с коррупцией и социализации персоналистских режимов[23].

По мнению Гесса С., дифференциация интересов локальных сообществ препятствует формированию общенациональной конструктивной и протестной повестки, что, с одной стороны, создает дополнительные преференции консервации авторитарных режимов, а с другой – затрудняет формирование общенационального целеполагания на прогресс[24]. Между тем преодоление фрагментации социума возможно только на основе стратегии, разделяемой большей частью граждан.

Значительная часть зарубежных ученых считает идентичной природу и характерные черты новых независимых государств Центральной Азии, а следовательно, общность условий, фундирующих клановую организацию[25].

Глава 1

Кланы постсоветской Центральной Азии: исторические и теоретические основы осмысления

1.1.Теория и методология исследования

Определение концептуальных подходов к анализу феномена кланов, включенного в общий контекст социальной стратификации, обусловило обращение к теоретическим положениям социологии и социальной философии.

Функционалистские представления о социальной структуре вообще и стратификации в частности исходят из того, что границы структуры и страт представляют собой препятствия, ограничивающие свободу действий независимых субъектов. Границы страт детерминируются общей системной целесообразностью. Акцент в структурном функциональном анализе смещается в сторону описания отношений внутри страты, упуская или придавая меньшее значение влиянию внешних факторов, в том числе культурно-исторической опосредованности ее морфологических признаков[26].

Теоретические посылы структурного функционализма имеют ограниченные возможности в описании феномена современных кланов вообще и постсоветской Центральной Азии в частности. В отличие от кланов традиционного общества, имевших формат, определенный кровнородственной и этнокультурной принадлежностью, «морфологический скелет» современных клановых объединений подвижен, и его «архитектура» имеет свойство адаптироваться в общем мейнстриме социальных трансформаций. Таким образом, относительно малодинамичные и устойчивые границы клановой идентичности традиционного общества обретают в современном прочтении новые свойства подвижности и прозрачности. Под последней понимается отсутствие строго определенных преград (например, родственной принадлежности) для интеграции в клановые сообщества.

Малопродуктивным представляется модель корреляции клановых скрепов с общесистемным этосом. Скорее напротив, признаки этой идентичности направлены в противоположную инкорпорации сторону и отражают некие специфические особенности инаковости. Сказанное, конечно, не означает, что современные кланы являются образованиями, автономными и вырванными из общего социального контекста. Безусловно, общие социальные процессы активно влияют не только на морфологию кланов, внутриклановые отношения, но и способны сужать или расширять их функциональное пространство. Однако смыслы, фундирующие клановую идентичность, все же не всегда направлены в сторону общесистемных основ.

Еще одной характеристикой, ограничивающей использование концептуальных положений функционализма в изучении феномена кланов, является вторичность вводимых в социологический анализ факторов внешней среды, опосредующих стратификацию.

Несмотря на актуальные черты и характеристики кланов постсоветской Центральной Азии, родовые качества остаются значимой чертой их социального качества. Причем с утратой идеологической и ценностной консолидации, сформировавшейся в советский период, патриархальный элемент кровнородственных отношений и непотизм в социальной реальности обрел новое звучание[27].

В связи с ограниченной продуктивностью функциональной концептуализации кланов наиболее релевантным представляется современный структурационистский подход их описания. Автор оригинальной социологической теории структурации, Э. Гидденс, предложил собственное видение социальной стратификации, более релевантное в том числе в описании клановых сообществ[28].

В основе его теории лежит не граница свободы действий субъектов, но «структурирующие свойства», благодаря которым в социальных системах обеспечивается их «связанность» и воспроизводство социальных практик. По мнению Э. Гидденса, свойства, связывающие социальные системы, «в элементарном своем значении представляют собой “генеративные” (порождающие) правила (и ресурсы)»[29].

Глубоко укоренившиеся (в том числе в силу историко-культурных условий) структуральные свойства, фундирующие воспроизводство социальных общностей (в нашем случае кланов), названы Э. Гидденсом структуральными принципами. В свою очередь, социальные практики, имеющие большую временную протяженность, а следовательно, общепризнанный статус, социолог относит к социальным институтам. Исходя из этого положения можно говорить о кланах как социальных институтах.

Правила в теории структурации, в отличие от общепринятого понимания в качестве формализованных предписаний или установок, «в большинстве случаев не являются таковыми»[30]. Так, бывший первый заместитель МИД Казахстана и экс-зять первого президента КР, погибший при загадочных обстоятельствах, в своей книге «Крестный тесть. Документальная повесть»[31] описывал ритуалы и правила, принятые в качестве общепринятых в окружении Елбасы.

Правила, о которых пишет Э. Гидденс, не «касаются специфических случаев или примеров поведения», но выступают в качестве «свойств», организующих социальные сообщества. Кроме того, таковые агрегируются с ресурсами, позволяющими воспроизводить специфические социальные практики, а следовательно, являются формами «доминирования и власти»[32].

Положение относительно правил, базирующихся на ресурсах и иерархизирующих социальные страты на основе доминирования, очень точно передают существо актуальной клановой организации. Этот методологический посыл позволяет релевантно оценить современные изменения традиционного качества центральноазиатских кланов.

Единственным ресурсом и генератором «правил» патриархальных клановых объединений являлось кровное родство и организующего центра – патера. Ресурс родства не имел количественных и качественных параметров, а являлся статичным и воспроизводил масштабы родственного коллектива. Известно, что и функционально патриархальные родовые сообщества восполняли ресурсы моногамной семьи недостаточно, в условиях низкого уровня развития производительных сил и характера хозяйства, для поддержания жизнеспособности.

В социальной организации намадов большие родственные коллективы предоставляли возможность сбережения и постоянный режим смены пастбищных угодий, а в земледельческих культурах коллективный труд родственников позволял осуществлять значительные ирригационные «проекты», без которых в засушливых районах не могло обойтись сельскохозяйственное производство.

Организация внутренней сплоченности кланов формировалась на протяжении длительного исторического периода.

«Для кочевников было привычным “держаться за вождя как за защитника интересов своего племени, хотя и деспота”. Вплоть до конца 1920-х гг. власти отмечали, что лидер рода “даже при наличии органов официальной советской власти… является до некоторой степени реальной силой, с которой приходится считаться”. Высокий авторитет родовых старейшин проявлялся в том, что если бай своего батрака называл “родственником” или “братом”, то сельский батрачный комитет не требовал заключения между ними договора, который по идее должен был гарантировать и защищать трудовые права батрака. В кочевых районах беднота часто выступала заодно со своими баями и даже иногда в защиту их»[33].

Родовая знать (клановые лидеры) сохраняла свое влияние даже в начальный период становления советской власти. В своей монографии Ф. Л. Синицын приводит свидетельство казахского журналиста Г. С. Токшанова, писавшего в книге «О казахстанском ауле» (1928), что «аксакальский суд работает лучше наших, бан-аткамне-ры… реагируют на все явления (начиная с мелочей и кончая крупными), происходящие в ауле, гораздо быстрее и более умело, чем наши низовые партийно-советские организации»[34].

Неся генетическую память, поддерживаемую веками, современные кланы, хотя и сохраняют некую формальную схожесть с патриархальными сообществами, все же кардинально меняют свою природу.

Системообразующим «стержнем» современных центральноазиатских клановых сообществ становится властный ресурс, который позволяет эффективно контролировать потоки ренты. В нашем понимании рента – это материальный или властный актив, конвертируемый в доход, превышающий размеры, полученные путем легальных практик.

Имея в виду такую «метаморфозу» клановой трансформации, следует заметить, что в «актуальном прочтении» клановые сообщества постсоветской Центральной Азии имеют значительно больше общего, нежели отличий, с кланами российскими или украинскими.

Упрощенное представление постсоветских азиатских кланов как исключительно в группах интересов или элитных группах, в том числе основанных на патрон-клиентских отношениях или исключительно патриархальных, «способствующих выживанию, ориентированных на родство образований из более ранних кочевых времен»[35], препятствует адекватной оценке этого социального явления постсоветской Центральной Азии, его места и роли в актуальном политическом процессе. Исследователь из Института международной и европейской политики Католического университета Левена Жанна Хегай под центральноазиатскими кланами понимает объединение «нескольких семей, связанных друг с другом на основе родства». В свою очередь, племя «включает в себя несколько кланов, связанных друг с другом через общих предков». Такая аппроксимация клановой организации не мешает ей признать, что кланы «даже если иногда превращаются в регионально объединенные альянсы, могут существенно влиять на политические, социальные, экономические и правовые процессы в пяти странах»[36].

Более корректно, но все же с существенно усеченным контентом трактуются кланы как «региональные элитные образования, которые… сбалансированы против многочисленных других групп интересов страны – в частности, финансово-промышленных групп/ финансово-промышленных групп или FPGS, которые имеют очень мало общего с кланами и являются чрезвычайно мощными»[37].

Кланы как «региональные соты» характеризует С. Ф. Старр[38]. Однако и последнее приведенное высказывание, заключающее расширенное понимание кланов, не отражает всей полноты сложности этого феномена. Сводить кланы исключительно к «региональным элитным образованиям», значит, недооценивать их традиционные основания, являющиеся обязательным инструментом достижения клановой верхушкой своих партикулярных предпочтений и, напротив, интерактивного влияния патриархальных институтов, определяющих поведенческие стратегии элиты, интегрированной в клановую иерархию. Кроме того, следует иметь в виду, что региональные элиты (или элитные образования), как показывает практика, далеко не ограничиваются защитой территориальных интересов, как это было в кочевой цивилизации[39], а постоянно стремятся расширить круг контролируемых потоков ренты и выходят в своих притязаниях далеко за пределы своего «родового» региона. В противном случае любое проникновение представителей «неродовой» бизнес-элиты, например, в регионы, богатые полезными ископаемыми, неизбежно бы приводило к социальным конфликтам.

Вообще, капитал, и особенно крупный, проблематично идентифицировать с региональной принадлежностью. Связать же кланы только со слоем среднего и малого бизнеса, значит допустить существенное искажение реальности. Аргумент в пользу региональной принадлежности кланов, основанный на «ротации», и включение в элитные группы общенационального уровня представителей с различной родоплеменной принадлежностью свидетельствует лишь о значительной модернизации кланов и попытке современной вестернизированной верхушки использовать традиционный социальный потенциал в конкуренции за власть и контроль за ресурсами. Например, Шавкату Мирзиёеву пришлось предпринять большие усилия, в том числе в поиске опоры на авторитет представителей ислама и глав родоплеменных объединений.

Или, например, вполне региональный лидер клана Младшего жуза Аслан Мамин, став руководителем Администрации Президента Казахстана, во-первых, продолжал оставаться его главным «иерархом», а во-вторых, обрел новые возможности в продвижении клановых интересов за пределы региона. Его ставленник, новый Аким Атырауской области Б. Рыскалиев, был вынужден как «истинный хозяин области заботиться о своей популярности, отстегивая часть коррумпированных денег на нужды своих родственников (выделено нами. – Авт.) – жителей Атырау и окрестностей». После возникновения очага общественных протестов в Жанаозене 16 декабря 2021 г. «Мусиным была поставлена задача Рыскалиеву организовать с помощью криминальных групп массовые беспорядки, поджоги и акты мародерства якобы со стороны жанаозенцев» для применения силы[40].

Описанные отношения центральной власти, патрона и клана, одной из знаковых персон, его верхушки и рядовых представителей, явно не вписываются в определение «региональное элитное сообщество».

Наличие реального существующей связи между патронами клана высшего уровня и местным сообществом стало основанием для отставки Мамина с поста председателя правительства РК после массовых беспорядков в Жанаозене в январе 2022 г.[41]

Определение кланов как элитных образований вообще редуцирует стратегию их участников либо до «преодоления» элитарных границ (история знает много примеров, когда элитные сообщества, даже самые могущественные, обращались «в прах»), либо до инициирования их консенсуса в обеспечении социально-политической стабильности. Хотя такой консенсус является обязательным инструментом достижения баланса сил, к которому всегда стремится центральная власть. Однако консенсус в верхних «этажах» клановой иерархии поэтому и возможен и необходим центральной власти, что неизбежно проецируется на самый масштабный «нижний» слой клановой организации – рядовых общинников, степень консолидации которых составляет основной аргумент паттернов, как в конкуренции с другими, так и в давлении на власть.

Редуцирование клановых структур до элитных групп позволяет многим политологам предположить либерально-демократическую модель преодоления «рудимента» клановости, обладающей характеристиками (видимо, не учитываемыми сторонниками вестер-нистских позиций), придающими таковой особую устойчивость, требующую по крайней мере учета при определении социальной перспективы.

Более последовательно клановая организация выглядит в представлении К. Коллинз, которая утверждает, что клановая лояльность, скрепляющая ее, распространяется как горизонтально («члены связаны друг с другом через отношения родства и взаимное доверие»), так и вертикально («члены представляют разные уровни общества: элиты и не элиты»). «Элитные члены клана, предоставляя возможности или помощь участникам соответствующих сетей, взамен рассчитывают на их личную лояльность и уважение, для того чтобы поддержать свой статус»[42].

Именно преодоление упрощенного представления клановой организации, включающей представителей не только родственных горизонтальных сообществ, но и вертикальных иерархизирован-ных по близости к источникам ренты персон, позволило, например Эдварду Шатцу, включить в клановую структуру даже фигурантов из числа нетитульной нации: «уйгуров, корейцев или русских» при наличии «критической массы людей, для которых родство обеспечивает эти первоначальные социальные отношения и первоначальную связь доверия»[43].

Вертикально-горизонтальная структура кланов создает особенный эффект имплементации в политическом процессе центральноазиатских республик, не вписывающийся в теорию персоналистских режимов, согласно которой таковые сталкиваются с угрозами и давлением по горизонтали, исходящие изнутри режима от элитных групп, и по вертикали, исходящие от населения снизу[44].

Политическое влияние кланов на центральную власть более адекватно описывается формулой С. Тарроу, который полагает, что автономные фрагменты социума (кланы) могут формировать коалиции, включающие (или скорее возглавляемые) «сегментами правящего класса»[45].

Справедливость использования формулы Тарроу о коалиции клановой «общины» и соответствующих лидеров из числа правящего класса подтверждается событиями в Казахстане в январе 2022 г., в которых приняли участие представители высшего руководства страны из рода шапырашты, к которому принадлежит и Елбасы. Племянник Назарбаева генерал Самат Абиш, первый заместитель КНБ республики, вопреки распоряжению президента К. Ж. Токаева о привлечении военных к восстановлению порядка, отдал приказ прямо противоположный: армии не покидать казармы, поддержав экстремистов.

С точки зрения определения современных центральноазиатских кланов как института представляется наиболее продуктивным обращение к неоинституциональной теории.

Современная неоинституциональная теория представляет существо двух типов социального порядка: «естественного государства, ограничивающего способность индивидов формировать организации» и порядка «открытого доступа».

Социальные порядки, в представлении Д. Норта, Дж. Уоллиса, Б. Вайнгай, прежде всего определяют, «как общества создают институты, поддерживающие специфические формы человеческой организации, способ, которым общества ограничивают или открывают доступ к этим организациям…»[46].

Важным положением неоинституционалистов с точки зрения описания клановой организации в постсоветской Центральной Азии является указание на то, что в естественных государствах организующая социальный порядок идентичность «имеет глубоко личный характер». Напротив, в порядках открытого доступа, с конкуренцией за ресурсы, формирование организаций, пользующихся поддержкой общества, доступно «для всех, кто отвечает минимальным и безличным критериям»[47]. В порядках с открытым доступом таким безличностным механизмом, обеспечивающим организацию, является правовой режим.

Институт кланов вообще и постсоветской Центральной Азии в частности является очевидной иллюстрацией справедливости этого положения. Внутренняя иерархия клановой организации и порядок, ее поддерживающий, имеет определенный персонифицированный источник. В связи с очевидностью центрального места личностных отношений в социальной организации естественных государств возникает соблазн редуцированной трактовки клановой организации в формате концепции патрон-клиентских отношений[48]. Однако таковые являются значительно более сложным социальным феноменом, чем устойчивые отношения субъектов, обладающих разными ресурсными возможностями и принадлежащих к разным уровням служебной иерархии[49].

В описании клановой организации более приемлемо выглядит социальная модель партнерских организаций О. Уильямсона, на которую ссылаются Д. Норт, Д. Уоллис и Б. Вайнгай.[50] Модель партнерской организации, вполне применимая для описания кланов постсоветской Центральной Азии, помимо наличия «стимулов соглашения» членов организации включает обязательный компонент, а именно третью сторону, держателя основных ресурсов, роль которой в нашем случае принадлежит жесткой вертикали власти. Как ниже будет сказано, вертикаль центральной власти, как и апелляция к обществу, являются необходимым условием «баланса сил» внутри клановой организации. Кроме того, именно режим, характеризующийся централизацией власти, создает «ограниченный доступ» к ресурсам, а следовательно, условия, порождающие ренту[51], в зависимости от обладания которой выстраивается иерархия межклановой организации. Существует и обратная каузальность: внутренняя динамика «отношений между элитами в господствующей коалиции» оказывает влияние «на взаимодействие с остальным обществом». Справедливость такого представления о клановой организации достаточно подтверждается эмпирическим материалом, характеризующим политический процесс постсоветской Центральной Азии. Так, распределение министерских портфелей среди представителей ташкентского и самаркандского кланов в Узбекистане осуществлялось пропорционально близости к президентской власти, а перераспределение властного ресурса и изменение в иерархии клановых сообществ обязательно сопровождалось апелляцией к обществу и требовало обоснования общественными интересами[52].

О стремлении центральной власти заручиться (или, по крайней мере, имитировать такое стремление) общественной поддержкой в достижении баланса с лидерами клановых сообществ хорошо иллюстрируется имплементацией в конституциях центральноазиатских республик президентских статусов: Туркменбаши, Елбасы, Лидера нации (ст. 65 Конституции Таджикистана)[53].

Отношения организованных сообществ (в нашем случае кланов) с государством намного сложнее, чем элементарная претензия на участие в редистрибуции и стяжательстве материальных благ. От их положения во властной вертикали зависит другой приобретаемый по мере приближения к ее центру более важный ресурс, а именно «средство контроля насилия», законным правом применения которого располагает только государство, в постсоветской Центральной Азии персоницифированный его глава.

Например, убийство в Казахстане лидера оппозиции Алтынбе-ка Сарсенбаева в 2006 г. явно не обошлось без участия или одобрения представителей власти. Кроме того, цинизм, с которым было совершено преступление, говорит о том, что его исполнители явно рассчитывали на попустительство властных структур[54].

Неоинституционалисты обращают особое внимание на избирательность возможности участия в «коалиционных организациях» и непроницаемость их границ для большинства граждан[55].

Важным с точки зрения анализа функционала клановых структур постсоветской Центральной Азии является их указание на обратно пропорциональную зависимость уровня напряженности конкурентной борьбы за властный ресурс и потенциала присвоения ренты. По этому поводу авторы упомянутого исследования пишут: «Элиты – члены господствующей коалиции соглашаются уважать привилегии друг друга, включая права собственности и доступ к определенным видам деятельности. Ограничивая доступ к этим привилегиям только членами господствующей коалиции, элиты создают надежные стимулы сотрудничать, а не бороться друг с другом. Поскольку элиты знают, что насилие приведет к снижению их собственных рент, они имеют стимулы к тому, чтобы прекратить борьбу. Кроме того, каждая элитарная группа понимает, что другие группы сталкиваются с такими же стимулами»[56].

Стратегии клановых сообществ в современной социально-политической реальности поддаются корректному описанию в формате «равновесия Д. Нэша», являющегося одним из основоположников теории игр. Согласно предложенному Д. Нэшем равновесия ни один из участвующих «в игре» (процессе) не может увеличить свой выигрыш за счет изменения стратегии, при том что другие участники воздерживаются от изменения своих стратегий[57]. Одним словом, баланс (или равновесие) достигается вследствие соблюдения правил, предполагающих оптимальный выигрыш сторон, и напротив, его нарушение – попыткой любого из участников влечет за собой общий проигрыш. Именно таким образом выстраиваются в современной политической реальности отношения кланов, что, конечно, не означает наличие в таковых абсолютного и навсегда установленного равновесия, так как вся система описываемой коалиционной модели социальных организаций имеет обязательную корреспондирующуюся связь с центральной властью и обществом инициирующих ее подвижность и динамику силовых направляющих внутри и между клановых сообществ.

Однако нарушение равновесия и конкуренция кланов, нанося урон каждому из «игроков», обязательно сменяется новым балансом, без которого их функционирование и жизнеспособность ставятся под сомнение. Срыв формального или негласно сложившегося «правила» распределения контроля над потоками власти и ренты, как правило, инициирует активные действия обществ или даже поиск проигравшими дополнительной опоры в общественной лояльности. Так бывает всегда, когда одна из элитных групп, контролирующих клан, для достижения каких-либо целей, не имея на то реальных конкурентных преимуществ среди других элитных сообществ, стремится активно привлекать общественность в качестве весомого аргумента своих притязаний.

Очевидно, что выход элитных противоречий на публичный уровень чреват потерями для всех без исключения провластных групп.

С целью предотвращения конкуренции или ее минимизации коалиционные организации стремятся распределить между собой потоки ренты. Как правило, клановые сообщества относительно устойчиво «закрепляются за определенными сферами общественно-политической деятельности, гарантирующими поступление ренты (например, правоохранительные органы, финансы и т. д.)». Эта же дифференциация рентных потоков и их перераспределение являются значимым государственным механизмом управления элитными группами и «подведомственными кланами» в достижении политической стабильности.

Процесс дифференциации и распределения рентных потоков не может быть сведен исключительно к достижению успеха в конкуренции кланов, но определяется многими факторами: стремлением власти к достижению стабильности и способностью к социализации, уровнем давления общества, общественно-политическим и материальным потенциалом коалиционных организаций (кланов) и, наконец, и только в последнюю очередь, клановой конкуренцией. Причем очевидно прослеживается еще одна закономерность: чем стабильнее вертикаль власти и выше ее общественная поддержка, тем выше ее способность управления элитными сообществами. На стадии становления постсоветской государственности руководители независимых республик Центральной Азии, вынужденные порой опираться на противоборствующие коалиции, щедро раздавали преференции их представителям.

Например, для прекращения гражданской войны в Таджикистане Э. Рахмону пришлось вступить в переговоры и договариваться даже с группировками радикального ислама и полевыми командирами, поддерживаемыми афганскими талибами. Партия исламского возрождения, согласно подписанному в 1997 г. соглашению, гарантированному Россией, получила в правительстве пять министерских портфелей[58].

После трагических событий в январе 2022 г., которые помимо материального ущерба и человеческих жертв стали определенным рубежом «нового этапа политического развития страны», по словам казахстанского эксперта Досыма Сатпаева, параллельно «в целом в Казахстане начинается этап передела собственности. Борьба с теми финансово-промышленными группами, которые пока не демонстрировали лояльность Токаеву. Те же, кто продемонстрирует лояльность, скорее всего, войдут в его команду»[59].

По оценке Д. Норта и соавторов, «правитель – это всего лишь один из многих значимых участников господствующей коалиции»[60].

Важнейшим для понимания характерных качеств клановой организации является положение, высказанное неоинституционалистами по поводу обязательных условий сохранения стабильности коалиций. Для поддержания в функциональном (жизнеспособном) состоянии клановых сообществ количество и качество ренты, поступающей в распоряжение, должно быть достаточно, чтобы обеспечивать их консолидацию и активное состояние. В связи с отмеченным неоинституционалистами условием фундирования коалиций величиной ренты логика их рассуждений привела к еще одному положению, проясняющему содержание клановой организации. Внутренний строй кланов характеризуется диалектическим противоречием. С одной стороны, масштабы объединяемых кланами участников увеличивают их возможности, в том числе в оказании реального влияния на политический процесс, с другой стороны, расширение круга объединяемых акторов сообществ уменьшает консолидирующую роль распределяемой ренты и, следовательно, внутриклано-вую лояльность. «Коалиции естественного государства, – говорится в уже цитируемой книге, – сталкиваются с фундаментальным выбором. Расширение коалиции без роста деятельности, порождающей ренту, увеличивает число ее членов и повышает способность коалиции противостоять внутренним и внешним угрозам. Однако это также ведет к распылению ренты, что снижает ценность членства в коалиции и одновременно сокращает способность участников наказать коалицию, лишив ее своей поддержки»[61].

По мере того как примордиалистские основания клановой консолидации отодвигаются на второй план, указанное противоречие проявляется все очевиднее. Несмотря на сохранение относительной обусловленности кланов кровнородственными, родовыми, жузовыми отношениями, определяющим скрепом клановой организации становится контроль за «насилием» (по Норту) и доступ к ренте.

Однако невозможность бесконечного расширения внутрикла-новой редистрибуции вынуждает элитные группы, их контролирующие, искать иные средства консолидации сообществ, в том числе в традиционных идеях и смыслах. Именно поэтому главы клановых сообществ Центральной Азии зачастую прибегают к использованию «вечных истин». Например, на заре становления узбекской государственности в политической конкуренции противоборствующих клановых группировок причудливо сочетались лозунги: «Справедливости, ислама и демократии»[62].

Коалициям «естественного государства», связанным с индивидуальными идентичностями и испытывающим влияние внешних факторов (в случае с кланами, например, уровня экономического развития, наличия и уровня природной ренты, вмешательства сил, инсперированных мировыми политическими центрами), свойственна еще одна черта: мобильность, или, как ее определяют Д. Норт и его соавторы, хрупкость. «Коалиция хрупка, – пишут они, – в том смысле, что незначительные изменения в положении участников коалиции – изменения в относительных ценах, количестве климатических потрясений, угроз от соседей, болезней и так далее – могут вывести коалицию из равновесия. Потрясения могут легко привести к насилию и созданию новой коалиции. Но могут они также привести к перестановкам внутри самой коалиции»[63].

С замещением примардиолистского консолидирующего начала кланов рентой и властным ресурсом их мобильность, или хрупкость, нарастает.

Особую роль в опосредовании социально-политической среды функционирования клановой иерархии в последнее время играют международные НКО, хорошо адаптирующиеся в ее организации[64].

Так, устранение Р. Алиева и несостоявшаяся компания «Преемник» с Т. Кулибаевым значительно изменили расстановку сил не только собственно в «семейном клане Елбасы», но способствовали появлению двух новых элитных групп: объединяемую родственниками авторитетной в Казахстане семьи Алиевых и кулибаевского нефтегазового сообщества[65].

По мере агрегирования властного ресурса и контроля над потоками ренты в руках центральной власти увеличивается «взрывоопасный потенциал» в Республике Таджикистан[66].

Предполагаемый транзит власти в Таджикистане от Э. Рахмона к его сыну ведет к активной кадровой ротации, вызванной поиском лояльных «семье» чиновников. Эксперт по Центральной Азии А. А. Князев по этому поводу пишет: «Безусловно, новые назначения будут проводиться с учетом того, насколько эти персоналии окажутся лояльны к семье Рахмона и к Рустаму Эмомали, когда транзитный сценарий вступит в решающую фазу. Латентные противоречия в том кругу элиты, который допущен к участию во власти, и, главное, в зависимом от власти бизнесе, влекут за собой постоянные ротации государственных служащих на разных уровнях и в разных сферах, и не только в силовом блоке. Кадровые изменения подкрепляются законотворческими. Задача нынешнего этапа подготовки к транзиту власти – коррекция законодательства в направлении максимального усиления контроля за таджикским обществом»[67].

В «естественных государствах», принадлежащих к западной цивилизации, по мере становления публичного права и безличност-ных регуляторов коалиционных отношений (например, долгосрочных соглашений) элитные сообщества обретали новые свойства устойчивости, реализуемые в базисном и зрелом состоянии (по Д. Норту). Однако в случае с постсоветской Центральной Азией как раз отсутствие правового, безличностного режима (как и в современной России) является главным препятствием политической модернизации вообще и преодоления клановости в частности.

Отсутствие или неразвитость безличностных институтов публичности, в том числе правового режима в постсоветских государствах (Россия в этом отношении не исключение), на наш взгляд, является причиной не только сохранения в социальном пространстве таких рудиментов, как кланы, но и их адаптации к современным условиям. Одним словом, «реинкарнация» клановых структур не результат устойчивости патриархальных паттернов постсоветских социумов, но следствие революционного «излома» советского порядка и нерелевантности либерально-демократического «выбора», обязательным или даже природным качеством которого является закон и право.

Имея в виду не единожды высказанный тезис Д. Норта о невозможности укоренения институтов, заимствованных из западного опыта, на постсоветской почве вполне резонно выглядит положение, согласно которому «нет силы, которая бы неизбежно двигала общества поступательно от хрупких к базисным или зрелым естественным государствам»[68].

В рамках институциональной теории выстраивают свою концепцию социальной организации Д. Аджемоглу и Д. А. Робинсон, книга которых «Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты» была опубликована на русском языке в 2015 г.[69]

Рассуждения авторов об экстрактивных и инклюзивных институтах, от соотношения которых зависит способность социально-экономической системы к развитию, в полной мере относятся к клановым сообществам вообще и постсоветской Центральной Азии в частности. Инклюзивные институты в представлении авторов те, которые «разрешают и, более того, стимулируют участие больших групп населения в экономической активности, что позволяет наилучшим образом использовать их таланты и навыки, при этом оставляя право выбора – где именно работать и что именно покупать, – за каждым отдельным человеком. Частью инклюзивных институтов обязательно являются защищенные права частной собственности, беспристрастная система правосудия и равные возможности для участия всех граждан в экономической активности; эти институты должны также обеспечивать свободный вход на рынок для новых компаний и свободный выбор профессии и карьеры для всех граждан»[70].

В противоположность инклюзивным экстрактивные институты (к которым безусловно следует отнести кланы), ориентированы на то, чтобы выжать максимальный доход из эксплуатации одной части обществ и направить его на обогащение другой части (имеются в виду элитные группы. – Авт.)»[71].

Однако утверждение авторов о том, что элиты, извлекающие ренту и заинтересованные в увеличении ее потоков, как правило, инвестируют в национальную экономику, предоставляющую такую возможность, не совсем корректно отражает социальную реальность постсоветских республик Центральной Азии. На самом деле большая часть элитных сообществ новых независимых государств в Азии в условиях неопределенности политических предпочтений центральной власти стремится «обезопасить» свои активы и не связывать их с рисками функционирования внутри государства. Реальным примером того может служить судьба казахстанского бизнесмена М. Аблязова, который до настоящего времени находится под уголовным преследованием своей страны[72]. В данном случае показателен не сам факт уголовного преследования, а сопровождаемое его изъятие собственности.

Явный недостаток предложенной Аджемоглу Д. и Робинсоном Д. А. концепции относительно клановых структур как экстрактивных институтов заключается в отсутствие указания на механизм их замены инклюзивными институтами. Возможно, клановые структуры центральноазиатских республик в своем дальнейшем развитии повторят судьбу индийских каст, которые из серьезного препятствия социальному прогрессу превратились в источник социальной конкуренции и дали толчок развитию страны[73]. Предположение неоинституционалистов о возможности перехода от экс-тактивных институтов к инклюзивным через консенсус элитных групп, возглавляющих кланы, с обществом опровергает большая часть экспертов из Центральной Азии[74]. По словам специалиста Института экономических исследований стран Центральной Азии Алишера Хамидова, основным препятствием на пути модернизации азиатских новых независимых государств является «недоговороспособность элит».

«Центральная Азия не смогла сделать рывок и остается в бедственном положении во многом из-за того, что значительная часть элит региона ставила и ставит свои личные интересы выше государственных и общественных. Мы любим ссылаться на “экономическое чудо” Сингапура и Японии, но оно во многом было обусловлено пересмотром элитами своих подходов к развитию, а именно ставка на богатое государство, а через него – на богатые элиты. У нас же все кинулись набивать карманы в первую очередь себе и как итог проспали будущее развитие, прибавьте сюда трайбализм, коррупцию и элементарный социальный дарвинизм. Что ждет Центральную Азию? Ответить однозначно довольно сложно, однако даже сейчас, как это ни странно, шанс на развитие и рывок все еще сохраняется», – пишет А. Хамидов[75].

Традиционная природа кланов диктует включение в круг теоретических концептов описания этого социального феномена философских идей традиционализма, одним из ярких представителей которого является французский мыслитель Рене Тенон. Не вдаваясь в детальный анализ его умозаключений, заметим только, что под «традицией» французский интеллектуал понимал прежде всего «мир духовности», выходящий далеко за пределы экзистенции. В этой связи автор трудов, посвященных определению места и роли традиции в циклическом развитии цивилизаций, умышленно редуцировал ее созидательное начало в современности.

Согласно взглядам французского философа, цивилизационные преимущества Запада над Востоком, аргументируемые с позиции рационализма («профанационной» науки, образования, технического прогресса и т. д.), оборачиваются деструкцией с точки зрения удаленности от традиции и приближения к кризису современности. «Такие цивилизации, – писал Р. Генон, – сущностно не противоречат друг другу, и любые возможные расхождения между ними являются чисто внешними и поверхностными. С другой стороны, цивилизация, не признающая никакого высшего принципа и в действительности основанная на полном отрицании вообще каких бы то ни было принципов, уже в силу самого этого обстоятельства исключает возможность всякого взаимопонимания с другими цивилизациями, поскольку для того, чтобы такое понимание было воистину глубоким и действенным, оно должно проистекать из того самого высшего принципа, которого эта анормальная и извращенная цивилизация как раз лишена. Поэтому в современном мире мы видим, с одной стороны, цивилизации, оставшиеся стоять на традиционных позициях – таковы цивилизации Востока, и с другой – откровенно антитрадиционную цивилизацию или цивилизацию современного Запада»[76].

Отличия Запада и Востока и их цивилизационной противоположности дает ключ к пониманию такого феномена традиционных социумов постсоветской Центральной Азии, как кланы. Консолидация таких сообществ, во-первых, может быть результатом только разделяемой его соучастниками «истинной идеи». «В традиционной цивилизации почти невозможна ситуация, в которой человек приписывал бы ту или иную идею исключительно самому себе, – писал Р. Генон. – А если бы все же кому-нибудь пришло в голову совершить нечто подобное, его авторитет тут же упал бы, и доверие к нему было бы полностью подорвано, при том что сама подобная идея была бы расценена как бессмысленная фантазия. Если идея истинна, она принадлежит всем, кто способен ее постичь. Истинная идея не может быть “новой”, так как истина не является продуктом человеческого разума»[77].

Истинной идеей, скрепляющей центральноазиатские клановые структуры, заместившей советскую идеологию, помимо патернализма стал ислам. Исламская природа авлодов особенно ярко проявилась в постсоветской социальной реальности Таджикистана и Узбекистана.

Во-вторых, в отличие от западного индивидуализма, порождающего «социальный хаос», согласно традиционному мироощущению «природа человека со всем набором предрасположенностей, слитых с этой природой», предопределяет «каждого к выполнению тех или иных обязанностей, а следовательно, предполагает «социальную иерархию»[78], в полной мере присущую клановой организации.

В-третьих, классовые сообщества, как и другие традиционные институты Центральной Азии, характеризуются глубоким сущностным противоречием, порождаемым стремлением вполне современных и даже «прозападных» элитных групп[79] использовать его

в своих партикулярных целях. Относительно этих элитных групп, как правило, занимающих верхние ступени клановой иерархии, Р. Генон говорил: «И тем не менее у истоков подобного внушения должны стоять вполне сознательные личности, прекрасно отдающие себе отчет в прагматических целях подобных “гипнотических сеансов”, а также отлично знающие истинную цену этим идеям. В данном случае мы используем термин “идея” весьма условно, так как совершенно очевидно, что здесь мы сталкиваемся с тем, что не имеет ни малейшего отношения к интеллектуальной области, а значит, строго говоря, не может быть названо “чистой идеей”. Это – “ложные идеи” или, другими словами, “псевдоидеи”, предназначенные в первую очередь для пробуждения у людей “сентиментальных реакций” – именно с их помощью легче всего влиять на толпу. В подобных случаях гораздо важнее сами слова, нежели заключенные в них идеи, и большинство идолов современности – это не что иное, как слова»[80].

Предоставляя большой интеллектуальный потенциал для понимания клановой организации постсоветской Центральной Азии, взгляды французского мыслителя не лишены одного существенного изъяна. Идеи Р. Генона совершенно исключают возможность позитивной модернизации традиционных сущностей, так как в целом современность в его представлении неизбежно продвигается к своему «закату». Таким образом, наполнение современным контентом любого традиционного образования не может рассматриваться иначе, как только со знаком минус.

Очевидно, что социальная перспектива кланов Центральной Азии вариативна хотя бы потому, что их место и роль в социально-политическом процессе даже в рамках рассматриваемого региона неоднозначны. Во-первых, в силу разности соотношения «власть – кланы – общество». Вряд ли корректно отождествлять социально-политический статус кланов Казахстана и Туркменистана, возможности применения насилия при достижении политических амбиций элитных групп Таджикистана и Узбекистана. Безусловно, социальный феномен клановой организации в постсоветской Центральной Азии будет иметь специфические темпоральные и функциональные характеристики. Вместе с тем, имея общие черты в историко-культурных основаниях и факторах, порождающих жизнеспособность, клановые сообщества постсоветских азиатских республик как социально-политическое явление, проецирующееся на политический процесс и имеющее схожую политическую результативность, безусловно, заслуживает дополнительного эмпирического исследования, способного стать источником дальнейшего теоретического осмысления.

Современное обществознание располагает достаточным теоретическим потенциалом для концептуализации постсоветских клановых сообществ, в том числе азиатских, новых независимых государств. Положения структурализма и неоинституционализма предоставляют идеологические направления для корректного описания не только их места и роли в социально-политическом процессе, но и в качественной трансформации, существенно влияющей на их функционал, социальный статус, субъектность в политическом процессе и перспективы развития.

Вместе с тем, являясь отправными направляющими, методологические посылы требуют верификации и дополнительного расширения и коррекции за счет поступательного эмпирического исследования.

Дальнейшее продвижение в освоении проблемы важно не только с точки зрения показа уже происшедших изменений азиатских патриархальных структур, но и научного прогнозирования их дальнейшей эволюции, возможности конструктивного использования в политической модернизации азиатских социумов.

1.2. Генезис и сущностные характеристики кланов республик Средней Азии и Казахстана

Общей характеристикой для всех азиатских клановых сообществ является их обусловленность территориально-этнической идентичностью и кровнородственными отношениями. Но даже в самом общем приближении их страновые черты имеют значительные особенности. Если типично намадские социумы Казахстана, Кыргызстана и Туркменистана (в этническом плане тюрко-монгольские) имеют в качестве основополагающего скрепа кровнородственные отношения, то общества Узбекистана и Таджикистана представляют собой «слоеный пирог», состоящий из потомков кочевых племен (мангытов, конгратов) и автохтонного индо-арийского населения древней городской культуры сартов.

Советская власть остановила естественный ход генезиса «ко-кандского», «хорезмского», «бухарского», казахского и киргизского этносов. В большинстве случаев это сопровождалось произвольным территориально-административным делением и даже появлением новых этнонимов: узбеки, таджики, казахи.

Процесс кланогенеза в социумах номадов связан с сохранением главной социальной ячейки – «большой семьи», помнящей свое родство до 7–9 поколения вглубь прошлого и являвшейся условием выживания в малых войнах (барымты) за скот и лучшие кочевья. Именно «низовая» связь «семья – род – племя» является самым прочным фундаментом всего общества. Ослушаться большого хана – плохо, изменить своему роду – недопустимо, грех.

В Казахстане помимо родоплеменных связей на генезис клановой структуры существенно повлияла жузовая стратификация. Жузы (Старший, Средний, Малый) явились общностями политико-административной локализации социума номадов, опосредованной направлениями кочевий и естественно сформировавшимися союзами племен в рамках их администрирования. Вместе с тем, несмотря на значимость жузового института, последний никогда не рассматривался в качестве альтернативы родоплеменному устройству, но органично интегрировался с ним.

Схема 1. Жузы в Казахстане[81]

Старший жуз охватывает территории Южного и Юго-Восточного Казахстана и включает племена джалаиров, дулат, албан, канлы, шапрашты, ысты, сара-уйсун, сргели, ошакты, шанышклы. Средний интегрирует территорию северного, Центрального и Восточного Казахстана и племена аргынов, найманов, кипчаков, кере-ев, коныратов и уаки. Младший жуз простирается в пределах Западного Казахстана и состоит из шести племен алимулы, 12 племен байулы (в том числе самого воинственного адайцев) и семи племен жетыру. Жузовое деление имеет относительно недавнюю историю (с XVII в.)[82].

В жузовом объединении роды и племена сохраняли незыблемой свою иерархию и знать. Как правило, происхождение жузов в народном эпосе связывается с личностью конкретного исторического героя (иногда легендарного). «Нередко такая мифологизированная гипотеза принимается на веру и входит в научный оборот»[83]. Так как жузовая структура, помимо прочего, носила выраженный военно-политический характер, связанный с защитой жизненно важного пространства кочевий, ее организация предполагала централизацию власти и строгую исполнительскую дисциплину», укрепившуюся с включением жузовых воинских контингентов в военную структуру чингизидов. Исходя из сказанного, административно-военная гипотеза жузовой дифференциации казахского социума представляется наиболее адекватной.

С другой стороны, сочетание в военной организации сразу нескольких иерархий – родоплеменной и жузовой препятствовало внедрению единоначалия и порождало некую бифуркацию властных полномочий, что в полной мере сказывается на порядке современной казахской армии и ментальных основаниях официальных структур[84].

Жузовые объединения продуцировали существенные этнографические и культурные особенности территориальных локализаций, которые и сегодня в значительной степени фундируют пока неустраненный разлом по линии «север – юг». Как утверждает писатель С. Куттыкадам, южане «разговаривают подобно скороговорке, у них более мягкий говор, тогда как жители севера неторопливы в разговоре и гортанны. Писатель отмечает, что в случае, если южане изъясняются на своём диалекте с манерой пауз, придыхания, намеков, то северяне мало что разумеют. Существенно отличаются и традиционные кухни юга и севера. Северная кухня – более простая, обычно включающая блюда из муки и мяса, южная впитала в себя вкусовые предпочтения востока (супы, плов и т. п.)[85].

Существенным фактором казахского социогенеза стала инкорпорация во властную структуру намадов, представителей чингизидской знати, укрепившейся с момента включения казахов в орбиту монгольской протогосударственности и остающейся заметным элементом современной клановой консолидации. Учитывая то обстоятельство, что «чингизидство» всегда являлось внеэтническим конструктом, замкнутой группой (претендующей на роль ага-султана-общенародного повелителя), современные иерархи клановых сообществ предпочитают обязательно связать свои родовые корни с представителями чингизидов, тем самым легитимировать неформальную роль правителя.

В дореволюционных клановых структурах потомки чингизидов занимали, безусловно, верхние эшелоны, как правило, замещая руководящие статусы жузовой иерархии. К середине XVIII в. число чингизидов стало превышать число верховных племенных и жузовых вакансий.

Другой элитной группой, тоже оказавшей большое влияние на формирование казахских кланов, являются сестиды и когиа – согласно преданию, потомки дочери пророка Мухаммеда Фатимы. Казахстанские историки утверждают, что именно они распространили ислам среди кочевников и совершили первые хаджи в Мекку[86]. Эта категория элиты являлась хранительницей религиозно-культурной традиции и в этом смысле могла соперничать даже с чигнизидами.

На уровне родов во главе большого матримониального коллектива стояли бии (которых можно сравнить с монгольскими натона-ми и арабскими эмирами). Отдельные кочевые семьи управлялись старейшинами – аксакалами.

Иногда наиболее выдающимся биям удавалось достичь высот племенной и даже жузовой иерархии. Всех правителей родов, племен, жузов избирали прямым или представительным голосованием на курултаях, но только из числа знати, а не рядовых шаруа (скотоводов).

Клановая консолидация, проявлявшаяся в Казахстане со второй половины XIX в., стала результатом агрегирования и уравновешивания интересов всех элитных групп, которые уже в то время стремились закрепить большую часть властных полномочий за своими представителями. Например, могущество казахских правителей: Каипа, Абулхаира, Арынгазы и др. подкреплялось опорой на племенной алимулский союз, Барака и Канкожа на род найманов, Аблай-хана на род аргынов, Нуралы на род байулы и т. д.

Зачастую кланы, стремившиеся к власти, интегрировали представителей разных жузов, племен, родов и даже других этносов – киргизов и каракалпакцев[87].

Уже в XIX веке казахские кланы вступили в конкурентную борьбу. И используя внешний ресурс (Китай или Россию), успешно устраняли своих соперников[88].

Борьба кланов продолжалась и в советский период. Один из выдающихся общественно-политических деятелей Казахстана Т. Рыскулов (позднее репрессированный сталинским режимом) писал, что «в ходе выборов местной администрации, противоречий и интриг между различными родами у казахов формируется сильная борьба различных группировок – в этом случае обычным явлением стали взятки подкуп голосов электората, шантаж и притеснение побежденной политической силы»[89].

В целом, несмотря на некоторые новации, связанные с притоком русскоязычных кадров из центра, пролетаризацией партийно-советского аппарата, механизмы социальной мобильности и характер отношений в казахском социуме не претерпели революционных перемен. Несмотря на положение, занимаемое представителем того или иного рода или жуза, он оставался фактически в рамках, установленных обычным правом и традициями родоплеменных отношений. Независимо от статуса любой «сородич» был обязан открыть дорогу карьерному росту своим родственникам и соплеменникам.

В советское время не удалось преодолеть и сложившегося жу-зового ранжирования, предполагавшего главенство старшего жуза, продолжавшего делегировать значительную часть высших управленцев. В острой конкуренции за продвижение по карьерной лестнице сохранялись условия, генерировавшие клановую консолидацию.

Отбывающий алма-атинскую ссылку Л. Д. Троцкий писал, что местный феодализм лишь обрел внешнюю маску социализма и «сильно срос с бюрократией и бастско-аристократической системой»[90]. Медийный политический деятель У. Джандосов отмечал, что «русская политическая культура, сочетаясь с особенностью казахской, сформировала такой порядок в советских органах власти, что от современного типа демократических институтов не осталось и следа»[91].

Несмотря на меры, предпринимаемые центральной властью (ротация кадров, регулирование нацкадров на руководящих должностях, идеологическая работа), преодолеть клановые связи, вплоть до периода независимости, не удалось. Доказательством тому стали события, связанные с назначением первым секретарем ЦК Компартии Казахстана Г. В. Колбина, выдвиженца М. С. Горбачева, которое вызвало волну молодежных выступлений. Последующая за событиями оперативная работа по исправлению ситуации в республике выявила прямую связь протестных акций с амбициями клановых структур.

Схема 2

Таким образом, генезис клановых сообществ Казахстана уходит своими корнями в эпоху патриархальных отношений, поэтому сохраняет родоплеменные, клиентско-патримониальные характеристики. Как пишет казахстанский исследователь Н. Масанов, «родоплеменное деление в начале XXI в. является архаической системой общественного сознания, не учитывающей личностные качества человека, его профессионализм, уровень образования и культуры. Она основана на приоритетности этнических и родоплеменных отношений и не соответствует ценностям либеральной экономики, правового государства и демократического общества. Система обречена на постепенное отмирание, но в то же время остается чрезвычайно живучей. Еще не одно поколение будет воспроизводить ее в жизни и политике. Однако система хороша тем, что частично снижает уровень коррупции в среде чиновников, потому что с родственников требовать деньги неудобно, разве что можно взять подарки»[92].

Таким образом, клановые структуры Казахстана имеют сложную и логически завершенную форму, которую можно схематично представить в виде пирамиды.

Очевидно, что вершина пирамиды, олицетворяющая модернизацию клановой структуры и воспроизводящая актуальные смыслы и практики, является самой подвижной частью организации. Временная утрата ресурсного потенциала элитной группой, возглавляющей клан, не ведет к разрушению всей пирамиды. Сложная иерархия кланового сообщества, в том числе в части элитного потенциала, позволяет вовремя регенерировать системообразующий центр.

Сложившаяся в Казахстане клановая система в полной мере проявила свою субъектность в трагических событиях 4–7 января 2022 г. Не указывая прямо, президент К.-Ж. Токаев тем не менее очертил круг проблем, приведших к кризису. «Благодаря бывшему президенту Нурсултану Назарбаеву в стране появилась “группа очень прибыльных компаний и прослойка людей, богатых даже по международным меркам”, заявил Токаев.

Семь человек из Казахстана, совокупное состояние которых, по данным Forbes на 2021 г. превышало $24 млрд, входят в список богатейших людей планеты»[93].

Кризисная ситуация в Казахстане, имея в виду сложившийся при Елбасы порядок распределения рентных потоков, была вполне предсказуемой. Любое «нарушение» его должно было инициировать акты насилия, вплоть до гражданской войны. Олигархи из числа влиятельных представителей кланов, находящиеся в стране и за рубежом, встали «преградой» на пути реформ Токаева, явившихся результатом попыток социализации власти.

Казахстанский кризис продемонстрировал сложившийся порядок клановой иерархии. К 17 января 2022 г. о своем уходе с официальной должности главы национальной палаты предпринимателей «Атамекен» заявил муж средней дочери Нурсултана Назарбаева Тимур Кулибаев. За два дня до этого об отставке с поста АО «Казтран-сойл» сообщил младший зять Елбасы Диман Дасанов. Состоявший в неофициальном браке со старшей дочерью первого президента Даригой, председатель правления Qazaq Gaz Кайрат Шаринбаев, покинул свой пост. С должности первого заместителя КНБ страны ушел племянник Назарбаева Самат Абиш. От должности отстранен начальник полиции Павлодарской области, брат арестованного руководителя КНБ Карима Машмова Нурлан Масимов[94].

Освобожден от должности аким (глава администрации) Атырау Кайрат Уразбаев. Судя по общественному сбору подписей с требованием отставки, та же участь ждет акимов Алматы и Жымкента.

«Что касается череды отставок, то, мое мнение, это совершенно безальтернативное решение в ситуации, в которой находится президент Токаев», – сказал директор центра прикладных исследований «Талап» Рахим Ошакбаев. И пояснил: президенту необходимо «удовлетворять совершенно очевидный запрос на начало бесповоротного демонтажа сложившейся политической системы, социально-экономических отношений как минимум на уровне персоналий и фамилий, связанных с родственниками, семьей, ближним окружением президента». «Мне кажется, что, если подобных сигналов не будет, это приведет к дальнейшему напряжению ситуации и эскалации»[95].

Свои особенности имеет кланогенез Туркменистана. В основе туркменских кланов лежит большая патриархальная семья – патронимия (машгала). Группы родственников 3–5 поколений составляют большую родовую общность Бир-ата, которая насчитывает в своем составе несколько сот человек. Бир-ата входит в малое племенное объединение «тире», являющееся составной частью племенного объединения «уруги» и «тайпа».

Кланогенез, нарушая родоплеменные связи, выстраивал идентичности на неформальной основе, в досоветский период прежде всего через расширение родового коллектива за счет родственников по браку и духовной близости[96].

Однако складывание кланов на неформальных связях не вело к депривации родственных. Кланы формировались вокруг ядра, состоящего из наиболее «знатной и крупной» семьи. Авторитет семьи, как и зарождающихся кланов, определялся прежде всего их размерами. Характерными качествами таких кланов являлись «патрили-нейность, патрилокальность, проживание на общей территории, наличие общей экономической базы при совместном добывании средств к существованию и их потребление; все живущие были связаны друг с другом агнатным родством»[97].

Так как стержневой элемент туркменских кланов составляет патриархальная семья, их организация в полной мере инкорпорировала жесткую внутрииерархическую дисциплину, характерную ее отношениям. Кланы Туркменистана относительно молодые образования. Следуя логике Шохрата Кадырова, который связывает процесс становления неформальных клановых идентичностей с переходом от традиционной семьи к многодетной, окончание кла-ногенеза в Туркменистане следует ожидать не ранее конца первой четверти XXI в.[98]

Каждое туркменское племя из почти 30 (йомуды, геоклены, чо-удоры, карадашлы, ата, теке, нохурлы, алиили, арсари, сарыки, са-лоры, чарджоулы, сакары, сапоры и т. д.) групп объединяет более 5000 суперклановых групп[99]. В угоду современным веяниям кланы не присутствуют в официальном туркменском лексиконе. Однако на бытовом уровне большая часть населения страны идентифицирует себя в качестве члена клана. По данным исследования 1991 г., 88 % опрошенных знали, к какому суперклану они принадлежат, 57 % отметили превосходство своего кланового сообщества над другими, 68 % считали, что клановая принадлежность влияет на брачные связи[100].

Схема 3. Клановые сообщества Туркменистана

Исследователи отмечают появление современных черт клановой идентичности Туркменистана, мифологизацию исторического старшинства конкурирующих кланов и клановую «спесь».

Незавершенность туркменского кланогенеза остается существенным фактором, определяющим специфику политического дизайна этой страны.

«Недостроенность» верхушки туркменской клановой организации полностью замещается центральной властью. Именно поэтому С. Ниязову не пришлось, как Н. Назарбаеву, щедро наделять клановую элиту определенными сегментами контроля над рентой и финансовыми потоками и, как следствие, избежать резкого роста материального и социального статуса клановых иерархов, способных вступить в противоборство с самой центральной властью. Этот же спецификат объясняет широкое применение в Туркменистане такой полутеатральной акции, как встречи и Совет президента со старейшинами.

В своей инаугурационной речи 17 февраля 2017 г. избравшийся на третий срок президентства Г. Бердымухамедов заявил о том, что «статус Совета старейшин будет выше, чем у парламента»[101]. Это стало очередным понижением статуса парламента страны Народного совета (Халк маслахаты) в постсоветский период. Первый созыв парламента, обретшего независимость Туркменистана, состоял из чиновников, представителей бизнеса, общественных организаций, дехкан и т. д. Именно этот парламент смог «убедить» С. Ниязова в необходимости пожизненного президентства (1999 г.). Народный совет был ликвидирован в сентябре 2008 г. в связи с конституционной реформой. Скорее всего, Г. Бердымухамедов не забыл, как, расчищая ему дорогу во власть, этим органом был лишен иммунитета, а позднее арестован спикер парламента Овезгельды Атаев (2006 г.). Парламентский «вакуум» заполнил Свет старейшин (или Совет аксакалов). В 2011 г. Совет старейшин проголосовал за присвоение президенту звания Героя Туркменистана[102].

Вполне вписывается в клановую модель патриархальной семьи формирующийся институт преемственности центральной власти Туркменистана. Президент этой страны Гурбангулы Бердымухамедов стремится инкорпорировать в верховной власти своего сына Сердара, назначив его вице-премьером, контролирующим финансовые потоки в государстве. По предположению экспертов, сын туркменского лидера должен в скором будущем стать спикером верхней палаты парламента, формируемого в соответствии с новой конституцией (таким образом подняться до второй ступени во властной иерархии).

В соответствии с указом президента Сердар Бердымухамедов уже вошел в состав Совета безопасности и возглавил Высшую контрольную палату Туркменистана. Возглавляя Ахалский велаят (по предположению, новая столица преемника) с июля 2019 г. по февраль 2020 г., Сердар вступил в конфликт с влиятельными группами элит. «В результате конфликта Сердар Бердымухамедов потерял расположение элиты. А это силовики, крупный бизнес и часть ключевой бюрократии. От их «общественного мнения» довольно зависим сам глава государства, который так же, как и первый президент Сапармурад Ниязов, выходец из племени ахалтекинцев. Более того, соплеменникам Гурбангулы Бердымухамедов обязан заступничеством перед Ниязовым, когда ему грозила опала. Поэтому Сердара срочно пристроили в столице», – отметил Айтаков[103].

Положению паттерна соответствует и статус второго президента Туркменистана – Аркадаг (покровитель) и его явно не свойственные главе государства функции: учить силовиков стрелять, аграриев заниматься сельским хозяйством, автомобилистов – езде. Президент Туркменистана даже стал автором «народной мудрости», сочиняя пословицы и мудрые изречения.

«Во время рабочего визита в Балканский велаят Бердымухамедов принялся читать народные пословицы представителям местной администрации и агрономам. “Если осенью не вспашешь, то потом хоть сто раз вспаши” или “Политая земля – с плодами, безводная – с ветром”. Эти и другие пословицы аграрии старательно записывали. Слова Аркадага, в принципе, все всегда записывают, как школьники в тетрадках во время урока. Даже на совещаниях с участием министров государственные мужи вынуждены делать записи»[104].

Опасаясь повторения казахстанских событий, Г. Бердымухамедов решил приостановить компанию транзита власти и дал распоряжение силовикам усилить контроль за обстановкой в стране[105].

Свой неповторимый облик имеет и клановая организация Кыргызстана. К середине 2 тысячелетия н. э. родовое устройство кыргызского социума претерпело существенное изменение. К началу XV столетия на территории, заселенной киргизами, сложились своеобразные «территориальные конфедерации – крылья (союз племен)» он канат (северо-восток страны) и сол канат (юго-запад)[106], сохраняющие свою актуальность и в наши дни. Правое крыло (он канат) включает три большие ветви: тагай, адигине, мчигуш, которые, в свою очередь, интергируют родоплеменные объединения: са-рыбагат, бугу, солто, тынымсеиит, саяк, черик, чекир саяк, жедигер, азык, кара-багыш, монолдор, чон-багыш. Левое крыло состоит из племен: саруу, кушчу, муедуз, кытай, басыз, тебей, найман, чон ба-гыш, жетиген. Третья группа объединяет теелес, авагат (ават), кы-дырша, илик[107].

Как и в случае с казахскими жузами, «конфедеративные» объединения киргизов, скорее всего, выполняли военно-политическую функцию и явились основанием складывания ранней протогосударственности.

Включение Кыргызстана в состав Российской империи и советская эпоха не внесли существенных изменений в традиционную родоплеменную организацию киргизов. Построение властной вертикали административно-командной системы, как правило, адаптировалось к традиционным реалиям. На главные посты назначались управленцы из числа родоплеменной знати[108].

Весь XX в. доминантное положение в элитных группах Кыргызстана занимали северяне (правое крыло Кыргызской Орды), опиравшееся на свой «столичный» статус (Бишкек). Первым президентом страны стал А. Акаев, северянин, происходивший из племени «желтого лося» (сары-багыш).

Своеволие Акаевых, и особенно дочери Бермет и казахстанского зятя Адиля Тогонбаева, привело к правительственному перевороту (март 2005 г.). Пришедший к власти на волне возмущенных «революционеров» южанин Курманбек Бакиев был из племени кипчак ичкилинского союза, также претендовавшего на семейный контроль за всеми государственными ресурсами. Шесть братьев и сын Максим нового президента взялись за передел уже поделенного «пирога», что привело в апреле 2010 г. ко второй «революции». Под давлением западных «радетелей демократии» беглого президента заменила южанка (племя саруу) Роза Отунбаева, передавшая бразды правления своему ученику Алмазбеку Атамбаеву, тоже южанину из рода тордош племени кытай союза ичкилуков. Полагаясь на добрые личные отношения и недооценивая традиционные клановые связи, А. Атамбаев способствовал победе южанина по рождению, но представителя «правого крыла» колена биймырза, подрода те-низбай («белое стремя»), рода жеру, племени адигине, потомка бия Кожоназара Сооронбая Жээнбекова над северянином Омурбеком Бабановым[109].

В настоящее время принадлежащие к северному (правому) крылу Киргизской Орды племя адигине переместилось на юг страны и компактно располагается в Алайской долине (Узгенский и Алайский районы Ошской области). Тем не менее, представляя одно из наиболее «аристократических» племен, адигине занимают обособленное положение на «Ошмякском юге». Традиция автономности, прослеживаемая в политике южан, берет свои истоки с главного визиря Кокандского ханства Алымбекадатка (середина XIX в.) и его супруги «алайской царицы», которые проводили политику равной удаленности от Коканда и России.

В качестве аргумента клановой лояльности новому президенту сторонниками «правящего» клана Жээнбековых в прессе Киргизии стали активно распространяться материалы, легализующие знатное положение главы республики. Для иллюстрации приведем одну из типичных в этом плане публикаций. В частности, в передовой статье газеты «Ачык соз» говорилось: «При упоминании о роде Тенизбай, распространившемся из рода Жору (Жолжакшы), становится известно, что Сооронбай Жээнбеков высокородного происхождения. Его предки, жото, буба (Биймырза бий, Танырак бий, Дубана датка, Кыдыр ордочу) были правившие народом бии, датка. Убеждаешься, что неспроста кыргызы говорят “вода течет только по открытому арыку”. Они в свои времена в различных ситуациях праведно служили своему народу, этот пример переходил из поколения в поколение, иначе так много не говорилось бы об этом в народе. Предки авторитетные, деды благородные, отец родовитый – вышедший из них Сооронбай Жээнбеков показывает образец служения своему народу»[110].

При наличии большого сформировавшегося клана Жээнбе-ковых родных братьев: старший, Канторо Токтомаматов (умер в апреле 2017 г.), доктор наук и ректор Джалал-Абадского университета экономики и предпринимательства. Второй, Шарипов Жу-супбек – экс-губернатор Джалал-Абадской области (2002–2005 гг.), затем посол в Саудовской Аравии и Египте, Кувейте, ныне (с ноября 2017 г.) – посол на Украине. Третий – Асылбек Жээнбеков – в 2015–2016 гг. спикер парламента КР. Четвертый – Жэргалбек, бизнесмен в родной Ошской области. Самый младший – Искендер Жээнбеков – в 28 лет стал прокурором Ошской области (уже скончавшийся). Есть еще четыре сестры и более 20 двоюродных братьев и племянников, большей частью трудоустроенных в различных структурах госуправления страны»[111]. Надежды А. Атамбаева на сохранение собственных позиций в центральной власти изначально выглядели призрачными. Именно клан Жээнбековых обеспечил поддержку юга в его стремлении завоевать президентский пост. Этот же клан обеспечил победу С. Жээнбекову на последних выборах над северянином О. Бабановым.

Вместе с тем достижение баланса интересов элиты обусловило инкорпорирование во власть представителей других клановых сообществ[112].

Тридцатым по счету премьер-министром Киргизии стал северянин – нарынец, представитель племени черик Мухаммедкалый Абылгазиев.

Для «прочного контроля» над северянином в качестве вице-премьеров были назначены южане Кубатбек Воронов (генерал МЧС), Женит Разаков (полковник милиции), Замирбер Аскаров (бывший учитель географии, даже не избиравшийся в парламент и никогда не занимавший пост хотя бы заместителя министра). Весь управленческий опыт последнего – это исполнение обязанностей акима Ноо-катского района (4 года) и заместителя мэра Оша по спорту. Несмотря на такой, мягко говоря, небольшой опыт руководящей работы, ему поручено курировать все инвестиционные проекты. На самые привлекательные ведомства (в плане привлечения финансов) также были направлены: в Министерство транспорта ошмяк Жамшитбек Калилов, в Министерство сельского хозяйства экс-аким Ноокента Нурбек Мурашев (известный по скандалу, связанному с избиением в 2014 г. врача бишкекской больницы). Показателем «нового облика» кланов стало назначение министром экономики этнического русского, но самоидентифицирующегося с кланом Жээнбековых южанина Олега Панкратова (учителя физики, юриста, баскетболиста), который контролирует все государственные тендеры.

За северянами оставлены самые рисковые и малодоходные места в правительстве. Место вице-премьера по социальным вопросам заняла бывшая оппозиционерка Алтынай Омурбекова, за наполнение бюджета и его «эффективное» расходование отвечает иссык-кулец Касымалиев Адильбек, иностранные дела поручены сыну кинорежиссера и директора филиала западного фонда IWPR (2007–2012 гг.)[113] Эрлану Абыодаеву, чуйцу Бакыту Шаршембиеву поручен Госкомсвязь, Минздрав – иссык-кульцу Космосбеку Чол-понбаеву, Минкульт – нарынцу Султанбеку Жамагулову (в 2014 г. снят за пьяный дебош с самолета)[114].

Вместе с тем вышеописанная структура распределения властных полномочий между кланами Киргизии без существенных уступок сообществам из противоположного «крыла Орды» была бы крайне неустойчивой, поэтому ряд важных позиций остался за северянами. Секретарем Совета безопасности республики назначен представитель чуйского землячества Дамир Сагынбаев, на должность руководителя Государственного комитета по обороне направлен чуйский полковник Эрлис Тердикбаев (при двух южанах-заме-стителе Нурсеите Кедееве из Оша и начальнике Генерального штаба джалалабадце генерале Раимберду Дуйшенбиеве), руководителем ГКНБ стал чуец Идрис Кадыркулов, а Кашкар Джунушалиев (также чуйский) занял пост главы МВД (правда, под надзором южанина, первого заместителя Суюндука Омурзакова)[115].

Клан Жээнбековых начал перераспределять киргизские активы. Брат президента Алылбек Жээнбеков пролоббировал назначение (в августе 2018 г.) нового мэра Бишкека Азиза Суракматова, который за короткий период времени подмял под себя практически весь строительный бизнес[116].

При этом новую власть не остановило даже то, что этот чиновник за сомнительные дела успел побывать в тюрьме. Вообще выстраивание властной иерархии кланов не учитывает нравственные, деловые, профессиональные качества своих выдвиженцев. Так, значительная часть депутатов парламента Жогорку Кенеш подвергалась уголовному преследованию, либо находится под следствием, или даже, как экс-премьер Аскарбек Жадиев, в международном розыске[117].

Попытка Сооронбая Жээнбекова уравновесить властные ресурсы севера и юга при относительно узком круге бенефициаров южан привела к новому перевороту в государстве. Из 16 партий, заявивших о своем участии в парламентских выборах 4 октября 2020 г., 7 %-ный барьер преодолели только четыре: три партии представляли юг Киргизии («Биримбик» – 24,5 %; «Мекеним Кыргызстан» -23,8 %; «Бутун Кыргызстан» – 7,13 %). Дальнейшая ситуация развивалась нетрадиционно. Уже 5 октября протест, подогреваемый проигравшими партиями юга, вылился в новую «революцию». Пытавшийся предотвратить бунт С. Жээнбеков не получил поддержки даже в родном городе Ош. «Революционная волна» усадила в президентское кресло освобожденного из заключения Садыра Жа-парова[118].

Несмотря на попытки сил, инициирующих «революции» в Киргизии, каждый новый клан воспроизводит властную модель, копируя как под копирку предшествующую. Отличием является только то, что на вершине Олимпа оказываются представители северян или южан. Исследовательница киргизских кланов Асыл Бол-понова пишет о времени правления А. Акаева так: «В период правления А. Акаева наиболее влиятельными и перспективными были роды севера Кыргызстана – сарыбагыш, кушчу, солто, тынай, саяк, бугу, саруу. Среди наиболее влиятельных представителей были сам А. Акаев и его ближайшее окружение. Чуйский клан во власти был представлен такими наиболее влиятельными представителями, как: М. Аширкулов, И. Бекболотов, Ч. Абышкаев, К. Кожоналиев, Ф. Кулов. Сферы влияния клана распространялись на органы прокуратуры, силовые ведомства, Совет безопасности. Среди наиболее влиятельных представителей таласского клана были уже упоминавшийся экс-губернатор Иссык-Кульской области Т. Касымов, известный писатель Ч. Айтматов, министр инстранных дел А. Айтматов. К сфере влияния ближайшего окружения М. Акаевой относились СМИ, банковская сфера, правоохранительные органы. Нарынский клан (роды сарыбагыш, саяк) во власти был представлен бывшим первым секретарем ЦК КП Кыргызстана Т. Усубалиевым. К сферам влияния нарынского клана относились губернаторство в областях, политическая элита среднего звена. Иссык-кульский клан (губернаторы областей, МИД, наука, культура, искусство) были представлены во власти родом бугу»[119].

Таким образом, схема клановой структуры Киргизии может быть представлена следующим образом.

Схема 4. Клановая структура Киргизии

Реальная ситуация выглядит таким образом, что Киргизия в целом пока не пережила стадию этнической консолидации. Родоплеменные сообщества остаются доминирующими в социально-политическом процессе. В отличие от Казахстана, где элита, набравшая значительный материальный и социально-политический статус, направленно инициирует сохранение традиционных клановых институтов, в Киргизии эти институты остаются «живой тканью» социальной организации, с которыми вынуждены считаться элитные группы, имеющие в своих руках далеко не абсолютный механизм их управления.

Схожими характеристиками клановой организации Узбекистана и Таджикистана является ее обусловленность помимо кров-неродственных отношений тесными земляческими связями, вытекающими из территориальной особенности локализации кланов. Доминирование «земляческого» признака структурирования неформальных клановых сообществ явилось фактором логической незавершенности этнической консолидации. Так, в Узбекистане важной составляющей образования кланов стала дифференциация на ферганских «чистых узбеков» земледельческого оазиса Бухарской, Джизакской, Самаркандской и Ташкентской областей и «не чистых узбеков» Хорезмского оазиса, Кашкадарьинской и Сурхандарьинской областей.

Современный узбекский этнос сложился на основе инкультурации и ассимиляции тюркских и монгольских племен. Территория Маверанахра одной из первых была присоединена к монгольской империи в XIII в. Основной массив современного населения Узбекистана представляет собой потомков шейбанидской кочевой орды (сложившейся в начале XVI в.), включавшей значительные вкрапления предков современных казахов, ногайцев, каракалпаков и башкир. Племенной состав Узбекистана достаточно разнообразный. Одним из почитаемых племен является племя уйсун, правившее в Коканде – племя минг, бухарские племена: юз, меркий, мангыт; племена кипчак, конырой, найман имеют одноименные племена в Казахстане и Киргизии (кипчак и найман) и др.[120]

С момента обретения государственности в советский период элитные сообщества структурировались следующим образом: а) ташкентцы – «колониальная», в большей степени, чем другие группы, русифицированная и европеизированная и сплоченная часть узбекских «верхов»; б) ферганцы – неоднородная элитная группа, состоящая из «колониально русифицированной» части и части старой кокандской элиты, раздробленных, в свою очередь, на отдельные кланы: андижанцев, кокандцев, ферганцев и т. д.; в) бухарско-самаркандское сообщество, состоящее из потомков элиты Бухарского ханства; г) хорезмцы – элитная группа, состоящая из потомков верхов Хивинского ханства, оттесненная, как и автономные каракалпаки, на периферию власти.

Власть начального периода советской эпохи характеризовалась складыванием диумвирата ташкентца Акмаля Икрамова и бухарца Файзуллы Ходжаева, активно соперничавших за первенство. После расстрела в 1938 г. обоих власть перешла к ферганцам Усману Юсупову и сменившему его в 1950 г. Амину Ниязову. В середине 1950-х годов властную вертикаль удалось перехватить ташкентцам Нуритдину Мухитдинову и Сабиру Камалову, после чего на долгое двадцатилетие (1959–1982 гг.) высшую ступень власти занял самаркандец Шараф Рашидов. В годы так называемой перестройки в результате кадровой чехарды к власти пришли ферганец Иманжон Усманходжаев и ташкентец Рафик Нишанов. К концу советской эпохи вновь наступил период правления самаркандского клана во главе с Исламом Каримовым, а после его смерти – Шафкатом Мира-моновичем Мирзиёевым. Еще со времен Рашидова сложился некий неформальный союз (или альянс) самаркандцев и ташкентцев, вступивших в компромисс по поводу комплементарного распределения властных полномочий, противостоящий агрессивным ферганцам. В результате андижанских событий 2005 г., за которыми стоял этот клан, народное волнение вполне имело потенциал перерастания в широкое «мусульманское восстание».

Вряд ли следует пояснять, что вслед за сменой «вершины» власти представителя того или иного клана автоматически происходила смена всей правящей элиты и инкорпорирование в политический процесс представителей победившего кланового сообщества.

Режим И. Каримова, функционирующего благодаря умелому лавированию между интересами отдельных кланов, до 2013 г. выглядел вполне стабильным. Однако в этом году произошел «внутрисемейный» кризис каримовской вертикали. В развертывании кризисных событий в полной мере проявилась другая особенность кланогенеза Узбекистана, а именно его «мозаичная» рыхлая структура. Низкий уровень консолидации и фрагментарность узбекских кланов обусловлены, во-первых, многоэтничностью процесса их генезиса, в котором участвовали полиэтничные и не всегда связанные родством группы; во-вторых, присутствием в кланогенезе социальных сущностей с различным культурным кодом. Наряду с кочевой компонентой в формировании клановых сообществ принял участие маххалийский (сартский городской) компонент коренного оседлого населения Маверанахра.

Сложное сочетание социальных компонентов, участвующих в зарождении и развитии узбекских кланов, стало причиной внутри-клановой конкуренции. Так, уже в 2012 г. старшая дочь первого президента Узбекистана, светская дива, дипломат, модельер, писатель Гульнара Каримова на вопрос, может ли она претендовать на роль преемницы главы государства, заявила, что является «амбициозным человеком, а потенциальным главой государства может быть каждый, кто имеет амбиции и при этом еще некие мозги и стремление»[121].

После конфликта с Рустамом Иноятовым, руководителем Службы национальной безопасности, которому президент был во многом обязан стабильностью режима, Г. Каримова была арестована. Дальнейшая ее судьба доподлинно неизвестна.

После смерти И. Каримова, явившейся в том числе результатом семейного скандала, на основе внутриэлитного консенсуса власть перешла к «ближайшему» помощнику и опытному аппаратчику премьер-министру Шафкату Мирзиёеву.

После того как новый президент освоился в должности, как и следовало ожидать, началась расчистка «площадки» для переформатирования властной вертикали очередного семейного клана. «Семья для меня священна… знаю характер каждого внука…» – не без скрытого значения заявил Ш. Мирзиёев в документальном фильме «Господин Президент» (июль 2018 г.)[122].

За короткий срок новая правящая семья получила вполне осязаемые контуры.

Муж старшей дочери президента Саиды Ойбек Турсунов был назначен заместителем главы управления делами Администрации Президента, его отец-генерал стал одним из руководителей На-цгвардии Узбекистана, брат, полковник Улукбек Турсунов, занял должность заместителя начальника ГУВД г. Ташкента. Сам Ойбек побратался с главой Чечни Рамзаном Кадыровым и стал проявлять активность в международных отношениях. Именно ему было передано «выморочное наследие» Ислама Каримова, контролируемое зятем (мужем младшей дочери Лолы Каримовой) Тимуром Тилля-евым, в том числе оптовый рынок «Абу Сахит» в столице[123]. Однако после размолвки с женой Ойбек 6 сентября 2018 г. был уволен из администрации и даже выехал за границу[124].

Младшая дочь Ш. Мирзиёева Шахноза замужем за Отабе-ком Умаровым, быстро продвигающимся по служебной лестнице. Младший зять работал по линии иностранных дел в южно-корейском посольстве, с января 2017 г. перешел на службу в личную охрану президента, а с января 2018 г. стал заместителем начальника СБ президентской администрации. Непосредственно под младшую дочь главы Узбекистана было учреждено Министерство дошкольного образования, в котором по молодости лет она заняла должность первого заместителя министра[125].

Кроме дочерей в ближайшем окружении семейного клана Ш. Мирзиеева имеется «новая принцесса», претендующая на замещение Г. Каримовой. Это 30-летняя Диора Усманова – племянница супруги президента, молодая вдова Бабура Усманова (племянника российского миллиардера, этнического узбека Алишера Усманова), погибшего в автокатастрофе в центре Ташкента в мае 2013 г. Светская дива воспитывает дочь Мариам, живет на два дома в Париже и Ташкенте и занимается производством детской брендовой одежды Bibiona Couture. Британская Daily Mail в марте 2016 г. писала о Диоре Усмановой, «узбекской Марии-Антуанетте»: «Сногсшибательная жизнь гламурной “принцессы”, которая продает детские платья за 5000 фунтов стерлингов»[126].

Таким образом, фрагментарность и неустойчивость клановой организации Узбекистана, обусловленной историко-культурным контекстом и незавершенностью этнической консолидации, выглядит следующим образом.

Схема 5. Клановая организация Узбекистана

Именно эта особенность узбекских кланов, во-первых, не позволила агрегировать в постсоветский период мощные центры социальной силы, конкурирующие с центральной властью, и, во-вторых, позволила осуществить безболезненный транзит власти без социальных потрясений.

В основе клановой организации Таджикистана лежит двойственность культурных наслоений его населения. Потомки индоиранских ариев, не совсем ассимилированные тюрко-монгольскими кочевниками, образовали на момент советизации Таджикистана сартское население городов так называемой Восточной Бухары, а сохранившие свою самобытность тюрко-монгольские номады, представленные многоплеменной массой локайцев, карлуков, ката-ганов и др., осели «атономными» анклавами в долинах юга и юго-запада страны, чресполосно соседствуя с узбеками и оседлыми таджиками. Этнические узбеки компактно проживают и в Согдийской области Таджикистана.

Особенностью современного социального устройства Таджикистана является наличие в изолированных высокогорных долинах почти автономных «протогосударственных» объединений.

Такая политкультурность, многоэтничность и территориальная замкнутость населения постсоветского Таджикистана обусловила присутствие в социальной структуре суб-этносов: ходжентцев (север), кулябцев (юг), ура-тюбинцев, каратегинцев (Гиссарская долина), гиссарцев (центр), которые, в свою очередь, дифференцируются по признаку кровного родства и интегрируются по территориальному признаку в авлоды.

Совершенно обособленно существуют территориально-этнические объединения памирских народностей – ягулемцев, являющихся сектантами-иманлитами, киргизов восточного Памира.

Значительная роль в организации «низового звена» клановых сообществ Таджикистана принадлежит Машварату (Совету старейшин), включающему уважаемых людей, не занимающих никаких официальных должностей, но регламентирующих и управляющих общинами кишлаков и поселений. В компетенцию Машварата включены не только вопросы внутренней организации первичных общин, но и защита их от внешних угроз. Наряду с Машваратом функционирует Махаллинский совет, который следит за благосостоянием каждой семьи, организует акции взаимной помощи, собирает общественные фонды на благоустройство и оказание помощи нуждающимся.

Важным институтом низовой организации таджикского общества являются собрания мужчин – Джамомады, на которых соседи, родственники, близкие общинники-мужчины решают жизненно важные вопросы.

Саиды и Ходжы, считающиеся потомками пророка Мухаммада, составляют наиболее авторитетную элитную группу Таджикистана, статус которой намного превосходит статус государственного чиновника или просто богатого таджика.

В Горном Бадахшане в районах гармского направления особым авторитетом пользуются пиры (или духовные учителя), определяющие практические решения своих учеников – муридов[127].

Схема 6. Клановая организация Таджикистана

Президент Таджикистана Э. Рахмон, по воспоминаниям дипломата А. Адамишина, буквально «въехал» во власть на узбекском танке[128]. По происхождению нынешний президент страны принадлежит к дангаринско-локайтской (посткочевой) элите юга страны.

Участвуя в инициированном Москвой процессе примирения воюющих сторон, после заключения в 1997 г. соответствующего соглашения, Э. Рахмон постепенно устранил всех конкурентов из ближнего окружения, которые могли претендовать на власть: Сан-гака Сафарова, лидера северян, премьер-министра Абдумалика Аб-дулладжанова. В 2015 г. было окончательно разгромлено легальное крыло «исламской оппозиции» (Партия исламского возрождения). Ее лидер М. Кабири был вынужден бежать из страны. Последним относительно самостоятельным политиком высшего эшелогна являлся «бессменный» мэр Душанбе кулябец Махмадсаид Убайдул-лов. После его отставки в январе 2017 г. на его место был назначен старший сын президента (практически официально объявленный преемником) Рустами. Предшественник был помещен под домашний арест[129].

Расчищенное политическое пространство в полном составе заполнила «большая семья» во главе с Чоноби Оли (Верховным руководителем) или Пишвои Миллат (Вождем нации; полный титул Э. Рахмона – «Основатель мира и национального единства – Лидер нации»). Согласно внесенной в мае 2016 г. поправке в Конституцию Таджикистана срок пребывания на должности президента не ограничен. «Большая семья», или клан Рахмона, включает помимо обширной клиентелы плотное ядро двух сыновей и семь дочерей главы государства. Негласным преемником признан старший сын Рустами Эмомали (1987 г. рождения). В 25 лет он стал генералом, в 26 лет возглавил Таможенную службу страны, в 28 лет – Госагент-ство по борьбе с коррупцией, а в настоящее время – мэр Душанбе, хотя негласно контролирует ранее возглавляемые органы.

Вокруг Рустами сформировалось «опричное воинство», которое без труда отжимает любые активы в столице и других районах страны.

Старшая дочь Э. Рахмона Фируз официальных должностей не занимает, однако преуспела в бизнесе. Ей принадлежит сеть бутиков в Таджикистане, а ее муж Мухаммадзор Сохибаев (экс-глава Товарно-сырьевой биржи Таджикистана) в настоящее время занимает ключевые позиции в предпринимательской среде. Его младший брат с мая 2014 г. является заместителем директора Агентства по Госматрезервам РТ.

Вторая дочь – Озода Эмомали (1978 г. рождения) с января 2016 г. руководит аппаратом президента Таджикистана, сенатор. Замужем за Джамолиддином Нуралиевым (родовитым дангаринцем), являющимся первым заместителем Нацбанка страны[130].

Третья дочь президента, Рухшона Рахмон – заместитель начальника управления международных организаций МИД РТ. Ее муж Шамсулло Сохибов (двоюродный брат мужа старшей дочери) – преуспевающий хозяин холдинга Faroz (включает широкий спектр предприятий от автошкол до металлургических заводов), строитель горнолыжных курортов (формально находящихся в госсобственности). Его младший брат Зайнулло Сохибов – монополист стройиндустрии Таджикистана и владелец цементной отрасли[131].

Четвертая, любимая дочь, Тахмина Рахмон, позиционирует себя (подражая Г. Каримовой) первой бизнес-вумен и моделью (лицо нации). Владеет сетью ресторанов, супермаркетов, горнодобывающими предприятиями[132].

Пятая дочь Э. Рахмона Парвина – владелица компании, монополизировавшей поставки лекарственных препаратов в страну, а шестая дочь, Зарина, стала заместителем председателя правления банка «Ориент». Младший сын Э. Рахмона, Фарзана, в силу юного возраста пока не включен в статусные связи клана[133].

Негласным «смотрящим» за правительством страны стал племянник главы государства Давлатали Саидов – первый заместитель премьер-министра, одновременно являющийся хозяином золотых месторождений. Другой племянник, Сиродж Голмуродов, фактически контролирует Налоговую службу РТ. Брат жены президента (Азизамох Садуллоевой) Хасан контролирует четвертую часть всей экономики страны (холдинг Исмаили-Сомони «Ориентбанк», алюминиевый завод «Талко», предприятия ГСМ и др.) Другой брат, Амирулло Садулоев – мэр Курган-Тюбе[134].

Многочисленные сородичи-дангарийцы составляют среднюю ступень клановой иерархии президентского вертикально организованного сообщества: Рахимзода Рамазон возглавляет МВД республики; Асадулло Рахмонов – председатель Комитета по телевидению и радиовещанию при кабмине; Матлубхон Давлатов – помощник президента (в прошлом вице-премьер правительства и руководитель аппарата президента); Абдусалом Курбонов – министр финансов; Амиршо Муралиев – глава Ассоциации банков РТ; Бободжон Джамолзада – командующий Нацгвардией и т. д.

Действующие в Таджикистане программы экономического развития «Национальная стратегия развития Республики Таджикистан в период до 2030 года» и завершившаяся «Программа среднесрочного развития Республики Таджикистан на 2016–2020 годы» скоординированы с бизнес-интересами «большой семьи».

Правительство Таджикистана играет номинальную роль, тем более что возглавляется непопулярным Кохиром Расулзода (до изменения Назиров) северянином-ходжентцем, который, возглавляя Согдийскую область, по выражению земляков, «раздел ее до нитки»[135].

Таким образом, кланы Таджикистана, «отягощенные» внушительным багажом домодернистских традиций, в условиях неза-вершившегося этногенеза и инкультурации отдельных групп и сообществ населения обладают значительной автономностью и в значительной мере замещают функции государства в управлении обществом на местном уровне. Консолидирующими скрепами таджикских клановых сообществ, в отличие от казахстанских, является не столько контроль за финансовыми потоками и рентой, сколько территориальные, кровнородственные и религиозные связи.

Анализ генезиса и сущностных качеств кланов постсоветской Центральной Азии позволяет сделать некоторые выводы. Во-первых, происхождение клановых сообществ имеет схожую природу, берущую истоки в кровнородственной организации общества и традиционной социальной системе, в которой территория обитания является главным источником воспроизводства населения.

Во-вторых, в силу темпоральных отличий процесса в социальной эволюции клановые сообщества с точки зрения степени модернизации имеют существенные особенности, отражающиеся в том числе на их отношениях с центральной властью.

В-третьих, имея дуалистичную природу традиционного института и актуального механизма управления обществом кланы постсоветской Центральной Азии обладают диалектически противоречивым потенциалом, одинаково эффективно отражающимся в политическом процессе как с точки зрения обеспечения политической стабильности, так и, напротив, ее расшатывания.

1.3. Актуальные черты постсоветского политического процесса центральноазиатских республик и клановые сообщества

Характеристикам политического процесса постсоветской Центральной Азии посвящена обширная научная и публицистическая литература. Однако публикационная активность авторов, работающих по этой проблематике, в последние десять лет заметно снизилась. Это обстоятельство связано с несколькими причинами. Во-первых, после революционных трансформаций 1990-х годов политический ландшафт новых независимых государств приобрел относительную стабильность. Во-вторых, по мере углубления процесса социальной дифференциации и оформления элитных групп публичное политическое пространство ННГ испытывает депривацию. И, в-третьих, что с нашей точки зрения представляет собой главную причину, опыт двух десятилетий политической модернизации очевидно показал неадекватность западной модели либеральной демократии, остро антогонистирующей с традиционной стратификацией центральноазиатских социумов. Так, принимая присягу первого президента независимого Узбекистана, И. А. Каримов с уверенностью утверждал, что, «расширяя дорогу в мир», его страна должна «уделять внимание трем важным вопросам. Это – права человека, демократия и гарантии для капитала»[136]. Однако уже в 2004 г., отвечая на критику о несвободных выборах в нижнюю палату парламента (олий мажлис), И. А. Каримов заметил: «Демократия не может быть универсальной»[137].

Лидер казахстанской нации (Елбасы) Н. Назарбаев в 2012 г. выступил с идеей построения Общества Всеобщего труда как альтернативы западной социальной стратегии общества потребления. Позднее он выступил с соответствующей статьей: «Социальная модернизация Казахстана. Двадцать шагов к Обществу Всеобщего труда». На основе идей президента была выработана государственная программа, определившая «100 конкретных шагов для реализации 5 институциональных реформ»[138]. В апреле 2018 г. на презентации учебников, издаваемых в соответствии с проектом «Новое гуманитарное знание. 100 новых учебников на казахском языке», Н. Назарбаев заявил, что «Казахстан идет к демократии по особенному пути развития». «Я с самых первых дней независимости возглавляю эту страну, оправдываю доверие народа». Сколько раз с Запада говорили: «Внедрите демократию, как у нас, как в Америке, как на Западе». «Мы – казахи, мы не американцы, не немцы, не англичане»[139].

Одним словом, «третья волна демократии», о которой говорил С. Хантингтон, оказалась на постсоветском пространстве иллюзорной. И дело совсем не в том, что новым независимым государствам не повезло с руководителями, или авторитарное советское наследие сдерживало демократическое развитие, или этому воспрепятствовала особая ментальность народа. Нерелевантность ожиданий западных и либерально ориентированных политологов привела отчасти к поиску подходящего определения сложившихся постсоветских режимов[140], отчасти к попыткам описать начатое, но приостановившееся движение по пути демократии[141]. При этом все меньше исследователей обращались к выяснению причин несостоявшегося транзита, невозможности укоренения западной модели демократии на постсоветском пространстве, перспективам постсоветского демократического процесса.

Вместе с замиранием научного поиска в проблематике, связанной с продвижением либеральной демократии, в рамках которого кланы постсоветской Центральной Азии в основном характеризовались рудиментами, естественно проявившимися в отсутствие советского тоталитаризма, пропал интерес (или, вернее сказать, остановился в рамках уже отработанных клише) к изучению клановой организации. При этом остаются научно неопределенными причины, обусловившие ее жизнеспособность после развала СССР, неописанной эволюции содержательного наполнения или скрепов, обеспечивавших клановую консолидацию и, самое главное, социальные перспективы клановых структур.

Исследование этих проблем невозможно без выяснения факторов, препятствующих имплементации либерально-демократического мейнстрима в постсоветской Центральной Азии, в случае успеха которого кланы, как и все другие «экстрактивные» (по Аджемоглу – Робинсону) институты, должны были трансформироваться в инклюзивные (в безличностные – основным в их ряду является право и закон).

Однако именно невозможность декретом обеспечить правовой порядок стала главной причиной неадекватности западного либерально-демократического опыта стратегии политической модернизации постсоветской Азии (как, впрочем, и России). Уже в своей присяге первый президент Узбекистана И. А. Каримов (опытный управленец) заметил: «В правовом государстве оружием и щитом, зорким оком и веским словом является закон.

К нашему великому сожалению, у нас порой привыкли пренебрегать законом, нарушать его. Никто не имеет такого права, закон – это воля народа, и она священна. Только по пути законопослушания, уважения и незыблемого соблюдения законов мы сможем прийти в будущее. Чтобы достичь этого, президент должен быть гарантом и стражем закона»[142].

Имея в виду критику в адрес Казахстана относительно отсутствия в Казахстане уважения к закону, Н. А. Назарбаев на встрече с президентом Франции Ф. Оландом в 2014 г. сказал: «Да, у нас есть своя история, своя культура, своя идентичность. И мы не собираемся от этого отказываться. Уважая демократию, которая есть в мире, двигаясь в эту сторону, мы не хотим потерять собственную идентичность. У нас другие мысли, мы, можно сказать, другие сны видим, чем европейцы. И мы привержены своим традициям. Если это будем друг для друга учитывать – жизнь станет краше и лучше»[143].

Попытки либерализировать социально-политическое пространство предприняли с той или иной степенью последовательности все постсоветские политические режимы Центральной Азии (пожалуй, в наименьшей степени Туркменистан). Такая попытка привела к повсеместной криминализации всех сфер общественной жизни. Гражданская война в Таджикистане 1992–1997 гг. инициировала всплеск наркотрафика, ставшего важным источником дохода незаконных военизированных группировок[144]. Уже на излете советского периода ослабление государственной власти и контроля над ситуацией в союзных республиках привело к событиям, вошедшим в историю как «Ферганская резня 1989 г.»[145]. Волна преступности накрыла Кыргызстан. С 1993 г. только в Бишкеке в результате криминальных разборок были убиты пять авторитетов, в августе 1996 г. произошла серия взрывов на проходной отделов внутренних дел и прокуратур. Только за четыре года с 1996 г. Главным управлением по борьбе с оргпреступностью и бандитизмом (ГУБОПБ) МВД КР было раскрыто 1600 тяжких преступлений, ликвидировано 52 бандитские группы, осуждены 43 криминальных авторитета, в числе которых находились лидеры самых мощных бандформирований «Темирхан», «Лемонти», «Боха» и др.[146] Одна цитата из выступления генерального прокурора Казахстана о преступности 1990-х годов говорит красноречивее любой статистики: «Если вы помните, – говорил Шакип Асанов, выступая 9 декабря 2016 г. в сенате, – в 1992 году два киллера, прибывших из Литвы, за три тысячи долларов застрелили руководителя “Карметкомбината” Свечинского. В Балхаше убили ревизора Ламаку, в Алматы убили Мильграма. А в Кызылорде, в Алмате сбежавшие из тюрем брали людей в заложники. Кого-то убивали за наркотики, за оружие, грабили самолеты»[147].

Исходя из логики первого президента Узбекистан, единственным гарантом наведения порядка в постсоветских странах Центральной Азии стала персонифицированная центральная власть.

Критики доводов в пользу усиления центральной власти в сворачивании либерализации азиатских обществ не только ссылаются на «позитивный опыт» ее осуществления в восточноевропейских странах бывшего соцлагеря, но и утверждают, что правовой режим успешно функционирует и в условиях демократий Запада. Однако при этом ими не учитывается один неоспоримый факт – правовой порядок на Западе и уважение к закону формировались там, начиная с муниципальных революций XI–XII вв. и до середины XIX в., и являлись обязательным условием становления фундамента этой цивилизации – частной собственности.

О том, что право и закон не культурное достояние, а обязательное условие становления частной собственности, достаточно сказали представители австрийской экономической школы. Правовой режим, по их мнению, составляющий гарантию свободы и прав личности, не является культурным достоянием Запада, но есть результат абсолютизации института частной собственности. Австрийский экономист Людвиг фон Мизес по этому поводу писал: «Натуральная собственность не нуждается в признании других. Ее терпят фактически только до тех пор, пока нет силы, которая разрушит ее, и она не способна пережить момент, когда более сильный человек решит взять все себе. Созданная произвольной силой, она обречена всегда страшится более могущественной силы. Именно такое положение дел доктрина естественного права назвала войной против всех. Война прекращается, когда существующие отношения получают признание как нечто стоящее сохранения. Из насилия возникает право… Именно рационализму прежде всего мы обязаны нашими первыми знаниями о функциональной значимости правового порядка и государства… И потому не случайно, что именно в деле защиты собственности закон с наибольшей ясностью раскрывает свой характер миротворца»[148].

В силу исторических условий, а именно доминирования коллективных форм труда над индивидуальными, институт частной собственности в странах Центральной Азии в абсолютном виде не сложился. Семидесятилетний советский период еще в большей степени купировал процесс его генезиса. Не стали исключением в этой связи и постсоветские реформы. Приватизация в центральноазиатских республиках, осуществленная в угоду элитного меньшинства, практически полностью исключила полноценное формирование этого института (Россия в этом смысле не исключение).

Казахстанский правозащитник Е. Жовтис, выступая на ежегодной конференции обществ изучения Центральной Евразии (Central Eurasian Studies Society), организованной в октябре 2014 г. в Колумбийском университете в Нью-Йорке, сказал: «В современных обществах эволюция экономических и юридических основ частной собственности способствовала выработке представлений о личных правах и свободах. В постсоветских странах данный процесс не прижился»[149]. В 2018 г. Международное агентство Moody's Investors Service опубликовало доклад «Страны Центральной Азии: низкая интеграция в глобальную торговлю, устоявшиеся экономические модели», в котором отмечалось, что росту экономик этих стран препятствует «неконтролируемое вмешательство правительства в ключевые отрасли экономики», что купирует динамику частного сектора и приводит к стагнации в неэнергетических отраслях. Кроме того, действия частного сектора «ограничивают обременительная и непрозрачная системы регулирования бизнеса, почти полная незащищенность прав собственности, повсеместная коррупция и негибкое трудовое законодательство»[150].

Депривация частной собственности в республиках Центральной Азии не только не способствует генезису правового порядка, являющегося институциональной чертой либерализма, но и постоянно требует его замещения жесткой вертикалью власти. Особенно в условиях, когда прежние, выработанные в советский период аксиологические основания перестали работать.

Кстати заметить, по той же причине происходит «реинкарнация» обычного права, патриархальных институтов, активизация религиозного радикализм как механизмов, отчасти восполняющих недостаток публичных, «безличностных» организаций и практик, в том числе и прежде всего закона и права.

По мнению М. Ларуэля, представительные и судебные институты Центральной Азии не стали самостоятельными органами власти, «имитируя необходимый антураж легитимации квазисистемы разделения ветвей власти»[151].

О кланах постсоветской Центральной Азии как об одном из механизмов социальной организации, замещающих отсутствие правового порядка, пишет К. Коллинз, проводившая исследование, в том числе в Узбекистане: «Клановые “старейшины” и знатные люди управляют согласно местным традициям, нравам и нормам обычного права». Место и роль кланов как регулятора социальных отношений хорошо иллюстрируют данные, проведенные К. Коллинз, эмпирического исследования среди участников клановых сообществ.

Если Вам нужен кредит или финансовая помощь, куда Вы обратитесь за помощью

(в процентах от общего числа респондентов)[152]

В разрешении конфликтов 97 % участников клановых сообществ в Киргизии и 96 % в Узбекистане предпочитают в качестве единственного источника правового порядка поддержку со стороны собственного клана. В этой связи К. Коллинз сделала вывод о том, что в целом в переходный период от советской эпохи кланы Центральной Азии сыграли конструктивную роль в сохранении социальной стабильности.

С момента обретения независимости в центральноазиатских социумах нарастала дифференциация общества и элит вообще и клановых структур в частности. После «дикой приватизации» общенародной собственности в руках элитных групп оказались целые отрасли экономики[153].

В связи с этим роль амортизатора образовавшегося социального раскола в общественных интересах и интересах узких правящих групп были призваны сыграть клановые сообщества, представлявшие собой некий мостик, «переходную тропу» от богатой элиты к небогатому большинству, т. е. связующих структур, призванных восполнить «закрытость политических элит от остального населения, огромный отрыв от него в экономической, политической, информационной и ментальной сферах»[154].

Именно поэтому казахские, киргизские, таджикские, туркменские, узбекские элиты, занимающие верхние ступени клановой иерархии, стали «значительно более последовательными» мусульманами, патриотами родоплеменных сообществ, националистами. Такое явление описывает в своей статье профессор М.Т. Лаумулин на примере Казахстана. В частности, ученый говорит о том, что часть элиты стала носителем «чисто национальных казахских традиций и языка», стремящейся «создать новую, казахскую идентичность». «Разрыв наиболее ощутимо наблюдался между стремлением этой группы быстрее создать новую, чисто казахскую идентичность и реальными условиями, в которых находились образование, уровень знания казахского языка, мировоззренческий опыт большинства населения, а также повседневной жизнью»[155]. Социальная дифференциация, нараставшая в результате приватизации элитой ренты вообще и природной ренты в частности, контроля финансовых потоков, привела к дихотомии интересов подавляющего большинства общества и элитных групп. В этих условиях клановая организация, воспроизводя видимость патриархальной семьи, стала еще одним скрепом, обеспечивающим стабильность социумов.

По данным А. Ш. Кадырбаева, «особенности приватизации нефтегазовой отрасли в Казахстане привели к тому, что правительство оказалось не в состоянии проводить последовательную политику, отстаивающую национальные интересы перед иностранными инвесторами, способствующую полной загрузке отечественных НПЗ и обеспечивающую сбор налогов с нефтяных компаний в полном объеме. Доля теневого оборота нефтепродуктов в Казахстане достигает 50–60 %, тогда как в развитых странах она не превышает 10 %»[156].

Конкуренция за контролем над рентой между центральной (формирующейся) властью и кланами в каждой из стран постсоветской Центральной Азии имела свои особенности и результаты. Например, в Казахстане «уступка» значительной части природных ресурсов клановым сообществам стала неизбежным условием становления института президентства. Только окончательно утвердившись и обретя необходимый уровень социализации, персональная власть Н. А. Назарбаева увеличила дистанцию с клановыми структурами и приобрела некоторую автономность.

Попытка К.-Ж. Токаева увеличить дистанцию или вовсе ликвидировать связь власти с кланами в конечном итоге и привела к политическому кризису января 2022 г.

Отсутствие серьезных социальных конфликтов, тем более вооруженных, в период становления независимого суверенитета Ел-басы неоднократно записывал себе в актив. Однако «социальный мир» во многом достигался за счет «наделения» клановых структур национальным достоянием (прежде всего источниками углеводородов). Вместе с тем такой механизм взаимоотношений («кланы – власть»), во-первых, значительно укреплял материальную основу клановой организации и способствовал их жизнеспособности, а во-вторых, деформировал патриархальную природу клановых сообществ, обрекая на депривацию традиционное содержание (территориальную, жузовую, родовую локализацию), т. е. способствовал их модернизации.

Совсем иначе складывалась ситуация в Узбекистане. «Дело, скорее всего, в той самой субъективной роли личности в истории, – пишет А. Ш. Кадырбаев, – что Президент Узбекистана И. Каримов оказался хорошим хозяйственником советской закалки и наверняка отчетливо видел все риски для Узбекистана в случае продолжения процессов “дикой либерализации”. Это обнищание населения, тотальная коррупция, часто грабительская приватизация, а также угроза деиндустриализации страны. Потеря контроля над экономикой могла привести к тому, что Узбекистан мог лишиться того уровня модернизации, который был достигнут за годы советского правления»[157].

Пользуясь тем, что уже в советский период в его руках сосредоточились основные рычаги управления экономикой, первый президент Узбекистана не без усилий смог удержать контроль над основными финансовыми и материальными потоками. Именно эта особенность становления узбекской государственности сыграла решающую роль в сосредоточении всей полноты материального и властного ресурсов в руках центральной власти, что, конечно, не говорит о приобретенной полной ее автономии от влияния клановых сообществ. В связи с концентрацией контроля над социально-политическим процессом И. А. Каримов получил лишь значительно большие возможности в манипулировании клановыми интересами.

Схожий сценарий формирования государственности характерен и для постсоветского Туркменистана. Еще более жесткий автократический режим удалось выстроить первому президенту С. Ниязову. За счет этого «укрепились клановые группировки, близко стоящие к президенту, не терпящему каких-либо раздоров в высших эшелонах власти». В стране были устранены какие-либо «серьезные силы, которые были бы способны поставить под вопрос существование сложившейся политической системы»[158]. Линия на утверждение в качестве «лидера традиционного восточного общества» (Аркадаг-покровитель) присуща и политической стратегии Г. Бердымухамедова[159]. Стратегия на «туркменизацию» социально-политического процесса Туркменистана являлась важной составляющей внутренней политики руководства страны, так как туркменские кланы, в отличие от казахстанских, сохраняют значительно более глубокие традиционные корни и низкий уровень модернизационного потенциала.

В острой, непрекращающейся конкурентной борьбе формируются взаимоотношения кланов и центральной власти Таджикистана.

«Межтаджикский конфликт, – пишет Кадырбаев А. Ш., – оказал существенное воздействие на процессы формирования государственных институтов, внутреннюю и внешнюю политику, на экономическую, социальную, культурную составляющие общественной жизни… В гражданской войне с обеих сторон принимали участие группы и коалиции групп, связанные узами родства и землячества. Именно они составляли ядро вооруженных формирований не только объединенной таджикской оппозиции, но и самих правительственных войск. Такие группы в Таджикистане именуются авло-дами. Поэтому одна из главных социальных задач, которая стоит перед правительством Э. Рахмона, – найти и удержать баланс интересов между авлодами, составляющими костяк социальной структуры современного Таджикистана»[160].

Безусловно, в течение достаточно длительного существования режим Э. Рахмона обретает некую стабильность и способность или даже конкурентоспособность в противоборстве с авлодами (кланами). Однако периодически уровень противоречия достигает крайних пределов. Так, в 2013 г. президент Таджикистана был вынужден предпринять карательные действия против горно-бадахшанской группировки в ответ на убийство генерала А. Назарова (представителя центральной власти)[161]. Причем пристальный взгляд на эти события позволяет предполагать, что военная операция в Горном Бадахшане, помимо прочего, имела целью перекрыть канал наркотрафика, контролируемый авлодом этой территории и являвшийся подпитывающим источником местного сепаратизма.

Несмотря на очевидные отличия в складывании взаимоотношений кланов и властных структур, разности материального и властного ресурса, контролируемого этими институтами, степени их социализации, обусловленности примордиалистским началом и адаптивности к современности, имеются и характеристики, позволяющие выявить некоторые общие черты. Во-первых, все без исключения центральноазиатские политические режимы, вынужденные в силу объективных обстоятельств продуцировать авторитарную, персонифицированную центральную власть, столкнулись в своей имплементации с конкуренцией клановых структур за контроль над основными потоками ренты. Во-вторых, конкуренция за ренту стала одним из факторов, способствовавших актуализации клановых сообществ, являющихся фактически социальной опорой элитных групп, претендовавших на властный ресурс и ренту. В-третьих, группы элит, контролирующие клановые сообщества, как и центральная власть, активно использовали традиционные установления: религию, обычное право, этические нормы, патернализм и т. д. в качестве аргумента в претензиях на властные и материальные преференции. В-четвертых, обретая современное содержание (модернизируясь), кланы становятся социальным коммуникатором центральной власти с обществом, следовательно, необходимым дополнительным фактором легитимации власти. В-пятых, являясь неотъемлемым элементом политической надстройки, клановые сообщества в обретении властного ресурса наряду с центральной властью вынужденно социализируются, активно используя общественную повестку. Таким образом, схематично механизм социальных отношений, связанный с клановыми структурами постсоветской Центральной Азии, выглядит следующим образом:

Схема 7

Вместе с тем неформальный персонифицированный характер отношений клановых сообществ с центральной властью и общественными организациями обусловливает неустойчивость политических систем постсоветской Центральной Азии, их «чувствительность» к влиянию не только общественных интересов и настроений власти, но и внешних факторов. «Президенты всех стран Центральной Азии вынуждены искать баланс между отдельными группами и кланами, не допуская, чтобы какая-то из них заняла доминирующее положение и создала угрозу правящей элите… Институционализация отношений и развитие формальных механизмов власти по-прежнему сочетаются с неформальными отношениями»[162].

С точки зрения укрепления собственного положения в неустойчивом балансе внутриклановой конкуренции в связи с противоречиями, связанными с необходимостью социализации и с переменчивостью настроений центральной власти, элитная верхушка кланов стремилась обрести поддержку политического класса Запада (общественные предпочтения которого наиболее соответствуют ее целеполаганию). Однако в реальности отношение элит Запада с большей частью центральноазиатских «верхов» (не считая тех, кто навсегда покинул пределы своих стран) можно характеризовать как «несостоявшийся альянс».

Актуальная стратегия элит стран постсоветской Центральной Азии обусловлена неоправдавшимися надеждами на поддержку Запада, говоря проще, невозможностью интеграции в западное элитное сообщество. Так, в августе 2003 г. на пресс-конференции президент Узбекистана И. А. Каримов заявил: «К сожалению, не оправдались надежды на некоторые влиятельные государства Запада»[163]. Привычные для азиатских олигархов методы ведения дел оказались малоадаптивными для западного бизнес-сообщества (в основном действующего легально). Так, например, в 2010 г. во Франции было возбуждено дело о коррупции в сделке с Казахстаном по покупке 45 вертолетов[164]. На протяжении десяти лет в США продолжалось дело, вошедшее в историю как «Казахгейт».

Деловые отношения с центральноазиатским бизнесом Запад увязывает с продвижением новых независимых государств по пути демократии, воспроизводством антиномичной, экзогенной клановой организации политических институтов, предполагающих широкое публичное участие. Например, госсекретарь США Колин Паул опубликовал в «Вашингтон Таймс» (15 июля 2004 г.) заявление, в котором однозначно дал понять, что правительство Узбекистана не получит ни цента до существенного продвижения в демократических реформах и защите прав человека[165].

Это обстоятельство, значительно влияет на конфигурацию отношений, зафиксированных в схеме 1. Во-первых, паттернам клановых сообществ приходится укреплять опору на традиционные скрепы их сообществ, искусственно сдерживая клановую модернизацию. Так, многие главы клановых сообществ продуктивно используют движение за «обновление ислама», его направление в русло радикализма, который, например В. А. Соснин и Нестик Т. А., характеризуют как «ответ мусульман на экспансию секуляризованной западной цивилизации»[166]. По мнению российской исследовательницы М. Роговой, «в современных условиях исламский радикализм – это реакция на агрессивные действия Запада и прежде всего США, на их попытки навязать исламской умме порядки, ценности, образ мышления, которые народам Востока духовно неприемлемы»[167].

Новейшая история постсоветской Центральной Азии имеет примеры того, как сторонники «обновления ислама» «муждаддидийя», в Узбекистане и Таджикистане пытались заявить претензии на параллельную с государственной власть[168].

Активно используются элитой Старшего жуза Казахстана настроения, распространяемые «Хизб-ут-Тахрир» в южных областях республики[169].

Во-вторых, та же ориентация на легитимацию вынуждает клановые структуры к социализации. Исследователь К. Л. Сыроежкин отмечает важный с точки зрения иллюстрации сказанного факт. В Республике Кыргызстан после двух «революций» (2005 и 2010 гг.) образовалось несколько десятков партий, как, например, «Ата-Жур» («Земля предков»), «Ата-Мекен» («Отчизна»), полностью адаптированных под конкретного лидера, «действующего в кланово-политической системе координат»[170].

На проходящих 2 марта 2020 г. выборах в Маджилиси намо-яндагони (нижнюю палату парламента), оценивая партийную конкуренцию в ходе избирательной кампании, эксперты пишут: «В Таджикистане состоится нечто похожее на тендер кандидатов от каждой политической группы до внутри (президентской. – Авт.) семьи[171].

Вместе с тем необходимо заметить, что социализация клановых структур через институты, заимствованные из западного культурного опыта, далеко не всегда или, как правило, не имеет конструктивного эффекта. Так, Киргизия, наряду с Украиной и Молдавией был отнесен международной организацией Freedom House к «частично свободным странам»[172]. При этом «шаг вперед к демократии», по мнению экспертов этой организации, был сделан Киргизией в связи с продвижением по пути парламентской модели власти. На самом деле, такая модель не является оптимальной в социально-политической реальности Киргизии и, по мнению экспертов, создает дополнительные условия обострения клановой конкуренции и в конечном счете является дестабилизирующим фактором. Многие аналитики считают, что «парламентский эксперимент» «будет разрушен войной кланов и политическим соперничеством»[173].

Справедливость таких предположений подтвердили события осени 2020 г. В результате референдума, проведенного по инициативе президента С. Жапарова, Киргизия вернулась к президентской форме правления.

Говоря о Киргизии, профессор М. Т. Лаумулин пишет: «Элиты конкурируют за власть не в рамках формальных политических институтов, а используя патроно-клиентскую пирамиду. Возникший здесь политический порядок имеет три существенных характеристики. Первая заключается в чрезмерно персонализированном влиянии (“близость к телу”). Вторая характеристика политической системы Кыргызстана – постоянное перераспределение экономической ренты. Третья характерная черта подразумевает, что государство организуется по принципу рынка. Это включает в себя регулярную приватизацию госсобственности, создание различных фондов, компаний и т. д., через которые происходит перераспределение ресурсов и финансовых потоков.

При очередной смене режима и повороте политики все отбирается, и процесс начинается снова.

Необходимо подчеркнуть, что к Кыргызстану нельзя подходить с обычными мерками формального управления. Существуют большие сомнения в том, что переход Кыргызстана к парламентской системе сможет исправить положение вещей»[174].

О необходимости тщательного анализа эффективности деятельности фонда национального благосостояния «Самрук-Казына», созданного по инициативе Елбасы, заявил после политического кризиса президент Казахстана Касым Жомарт Токаев.

«Кулуарность, непрозрачность, завышенные цены, с этими фактами надо срочно разобраться, – сказал он, характеризуя деятельность фонда. – Уже дальше некуда. Даю месяц, причем в последний раз. Не будет решений – последуют жесткие меры»[175].

Следует отметить, что социализация клановых сообществ через имитационную демократию институты: партии, представительство, участие в легальной оппозиции и т. д., не продуцирующие реального эффекта, с точки зрения либерально-демократической модернизации способствуют обретению клановыми элитами конкурентных преимуществ в борьбе за потоки ренты. Так, в ноябре 2010 г. президент Узбекистана И. Каримов заявил о намерениях провести либеральные реформы в стране, которые предполагали «демократизацию государственной власти и управления. Реформирование судебно-правовой системы. Реформирование информационной сферы и обеспечение свободы слова и информации. Обеспечение свободы выбора и развитие избирательного законодательства. Развитие институтов гражданского общества. Углубление демократических рыночных реформ и либерализация экономики». При этом сам глава государства предупредил, что в стране, где в политическом процессе доминируют неформальные практики и организации, «… успех этой реформы во многом зависит от той динамики, с которой мы продвигаемся по пути демократизации и либерализации, повышения общественно-политической активности наших граждан, их политической и правовой культуры и, разумеется, в первую очередь, от уровня зрелости политических партий, их готовности принять на себя столь огромную ответственность за судьбу и будущее Узбекистана»[176].

Риторический вопрос узбекского лидера: «Готовы ли политики и народ принять на себя столь огромную ответственность за судьбу Узбекистана?» эксперты оценили скептически: «Только вряд ли у кого-то возникнет сомнение, – пишет бывший директор украинской и туркменской редакции радио «Свободная Европа»/Радио «Свобода» А. Народецкий, – в чью пользу решит узбекский лидер. Он явно не склонен сбрасывать со счетов себя и свою семью, которая в этом его полностью поддерживает»[177].

Социализация клановых структур в новых независимых государствах Центральной Азии в основном осуществляется через «верхний» уровень их организации. Общественное влияние кланов меняется в зависимости от степени доверия населения их «иерархам». Причем уровень общественного доверия им не всегда напрямую совпадает со статусом клановой верхушки в государственной иерархии.

Общественная оценка политической элиты центральноазиатских республик весьма подвижна и подвержена самым значительным влияниям, обусловленным всей совокупностью факторов: общей социально-политической обстановкой в стране, эффективностью деятельности того или иного представителя «верхов» (порой оцениваемой исключительно по конъюнктурным обстоятельствам), перспективностью (с точки зрения стабильности положения и продвижения в элитном сообществе).

Так, казахстанское агентство ЦИСИ «Стратегия» фиксирует изменения в рейтинге управленческой элиты Казахстана[178]. Рейтинг «верхних» 17 ступеней казахстанской элиты выглядел следующим образом[179]:

Первую строчку рейтинга (2019 г.) занял Карим Масимов, являвшийся на тот момент премьер-министром, а вплоть до политического кризиса обеспечивавший конституционный порядок в стране (особенно важный в условиях казахстанского «транзита власти»). Общественное настроение казахстанцев связывало перспективы страны (например, на посту председателя правительства) с личностью этого политика. Многие эксперты полагали, что К. Масимов мог возглавить Совет безопасности страны и на этом посту стать фигурой, способной удержать баланс стабильности между «старой властью» Елбасы и новой К.-Ж. Токаева, клановых сообществ, по-прежнему ориентирующихся на доминантное положение Н. Назарбаева, и теми сообществами, которые пытаются выстроить свою стратегию, соотнося ее с властью нового президента РК. «Масимов постепенно (начиная с 2016 г. назначается на должность руководителя КНБ), – пишет агентство «Стратегия», – закрепляет за собой роль “серого кардинала”, в которой ранее выступал Нур-тай Абыкаев (бывший глава КНБ)»[180]. Именно подозрение на то, что К. Масимов использовал свой властный ресурс в целях удержания лидирующих позиций кланом Н. Назарбаева, стало основанием оценки его негативной роли в событиях января 2022 г. и ареста.

На второй строчке рейтинга Адильбека Джаксыбекова (руководителя администрации президента) сменил председатель правления ФНБ «Самрук-Казына» Ахметжан Есимов. В общественной оценке этих политиков присутствуют прямо противоположные коннотации. Про первого говорят: «психологически устали от его стабильности», в оценке деятельности второго присутствуют качества, выраженные так: «умеет и, когда надо, делает»[181]. Кроме того, о Есимове говорят, что он является «представителем «старой гвардии», занимающий сравнительно невысокую должность в системе управленческой вертикали»[182].

Третье место в рейтинге, потеснив Тимура Кулибаева (зятя Н. Назарбаева и занимавшего пост председателя президиума Национальной палаты предпринимателей), в 2019 г. занял бывший посол Казахстана в РФ Имангали Тасмагамбетов. По сведениям, добытым в ходе опроса, организованного ЦИСИ «Стратегия», общественное мнение отразило именно авторитетность и эффективность этого управленца. Несмотря на то что в декабре 2019 г. И. Тасмагамбето-ву исполнилось 63 года, эксперты считают, что у него еще имеется «потенциал для рывка при форс-мажоре», обусловленного наличием широкого круга «сторонников».

Не останавливаясь на подробностях изменения в уровне влияния каждого из приведенных в таблице знаковых персон, заметим лишь три важных момента: во-первых, сформировалась устойчивая тенденция роста влиятельности акимов южных регионов страны (с 15-го до 12-го места поднялся рейтинг акима города Алматы Бауржана Байбека; на десять рейтинговых позиций, с 48-го на 37-го место переместился аким города Шымкента Гададулла Абдрахимов), в то время как «хранитель интересов севера» Асет Исекешев опустился в рейтинге с 4-го на 5-е место. Во-вторых, снизился с 7-го до 11-го места рейтинг сенатора Дариги Назарбаевой, активизацию которой в политике казахстанцы связывали с возможностью претензии на высший пост в стране[183]. В-третьих, «набирает обороты» в соискании общественного доверия премьер-министр Казахстана Аскар Мамин, которого еще в премьерство Бахытжана Сагинтаева казахстанцы называли «рабочей лошадкой».

Рейтинг влиятельных персон Киргизии организует интернет-портал Prokg. На протяжении 2018–2019 гг. такие рейтинги проводились два раза, что позволяло увидеть некоторые направления социализации представителей элиты вообще и глав клановых сообществ в частности[184].

При составлении рейтинга было проанализировано 10 показателей. При этом показатели от 1 до 5 отражали влияние политика на принятие властных решений, а следующие показатели с 6 по 10 характеризовали доверие политику со стороны общества. Каждый из показателей оценивался по 10-балльной шкале.

1. Доступ к главе государства (точка принятия решения).

2. Влияние на процесс принятия стратегических и тактических решений «7 этажа БД».

3. Влияние на кадровые назначения на политические должности в государственных структурах.

4. Влияние на депутатов парламента КР.

5. Наличие административного ресурса.

6. Наличие регионального или родоплеменного (кланового) ресурса.

7. Наличие финансового ресурса.

8. Наличие человеческого ресурса (силовой группы поддержки).

9. Влияние на формирование общественного мнения или наличие собственных СМИ.

10. Электоральная поддержка среди населения (республиканский уровень).

Результаты рейтинга 2019 г. отражены в нижеследующей табл. 1.

Таблица 1

20 самых влиятельных политиков Киргизии

Приведенные в таблице данные говорят о серьезной перегруппировке политических сил (и смещении баланса в межклановой иерархии). Клановая структура Киргизии и рейтинг доверия политиков стали перегруппировываться вокруг президента Сооронбая Жээнбекова. За один год прибавил 6 баллов и обрел статус одного из самых влиятельных личностей брат президента Асилбек Шари-пович Жээнбеков, являющийся спикером парламента. В рейтинг самых влиятельных управленцев не вошли игравшие значительную роль при администрации А. Ш. Атамбаева председатель ГКНБ и генеральный прокурор. Зато на последнюю позицию рейтинга попал ставленник С. Ш. Жээнбекова секретарь Совета безопасности Д. К. Сагынбаев.

Четвертую строчку в рейтинге занял советник президента Му-ратбек Ормонович Шастымкулов. Малоизвестный в широких кругах, но профессиональный математик, он смог подняться в десятку лидеров прежде всего в связи с аналитическим сопровождением деятельности президента.

Из плеяды политиков, напрямую связывающих свою перспективу с действующим президентом, «выбился» экс-президент А. Атамбаев, развернувший острую критику власти. Помимо прочего, с этим ныне «узником за народное дело» северные кланы связывали дальнейшее благополучие.

В рейтинг топовых политиков Киргизии при С. Жээнбекове вошли действующие депутаты парламента и руководители парламентских фракций, что отражало общественное настроение части населения страны, связывающей благополучие республики с постепенным переходом к парламентской форме правления.

Наряду с конвенциональными методами социализации главы клановых сообществ зачастую пользуются популистскими средствами, набор которых варьируется от организации массовых гуляний до раздачи подарков. Например, излюбленными акциями туркменского Аркадага Г. Бердымухамедова стали массовые «праздники народа».

Например, программу и сценарий новогоднего праздника в 2020 г. в Ашхабаде, как и всех последующих, туркменский лидер утверждал собственноручно. По поручению президента региональные чиновники воспроизвели сценарии аналогичных праздников на местах.

В ряду антуража такого же свойства и мифология, которая сопровождается псевдонаучными изысканиями, раскрывающими «немеркнущие подвиги» предков той или иной знаковой персоны[185].

Однако такого рода меры социализации кланов, как правило, если и приносят какие-либо результаты, то только на короткое время и не могут быть связаны с долгосрочной перспективой.

Учитывая, что функциональное состояние клановых сообществ основывается на контроле за потоками ренты, стратегия представителей верхних ступеней их иерархии (и уж тем более средних) не может быть связана с другими странами. В этой связи, во-первых, наличие кланов с традиционными корнями создает более благоприятные условия для воспроизводства эффекта trickle-down economy (экономики, просачивающейся сверху вниз). О таком эффекте говорит Дж. Ролз в своей замечательной книге «Теория справедливости», когда накопленные в «верхах» блага неизбежно «просачиваются» на «нижние» социальные слои[186]. Заметим, что современные клановые сообщества, например России, такого механизма не продуцируют[187]. Именно поэтому руководству страны не удается создать эффективную преграду на пути масштабного «бегства капитала».

Таким образом, поддержание клановой структуры центральноазиатских республик обусловливает тенденцию к социализации клановых сообществ, поиск механизмов интеграции с интересами общества. В этих условиях схема конфигурации социальных отношений, связанных с их имплементацией, по мере суверенизации новых независимых государств несколько меняется.

Схема 8

Согласно представлению классика кратологии Бертрана де Жувенеля, кланы как компонент власти обретают устойчивость только по мере социализации[188].

Таким образом, актуальная социальная реальность центральноазиатских новых независимых государств, характеризующаяся «сжатием» публичного политического пространства и социальной дифференциацией, продуцирует почву для сохранения и развития клановых сообществ. В новых условиях кланы, модернизируясь, обретают новое современное содержание и обеспечивают замещение «неукореняемых» демократических институтов, заимствованных из западного опыта в качестве одного из механизмов социальной организации. Дуалистичная сущность: традиционное и современное содержание обеспечивает кланам стабильность и адекватную эволюционную трансформацию, что представляется особенно важным в отсутствие развитого правового порядка. На начальной стадии становления центральноазиатских политических режимов клановые сообщества становятся своего рода конкурентом центральной власти за финансовые потоки и ренту.

Интегрировав масштабные сообщества «родственников» или «земляков», кланы играли и играют, во-первых роль площадки для достижения консенсуса между обществом и властью, во-вторых, элитой и представителями нижних слоев социума. В этой связи вряд ли справедливо однозначно отрицательно оценивать кланы, как социальный институт, приобретающий в эпоху «транзита» к демократическому обществу роль тормоза.

Несмотря на особенности кланогенеза в центральноазиатских республиках, у этого процесса в целом имеются общие характеристики. Во-первых, «новое издание» кланов связано с нерелевантностью западной модели либеральной демократии постсоветской социальной реальности. Во-вторых, регенерация клановых структур стала результатом конкуренции элиты постсоветских центральноазиатских стран за финансовые потоки и ренту. В-третьих, современное содержание кланов позволяет им стать институтом коммуникации общества и власти, элиты и населения новых независимых государств. В-четвертых, являясь частью властной надстройки, кланы, как и центральная власть, вынуждены социализироваться.

Глава 2

Социально-политическая трансформация клановой организации постсоветской Центральной Азии

2.4. Кланы в актуальном политическом процессе новых независимых государств Центральной Азии

Политический процесс постсоветских республик Центральной Азии характеризуется сложной структурой, включающей сущности, институты и фундирующие их факторы, обусловленные незавершившимся досоветским культурным развитием, прерванным советскими преобразованиями и не укорененными либерально-демократическими социальными экспериментами.

Причем в отличие от «камуфляжных» демократических интенций, заимствованных из западного опыта, традиционные, в том числе заложенные в советское время институты (например, общинность, вера в справедливость, не реализуемая в актуальной социальной реальности, идеалогизированность, замещаемая религиозностью и т. д.), адекватно отражающие качество общественного сознания, активно влияют на ход и результативность политического реформирования новых независимых государств.

Сложность политического процесса постсоветских азиатских государств неизбежно порождает некие «гибридные» формы и практики, преследующие цель соединения традиции и современности, в том числе и для того, чтобы придать большую состоятельность демократическому транзиту, осуществляемому по заимствованному образцу.

Одна из наиболее известных западных исследователей постсоветских азиатских кланов К. Коллинз пишет: «Когда рухнула советская система, кланы – неформальная сетевая идентичность, основанная на родственных связях, проявили себя в качестве политических акторов.

Конкуренция кланов, достижение равновесия их интересов оказали стабилизирующее влияние на формирование современных политических режимов. Благодаря конструктивной деятельности клановых сообществ удалось безболезненно преодолеть переходный период в Узбекистане, Кыргызстане, Казахстане и Туркмении, добиться мира в Таджикистане. Однако продвинуть благодаря клановой организации “демократический транзит” в этих странах не удалось»[189].

Именно неясность, связанная с местом и ролью клановых структур в политическом процессе Центральной Азии обусловливает актуальность дальнейшего исследования этой проблемы. Прошедшие в Узбекистане в 2019 г. выборы в законодательную палату Олий (нижняя палата парламента) и местные кенгаши (советы) были во многом знаковым и необычным явлением политической жизни страны. Их новелла заключается в попытке «органично» соединить привычные в современных развитых демократиях институт выборов с политической реальностью, в которой кланы занимают значительное место. С одной стороны, участие в избирательной кампании пяти партий: «Движения предпринимателей и деловых людей, Либерально-демократической партии Узбекистана (УзЛиДеП), демократической партии «Миллий тикланиш» («Национальное возрождение»), социал-демократической партии «Адолат» («Справедливость»), Народно-демократической партии (НДПУ) и Экологической партии Узбекистана, достаточно массовый уровень участия в выборах (71 % избирателей), представительный состав наблюдателей (100 тыс. местных и 800 зарубежных), активная работа СМИ заслужили положительную оценку даже западного истеблишмента, но с другой – фактическая консолидация вокруг партийного электората представителей клановых сообществ, возглавляемых их «иерархами» исключение самовыдвижения кандидатов по мажоритарному принципу, недопущение оппозиционных сил скорее свидетельствовали не о либерально-демократических реформах, а о компромиссе (или стремлении достичь баланса клановых интересов) в рамках консервативной модели модернизации[190]. Такая модель (на наш взгляд, наиболее приемлемая в условиях постсоветской политической реальности) и предполагает сохранение традиционных институтов в качестве необходимого «строительного материала» поступательного движения в направлении демократических преобразований[191].

Выборы в Узбекистане не стали либеральным прорывом и не выходят за рамки привычной политической реальности, потому что в условиях углубляющейся коммуникационной революции стали прежде всего следствием давления на авторитарные режимы Центральной Азии со стороны общества, направленного на расширение участия граждан в решении вопросов определяемых общественными интересами и не исчерпываемые клановой лояльностью.

Традиционные институты (кланы, авлоды) стали инструментом или механизмом адаптации вестернизированных форм демократии к политической реальности Таджикистана. Например, «партийная структура» электората в этой стране на парламентских выборах 2020 г. вполне соответствовала клановой структуре и консенсусу традиционных сообществ. Пропрезидентская партия НДПТ (Народно-демократическая партия Таджикистана) консолидирующая представителей семейного клана президента получила на выборах 50,6 % голосов и 47 депутатских мандатов; Партия экономических реформ и Аграрная партия (аккумулирующие силы других клановых структур) по решению главы государства получили 16 % голосов. По одному мандату получили Социалистическая и Демократическая партии Таджикистана. Коммунистическая и Социал-демократическая партии Таджикистана не преодолели 5 % барьер. При этом лидер СДПТ Раххматило Зойиров утверждает, что результаты выборов сфабрикованы центральной властью. В регионах «оппозиционных» семейному клану Э. Рахмона: Горно-Бадах-шанской автономной области, районе Кулябской зоны Хатлонской области, Турсунзаде, Шахринау, Гиссаре и Рудаки, представляемая им партия пользуется особым авторитетом населения, так как возглавляется на основе консенсуса представителями клановых сообществ, не идущих на сотрудничество с существующим политическим режимом[192].

Попытки «осовременивания» клановых структур за счет их «облицовки» в либерально-демократические формы, привычные западному обывателю, проявляются и в казахстанском политическом процессе. В этом отношении показателен пример с кланом возглавляемым Акимом Атырауской области (2006–2012 гг.) Берге-ем Рыскалиевым, представителем рода шеркен, племенного объединения бастулы младшего жуза, скрывающимся от правосудия.

На пресс-конференции осенью 2019 г. политик и журналист Ермурат Бали, являвшийся ранее председателем общенациональной социал-демократической партии (ОСДП) «Акинат», заявил, что «настоящий хозяин этой политсилы – бывший аким Атырауской области, заочно осужденный в Казахстане и находящийся в бегах»[193]. Из выступления бывшего руководителя ОСДП стало понятным, что «спящая партия» стала предметом торга между опальным Б. Рыскалиевым и Н. Назарбаевым. В обмен на ее «забвение» и не распространение компромата на первое лицо государства беглому олигарху нелегально вернули часть активов, арестованных в стране. В этом же интервью политика говорилось и о случаях прямой торговли партиями как инструментом влияния кланов. «Сейчас меня обвиняют, что я получил $200 тысяч и собирался продавать партию. Это все чушь! В условиях Казахстана партия столько стоить не может. Учитывая выстроенные законодательные преграды для регистрации, партия стоит миллионы. Парию за $200 тыс. никто не продаст, за такие деньги можно продать бензоколонку или магазин. А партия – это политический ресурс и инструмент. Мне известно, когда продавали партию «Ак жол», ее оценили в 10 млн»[194], – сказал в интервью Б. Рыскулиев.

Очевидно, постсоветская Центральная Азия (за исключением Туркмении) переживает рост общественного самосознания и нарастание политической активности масс. Достаточно указать на волнения трудящихся, связанные с отстаиванием законных прав на достойную зарплату в 2011 г.[195], протесты против поправок в Земельный кодекс в 2016 г., волнения, связанные с переименованием столицы в 2019 г. в Казахстане[196]; народные выступления 2005 г. в Кара-Су, Пахтаабаде; волнения 2019 г. в Ургенче в Узбекистане[197]. В Киргизии и Таджикистане протестные настроения закипают периодически и спонтанно. Население, которое находится в тяжелом материальном положении, готово проявлять свое негативное отношение к власти по любому поводу[198].

Кланы, как часть политической надстройки общества, так же как центральная власть, испытывают необходимость социализации. Безусловно, их роль в политическом процессе зависит от того, чьи интересы будут доминировать в их консолидирующей повестке: партикулярных элитных групп, составляющих верхнюю ступень клановой иерархии или общественные. Заметим, что в реальной политической практике в конкретных обстоятельствах возможность проявления указанных доминант политических предпочтений может меняться в зависимости от многих факторов: способности элитных групп, возглавляемых кланы, воздействовать на клиентелу или даже мимикрировать в общественно значимой повестке, возможности влияния на клановые сообщества внешних, в том числе патриотически, радикально, экстремистски настроенных внешних сил, материального потенциала клановых структур, интегрирующих сообщества, и т. д.

В зависимости от способности кланов к социализации в конечном счете зависит их политическая перспектива: стать препятствием на пути политических реформ центральноазиатских социумов или, напротив, фактором стабильности или даже катализатора перемен.

Во многом социальная перспектива клановых структур зависит от двух факторов. Одного, фундаментального, связанного с их адаптивностью к зарождающемуся (и неизбежно захватывающему Центральную Азию) направлению развития демократического процесса в сторону прямой (непосредственной) демократии. Другого, от того, какие социальные силы смогут возглавить трансформацию клановых сообществ в этом направлении. Судя по тому, какие группы влияния пытаются обрести собственный социальный статус через «укоренение» в клановых сообществах: криминальные, террористические, прозападные – олигархические, ортодоксально религиозные и др., исход конкуренции за доминирующий канал социальной эволюции кланов выглядит не однозначно.

На фоне общественно-политического оживления Центральной Азии наблюдается генезис здоровых сил, способных, в том числе повести кланы в конструктивном направлении или, по крайней мере, предоставляющих позитивную перспективу их обновления.

Однако в случае, если альтернативные официальные политические организации станут исключительно агентами влияния Запада, такие структуры ожидает та же незавидная перспектива, что и навязываемых извне демократических институтов. Параллельно с нарастанием общественного движения происходит оформление оппозиционных политических структур, в том числе за счет поддержки Запада. Осенью 2018 г. в Варшаве создан Национальный альянс Таджикистана, куда вошли четыре оппозиционные группы: ПИВТ (партия исламского возрождения Таджикистана), Конгресс свободомыслящих Таджикистана, «Реформа и развитие Таджикистана» и Конгресс мигрантов Центральной Азии. Неформальным лидером альянса стал опальный глава ПИВТ Кабири, который на заседании организации пообещал повторить опыт Объединенной таджикской оппозиции (ОТО) и создать широкий исламо-демократический фронт против действующей власти[199].

В сентябре 2019 г. в Париже состоялось заседание Национального совета общественного доверия Казахстана, на котором обсуждалась ситуация, связанная с транзитом власти[200]. Однако политические лидеры, представленные на Нацсовете, в большинстве своем отстаивают не общественные интересы, но прежде всего собственные. Что замечательно, большинство из них, в прошлом представленные в официальной структуре власти, также возглавляли определенные кланы.

Вместе с тем в современной ситуации выпустить напряжение новой волны общественного движения постсоветской Центральной Азии через «узкие клапаны» зарубежных каналов оппозиции не удастся. Казахстанский политолог Казбек Бейсебаев считает, что 2020 г. станет в этом смысле переломным. «После почти 30 лет правления Первый президент ушел с поста, – пишет он. – С приходом нового, второго президента и после его выступлений о необходимости реформирования страны у граждан появились определенные надежды на то, что у нас будут политические реформы. Кроме того, нужно отметить возросшую активность казахстанцев. Дело не столько в митингах или в других выступлениях. На прошедших президентских выборах граждане показали, что, когда они сплочены, то могут не дать манипулировать избирательным процессом.

Думаю, что в следующем году активность народа будет только возрастать. Главным катализатором этого будет ухудшающаяся социально-экономическая ситуация в стране и положения самих граждан. Если раньше власти все проблемы решали деньгами, то теперь им это в силу разных объективных причин будет сложнее делать. Полагаю, что начнется слом сложившейся системы управления. Дело в том, что наша система управления может функционировать только при одном руководителе. Поэтому либо власть должна быть в руках одного человека (этого сейчас у нас не наблюдается), либо нужно эту систему реформировать. Другого пути у нас нет, иначе ситуация может пойти по непредвиденному сценарию»[201].

В Казахстане в связи со сложившейся системой «двоевластия» политическая обстановка менялась в диаметрально противоположных направлениях. Согласно данным опроса (август 2019 г.), в котором приняли участие политологи, социологи и общественные деятели, проведенного казахстанским агентством «365 info», почти половина респондентов (45 %) указали на нарастание дестабилизирующих процессов, которые осложняет «высокий уровень неформальных патрон-клиентских отношений». При этом 5 % опрошенных заявили о том, что кризисные ситуации будут «повторяться с определенной периодичностью».

Схема 9. Ответы респондентов (удельный вес, %)[202]

32 % полагают, что следует ждать в ближайшие 3–5 лет, а 5 % отвели всего 1–2 года.

Главная проблема общественного движения Казахстана и вообще его «новой волны» в Центральной Азии заключается в раздвоенности повестки, объединяющей публичный протест. Например, в мае 2019 г. несколько десятков женщин с детьми устроили санкционированный митинг у Конгресс-центра в г. Нур-Султане (бывшая Астана) с лозунгом «Жилье нашим детям!». На фоне нарастающего имущественного неравенства казашки стремились обратить внимание власти на трудности в обеспечении жильем их детей. В то же время этой же весной состоялась череда молодежных протестных акций, начатая с развертывания активистками Асией Тулесовой и Бейбарыс Толыжбековой на ежегодном алматинском марафоне банера «От правды не убежишь». За несанкционированную инициативу суд приговорил активисток к 15 суткам ареста и штрафу. После этого по всему миру прокатилась волна пикетов казахских студентов у зданий посольств Казахстана: в Будапеште, Лондоне, Милане, Париже, Праге, Риме, Стамбуле, Тбилиси. Вслед за этим арт-активист Роман Захаров самовольно водрузил на проспекте в Алматы банер с цитатой из конституции: «Единственным источником государственной власти является народ». Суд назначил Захарову 5 суток ареста, но после массовых протестов молодежи он был освобожден. Начавшиеся единичными акциями молодежные протестные выступления по призыву сторонников А. Тулесовой переросли в национальную акцию, напоминающую сценарий, предложенный Джином Шарпом в опубликованной работе «От диктатуры к демократии». В акциях молодежи были использованы пять методов, описанных в упомянутой книге: «публичные выступления, письма протеста или поддержки, декларации организаций и учреждений, публичные заявления известных людей, групповые или массовые петиции»[203].

Все суммы штрафов, назначенных правоохранителями за несанкционированные выступления молодежи, собирались через систему краудфандинга в течение часа-полтора.

Несмотря на то что молодежное движение выполнило важную конструктивную роль в консолидации общественного внимания вокруг президентской избирательной компании, тем не менее в целом оно отражало вестернизацию настроения, как правило, представителей молодежи из обеспеченной среды. Например, сама А. Тулесова, кстати заметить, внучка известного писателя Альяса Жансугурова и наркома просвещения Казахской ССР Ураза Джан-досова, получившая образование в США, активно сотрудничает с американскими фондами, в том числе Фондом Сороса. Таким образом, прозападные настроения части казахстанской молодежи воспроизводят аналогичные настроения клановых элитных групп, стремящихся использовать ослабление авторитарной власти с целью децентрализации и облегчения доступа к потокам ренты. Следует заметить, что многое свидетельствует о прямой связи элитных групп Центральной Азии, инициирующих молодежный протест с целями реализации собственных амбиций[204].

Если принять такое утверждение, то логично сделать другие выводы, прямо следующие из него. Во-первых, природа современного молодежного протеста в большинстве стран постсоветского пространства одна и та же. Политические силы, во многом ангажированные извне, стремятся дестабилизировать обстановку в странах «незападного мира», используя легковоспламеняющийся материал – молодежь. И, во-вторых, применительно к Центральной Азии, увеличивающаяся дистанция между элитными группами клановых сообществ и основной общинной массой, интегрированной в кровнородственные или земляческие объединения, – вынуждает первые искать дополнительный канал социализации в молодежной среде.

Активно растет молодежное движение Киргизии, которое уже сыграло важную роль не только в свержении авторитарных презицентов, но и в транзите режима в сторону парламентской формы правления (который позитивно оценивается западными фондами, но не приносит политической стабильности). В мае 2019 г. молодые киргизы выступили против разработки новых месторождений урана, а в начале лета в киргизских информационных сетях распространился хэштег «#Мне нравится Мое Лицо и #Абдураимов уходи», направленный против главы Чуйской области Туйгунаа-лы Абдраимова, отказавшегося ответить на вопросы журналистки после трагических столкновений киргизов с турками-месхитинца-ми. Под общественным давлением глава области был отправлен в отставку. Приход к власти Шавката Мирзиёева и объявленный им курс реформ стали своеобразным сигналом молодежи Узбекистана. Резко усилилась коммуникационная активность молодежи в соцсетях, а в июне 2019 г. произошла несанкционированная протестная акция молодежи, связанная с застройкой в Мирзо-Улугбекском районе Ташкента.

Совершенно иначе используется молодежный ресурс в Душанбе. Молодежное движение Таджикистана в своем большинстве контролируется центральной властью, однако и в этой стране имеются примеры несистемного протеста молодежи в интернет-про-странстве.

Роль лидера молодежного движения Туркмении активно играет сам президент Гурбангулы Бердымухамедов, посещающий сетевые ресурсы, пишущий стихи, исполняющий рэп. Однако и в этой закрытой стране молодежный протест пробивает себе дорогу под лозунгом, образно выраженным словами туркменского рэпера Маро: «Открой глаза, посмотри в зеркало. Посмотри на свое окружение. Не останавливайся, проснись. Хватит терпеть». Одним словом, во всех странах Центральной Азии (как, впрочем, и в России) молодежь становится объектом политического влияния. Большей частью сегодняшние настроения молодежи определяются либерально-демократическим вектором, вполне совпадающим с настроением прозападных элитных групп, возглавляющих кланы[205].

Пространством политической консолидации стран постсоветской Азии по большей части является виртуальное сетевое пространство, особенно подверженное технологиям манипуляции. Так, по данным обследования администраторов Telegram-канала «Потребитель уз», проведенного 9 марта 2020 г., большинство молодых людей (385 опрошенных Узбекистана получают информацию из соцсетей, 262 – просматривают Telegram-каналы, интернет-СМИ -235, телевидение – менее 50. По этому поводу узбекский эксперт Фарида Шарифуллина говорит: «Я думаю, что рол блогеров в современном Узбекистане очень сильна, намного сильнее СМИ, потому что это, как ни крути, а глас народа. Блогеры всегда находятся в гуще событий. Любой человек, который оказался в какой-то интересной или тревожной ситуации либо наблюдает ее со стороны, может сразу опубликовать фото, видео, свой текст. Тут же, в Сети, есть возможность комментировать, распространять информацию. Блогер не скован какими-то правилами и условностями. В отличие от журналиста, он может писать что хочет, а главное – как хочет. Также, в отличие от журналиста, он может выражать свое собственное мнение и отношение, свои эмоции. А эмоции воздействуют намного острее. Опять же блогер, в отличие от журналиста, не связан форматом сообщения, языком и действует оперативнее. Власти к ним прислушиваются, видимо, в силу того, что блогеры создают резонанс, чаще всего отрицательный для властей. И потом, большинство авторов не имеют никакого дохода с своих блогов. Поэтому их трудно обвинить в проплаченности»[206].

Учитывая значительное смещение политической активности молодежи Центральной Азии в виртуальную информационную сеть, вполне резонно определять вектор ее направленности по анализу контента наиболее популярных блогов.

Результаты контент-анализа наиболее популярных молодежных блогов, отражающих отношение к перспективе общественного развития страны[207].

Приведенные в таблице данные свидетельствуют о том, что современная волна молодежного движения постсоветской Азии в значительной части ангажирована прозападными общественно-политическими настроениями, что реально отражает один из трендов, определяющих дальнейшую перспективу развития новых независимых государств.

Политолог Киргизии Марс Сариев утверждает, что «сейчас в странах СНГ разыгрывается спектакль… Фарс с участием целых стран в качестве марионеток и мировых лидеров в качестве кукловодов. Заказчики этого действа сидят на Западе и пытаются ослабить своего главного оппонента, действуя через сопредельные страны. Прекрасно понимая, что если что-то случится в странах Центральной Азии, Россия не сможет закрыть глаза на это… Применение технологий, раннее отработанных в Армении и на Украине сейчас применяются в Казахстане и, в какой-то степени, разворачиваются в Кыргызстане. Например, модераторами толпы выступают люди, которые в повседневной жизни далеки от политики – официанты, рабочие, продавцы, домохозяйки. Реальные заказчики обезличены, организаторы скрываются за площадками в соцсетях и сохраняют анонимность, для консолидации раскачиваются темы, которые волнуют каждого человека без исключения. Людей объединяют под вполне понятными и простыми лозунгами – увеличение пособий для малоимущих семей, улучшение экологической ситуации в своей стране, борьба с преступностью и так далее… Абстрактные цели вроде изменения политической системы возмущенные люди не озвучивают – потому что, по сути, добиваются не этого… Но заказчики, которые используют их недовольство как инструмент для достижения своих целей, направляют и управляют ими. Этому способствует и подача информации под нужным углом, что делают филиалы западных СМИ, работающих в Центральной Азии, правильно обученный так называемый “гражданский сектор” и долгие годы взращиваемые национал-патриоты»[208].

Другим не менее значимым вектором, направляющим молодежное движение, является развитие в сторону реального «народовластия», соответствующее глубинному культурному «коду» азиатских народов. В целом общественное движение постсоветских стран Центральной Азии будируется стремлением к достижению социальной справедливости и расширению возможности гражданского участия.

Волна протеста, всколыхнувшая Центральную Азию, имеет социальную базу, далеко выходящую за пределы молодежных протестов. Например, акции, направленные против переименования столицы Казахстана, прокатились практически по всем крупным городам. Казахстанцы, несмотря на предупреждения Генеральной прокуратуры, выходили на улицы с лозунгами: «Моя столица Астана!», «От правды не убежишь!», «Полиция вместе с народом», «Мы никого не боимся!», «Шал кет!» (Старик, уходи)[209].

Прямо затронули интересы верхушки клановых структур народные выступления в Киргизии в конце 2019 г., инициированные журналистским расследованием нелегальных каналов вывода за пределы страны 700 млн долларов. Журналисты радио «Азаттык» и Kloop.kg, представители международной организации Organized Crime and Corruption Reporting Project (OCCRP), движения «Умут 2020» опубликовали часть материала о коррупции среди депутатов Шогорку Кенеша (парламента) и чиновников, преступной деятельности экс-заместителя председателя Государственной таможенной службы Киргизии Раимбека Матраимова (именуемого в народе Ра-им-миллион). В число упоминаемых мздоимцев вошел большой список высших чиновников, в том числе из окружения президента Сооронбая Жээнбекова. Причем киргизский эксперт М. Сариев верно отметил, что в народном возмущении «ставка делается не на региональные кланы» и не затрагивает их интересы[210].

Показательны и лозунги, с которыми выходили протестующие: «Власть – народу!», «В тюрьму воров!», «Реальные реформы». Митингующие требовали привлечь к ответственности Раимбека Матраимова, одного из фигурантов скандального расследования, а также отставки глав Госкомитета национальной безопасности, Антикоррупционной службы, Государственной службы по борьбе с экономическими преступлениями и МВД.

Один из участников акции, председатель Комитета защиты свободы слова Адиль Турдукулов, рассказал, что «милиция не разгоняла митингующих, несмотря на запрет, связанный с проведением в Бишкеке саммита Организации Договора коллективной безопасности (ОДКБ). Власть не решилась разгонять митинг, поскольку это спровоцировало бы негативную реакцию гражданского общества. Люди и так недовольны сложившейся ситуацией. А с учетом того, что на акцию вышла молодежь, которая ранее игнорировала участие в митингах, все могло закончиться столкновениями»[211].

Замечательно и то, что в ходе нарастающего народного протеста начинает формироваться здоровая оппозиция, которая может адекватно ответить на запросы общества в целом и рядовых участников клановых образований. Так, еще в октябре 2019 г. по запросу оппозиционного политика Темирлана Султанбекова «О привлечении к уголовной ответственности бывшего спикера парламента Киргизии, младшего брата президента страны за злоупотребление служебным положением» по факту коррупции при модернизации ТЭЦ Бишкека. В обращении Султанбекова говорилось, что «при принятии закона о ратификации соглашения по финансированию ТЭЦ из-за рубежа на тот момент спикер парламента Асылбек Жээнбеков провел через палату этот документ за один день вместо 1,5 месяца по регламенту. В результате депутаты лишились возможности найти в законе неточности или ошибки и исправить их».

В ходе разбирательства под стражу были взяты бывшие премьер-министры Сапар Искаков и Жанторо Сатыбалдиев, депутат Жогорку Кенеша Османбек Артыкбаев, топ-менеджеры энергохолдинга. Под домашним арестом находится экс-министр финансов Ольга Лаврова. Всем были предъявлены обвинения по фактам злоупотребления служебным положением и коррупции. По данным следствия, из 386 млн долларов, потраченных на модернизацию ТЭЦ, сумма хищений превысила 100 млн долларов[212].

Как показывает пример, власть, несмотря на тесные отношения (и даже родственные) вынуждена под давлением народных масс социализироваться, идти навстречу нарастающим общественным настроениям, а политическую субъектность обретают лидеры, не ангажированные интересами клановой верхушки.

О социализации как механизме, благодаря которому власть обретает стабильность, говорил еще классик кратологии Бертран Жювенель[213].

Кланы как составной элемент политической надстройки не могут оставаться инертными в условиях нарастания общественного движения. Как показывает практика, существует потенциальная возможность его канализации в двух направлениях: прозападного мейнстрима и движения в сторону обусловленной историко-культурными основаниями перспективы общественного развития. Реалистичность как первого, так и второго направлений демонстрирует общественно-политическая реальность постсоветской Центральной Азии. Так, наличие вестернизированных общественных настроений демонстрирует молодежь в ходе буквально захлестнувших новые независимые государства Азии протестов «новой волны». Неоднозначно выглядит и выбор центральной власти республик Центральной Азии, во многом ангажированный прозападной позицией элит.

Так, например, власть Узбекистана, находящаяся в состоянии определения вектора дальнейшего общественного развития, демонстрирует противоречивое поведение. С одной стороны, заявляет о готовности к стратегическому партнерству с Россией и евразийской интеграции, с другой – осуществляет публичную акцию «поиска ведьм», имея в виду преследование публичных политиков и политологов, ориентированных на укрепление российско-узбекских отношений, тем самым демонстрирует Западу приверженность либерально-демократическому выбору[214].

Утверждение о том, что кланы Центральной Азии однозначно пойдут за вестернизированными элитными группами, их возглавляющими, требует, по крайней мере, серьезного анализа и в ситуации надвигающейся волны общественного движения выглядит неочевидным.

Определение перспективы участия клановых сообществ в политическом процессе постсоветской Азии обусловливает необходимость специального анализа их структуры в соотношении со степенью политизации. Механизм инкорпорации кланов в политический процесс имеет многоуровневую структуру и разнообразные драйверы, приводящие его в дееспособное состояние. На самом деле, далеко не все входящие в клан акторы имеют равную политическую мотивацию и потребность участия в политической конкуренции. Клановую организацию (имея в виду уже приводимые схемы) по уровню политизированности можно представить в виде все той же пирамиды.

Схема 10. Уровни политизации клановой организации

Следует заметить, что вне зависимости от национальных особенностей клановая организация всех республик Центральной Азии воспроизводит структуру, схематично изображенную выше. В ходе организованного Институтом стран СНГ исследования все респонденты, по-разному именуя страты клановой иерархии, тем не менее в большинстве своем упоминали о наличии таковых[215]. Причем в клановой организации всех стран постсоветской Азии прослеживается одна и та же закономерность. Каждая нижестоящая группа способна осуществлять связь (коммуникацию) только со стратой, непосредственно располагающейся выше на одну ступень в иерархии. Нижестоящие (как правило, рядовые сородичи или земляки) лишены непосредственного общения с «патерами». Уровень политизации элитных групп устанавливался через анализ публичного информационного пространства, а именно: количество упоминаний, прямых интервью, выступлений в прессе представителей элитных сообществ за определенный промежуток времени (в нашем случае за 6 месяцев – вторая половина 2020 г.), в соотношении с общей численностью, возглавляющей тот или иной клан группы. Такой метод определения представляется вполне репрезентативным, потому что независимо от того, что в обследовании вошли далеко не все клановые структуры (по 3 из Казахстана, Киргизии и Таджикистана), такая их презентация вполне оправдана, так как все без исключения лидеры кланов используют в качестве инструмента поддержания своего влияния если не реальную, то хотя бы инсценируемую политическую активность, поддерживаемую самым простым способом – присутствием в информационном пространстве.

Определение второго уровня клановой иерархии (кстати заметить, такого же малочисленного, как и возглавляемый клан слой элиты), потребовало обращения к специальным неформальным экспертным исследованиям и попавшим в YouTube материалам. В это необходимое для функционирования кланов сообщество (слой коммуникатор) входят самые доверенные первых лиц персоны. Полностью «сросшиеся» со своими «патронами», такие приближенные «свиты» чаще всего имеют значительную часть контролируемых кланом ресурсов и даже претендуют на некоторое участие, а может, и контроль во власти. Уровень их политизации не поддается идентификации, хотя бы потому, что обычно их роль имеет публичное признание, но не имеет обязательной привязки к должности и остается в тени. Например, благодаря попавшей в YouTube записи телефонного разговора, очевидна та роль (коммуникатора), которую играл при президенте Казахстана Владимир Васильевич, возглавлявший до своей кончины в 2010 г. хозяйственное управление (или частное предприятие ТОО «Корпорация «Хозу») главы государства. Из попавшей в открытый доступ прослушки представляется очевидной роль кланового модератора и коммуникатора, выполняемая этим чиновником[216]. В частности, опубликованный сюжет представляет полную картину «разруливания» между кланами, возглавляемыми И. Тасмагамбетовым (на тот момент Акима г. Астаны), А. Есимовым (являвшимся Акимом г. Алматы), П. Шодиевым (одним из совладельцев корпорации Eurasian National Resources Corporation).

Значительно большими возможностями (вплоть до некоторой автономности) обладал узбекский коммуникатор при семейном клане И. Каримова генерал-полковник, глава службы безопасности Узбекистана Рустам Иноятов.

«Все эти 22 с лишним года имя Иноятова практически не фигурировало в официальных информационных сводках, – пишет эксперт М. Сколышева, – в народе о нем известно мало. Те же, кто интересуются его личностью, знают теперь уже уволенного главу СНБ по публикациям на зарубежных сайтах как серого кардинала большой узбекской политики»[217].

О возможностях главы национальной безопасности эта же эксперт пишет так: «По сведениям анонимных источников, спецслужбы Узбекистана при Иноятове стали “крышей” многочисленных коммерческих структур. Банки, предприятия, строительный бизнес, хлопковая отрасль – все это контролировалось шефом на-цбезопасности и его людьми. Под контролем главного чекиста, по слухам, был и первый президент независимого Узбекистана Ислам Каримов, полностью доверявший главе СНБ»[218].

Слой коммуникаторов присутствует не только в правящих клановых структурах, но и в других клановых сообществах. Этот факт подтвердили участники специально организованных фокус-групп, насчитывающих 10–11 человек в трех республиках Центральной Азии: Казахстане, Киргизии, Таджикистане. В число интервьюируемых вошли молодые люди в возрасте 30–35 лет, являющиеся менеджерами среднего звена государственных учреждений (включая правоохранительные органы, образовательные учреждения, ведомства культуры). Типичным ответом на вопрос: «Знаете ли вы человека, приближенного к “главному покровителю”, который может донести до него ваши пожелания и просьбы?» стало утверждение о том, что каждый знает такого человека, который, как правило, является родственником авторитета, обладающего официальным статусом в регионе или стране[219].Так, в уже упомянутом клане Бергей Рыскалие-ва такую роль исполняли брат – депутат Мажелиса (нижняя палата парламента) Аманжан и зять Альбакасов.

Этот же клан показателен и с точки зрения иллюстрации состава слоя, обозначенного в схеме «Слоем активных акторов, действующих в интересах элитной группы». На судебном процессе по уголовному делу «братьев Рыскалиевых», в качестве подсудимых предстали 22 человека (крупные экс-чиновники и бизнесмены, среди которых два бывших заместителя акима Атырауской области Булат Даукенов и Аскар Абдиров, начальник областного управления строительства Нурлан Кенжебеков, аким города Атырау Аскар Керимов и начальник финансового управления Бауыржан Жантеми-ров, сестра объявленных в розыск братьев Гульжанар Рыскалиева, организовавшая убийство предпринимателя Бауыржана Жанте-миров и др.). В протоколах судебного разбирательства содержатся важные с точки зрения уяснения механизма формирования анализируемой клановой структуры указания. В частности, в материалах уголовного процесса говорится, что в состав ближнего круга экс-акима вошли «как чиновники акимата Атырауской области, так и просто преданные люди (выделено нами. – Авт.), не связанные с ним служебными отношениями, а также люди из ближайшего родственного окружения (выделено нами. – Авт.)». Интересно и другое положение материалов суда относительно того, что «слой активных актров» клана Рыскалиевых поглотил уже сложившиеся к моменту назначения акимом главного фигуранта дела, группировки, что свидетельствует, во-первых, о подвижности состава страты «активно действующих акторов», во-вторых, ориентированности ее представителей на контроль за потоками ренты, в первую очередь, и лишь во вторую, на реализацию властных амбиций.

«Помимо двух ОПГ, возглавляемых Альбакасовым и Павличенко, в преступное сообщество входила также отдельная группа под руководством первого заместителя Рыскалиева – Болата Даукенова. Кроме того, в нее входили начальник областного управления финансов Джантемиров, замакима области Абдиров и другие крупные чиновники. Их главной задачей было проведение незаконной приватизации объектов коммунальной собственности, организация госзакупок по завышенной стоимости. Подготовка договоров строительно-монтажных работ социальных объектов на заведомо завышенные суммы. Кроме того, преступники основали ряд подставных предприятий, создав целую сеть завуалированной многоступенчатой системы хищения денег. В итоге государство теряло от этих афер миллиарды тенге»[220].

Судя по экспертным оценкам участников упомянутых «фо-кус-групп», не более трети слоя «активных акторов» ориентировано на участие в политике. Положение объединяемых этой группой акторов наиболее оптимально выражает термин «кочующие элиты», обладающие динамичностью (способностью перемещаться от одного центра консолидации к другому), что позволяет им выбирать оптимальный вариант интеграции с точки зрения получения наибольших социальных и материальных выгод. Этот слой, как и социальные страты, стоящие в клановой иерархии, на ступени выше в большей степени модернизированы и характеризуются ослаблением родовых или земляческих скрепов. Поэтому зачастую включают не только представителей других родов, но даже представителей некоренных национальностей.

Социальной опорой неформальной организации кланов и самым обширным ее слоем является масштабная территориальная и (или) родственная локализация, насчитывающая по оценкам западных политоогов от 2 до 3 тысяч человек[221].

Помимо религиозных, кровнородственных, земляческих мотивов групповую лояльность этого слоя клановой иерархии инициируют чисто «житейские» основания: возможность помощи в случае поиска работы, торгового места на базаре, доступа к образованию, получения кредита, гарантий в совершении хозяйственных сделок, обеспечении безопасности и даже нелегальной поддержки в ситуациях, связанных с противоправными поступками и т. д.[222]

Согласно массовому опросу, о котором упоминалось в предшествующем разделе, не более 5-10 % рядовых представителей клановых сообществ ориентируются в принадлежности своего паттерна к той или иной политической партии и могли точно назвать хотя бы двух депутатов парламента, хотя бы одного министра правительства и ведомство, которым таковой руководит. Такие итоги опроса говорят о низком уровне политизации основной массы участников клановых сообществ, что позволяет утверждать следующее: во-первых, в силу отсутствия четкой ориентации главной социальной основы (базиса) клана на определенную политическую установку (в случае наличия которой их вполне можно было бы отнести к массовым партиям), как и в момент ранней истории, их стержнем остается традиционное наполнение; во-вторых, традиционное содержание основного «социального» тела кланов постсоветской Центральной Азии способствует сохранению альтернативных политическим устремлениям возглавляющих кланы установок элитных групп; в-третьих, наличие в клановой структуре основной массы участников жизненных установок, аутентичных общественным, делает вероятной социализацию кланов в русле национальных особенностей, но все же демократической направленности; в-четвертых, низкая политизация основной массы клановых объединений, напротив, делает ее «легкой добычей» для политических манипуляторов, использующих родоплеменную, земляческую риторики для достижения своих планов и амбиций, переориентирующих нормативные символы и ценности в инструмент острого политического противостояния.

И хотя вектор социальной мобильности рядовых участников клановых объединений окончательно не определен, анализ их природного качества, обусловленного традиционными ценностями общинности и «народной» демократии и институционализации в формате «сетевой организации»[223] позволяет предположить наличие ее конструктивного потенциала. Об этом свидетельствуют и результаты опроса в республиках Центральной Азии, о котором уже говорилось. На вопрос: «В случае защиты каких интересов Вы смогли бы объединяться с другими людьми?» респонденты четырех республик ответили (в процентах к общему числу опрашиваемых) следующим образом.

Несмотря на то что процесс этногенеза и формирования единой культурной идентичности в странах постсоветской Азии на национальном уровне далеко не завершился (особенно в Таджикистане), и территориальные и родоплеменные отношения остаются важным фактором общественной консолидации, современная общественная практика позволяет утверждать, что социальная лояльность в этих республиках выходит за рамки кровнородственных или территориальных связей и обусловливает консолидацию социума в общегосударственном формате. В этот набирающий силу процесс конвергенции активно включаются не только элиты, стремящиеся прежде всего обеспечить контроль над национальным достоянием, но и рядовые граждане (в том числе участники клановых объединений), борющиеся за элементарные права на комфортные условия жизни. События января 2022 г. в Казахстане, инициируемые неблагополучным положением народа, являются самым красноречивым тому подтверждением.

2.5. Тенденции социально-политической эволюции кланов Центральной Азии

Устойчивость института кланов постсоветской Центральной Азии свидетельствует об их важной роли в организации социумов на местном уровне, особенно в эпоху перемен, когда происходит трансформация механизмов управления обществом. Их тесная связь с кровнородственными, культурными, религиозными устоями народов позволяет максимально полно использовать потенциал глубоко укорененных в этосе традиций связывающих преемственными отношениями поколения, территориальные локализации, этнические и культурные образования и элиты.

В отличие от механизмов социальной организации, привнесенных из западного опыта с «революцией 1990-х годов», традиционные скрепы клановой организации глубоко встроены в культурную «ткань» народов Центральной Азии и поэтому отличаются устойчивостью и жизнеспособностью.

Несмотря на национальные особенности, кланы остаются значительным компонентом, обеспечивающим управляемость и сохранение этнической идентичности постсоветской Азии. Мало того, адаптируясь к клановой организации современные социально-политические институты (зачастую не совместимые с историко-культурной самобытностью азиатских народов) обретают некую фундированность, позволяющую создавать видимый «камуфляж» демократического транзита.

Укорененность в традиции помимо жизнеспособности дает кланам особое преимущество как механизму управления, в отдельных случаях заменяющему государственное. Особая управляемость кланов и возможность оперативно реагировать на социально-политические изменения обусловлены их сетевой организацией.

Автор книги «Современная клановая политика: зов “крови” в Казахстане и за его пределами» Эдвард Шац определяет таковую как специфическую сеть доверия, основанную на кровнородственных отношениях[224].

И сегодня кланы Таджикистана, Киргизии берут на себя часть полномочий, которые, в принципе, должны выполняться государственными структурами, тем самым доказывая свою управленческую эффективность. Например, в Аксыйском районе Джалл-Абадской области Киргизии долгое время не могли назначить аки-ма (главу района). Об этом 6 марта 2019 г. в парламенте заявил первый вице-премьер Кубатбек Воронов. «По акиму Аксыйского района очень много предложений и споров. Скажем откровенно: в том, числе споры из-за племенного деления. Почему бы не говорить об этом открыто? Будем и дальше молчать? Мы должны открыто говорить о наших болячках»[225].

Дуалистичная сущность клановых структур постсоветской Центральной Азии обусловливает противоположные направления их социализации. С одной стороны, безусловно, кланы являются действенным механизмом, позволяющим центральной власти, через достижение компромисса и баланса интересов инкумбентов, обеспечивать управляемость государством и обществом. С другой стороны, их относительная автономность (например, в Киргизии и Таджикистане достаточно значительная), культурная укорененность и тесная интеграция с этническими, кровнородственными, религиозными устоями общества содержит потенциал, способный консолидировать сообщества вокруг повестки, далеко не совпадающей со стратегией центральной власти. Такой деструктивный с точки зрения политической стабильности потенциал присущ прежде всего кланам тех социумов, в которых не завершился этногенез, и поэтому лояльность кланов не распространяется в пределы национальных интересов.

Так, в Киргизии и Таджикистане взаимоотношения центральной власти и кланов, которые в известной степени замещают часть государственных функций, напоминают отношения администрации Османской Порты и мамлюкских кланов Египта в XVIII в., полностью управлявших своими территориями и ограничивающими обязательства перед империей исключительно доставкой налогов[226].

Если смотреть на указанное противоречие глубже, то обнаруживается непреодолимое препятствие общественной перспективы модернизирующихся элитных сообществ стран постсоветской Центральной Азии и кланов. Группы элит, возглавляющие клановую иерархию всех азиатских республик, ранее входивших в Советское государство, в равной мере стремятся реализовать опору на клановые сообщества с целью укрепления собственного положения во власти. Однако в Киргизии, Таджикистане и Туркмении кланы неразрывно связаны с традиционными институтами кровного родства, семейственности, территориальной принадлежности, религии трансцендентны или, вернее сказать, намного инертнее к осовремениванию, чем казахстанские и узбекские. Поэтому авторитет элит, опирающихся на клановые структуры, обусловлен разными мотивами. Представителям элиты стран с незавершившимся этногенезом, конкурирующим внутри кланов с авторитетами из числа родовой знати, старейшинами, религиозными лидерами, приходится адаптироваться к традиционной религиозной, общинной повестке, которая неизбежно вступает в противоречие с модернизационной стратегией. Отличия стратегий социальной эволюции стран, имеющих различный потенциал сохранения традиционных устоев, хорошо иллюстрируют результаты проведённого Институтом стран СНГ опросов сельских жителей Казахстана, Киргизии, Узбекистана, Таджикистана в 2019 г.[227] На вопрос: «Что из перечисленного Вы считаете главным в единстве местной «общины», к которой принадлежите?» респонденты из этих стран ответили следующим образом.

Удельный вес групп по вариантам ответов

Приведенные результаты опроса, очевидно, свидетельствуют о различных направлениях агрегирования аксиологических ориентиров общественного развития, в которых вынужденно адаптируются интересы центральноазиатских элит. Указанные особенности социальной эволюции стран постсоветской Центральной Азии хорошо корреспондируются с опытом культурного развития стран Ближнего Востока: с одной стороны светских режимов Египта, Иордании, Турции, с другой Ирана, Ирака, Саудовской Аравии и т. д. По этому поводу С. Маркедонов пишет: «Фактически до сих пор в государствах исламского мира были успешно реализованы две модели политического развития. Это – авторитарный светский режим со всеми присущими ему недостатками (клановость, непотизм, коррупция). Эту модель применительно к Центральной Азии описал тот же Оливье Руа: “Здесь существует президентская структура семейного типа: жена, братья, сын главы государства делят посты и доходные места, родственники проходят в депутаты с “советским” рейтингом”. Однако, как правило, именно такие режимы делают ставку на социально-экономическую модернизацию (внедрение рыночных институтов, создание условий для развития социальных групп буржуазного общества) и на секулярное развитие. При этой модели роль религии в политике минимизируется (или даже подавляется). По этому пути наиболее успешно продвигались Египет, Иордания, Индонезия (до своей «цветной революции» в 1998 г.). Пиком политического развития этой модели является весьма своеобразный вариант демократии, при котором сохраняется сильная роль личной власти лидера страны, армии и спецслужб. Наиболее ярким примером здесь служит Турция»[228].

Исходя из имеющихся «вариантов» разрешения противоборства «либеральной деспотии» (по Ф. Закарии), насаждаемой вестернизированной элитой стран Центральной Азии с помощью националистических идеологий и практик, и «нелиберальной демократией Востока», где институты современности являются «камуфляжными», перспективы социальной эволюции клановых структур, элитных групп и в целом стран Центральной Азии представляются далекими от однозначности.

Имеется реальная возможность усечения «верхушки клановых пирамид» за счет отрыва интересов модернизирующихся элитных групп от ее «фундамента» (интересов рядовых общинников) в странах, динамика социального развития которых не результировалась в логически завершившийся процесс этногенеза и складывания культурной идентичности. Об этом говорят актуальные факты родоплеменной и религиозной консолидации, в которой представители элит выглядят не совсем органично.

Например, 3 марта 2019 г. в Бишкеке прошел четвертый Курултай (или съезд) северокиргизского племенного союза Солто объединенного в общественную организацию «Ай тамга Солто». Принявшие участие в курултае представители политической элиты (бывший премьер-министр Киргизии Темир Сариев, депутаты парламента Мыктыбек Абылдаев, Канат Иеаев), выходцы из Чуйской области, не только не предотвратили внутриплеменной конфликт, но и в известной степени инициировали разногласия между «Ай тамгу Солто» и организацией «Солто»[229]. За последние годы аналогичные курултаи произошли в племенных объединениях мо-нол, бугу, кушчу, кыпчак, сарыбагаш. По оценкам экспертов, эти собрания имели самостоятельную политическую повестку, далеко не всегда совпадающую с предпочтениями их бишкекских покровителей.

Неизбежным следствием консолидации кланов «снизу» является смещение, а, вернее сказать, укрепление региональной повестки их консолидации о чем говорят многие исследователи.

Так, избранный вождем племени Солто экс-глава ООО «Аэропорт Манас» Эмир Цукуев в своей «инаугурационной речи» не говорил о проблемах страны, а заявил: «На этот курултай были приглашены представители других племен. К примеру, со стороны племени “монолдор” был уважаемый Садыкбек Аблесов, бывший министр транспорта. В качестве почетных гостей были приглашены Темир Сариев и другие известные деятели Кыргызстана. Объединение направлено на единство и решение проблем в Чуйской области (подчеркнуто нами. – Авт.). В частности, на водообеспечение и другие социальные проблемы. Также в наших планах поддерживать молодежь…». Избранный на курултае вождь солто отрицал политические цели курултая: «У нас начали уже привыкать в любом небольшом событии видеть политику. Мол, собрались бывшие гос-чиновники, чтобы просить для себя должности. В свое время я сам написал заявление об уходе и взамен не просил никакой должности. Просто на данном этапе мне предложили заняться общественной деятельностью, и я согласился. Так как целью объединения стоит именно единство и взаимопомощь»[230].

Другим следствием «укоренения» клановых структур стала возможность ориентации их социальной повестки вокруг интересов демонстрируемых местными и даже криминальными структурами, консервации рудиментов непотизма и трайбализма. Так, например, соседнее с солто племя саяков на протяжение длительного периода возглавляется известным, близким к криминальным кругам, деятелем Нурланом Мотуевым, являющимся, помимо того, лидером «патриотической» партии «Жоомарт» и председателем Союза мусульман Кыргызстана. Еще в середине 2000-х годов этот «вождь», во главе со своими конниками совершил налет на государственный угольный разрез «Кара-Керче» с целью его захвата, а ныне арестован за публичный призыв мусульман Киргизии к участию на стороне боевиков в конфликте в Сирии[231].

Вопиющим свидетельством новых возможностей местных лидеров направлять клановую консолидацию в нелегальное русло стали факты деятельности шымкентского (Южный Казахстан) авторитета, владельца пивного холдинга Тохтара Тулешова, который, активно используя криминальные сети и собственный бизнес, посягнул ни много ни мало на государственный переворот в Казахстане. Тесно сотрудничая с криминальными лидерами: узбекскими авторитетами Назимом Джумаевым (Максимом Бухарским) и Гафуром Рахимовым (Черным Гафуром). Т. Тулешов создал свою «военизированную группировку», инициировал на территории республики «очаги социальной напряженности» с целью дестабилизации центральной власти. О серьезности его намерений свидетельствует список тех высокопоставленных лиц, которые были задержаны после возбуждения КНБ уголовного дела: «бывший первый заместитель генпрокурора РК, бывший член конституционного совета РК, государственный советник юстиции второго класса Ильяс Бахты-баев, бывший начальник департамента внутренних дел ЮКО, генерал-майор Хибратулла Доскалиев, бывший первый заместитель начальника департамента внутренних дел ЮКО, полковник полиции Сакен Айтбеков, командиры воинских частей 35 748 и 55 652 регионального командования «Юг» Минобороны РК полковник Бекзат Жумин и Кайрат Пернебаев соответственно»[232].

Для демонстрации своих возможностей в августе 2015 г. Т. Тулешов устроил смотр под ширмой военно-спортивного праздника, в котором приняла участие тяжелая военная техника и даже боевые самолеты. С целью завоевать лояльное отношение российской власти шимкентский «лидер» поддерживал тесные связи с казачьими структурами, выступал за сохранение русского языка в Казахстане.

Межрайонный военный суд в закрытом режиме 7 ноября 2016 г. осудил Т. Тулешова к 21 году лишения свободы, признав его виновным в организации истязания, убийства, похищения, незаконного лишения свободы, создании и руководстве транснациональным преступным сообществом, создании и руководстве преступной организацией, а также создании, руководстве экстремистской группой или участие в ее деятельности. Среди преступлений, в которых был признан виновным Тулешов, – финансирование деятельности преступной группы, действия, направленные на насильственный захват власти, незаконное обращение с наркотическими средствами, незаконные приобретение, передача, сбыт, хранение, перевозка или ношение оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и взрывных устройств.

К различным срокам заключения были приговорены Бахтыбаев (бывший первый заместитель генерального прокурора РК), Доскашев (начальник департамента БД ЮКО), которые были в курсе и поддерживали планы Тулешова по подготовке к насильственному захвату власти[233].

В опоре на своих высокопоставленных родственников фактически контролировал Кувасай (город на востоке Узбекистана) «глава мафии», племянник Татьяны Каримовой (супруги президента) Акбар Абдулаев, который считал себя местным ханом. Накопленные на криминальной деятельности деньги новоиспеченный предприниматель поместил в гостиничный бизнес Латвии[234].

Наибольшую опасность представляет собой попытка «местной родовой знати» использовать наметившиеся тенденции «укоренения» клановых структур для достижения своих целей с помощью национал-радикальной повестки. Как наиболее эффективная технология «сплочения масс», националистическая повестка используется лидерами местного «актива», что сохраняет опасность переориентации целеполагания клановой организации, презентуемого центральными элитными группами на партикулярные триггеры представителей местных групп интересов (в том числе родоплеменной знати) в нелегальное направление. Так, убийство посетителя армянского кафе в г. Караганде молодого парня-казаха в январе 2019 г. широко использовалось местными авторитетами в личных целях отъема бизнеса у предпринимателей-армян.

Один из казахских экспертов, Айдос Сарым, оценивал эту трагическую ситуацию таким образом: «Я рассматриваю этот вопрос как внутренний, даже как казахский, связанный с ощущением казахов, самоощущением, с позиционированием, идентичностью, с недовольством, связанным по поводу нацстроительства, государственного строительства. Так что драка в «Древнем Риме» (кафе. – Авт.) сработала как спусковой крючок».[235] Если карагандинские события закончились битьем стекол и митингами, то события, разгоревшиеся в феврале 2020 г. на юге Казахстана, окончились кровопролитием. В Сортобе и Масанчи Кардайского района Жамбылской области произошли массовые столкновения между казахами и дунганами, сопровождающиеся человеческими жертвами[236]. По поводу произошедшего конфликта казахстанский эксперт Данияр Ашимбаев сказал: «.. Конфликт в Кордае был связан не столько с обидами каказахского населения на “обнаглевших” дунган, а с тем, что часть дунган активно участвовали в теневых схемах организации приграничной торговли с Китаем и Кыргызстаном. То, что произошло в Масанчи, выглядит как провокация с целью перераспределить сферы влияния…». И далее: «Придумывание причин, почему казахи напали на дунган, – это политическая провокация… со стороны тех теневиков, которые являются бенефициарами данного конфликта, тех, кто организовал нападение на дунганскую диаспору с одной конкретной целью: перераспределить сферы влияния и получить свою долю прибыли, используя националистически-агрессивную риторику, которая процветает в последние годы в Казахстане»[237].

Председатель совета ветеранов села Масанчи Дыдар Думаров и представитель дунганекой диаспоры Абубакир Воинце сразу же после инцидента заявили: «Какие-то мелкие ссоры бывали между нашей молодежью, но до такого не доходило. Следственным органам нужно хорошо поработать и выяснить, откуда они приехали к нам. Третьи силы – это подготовленные люди. Они специально хотят нас поссорить, но никакая сила не сможет это сделать. Мы всегда будем жить в дружбе и согласии и всегда любить свою Родину» (Дыдар Двумаров); «Я служил в органах внутренних дел, работал следователем и со вчерашнего дня анализировал ситуацию. Без посторонней помощи это не произошло бы. За такое короткое время не могли собрать столько народу. Не могли бы подготовиться за такое короткое время. И призывы свои распространить по всем соцсетям за такое короткое время. Но это уже говорит о том, что это было подготовлено» (Абубакир Воинце)[238].

То, что произошедшее стало делом рук не простых сельских жителей – казахов и дунган – подтверждают их собственные свидетельства, записанные корреспондентом TengiNews.kz.: «Общались с людьми, и сложилось впечатление, что все это срежиссированная акция, спланированная провокация. И казахи, и дунгане утверждают, что местное казахское население пыталось защитить дунган. Кто-то прятал их у себя дома. Когда в руки взяли огнестрельное оружие, аксакалы пытались образумить людей и не давали применить оружие. Местные говорят, что давно все здесь живут и знают друг друга в лицо, а тех, кто нападал, не знают. Ощущение, что все было спланировано, потому что, по словам жителей, у погромщиков кроме охотничьего оружия были и пистолеты»[239].

Другим деструктивным последствием автономизации кланов вокруг местной повестки и оторванности от модернизирующейся элитной верхушки является возможность рекрутирования в местные лидеры малообразованных персон и просто «серых» личностей, одним словом, консервации отсталости благодатно «расцветающей» на почве актуализации рудиментарных реалий.

Например, в Киргизии безграмотные и малокультурные личности, пытающиеся пробиться в авторитеты, именуются «мырками». В одной из республиканских газет прямо говорится об одном из таких: «Не ликвидирована письменная безграмотность спикера Жогорку Кенеша Дастана Джумабекова. Подтверждением тому может послужить его письмо, написанное премьер-министру Мухаммедкалыю Абылгазиеву. Увидевший ошибки в том письме человек будет в “шоке”. Как после этого Дастан Джумабеков выступит перед народом, а? От стыда сгорел бы, какое там спикерство, надо было сдать мандат и уйти. Вот наши руководители. Нашей страной управляют такие безграмотные, как Дастан. По этой причине не развиваемся»[240].

Едва ли не треть состава «народных избранников» Жогорку Кенеша (парламента Киргизии) находилось в 2019 г. под следствием, а экс-первый вице-премьер Аскарбер Шадиев (ныне депутат) находится в международном розыске. Находящийся под домашнем арестом депутат Канат Шаев продолжал посещать заседание парламента[241]. Исследователь В. Хлюпин отмечает, что «Кыргызстану характерна (как и Казахстану) особенность местной «меритократии» – обратная селекция элиты: от лучшего – к худшему. Сереющая серость сгущается над страной не сама собой, это некий закономерный тренд развития элиты страны. Последние премьер-министры, акимы Бишкека, большая часть министров и подавляющая часть губернаторов этой страны явно выстраиваются в известную схему беспорядочного самопроизводства “какократии” (от греч. какое – плохой) целенаправленной селекции т. н. “элит” в заданном направлении»[242].

Местные авторитеты клановых структур используют традиционные приемы сплочения соплеменников: регулярно проводимые конно-спортивные праздники (байгу, бузкаши) наурыз, и той, которые собираются регулярно и по любому поводу. Как правило, в организации таких мероприятий задействуются бюджетные средства. Осенью 2018 г. депутат киргизского парламента Жогорку Кенеш, уроженец Чуйской области Акылбек Шамангулов предложил ввести в республике пятилетний мораторий на проведение тоев. По озвученным им данным, на каждый той отпускается не менее 2 млн сомов. «Сами посчитайте, – говорил он, – 120-летие Балыкчи, 150-летие Нарына, 120-летие Казыл-Кии, 100-летие Сузака, 100-ле-тие Базар-Коргона, 90-летие Лейлека и другие мероприятия. Все это финансируется из местного бюджета». По подсчетам депутата, только за восемь месяцев 2018 г. на эти цели из государственной казны Киргизии было потрачено средств (на 105 крупных тоев) не менее 220 млн сомов[243].

Было бы неверным полагать, что регионализация кланов имеет исключительно отрицательные последствия. Несмотря на то что региональные авторитеты, так же как и верхушка клановой пирамиды, как правило, преследуют собственные цели (это отличает их от родоплеменных паттернов прошлого) тем не менее вынуждены в большей степени вникать в местные проблемы, волнующие народ. Так, например, аким Атырауской области Казахстана Б. Рыскали-ев, поднявшийся к вершине региональной иерархии с самых «низов» (в 1990-е годы был простым менялой на рынке) для того, чтобы завоевать авторитет своих соплеменников, активно занимался строительством дорог, мостов, школ в регионе, препятствовал бесконтрольному использованию ресурсов области (нефти) иностранными компаниями.

Совсем неважно, что социальные акции сопровождались искусственной шумихой и пиар-кампаниями. Симптоматична сама технология завоевания уважения соплеменников, которая положительно отражается на самочувствии населения[244].

Однако и этот положительный момент смещения клановой организации в сторону региональной повестки не лишен деструктивного потенциала. В процессе регионализации кланов усиливается их особая идентичность, способствующая углублению фрагментации страны, и тормозит, а может, даже становится препятствием завершению формирования единой этнической и культурной идентичности. По этому поводу эксперт из Киргизии, доктор исторических наук А.А. Князев пишет: «Динамичная постсоветская история привела к тому, что сегодня можно уверенно говорить об отсутствии в киргизском обществе сколько-нибудь компетентной и, главное, хотя бы немного ответственной политической элиты, способной мыслить общенациональными критериями. Нет ее у северян, нет ее и у южан. Это еще больше усугубляет риски происходящей хаотизации.

И есть высокая опасность того, что, когда настроения общественного протеста и реваншистских элитных кругов войдут в соприкосновение, найдется кто-то более удачливый в организации «революций», нежели нынешний арестант Атамбаев»[245].

Подвижность и социальную многовекторность развития клановой организации постсоветской Центральной Азии помимо противоположно направленных интересов модернизирующихся элитных групп и рядовых общинников определяет динамичность ее верхней надстройки.

Исторически сложившийся механизм формирования клановых лидеров не предполагал пожизненности или наследственности этого статуса, хотя при этом родовое происхождение имеет принципиальное значение. Автор «Истории монгольских завоеваний» Джон Сондерс так описывает его: «Ни одно кочевое племя не основано на системе полного равенства. Военнопленные всегда порабощались, а сильные и предприимчивые люди со временем становились лидерами, руководителями наемного и рабского труда. Но разница между аристократом и простолюдином, или, как говорили монголы, между черной и белой костью, никогда не имела экономической подоплеки. Принадлежность к правящему классу нойонов (гражданский или военный вождь, светский правитель, командир) зависела от военного опыта и доблести, так же как от происхождения. То, что пастухи занимали на социальной лестнице более низкую ступеньку, чем коневоды, не доказано. Тот факт, что племенные пастбища были общественной, а не личной собственностью, не подразумевает систему примитивного социализма. Частная собственность в виде лошадей и овец могла накапливаться вождями, и это никого не возмущало. Такие вожди могли возвышаться, и за ними шли люди до тех пор, пока они доказывали свою способность вести племя на войну и к добыче»[246]. Очень важный момент, который отметил Дж. Сондерс: богатство вождей не только не вызывало у общинников отторжения, но, напротив, вселяло в них уверенность в будущности и стабильности клана, возглавляемого ими.

И сегодня клановая иерархия выстраивается вокруг центра социальной силы (богатства) и потому динамично трансформируется, повторяя взлеты и падения ее «вождей».

Кланы, даже возглавляемые высоко статусными персонами, подвижны, точнее сказать, подвержены изменению своей конфигурации в связи с трансформациями происходящего с центрами их консолидации.

Так, Дарига Назарбаева (дочь Елбасы), бывший спикер сената Казахстана, игравшая роль самостоятельного центра клановой консолидации, в силу ряда обстоятельств была вынуждена войти в альянс с представителями других родоплеменных объединений – Кайратом Шарипбаевым и Кайратом Боранбаевым[247]. Новейшие преобразования в семейном клане первого президента свидетельствуют о том, что, возглавляя далеко не самую крупную Нефтегазовую компанию «Казтрансгаз», Кайрат Шарипбаев смог противопоставить свои амбиции могущественному среднему зятю первого президента Тимуру Кулибаеву, что говорит, во-первых, о подвижках в «большой семье» и, во-вторых, о формировании «элитного альянса» нового клана[248].

По словам казахского политолога Мерхата Шарипжана, в 2000-е годы сам Елбасы, больше доверяя Владимиру Киму и Александру Машкевичу, чем близким родственникам (в том числе Р. Алиеву и Т. Кулибаеву), возглавлял сразу два клановых объединения: собственно семьи и клана, именуемого «евразийским»[249].

Серьезные «тектонические» сдвиги в страте высшего эшелона клановой иерархии намечаются в связи с курсом Л.Ж. Токаева, названным с легкой руки журналистов «новой экономической политикой»[250]. На встрече с представителями крупного казахстанского бизнеса (самыми богатыми людьми страны) 21 января 2022 г. президент заявил: «Международные эксперты, в частности KPMG, утверждают, что всего 162 человека владеют половиной благосостояния Казахстана, в то время как у половины населения ежемесячный доход не превышает 5 тыс. тенге. Это $110 в месяц. На такие деньги, разумеется, прожить практически невозможно. При этом, каким бы высоким ни был экономический рост страны, бизнес богатеет, а народ остается бедным. В структуре национального дохода Казахстана в 2020 г. самую высокую долю заняла прибыль бизнеса – 61,5 %, доля налогов составила 7,3 %. Таким образом, основными выгодополучателями от экономического роста страны являются ограниченные элитные группы…».

Недопустимо «сосредоточение огромного количества бизнеса в одних руках, что чревато общественной депрессией и неверием в свое государство. Именно огромная разница в доходах, достигшая недопустимых размеров, сыграла роль зажженной спички и пороховой бочки…».

«Главное, что необходимо помнить всем, – интерес государства для меня выше отношений». «В конце концов, мы должны стать современным государством. А что такое современное государство? Это закон. В основе закона – порядок в стране, и это – обязанность государства».

Динамичность клановой организации Центральной Азии, помимо прочего, обусловлена попыткой центральной власти социализироваться под натиском нарастающего общественного движения. В связи с активизацией протестного движения эксперты обращаются к метафоре «проснувшаяся Центральная Азия». Конечно, эти попытки в пяти республиках постсоветской Средней Азии разнятся по результативности и направленности. Однако так или иначе заметны движения центральной власти в сторону выработки адекватного механизма диалога с обществом.

Самым простым и испытанным, в том числе Западом, инструментом интеграции власти и общества является представительная демократия, наилучшим образом камуфлирующая отсутствующий консенсус элит и населения «выражением воля народа». Такой путь социализации власти центральноазиатских новых независимых государств наиболее предпочтителен как для «автократов», сосредоточивающих в своих руках всю полноту принятия решений, так и элиты, обретающей возможность через легальное партстроительство и представительство претендовать на свой сегмент контроля над финансовыми и властными потоком.

Последние, заслужившие одобрение на Западе[251], парламентские выборы в Узбекистане показали всю театральность антуражной либерализации режима. Практически все представленные на выборах партии не имели четкой идеологической платформы и консолидировались вокруг интересов элитных групп[252].

По мнению экспертов из Киргизии С. В. Кожемякина и А. Бол-поновой, во-первых, «фактором усиления кланового начала была защитная реакция против влияния Запада на кыргызское общество, против глобализации, наносящей непоправимый ущерб нравственным устоям общества, вековым традициям коллективизма, внутри-общинной демократии и взаимовыручки, авторитету и роли старшего поколения»[253]. Невозможность укоренения демократического транзита по западному образцу обусловила сохранение традиционных институтов. Попытка его дальнейшего продавливания не приведет к консолидации общества на основе национальной повестки.

Во-вторых, по мнению этих исследователей, с которым трудно не согласится, именно «западные модели государственного правления работали на провал режима А. Акаева»[254].

В-третьих, в условиях отсутствия факторов, способствующих формированию правового пространства государств Центральной Азии, парламент является наименее эффективным институтом социальной организации и напротив становится наиболее благоприятным инструментом лоббирования партикулярных интересов и коррупции. «В Кыргызстане, – пишет профессор М. Т. Лаумулин (Казахстан), – сложилась ситуация, когда неписаные правила (“по понятиям”) взяли верх над писаными законами, включая конституцию страны. Повсеместно вырос правовой нигилизм. Сложившаяся партийно-политическая система в республике также является подтверждением доминирования традиционных отношений. Зачастую происходит слияние понятий “партия” и “род”. Помимо родоплеменных особенностей на социально-политическую ткань страны накладывается диверсификация общества по региональному признаку (Север – Юг).

Большое количество зарегистрированных партий в республике (на пике в 2006 г. – 82 партии) отнюдь не является подтверждением реально существующей многопартийности, а скорее наоборот»[255].

По меткому выражению гендиректора аналитического центра «Стратегия Восток-Запад» Д. Орлова, современные технологии электоральной конкуренции превращаются в средство «акционирования государственного управления». Так, в марте 2020 г. на центральной площади г. Бишкека Ала-Too состоялся двухтысячный митинг за освобождение бывшего депутата парламента Садыра Жапарова, осужденного в 2017 г. за организацию незаконного митинга в Караколе (2013 г.) и захват заложника. Осенью 2019 г. осужденный на 11 лет подал президенту прошение о помиловании. Однако глава государства отказал в помиловании. К митингующим подтягивались многочисленные сторонники протеста с северных регионов страны, для поддержки власти с юга были доставлены две тысячи специально подготовленных спортсменов. Стало очевидно, что за акцией протеста стоят совершенно определенные группы интересов. Оценивая происходящее, Д. Орлов писал: «Причина всех митингов, пикетов даже не в том, что кто-то за них платит, а в том, что народ акционирует управление государством. Некоторые политики это используют в своих целях. Осенью пройдут выборы в парламент. Сейчас происходит перегруппировка политических сил. Уже к апрелю будет в целом понятно, какие партии смогут пройти в парламент. Выборы проходят по партийным спискам, а значит, политики защищают свои интересы»[256].

Представительство, особенно в условиях Центральной Азии, не имеющее никакого отношения к народовластию, способствует всякого рода технологиям, приватизации власти клановыми сообществами. Например, в Таджикистане активно продвигается кампания «Преемник». Нынешний мэр Душанбе и сын президента Рустам Эмомали выдвинул свою кандидатуру на выборах осенью 2020 г. В случае, если младший Эмомали станет главой государства, Рахмон, безусловно, обеспечит себе звание лидера нации «пешвои мил-лат» и практически неограниченные возможности в управлении страной. «Транзитные процессы всегда потенциально содержат в себе вероятность разбалансирования политической системы и непредсказуемость в поведении отдельных групп политической элиты. Особенно это характерно для персонифицированных режимов, каковым является и действующий таджикистанский. Показателем институционной стабильности политической системы любого государства является способность политической элиты к консолидации, к так называемому внутриэлитному консенсусу», – пишет киргизский эксперт А. А. Князев. – В формальной электоральной ситуации преемнику Эмомали Рахмона альтернативы, конечно, не будет. Что не исключает латентных устремлений лишенных участия во власти кланов к переделу сфер влияния в Таджикистане. А поскольку кланы в Таджикистане имеют еще и ярко выраженный региональный характер, будущему президенту – в случае, если все же смена персоналий произойдет, необходим поиск взаимопонимания со значительной частью элит. Причем не только региональных, но и с правящей группой, где внутренняя консолидация далеко не идеальна и недовольство сдерживается только фигурой самого Рахмона»[257].

Несколько сглаживали накал нарастающего общественного протестного движения, но не содержали идеи, способной, по крайней мере, наладить диалог с обществом, меры, предпринимаемые президентом Казахстана Касым-Жомарт Токаевым, до событий 2022 г.

После прошедших в конце 2019 г. протестных акций в стране был создан Национальный совет общественного доверия, который в том числе рассматривал вопрос о проведение мирных митингов и собраний. Основной принцип, выдвинутый властью, – «митинговать можно везде, но не вблизи от особо охраняемых объектов: правительственных зданий, военных учреждений и т. д. Во всех других случаях граждане самостоятельно выбирают время и место», – пишет казахстанский политолог Марат Шибумов[258]. Малоэффективны технологии публичных заявлений власти с точки зрения обеспечения социальной стабильности. Так, по случаю годовщины мартовской 2005 г. «тюльпановой революции», президент Киргизии Сооронбай Жээнбеков выступил с заявлением, в котором, в частности, коснулся семейно-клановых отношений: «24 марта 2005 года – одна из самых ярких страниц истории борьбы кыргызского народа против семейно-кланового правления, против коррупции, за построение свободного государства и справедливого общества.

Мартовские события показали несгибаемую волю и твердую решимость нашего народа за независимость и достойную жизнь. Доказали, что именно народ является единственным источником власти и не допустит беззакония.

К сожалению, мартовская революция не достигла своей цели. Не сбылась светлая мечта народа об установлении честной и справедливой власти.

И власть, и общество должны извлечь серьезный урок из ак-сыйских событий, мартовской и апрельской народных революций. Мы никогда не допустим семейно-кланового правления!»

Все комментарии на обращение президента, за исключением единичных, в социальных сетях имели негативное содержание. Количество положительных и негативных оценок находилось в пропорции, соответственно 1: 99. Для иллюстрации приведем лишь один из отзывов: «Тут даже не нужен волшебный акаевский бинокль. Грустно все, ведь когда он говорит, все понимают и знают, что это не так. Очень напоминает последние советские времена, когда все знали, что им говорят неправду, но молчали»[259].

Еще менее адекватными актуальной реальности представляются меры социализации туркменской власти. В наборе средств направленны на повышение ее авторитета – организация национальных праздников, публикация самим Аркадагом «популярных» литературных трудов и музыкальных «хитов», которыми «восхищается» каждый туркмен. При этом, согласно оценке туркменского эксперта Сердара Айтакова, «поначалу страну покидала самая активная и креативная часть населения, а сейчас миграция затронула малообеспеченные слои населения. В Туркмении безработица, и поводов для оптимизма нет: количество рабочих мест продолжает сокращаться, в том числе и из-за слияний различных государственных учреждений власти вынуждены экономить. Условия для бизнеса жесткие до такой степени, что смысла открывать свое дело нет. Власти запретительными мерами стараются сдержать неконтролируемую миграцию, в том числе по линии образовательных, культурных и научных обменов. Не так давно стало известно, что без объяснения причин из страны перестали выпускать мужчин до 55 лет и женщин – до 40 лет. Но людей не остановить, – находят какие-то лазейки и уезжают. Миграционную службу, вводящую запрет на выезд из страны, наблюдатели считают одной из самых коррумпированных структур Туркмении. Главное направление отъезда – по-прежнему Турция, где процветает теневой рынок рабочей силы.

СМИ контролируются государством. Общественная жизнь – спецслужбами. Все, что может быть расценено как проявление нелояльности, или отходит от понятий «традиционности», жестко подавляется»[260]. Вместе с тем общественно-политическая практика постсоветских азиатских республик (как, впрочем, и России) продуцировала не только тупиковые, но и вполне работающие механизмы социализации власти. Учитывая негативное отношение граждан к коррупции, центральная власть с целью повышения собственного рейтинга периодически вынуждена осуществлять громкие разоблачения мздоимцев, взяточников и расхитителей госсобственности. Чаще такие «разоблачения» связываются со сменой центральной власти, но такая закономерность проявляется не всегда. Обычно под молох этого механизма попадают в том числе и оппоненты из семейно-клановых сообществ, по каким-то причинам оказавшиеся неудобными власти, но удобными с точки зрения отыскания объектов «народного недовольства». Например, в Туркмении арестованы глава Миграционной службы Мейлиса Норбатова, министр внутренних дел Исгендер Муликов, генеральный прокурор страны Амынмырат Халлыев и др. Аналогичные «посадки», с неизменной периодичностью происходят во всех постсоветских республиках Центральной Азии, однако в плане действительной социализации (предполагающей повестку консолидирующую нацию) апробированные средства в долгосрочной перспективе малоэффективны.

Так, новая власть в Киргизии, сменившая администрацию А. Атамбаева, после осложнения отношений с экс-президентом посчитала необходимым провести ряд показательных зачисток. В феврале 2019 г. в суд были переданы дела сразу двух экс-премьеров – Сапара Исакова и Жанторо Сатыбалдиева по обвинению в коррупции и злоупотреблении должностными полномочиями[261]. По мнению экспертов, реальной целью «посадок», является не борьба с коррупцией в госаппарате, а стремление окончательно перекрыть возможность возвращения в политику бывшего президента. После задержания самого экс-президента киргизские аналитики высказались о том, что в «привлечении А. Атамбаева и его бывших соратников с ответственностью можно разглядеть и элемент нарочитой демонстративности: мол, неприкосновенных в нашей стране больше не будет, все равны перед законом…» На самом деле, если бы это было не только лозунгом, то явно выходило бы «за пределы обычной клановой войны»[262].

Демонстрацией движения навстречу общественным интересам стали периодические кампании публичных акций, направленных на повышение требований к деловым и нравственным качествам чиновников, с регулярными «выволочками». Например, лидером нации Казахстана в ходе объявленной «перезагрузки правящей партии “Нур Отан” была сформулирована главная стратегия: “Партия должна быть ближе к народу, знать его чаяния и реагировать на них”»[263]. Однако протестный кандидат, набравший на последних президентских выборах 16 % голосов, о состоянии подвижек в госаппарате говорит следующее: «Большую степень гибкости и способности к действиям, направленным на повышение рейтинга действующей власти, проявляет госаппарат – акимы (главы местной исполнительной власти) наперегонки обличают расточительность друг друга, министры трудятся на субботниках, демонстрируя тем самым свою “народность” и “приземленность”. Особенно показательна в этом отношении недавняя отставка акима Шымкента Габидуллы Абдрахимова, который имел неосторожность записать видеоролик из Лондона. В нем он призывал “жить и работать в Казахстане”. Молодого перспективного чиновника признали “подрывающим авторитет власти”. Причем отрицательную характеристику Абдрахимову вынес лично руководитель администрации президента Крымбек Кушербаев»[264].

Отсутствие внятной повестки центральной власти, консолидирующей социум стран постсоветской Азии[265], обращает значительную часть населения на замещение таковой исламом, в том числе в его политических, радикальных проявлениях. «Число отправлявшихся “на джихад” за границу граждан Кыргызстана увеличивалось вплоть до разгрома “Исламского государства”. Если в декабре 2014 г. было выявлено 170 джихадистов, в мае 2015 г. – 350, то в сентябре 2016 г. – уже 560, к 2017 г. – уже более 1 тыс. Естественно, действительные цифры выше.

Количество осужденных за исламский экстремизм в Киргизии продолжает расти. В 2017 г. было осуждено 180 человек. При этом, например, в 2013 г. за экстремизм и терроризм осудили 81 человека, в 2014 г. – уже 116, в 2015 г. – 132»[266].

Как показывает опыт развития социально-политической ситуации в постсоветских странах Центральной Азии, нежелательным направлением национальной консолидации как средства преодоления клановой конкуренции является объединение вокруг идей радикального ислама. Такой крен в общественных настроениях имеет место во всех странах региона.

Так, в Киргизии набирает популярность религиозная партия «Ыйман Нуру». Лидер партии Нуржигит Кадырбеков занимает третье место по популярности после президента С. Жапарова. «Появление таких партий – только один из индикаторов, которые можно рассматривать как признаки институциональной исламизации, – отмечает религиовед Асланова. – Речь не идет о том, что кто-то на улице носит хиджаб – это личный выбор людей. Но появляются партии, которые вразрез с Конституцией открыто говорят, что стоят на религиозных основаниях». Эксперт напомнила, что в октябре 2020 г. менялась конституция, и тогда высказывались мнения, что светские институты власти себя дискредитировали. Некоторые задавались вопросом, нужно ли вообще оставлять понятие светскости в Основном законе»[267].

Как показали события в Казахстане в январе 2022 г., исламский радикализм представляет собой опасное оружие, направляемое политическими силами для достижения цели, в том числе явно террористическими средствами.

Контрпродуктивным проявлением национальной консолидации следует считать алармистские настроения, в частности си-нофобию, объединяющую большие массы населения Казахстана и Киргизии. Местные активисты (клановые лидеры) используют эти настроения в целях контроля за территориями и ресурсами[268].

Имеются, но пока еще очень зыбкие признаки общественного осознания необходимости общенационального сотрудничества. Так, после очередных протестных акций 5 октября 2020 г. в Бишкеке гражданами, по собственной инициативе, стали создаваться народные дружины для противодействия мародерам и поддержания порядка в столице Киргизии[269].

Иную логику представлял дизайн и самого октябрьского (2020 г.) переворота. Представители юга устраняли, не как традиционно это следовало, элиту севера, а выступали против южного, но непопулярного клана С. Жээнбекова «и союзного ему клана политиков Райымбековых (бывшего замдиректора таможенной службы) и Искендера (депутата парламента) Матраимовых»[270].

После беспорядков (или как ситуацию назвал президент К. Ж. Токаев, «акции внешней агрессии») в Казахстане граждане этой страны также самоорганизовывались в народные дружины.

Как показали казахстанские события января 2022 г., деструктивную роль в процесс социализации кланов могут внести внешние силы, способные разрушить хрупкий баланс формирующейся общенациональной повестки. Согласно данным, озвученным К. Ж. Токаевым, для дестабилизации социально-политического положения в страну в преддверии 2022 г. прибыли из-за рубежа 20 тысяч боевиков[271].

Таким образом, кланы постсоветской Центральной Азии представляют собой подвижный, развивающийся социальный институт, мобильность которого определяет, во-первых, нелинеарный характер его адаптивности в модернизационном процессе и актуализирующееся противоречие между элитной верхушкой и социальным основанием клановой иерархии. Элиты новых независимых государств Центральной Азии, в наибольшей степени вестернизированные, пытаются «укоренить» в традиционных родоплеменных структурах либерально-демократические ценности и смыслы, использовать опору на традиционные сообщества с целью утверждения контроля над максимально возможной долей властных полномочий, что фактически обеспечивает последним присвоением определенных финансовых и рентных потоков.

Во-вторых, наметившимся «разворотом» кланов (расширяющимся по мере нарастания противоречия: элитная «верхушка» – рядовые общинники) в сторону регионализации и возрастающий социальный статус региональных лидеров, способных по мере обретения общественного авторитета составить серьезную конкуренцию элитам национального уровня.

В-третьих, активизирующимся общественным движением, обусловленным неравенством и отсутствием видимых перспектив социальной справедливости, заставляющих центральную власть двигаться в направлении социализации. Составляющая стержень политической надстройки центральная власть, интегрированная и являющаяся необходимым компонентом клановой организации, на пути социализации неизбежно эквилибрирует между интересами элит и запросами общества, тем самым создает дополнительный импульс ее динамики.

Факторы, фундирующие социальную динамику кланов, неизбежно порождают вариативность процесса их эволюции. Как показывает мировой опыт (реформы Ататюрка), в случае, если политическая элита предлагает национальную повестку, способную консолидировать массы, то клановые структуры, сохраняя конструктивный потенциал, интегрируются в общий социальный мейнстрим нациеобразования и формирования гражданственности[272]. Другим вариантом социально-политической мобильности кланов может стать их автономизация, которая неизбежно актуализирует территориальную и культурную фрагментацию единого социального пространства.

2.6. Кланы в социально-политической модернизации постсоветских республик Центральной Азии

Проблема модернизации в целом и особенно постсоветских стран Центральной Азии в теоретическом дискурсе не выглядит тривиально.

И если нелинеарный ее характер практически не вызывает сомнений у большинства академического сообщества, то вопросы места традиции в процессе перехода к современности, собственно механизма, соотношения общего и особенного в этом процессе не представляются окончательно ясными.

Теоретические проблемы модернизации выглядят особенно актуальными в оценке социальной перспективы традиционных институтов восточных обществ, в которых таковые остаются значимым элементом общественного устройства.

Кланы, являющиеся неизбежным следствием «синдрома внезапной независимости»[273], как и другие, пришедшие из прошлого и актуализирующиеся в настоящем институты, требуют специального рассмотрения, имеющего не только академическое, но и практическое значение.

Безусловно, в представлении о цивилизованности формата воспроизводства вестернизированной модели общественного развития кланы иначе как анахронизм, обреченный на вымирание, рассматриваться не могут. Однако практика общественного развития многих восточных обществ и не только постсоветской Центральной Азии показывает, что если принять вестернизацию в качестве императива осовременивания, то практически все незападные социумы обречены на отсталость, не дотягивающую до цивилизованности.

Мало того, такие страны, как Китай, Япония, Сингапур, Индия и т. д., демонстрируют конструктивную роль традиции, в том числе в бурном развитии, а значит, однозначно обрекать традиционные институты на вымирание (по крайней мере, без попытки оценить вариативность социально-политической перспективы таковых) было бы неверным, хотя бы с академической точки зрения.

Проблема места и роли традиционных институтов вообще и кланов в том числе заслуживает внимания уже потому, что «проблема конструирования самоидентификационных моделей и в то же время поиска идентичности в окружающем пространстве» является для стран постсоветской Азии центральной[274].

Общей чертой модернизации большинства постсоветских политических режимов (исключая политический порядок стран Балтии, включенных в социально-политическое пространство ЕС), является ее консервативный сценарий, обусловленный имплементацией централизованной вертикали исполнительной власти как стержневого элемента политической системы.

В отсутствие веками формируемого на Западе механизма правового регулирования социальной организации именно сильная (и даже авторитарная) персонифицированная исполнительная власть, вне зависимости от личных качеств ее лидера, становится единственным элементом политической системы, обеспечивающим стабильность общества[275].

Обязательное присутствие в политической системе постсоветских стран Центральной Азии централизованной вертикали власти, конечно, не означает изъятия их демократической перспективы, а лишь предполагает особый путь ее воспроизводства. Профессор политологии Канзасского университета М. Омельченко по этому поводу говорит: «На вопрос о том, могут ли недемократичные страны стать демократичными, является утвердительным – могут, хотя бы в головах и дискурсах правительств и людей. Лидеры государства Центральной Азии разработали и активно продвигали собственную “модель” демократии в Казахстане, консультативной демократии в Кыргызстане, и “узбекской модели” демократии в Узбекистане. Такие альтернативные понимания демократии оказывают сильное воздействие на население»[276].

Попытка воспроизвести либерально-демократический порядок в условиях несложившейся традиции законопослушания привела во всех республиках постсоветской Азии к криминализации и хаосу. Как уже говорилось ранее, «реинкарнация» патриархальных институтов явилась следствием самоорганизации социальных систем при разрушении советской государственности, коммунистической идеологии и нравственных устоев. Именно кланы, уходящие корнями в обычное право и патриархально-религиозные скрепы, заместили активно разрушаемый советский социальный строй.

Надо ли специально доказывать, что и сегодня правовое пространство стран Центральной Азии далеко не сформировано. Таким образом, центральная власть с ее доминирующей персонифицированной вертикалью остается обязательным компонентом режимов новых независимых государств, а не рудиментом, доставшимся от «тоталитарного» советского прошлого и не признаком недоцивили-зованности, обусловленным историко-культурными основаниями.

Вне централизованной властной вертикали социальная перспектива постсоветских азиатских республик представляется далекой не только от цивилизованного устройства, но даже слабо согласующейся с укреплением суверенитета. Неслучайно даже в Киргизии, наиболее «продвинувшейся» в недавнем прошлом по направлению к парламентской форме правления, актуальные потребности общественного развития препятствовали воспроизводству политического режима в таком формате. Каждый пришедший на вершину власти президент этой страны неизбежно стремился выстроить все ту же централизованную вертикаль, заменив прежних чиновников и парламентариев своими единомышленниками (то же самое происходит во вполне «европейской» стране – Украине)[277].

Социальная подвижность централизованной вертикали власти, обусловленная прежде всего стремлением к стабильности и само-воспроизводству, позволяет предположить (хотя бы на гипотетическом уровне) ее способность к социализации (подвижки в сторону общественных интересов). Именно эта характеристика центральной власти делает этот элемент более восприимчивым к общественным запросам клановой организации, в отличие от элитных групп, преследующих узкокорпоративные интересы. Например, будучи, безусловно, представителем команды Елбасы, нынешний президент Казахстана К. Ж. Токаев, стремится дистанцироваться от вызывающей в обществе массовое недовольство Дариги Назарбаевой, занимавшей пост руководителя сената страны. В начале мая 2020 г. на заседании Центральной избирательной комиссии было принято постановление «О прекращении полномочий депутата Сената Парламента Республики Казахстан Назарбаевой Д. Н.»[278]. Думается, неслучайно это решение было принято президентом РК после того, как общественное мнение казахстанцев бурно отреагировало на то, что «сначала сын Дариги Айсултан, страдающий от наркотической зависимости, обрушил на мировую общественность грязное белье казахстанской правящей элиты. Затем британские власти обнаружили банковские счета Дариги с многомиллионными суммами, которые явно нажиты не совсем законно, из-за чего средства сразу же были заморожены. Возможно, что именно поэтому Нурсултан решил поменять планы в отношении своей дочери»[279].

Коллизия дуалистичного положения центральной власти «всего региона Центральной Азии» в актуальной ситуации заключается не в балансировании между интересами элитных групп (как это было на первом этапе обретения странами независимости), а в системном выборе между запросами последних «на возможность поставить и решить свои проблемы совершенно разного характера» и общественными ожиданиями на изменения.

Похоже, что возможность «нового поколения» политической элиты в воспроизводстве механизма «преемник» или «ужесточения режима» в отсутствие внятного стратегического решения, устраивающего общество, исчерпана.

«Обратим внимание, – пишет И. А. Сафранчук, – что в Туркмении, Узбекистане и Киргизии новые президенты не только перестраивали под себя внутриэлитный баланс, но и выдвигали политические, экономические и социальные инициативы, которые шли вразрез с курсом их предшественников. Они были вынуждены это делать именно из-за накопившегося запроса перемен. Даже в отсутствие полноценных конкурентных выборов необходимо, чтобы первое лицо принималось обществом. Те механизмы легитимации, которыми могли воспользоваться первые президенты, недоступны их преемникам. Они должны чем-то привлечь массы, дать надежду на лучшее. Так случилось в Туркмении, где после «эпохи золотого века» (последняя официальная идеологическая конструкция Ниязова) Гурбангулы Бердымухамедов объявил «эпоху возрождения». Так было и в Узбекистане, где бывший при Каримове 18 лет премьер-министром Шавкат Мирзиеев инициировал экономические и административные реформы, которые заметно расходятся с прежним курсом»[280].

Современная политическая ситуация постсоветской Центральной Азии настоятельно диктует продуцирование властной вертикалью, консолидирующей социумы, повестки, говоря словами эксперта Р. Саттарова: «Центральноазиатские страны должны реально выбрать модернизационный источник, пока же разговоры, как “мы изучаем опыт передовых стран мира», ни к какому эффекту не приведут, и, наоборот, все больше будут тормозить имитационную модернизацию и демократизации…” Наиболее достойным источником модернизации являлись бы страны Юго-Восточной Азии и Восточной Азии. Мы должны изучать опыт, как различные модели приживались и развивались в традиционных обществах. Сколько бы ни восхищались опытом Берлина, Лондона и Парижа, в силу принадлежности наших стран и развитых стран к различным мирам, это не даст реального эффекта. Кивание в сторону США, Великобритании, Франции и Германии будет приводить только к усилению максималистских устремлений без реальных достижений»[281].

Учитывая мировой опыт (Турция, Иран), консолидирующая повестка, предлагаемая гражданам (в случае, если действительно является таковой), во-первых, агрегирует неоднородное общество (в том числе имеющее клановую структуру), а во-вторых, отличается вариативной направленностью. Так, например, после иранской революции (1979 г.) на смену «объединяющей» стратегии вестернизации шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, не выполнившей задачи консолидации общества, стала реализовываться линия исламского единства Рухоллы Хомейни[282], которая по настоящее время остается актуальным фактором сплоченности нации.

Напротив, именно секуляризация и вестернизация стали основным выбором турецкого общества после реформ Мустафы Кемаля Ататюрка.

Результаты уже упомянутого соцопроса в постсоветских азиатских республиках вполне подтверждает вариативность стратегии общественного развития, которая могла бы преодолеть клановую, территориальную, родоплеменную гетерогенность социумов.

Удельный вес ответов на вопрос «Какие условия могли бы позволить почувствовать Вам себя частью не только большой семьи, рода территории проживания, но всего народа?»[283]

Заметим, что и современные сложно структурированные центральноазиатские социумы интегрируются вокруг двух главных вопросов: обеспечение безопасности, территориальной целостности страны и единства исламской уммы. Кстати заметить, борьба за сохранение суверенитета Турции стала основным целеполаганием, сплотившим нацию вокруг Ататюрка.

Стратегии, актуализируемые центральной властью для консолидации общества, во-первых, безусловно, не отличаются равной степенью эффективности с точки зрения достижения желаемого результата (скорее «точное попадание» – редкое исключение, особенно в условиях нарастающей сложности социумов). Например, в Китае удалось сплотить общество на основе программных установок КПК о достижении лидерства страны и народного благосостояния, жестко проводимых в жизнь[284]. Нынешней российской власти удалось консолидировать социум вокруг идеи возвращения Крыма в состав России. Вряд ли такой же продуктивной с точки зрения единения россиян станет властная идея патриотизма, которая «заключается в том, чтобы посвятить себя развитию страны и ее движению вперед» в условиях нарастающего неравенства.[285] Во-вторых, консолидирующая идея не имеет тождественной социальной рефлексии. В условиях социальной дифференциации стратегии центральной власти, ориентированные (даже латентно) на отдельные группы интересов, социальные сообщества могут играть противоположную консолидации роль. Тем более в случае, если такая стратегия продвигается в расчете на элитное лидерство, ее результат с точки зрения консолидации всего социума и преодоления клановой дифференциации представляется не очевидным. В этой связи следует заметить, что представительная демократия и в целом политический строй Запада, основанный на консенсусе элит, в постсоветской реальности выглядит нерелевантно.

Отдавая дань традиции «догоняющей модернизации», представители центральной власти постсоветской Азии до сих пор склонны считать механизм сбалансированности интересов элит работающим в достижении социальной стабильности. Например, на закрытой встрече с представителями политического истеблишмента в ноябре 2018 г. под общим рефреном «Как нам обустроить Кыргызстан», заявил: «Государства, где элита могла прийти к единому мнению по развитию страны, всегда добивались успехов. Сейчас в Кыргызстане много вопросов и проблем, которые нужно решать с участием всех общественно-политических сил. Я уверен, что вы сможете стать этой объединяющей силой страны»[286].

Напротив, многие исследователи справедливо считают внутри-элитные конфликты одним из факторов дестабилизации социально-политической обстановки в Центральной Азии. Так, в представлении Е. А. Иванова и Л. М. Исаева, оценка дестабилизирующих факторов (по 5-балльной шкале) в пяти постсоветских азиатских республиках выглядит следующим образом. Причем внутриэлитные конфликты исследователи «операционализируют» «через три ключевых размежевания: этноплеменное конфессиональное и раскол внутри элит».

Оценка показателя общего потенциала конфликтности Assessment of the Overall conflict Potential Indicator[287]

Результатом «раскола могут стать центробежные тенденции», которые в случае крайней формы проявления приведут к фрагментации страны или, по крайней мере, к социальной энтропии.

Стратегия, направленная на поддержание консенсуса элит, не только не способствует внутриэлитной стабильности, но не способна консолидировать общество и результироваться в преодоление родоплеменного и кланового деления социумов центральной власти. На отличие в восприятии перспектив развития страны в обществе и элитах постсоветских азиатских государств указывает, например, прошедшая в Узбекистане дискуссия о вступлении в ЕАЭС. Большинство представителей элитных сообществ отрицательно отнеслось к идее интеграции в эту структуру. Негативное отношение к ЕАЭС было бы понятно, если бы эта страна не имела от объединения с Евразийским экономическим союзом никаких рациональных выгод. Однако только в 2016–2018 гг. товарооборот Узбекистана со странами ЕАЭС вырос на 52 % (9,65 млрд долл.), что эквивалентно 30 % всего товарооборота этого государства. Известный узбекский экономист Д. Рахимова заявила на страницах правительственной газеты, что «гарантированное свободное передвижение товаров, услуг, капитала и рабочей силы внутри Союза может положительно повлиять на экономическое развитие Узбекистана»[288].

Несмотря на очевидные выгоды для узбекского общества, лидер партии «Национальное возрождение» Алишер Кадыров обвинил сторонников вступления Узбекистана в ЕАЭС «в желании возродить СССР и ослабить суверенитет государства». «Мы категорически против вступления в так называемый экономический союз, который преследует политические цели», – заявил партийный боне.

Бизнесмен Азиза Умарова заявила, что «ЕАЭС обречет Узбекистан на изоляцию и зависимость от экономически неблагополучной России»[289].

По поводу роли элит, в том числе инкумбентов клановых сообществ на начальном этапе становления суверенитета новых независимых государств, в том числе России и постсоветских стран Центральной Азии, в докладе Всемирного банка говорится: «Доверие и сдерживающие начала заложены в самой природе политических институтов, сложившихся под влиянием культурного и исторического наследия, которое определяло выход из коммунистической системы. Во многих странах СНГ и Юго-Восточной Европы, где государство было захвачено узким кругом лиц со своими частными интересами, в основе падения коммунизма лежало не широкое общественное движение, а соперничество между конкурирующими друг с другом элитами. Замысел создания новых политических механизмов в этих “концентрированных политических режимах” принадлежал находившимся у власти руководителям и имел часто своей целью укрепление их власти. Эти механизмы не пользовались доверием, достаточным для того, чтобы обеспечивать постоянную поддержку населения всеобъемлющей программе реформ»[290].

Надо ли специально говорить, что доверия общества к реформам, осуществляемым на основе консенсуса власти и элитных сообществ, в настоящее время не прибавилось, но в условиях нарастающего неравенства, видимо, полностью исчерпалось.

Мало того, авторы доклада Всемирного банка отмечают, что дальнейшая модернизация стран СНГ вообще и Центральной Азии в частности возможна только через «мобилизацию усилий всех проигрывающих от частичных реформ», и «снижение высокого уровня концентрации выгод, извлекаемых олигархами и инсайдерами»[291].

Указанное направление стратегии общественного развития в сторону более справедливого распределения национального достояния, естественно, вызовет противодействие со стороны его основного держателя (в Центральной Азии таковым является верхушка клановой организации). Таким образом, клановая матрикула постсоветских азиатских независимых государств неизбежно станет (и уже является) препятствием модернизационного процесса. «Третий урок состоит в признании того факта, – утверждают составители доклада, – что те, кто выиграл от проведения начальных этапов реформ, включая либерализацию и приватизацию, могут стать противниками дальнейших мер по реформированию, когда последние приводят к уменьшению первоначально полученных подобными победителями значительных, но носящих потенциально временный характер выгод или незаработанных доходов. Эти победители будут проявлять тенденцию к противодействию реформам»[292].

Дальнейшее продвижение модернизационного процесса в странах посткоммунизма (которое в центральноазиатских государствах должно преодолеть клановую разобщенность социумов) в докладе связывается с единственно возможной стратегией власти к социализации (обретением общественного доверия). Кстати заметить, в Венгрии, где власть зиждется на семейно-клановом фундаменте, даже европейский политико-правовой режим не справляется с задачей утверждения конструктивного направления общественного развития.

Как показал венгерский исследователь Балинт Мадьяр, в стране «сформировался особый тип автократического режима – государство посткоммунистическое (в массовом порядке превратившее государственную собственность в частную) и мафиозное по способу своего устройства и функционирования. Специфика Венгрии – неоархаика. Меж декораций демократических институтов встроены полномочия главы патриархальной “семьи” – реликта досовремен-ного общества. Всего их около сотни человек. В руках этой “семьи”, некровнородственной по происхождению, сконцентрированы экономический бизнес и власть в стране. Принятые в “семью” лица искусно применяют бескровные методы государственного насилия. В основе существующего порядка – их безусловная преданность и подчинение стоящему в центре системы полиарху, который занимает пост премьер-министра. Вместе с тем, – считает Б. Мадьяр, – что мафиозное государство уже утратило привлекательность. За сим последуют его эрозия, агония, крах…»[293].

Клановая фрагментированность Кыргызской Республики, существовавшая достаточно продолжительный исторический период, сама по себе, конечно, не является основанием для неизбежной сецессии. Аргументом в пользу этого могут служить факты из прошлого и настоящего республики. Так, А. Акаеву, первому президенту Киргизии, благодаря выдвинутым идеям в ходе выборной компании удалось получить до 61 % голосов южан (в среднем 72 %)[294]. В начале 2010-х годов, по мнению исследователя И. В. Подобеда, проявилась тенденция к появлению «синтетических» альянсов южных и северных партий (вероятно, самыми яркими примерами здесь будет альянс северной «Республики» и преимущественно южной «Ата-Журт», появившийся перед выборами 2015 г., и ряд партий последнего электорального цикла 2020 г.), а также появление кандидатов, которые воспринимались как “свои” и на юге, и на севере – к таким можно отнести А. Атамбаева, который, будучи выходцем с севера, принадлежит к южному крылу ичкилик, и действующего президента С. Жапарова, который в своей риторике апеллирует к общенациональной идее»[295].

Таким образом, очевидно, что, несмотря на клановую автономность, общенациональные идеи и понятные перспективы общественного развития являются трансобщинным механизмом, способным объединить нацию, поводом для проведения межплеменного курултая в Киргизии в 2010 г., на котором представители всех местных общин вырабатывали единый подход в борьбе с криминализацией страны, сопровождавшей «тюльпановую революцию»[296].

Факты говорят за то, что политический класс постсоветских республик Центральной Азии в целом осознает проблему консолидации нации для преодоления структурного размежевания клановых общин. Второй президент Казахстана, К.-Ж. Токаев, не раз акцентировал значимость этой стратегической задачи. Необходимо заметить, что единство казахстанской нации особенно отчетливо проявилось в общественной позиции по поводу актов террористической направленности в Алматы в январе 2022 г. По данным экспресс-о-проса, проведенного Институтом стран СНГ (Москва), 83 % респондентов из числа алмаатинцев (всего опрошено 423 чел.), несмотря на родоплеменную принадлежность, осудили беспорядки с применением насилия в южной столице Казахстана, а 57 % высказались за возможность мирных протестов и диалога с центральной властью[297].

После стабилизации в стране президент К.-Ж. Токаев заявил о намерении осуществления широких реформ в стране на основе тщательного изучения общественных потребностей.

Свой путь преодоления клановой конкуренции ищет администрация президента Киригзии С. Жапарова. Его однофамилец, премьер-министр страны Садыр Жапаров, в интервью по поводу планов правительства после конституционной трансформации Киргизии в президентскую республику заявил: «Это было до той конституции, которую народ наш принял в связи с избранием нового главы государства – Садыра Жапарова. Я очень рад, что закончился десятилетний период безвременья, так называемой парламентской демократии, когда по итогам выборов разные фракции, как пирог, разрезали наш Кыргызстан. За эти десять лет мы потеряли всех профессиональных управленцев. Как результат – вы видите, в каком состоянии находится экономика нашей страны. Винегрет, который создавался после каждых парламентских выборов, не давал возможности работать исполнительной ветви власти, она стала продолжением парламента. Везде были дискуссии, совещания, защита интересов фракций, которая выдвинула их, защита интересов лидеров фракций, во многих случаях эти интересы не совпадали с народными интересами. Вакханалия коррупции, теневой экономики, возможность разбогатеть с помощью власти привели к той катастрофе, которая случилась в прошлом году. Президент Садыр Жапаров полон решимости не допустить ничего подобного. По новой конституции правительство теперь формирует сам глава государства»[298].

Вместе с тем имеется и экстремальный вариант борьбы с клановыми притязаниями, который демонстрирует Туркмения. В результате заложенной С. Ниязовым печальной традиции в тюрьме Овадан-Депе («Живописный Холм») таинственно исчезают целые общины»[299].

Технологии, основанные на «простом» решении проблемы преодоления клановой разобщенности через договор центральной власти и элитной верхушки, относительно успешно работавшие на начальном этапе становления суверенитета ННГ Азии, оказываются в текущей ситуации малоэффективными. Так, попытка Э. Рахмона преодолеть сепаратизм Горно-Бадахшанской автономной области, заставив бывших полевых командиров Объединенной таджикской оппозиции (ОТО) подписать протоколы с обязательствами отказаться от нелегальной деятельности, представляются малопродуктивными и совсем не работают на преодоление социального раскола. По мнению таджикского эксперта Адолат Мирзоевой, причиной напряженности между центральной властью и регионом является правительственная политика, не отвечающая интересам населения. «Ситуация на Памире остается сложной. ГБАО, обладая огромными природными богатствами, до сих пор нищий регион. Де-юре ГБАО – автономия, но де-факто нет. Все, что творится в ГБАО, это не вина населения, это не вина “народных лидеров”, а следствие отношения правительства Таджикистана к региону». По ее словам, «в Бадахшане работают только китайские инвесторы. Власть им отдала серебряный рудник Бозор-Дору, разработку рубиновых месторождений. Безработица среди местного населения абсолютная. Если бы не Россия и не отток грамотного (а Бадахшан всегда отличался хорошим образованием) населения на заработки, то здесь давно произошла бы социально-экономическая катастрофа…»

«Народ Памира возмущен тем, что неформальных лидеров ГБАО называют криминальными авторитетами. Ни одно из предъявленных им обвинений еще не было доказано, ни один из них не был под следствием и тем более не был судим…» «Два месяца Душанбе держит целый регион в напряжении, пытаясь таким образом “усмирить” проблемный регион. Но вряд ли это получится. В отличие от остальной части Таджикистана, населенной мусульманами-суннитами, жители Памира исповедуют исмаилизм – шиитское течение в исламе, у них высокий уровень этнического самосознания, это самая сплоченная часть населения Таджикистана. Сильное чувство общинной солидарности базируется на клановородовых отношениях. Памиру не стоит диктовать, с Памиром надо договариваться»[300].

Досрочное сложение президентских полномочий Елбасы Н. Назарбаева политологи рассматривают по-разному. Безусловно, начавшийся в Казахстане «транзит власти» явление сложное и не имеющее простого объяснения. Однако за пределами поля зрения аналитиков остается одна важная предпосылка решения первого президента. Дело в том, что укрепление его власти на протяжении четверти века осуществлялось на основе сформировавшегося баланса клановых интересов. «В Казахстане, – пишет в докладе Института стран СНГ заведующий отделом Средней Азии и Казахстана А. В. Грозин, – за все годы независимости не удалось достигнуть ликвидации структурных расколов неформального типа, которые проявляются в виде клановой фрагментации элит и их периодическом противоборстве друг с другом. В результате, казахские элиты, разделенные разными интересами, имеют возможность использовать жузовые/племенные расколы как ресурсы в политической и экономической борьбе. Это создает дополнительные трудности для Назарбаева в сдерживании межэлитного противостояния»[301].

Дальнейшее функционирование центральной власти на основе баланса клановых интересов стало невозможным; особенно на фоне активизирующегося общественного движения.

С другой стороны, полный разрыв с интересами элит без ущерба интересам собственного «большого семейного клана» был тоже невозможен (даже по имиджевым соображениям). В этой ситуации необходимым ходом «на шахматной доске» национального политического процесса стало выдвижение на президентский пост человека, не ангажированного клановыми интересами. Такой персоной и стал К.-Ж. Токаев (старшежузовец, но не замеченный в проявлениях семейственности).

На выбор политического курса, отражающего императив социализации власти помимо собственно общественного движения влияет множество факторов.

Первый в их ряду состоит в инерции движения в направлении декларированного с первых лет независимости либерально-демократического курса (или, вернее сказать, его имитации). Например, президент Туркмении (Аркадак), объявив о наступлении «эпохи могущества, процветания и благополучия» страны, в конце сентября 2018 г. выступил перед Народным советом с заявлением о переходе «от социально ориентированной экономики к рыночной», что «позволит улучшить и без того хорошие экономические показатели и привлечь иностранные инвестиции»[302].

При этом «в туркменских магазинах сегодня нет муки, не хватает хлеба и мяса. В разы выросли цены на масло, сахар и молочные продукты. Очереди за крупами, сигаретами и вареной колбасой расписаны на месяц вперед. Власти республики ситуацию не комментируют, а местные СМИ сообщают о продуктовом изобилии и росте благосостояния граждан. Чтобы купить положенные на человека три буханки хлеба, жителям Туркмении приходится с самого утра занимать очередь в магазине. Но и это не гарантия, что его хватит на всех. Мясо, яйца, кондитерские изделия достать практически невозможно. Бизнесмены скупают элитное жилье, пытаясь хоть как-то сохранить деньги в ожидании обвала туркменской валюты – маната»[303].

Привыкшие покупать дешевые продукты в государственных магазинах не располагают средствами для их покупки в коммерческих супермаркетах; с 2019 г. введена плата (ранее отсутствовавшая) за коммунальные услуги; наблюдаются затруднения со снабжением населения бензином, сигаретами и т. д.

Один из осведомителей «Независимой газеты» о положении в стране говорит так: «Всю полноту этих трат сейчас перенесли на население, которое привыкло к дотациям на товары первой необходимости и услуги тоже, сейчас все это почти ликвидировано. Но ропот населения связан именно с утратой доступа к товарам по низкой цене, учитывая, что зарплаты упали, а товары остаются только по реальным, рыночным, коммерческим ценам. А мелкооптовая торговля пока не успевает развернуться и заполнить эти ниши. Самые большие проблемы не столько с продуктами, сколько с лекарствами. Отсутствуют целые категории лекарств – сердечные, для женского здоровья, препараты для диагностики. Власти стараются заменить что-то местными суррогатами, препаратами неизвестного происхождения, но это вызывает другую череду проблем. Плюс максимально коррумпированная система получения лицензий. Главный вопрос на таможне при прохождении контроля: “Везете ли вы лекарства и сигареты?”»[304]

По мнению экспертов, ситуация в Туркмении чревата возможностью народного бунта.

В августе 2018 г. о том, что в Узбекистане закончилась «эпоха национального возрождения» и начался этап «национального процветания», заявил президент этой страны Ш. Мирзиёев. В этой азиатской республике запущены либеральные «реформы» практически во всех сферах общественной жизни, которые сопровождаются громкими посадками, расчищающими «путь» новому.

Со ссылкой на восстановление законности были проведены акции изъятия «незаконно нажитых» активов семьи бывшего президента. Генеральная прокуратура Узбекистана 28 июля 2017 г. заявила, что «в 2015 году Гульнара Каримова была признана виновной по статьям 165 («Вымогательство»), 167 («Хищение путем присвоения или растраты»), 179 («Лжепредпринимательство»), 184 («Уклонение от уплаты налогов или других обязательных платежей»), 227 («Завладение, уничтожение, повреждение или сокрытие документов, штампов, печатей, бланков, государственных номерных знаков автомототранспортных средств и их прицепов (полуприцепов)» и другим. Ей было назначено наказание в виде 5 лет ограничения свободы. В настоящее время продолжается расследование по второму уголовному делу, в рамках которого Каримова заключена под стражу»[305].

Возбуждено уголовное расследование по незаконному бизнесу младшей дочери И. Каримова Лолы[306].

Шаги по восстановлению законности сопровождались чистками в правоохранительных органах, начавшимися со смещения всемогущего главы СНБ Иноятова, его заместителей Шухрата Галямо-ва, Шухрата Ташпулатова[307], Таймуроза Алимова[308]. В обвинительном заключении по делам всех фигурантов присутствовало, помимо прочего, обвинение в покушении на конституционный строй республики. Завершил чистку рядов правоохранителей арест генерального прокурора страны Рашида Кадырова и 24 сотрудников прокурорской службы[309].

В настоящий момент президент Узбекистана активно занимается сменой регионального управленческого аппарата. Вслед за снятием хокимов Ташкентского района Б. Абдусаматова и Самарканда Т. Джураева[310] в мае 2020 г. был уволен хоким Мархаматского района Андижанской области Ш. Камчиев. В качестве претензии к главам регионов и городов были озвучены недостатки в работе по созданию благоприятных условий для развития экономики[311].

Вторым шагом после чистки рядов правоохранителей стала реформа вооруженных сил на основе создания и реконструкции предприятий ОПК. Президент Узбекистана Мирзиёев заявил, что, «имея соответствующий научный и промышленный потенциал, в стране в течение 25 лет не уделяли должного внимания созданию ОПК, что, естественно, отразилось на уровне оснащенности вооруженных сил».

Однако, как и в случае с наведением правопорядка, основной деятельностью в этом направлении стала кадровая «расчистка». Сначала был понижен в должности, а затем и уволен со службы министр обороны республики Кабул Бердиев. Ряд отставок в военном ведомстве президент прокомментировал так: «Многие должностные лица в Минобороны не оправдали оказанного доверия, показали себя пассивными и безынициативными, не могут и не умеют самостоятельно принимать решения и брать на себя ответственность». Освобождены от занимаемых должностей два заместителя министра обороны, а также уволены около 40 высших военных чинов и 36 понижены в должности[312].

Реформа в аграрном секторе страны свелась к публичным посещениям и обещаниям государственной помощи предприятиям Ферганской области[313]. В стране на высшем политическом уровне активно продавливается политика сокращения хлопковых посевов и передачи полей под продовольственные культуры. Однако высвобождающиеся поля активно скупает крупный бизнес (земля продается не в собственность, а в пользование, но с правом передачи по наследству). Бывшие хлопководы, продав свои участки, переходят в социальную категорию наемных рабочих на селе. Прекратилась практика индексации зарплат, проводимая при И. Каримове дважды в год[314].

Поверившие в «узбекскую оттепель» люди обращаются в созданные Мирзиёевым народные приемные (к середине 2018 г. туда обратились более 5 % граждан страны)[315]. Пожалуй, из всех реформ эта мера, направленная на создание постоянно действующей диалоговой площадки власти и общества, в большей степени способствует созданию климата национального единства.

Фактически не вылились в плоскость практических дел начинания новой администрации в создании «электронного правительства и широком внедрении IT интернет-технологий, а объявленная инициатива организовать в каждом районном центре Business City вылилась в смену вывески на местных рынках. В целом реформаторские инициативы Ш. Мирзиёева наблюдатели охарактеризовали как либерализацию, перестройку, оттепель. Правда о системности нововведений, – пишет В. Джанашия, – пока говорить не приходится. Но цель ясна: идет поиск подходящей модели капитализма. Идти по пути шоковой терапии в Узбекистане не рискуют, стремясь сохранить относительную стабильность в бедной густонаселенной стране с взрывоопасным, преимущественно безработным молодым населением»[316].

Либеральный вектор модернизации является доминирующим и в казахстанском истеблишменте. С 2015 г. в республике запущен масштабный проект Международного финансового центра Астана. Реализация этого проекта осуществляется в рамках обнародованного Н. Назарбаевым плана структурных реформ «100 шагов», направленного на достижение пяти целей: «формирование эффективного госаппарата, создание подотчетного государства, обеспечение верховенства закона, содействие индустриализации и экономическому росту, укрепление гражданской идентичности»[317].

Уже в 2018 г. МФЦА попал на 88-е место в рейтинге 96 мировых финансовых центров. В рамках запущенной программы «100 шагов» осуществляется беспрецендентная приватизация госактивов, которые ранее управлялись АО «Самрук-Казына» (контролировало предприятия стоимостью 67 млрд долл.). В 2019 г. были проданы пакеты акций «Казахтелеком» и «Air Astana», в 2020 г. реализации подлежали пакеты акций «Казмунайгаза», железнодорожного комплекса «Казахстан темир жолы», горнорудного холдинга «Тау-Кен Самрук» и АО «Казпочта»[318].

Предпринимаемые меры в первую очередь направлены на исправление ситуации, при которой государством контролируемые активы фактически являются «встроенными в чьи-то неформальные структуры».

Второму президенту Казахстана требуется максимально перекрыть финансовые источники ренты, питающие клановую верхушку, «заинтересованную в том, чтобы власть всегда находилась в ослабленном состоянии и вынуждена была обращаться за экономической поддержкой» к элитным держателям «социальной силы». Ближайшей стратегией К. Ш. Токаева стало «равноудаление олигархов из власти»[319].

Вместе с тем реформы, активно осуществляемые в Казахстане, в рамках либерального проекта, в большей степени ориентированы на внутриэлитное перераспределение ресурсов (в том числе властных) и не имеют выхода на перспективу консолидации социума.

Скорее всего, реформы, направленные на социализацию власти в Казахстане, последуют после январских (2022 г.) событий.

Малопригодна для сплочения общества и преодоления клановой дифференциации и осуществляемая в республиках Центральной Азии политика партийного строительства, составляющая одну из основ демократического транзита, осуществляемого в соответствии с западной моделью. По мнению одного из киргизских экспертов, «политические партии в стране – это клубы партнеров по интересам, зачастую бизнес-интересам. Стратегии таких клубов в основном базируются на отношениях с властью»[320].

Исчерпывающе по поводу партогенеза в постсоветских азиатских республиках высказался казахстанский политолог Айгуль Омарова. На вопрос: «Чем можно объяснить ажиотаж вокруг рождения новых партий?» она ответила: «Объяснение простое. В Казахстане наступил транзитный период, о котором так много говорили в последние годы. Вследствие этого в обществе возник некий хаос. В такие времена всегда появляются желающие половить рыбку в мутной воде. Сейчас многие клановые группы дезориентированы, находятся в прострации. Они не знают, к кому прислониться, к кому примкнуть. Естественно, что этим спешат воспользоваться разного рода ловкачи, обещают золотые горы. А поскольку клановым группам важно сохранить статус-кво, то они цепляются за таких людей и готовы финансировать любые их начинания, лишь бы удержаться на плаву и не потерять то, что имеют. Предлагают создать партию – хорошо, вот вам деньги на партию.

Но это лишь одна из причин того, почему дремавшее годами политическое болото ожило и забурлило. Есть и другая: в верхах решили взять процесс под свой контроль и попытаться самим создать либо партии, либо иные общественные объединения с расчетом на то, что позже из них сформируются партии. Подобные действия властей объяснимы – мы ведь хотим войти в 30 или 50 самых цивилизованных стран мира, а там существуют политические партии, которые влияют на жизнедеятельность общества. Следовательно, и нам надо соблюсти приличия, но при этом партии должны находиться под контролем властей. Последние тем самым пытаются убить нескольких зайцев сразу – показать, что идут в ногу со временем, и в то же время контролировать протестные настроения, направлять их в нужное русло»[321].

Одним словом, надежды реформаторов отыскать механизм консолидации общества на пути продвижения в направлении либерально-демократической стратегии и преодоления «кыргызча-лык» – киргиз или «казахпай» – казах, (приверженность традиции), малопродуктивны и имеют низкий конструктивный потенциал. Конечно, это не означает, что поиск властной идеи, способной выполнить задачу по сплочению социумов, не предполагает широких политических реформ, расширяющих участие граждан, или исключает рыночные принципы построения экономик, а лишь явственнее отражает императив – общественное развитие на основе традиции, а не исключения таковой как рудимента. По этому поводу ведущий научный сотрудник Института истории и этнологии им. Ч. Валиханова Б. М. Сужиков пишет: «Все реформы в Казахстане инициируются сверху, мозговой центр сегодня представлен в основном вестернизированным поколением управленцев, исповедующих ценности буржуазного либерализм и рыночной экономики. В то же время, как показывает практика, основная часть сельского населения продолжает консервативный уклад жизни. И первостепенную важность в пробуждении провинции, как отмечал английский философ Эрнст Гельнер, приобретает “сила слияния культуры и государства”. Проблема культуры в социально интегрированном, то есть бытовом значении, становится решающей для объяснения отношений общества и власти. Традиционализм здесь сказывается в том, что все новое получает оправдание только тогда, когда можно подыскать ему что-нибудь подобное в прошлом»[322].

Сценарий «преодоления» клановости, отстаиваемый сторонниками вестернизации азиатских обществ, изложила эксперт из Киргизии Дильбарой Вейцель. В ее видении направлениями модернизационного процесса должны стать:

«– внедрение вместо субэтнической и регионально-племенной солидарности реальных механизмов для успешной демократизации страны;

– принятие понятия “нация” как политико-правовой категории, а не как биологической, что приводит к конфликтам различных регионално-трайбалистских группировок за власть и собственность;

– изменение самой политической культуры граждан, связанной с патриархальным пониманием власти, когда в демократической системе верховенство должно занимать законность, а не персоны и не ориентации на местные ценности – род, клан, племя;

– недопущение гибридизации элементов демократии во внешние атрибуты, как, например, клиентелизованный характер партий, искусственный характер НПО и дистанцированности власти от населения»[323].

Однако пожелания автора, получавшей образование в одном из европейских университетов, основываются исключительно на западных установках продвижения демократического транзита, не отражающих социальную реальность постсоветской Киргизии. Позиция Д. Вейцель воспроизводит известное положение С. Хантингтона о том, что модернизация обязательно ведет к смещению «лояльности от семьи, деревни и племени к нации».

Однако вариативная общественная практика постсоветских независимых государств дает основание задуматься, по крайней мере, над существенной корректировкой утверждения С. Хантингтона.

Необходимо заметить, что надежды с замещением традиционных институтов Центральной Азии политической нацией родоплеменных отношений гражданственностью, а непосредственную демократию «демократическим транзитом» западного образца не оправдались, что признает практически единодушно не только научное сообщество стран постсоветского пространства, но и западная политическая наука.

Следует заметить, что, по крайней мере, инсценировка движения по пути, указанному западным опытом, во многом обусловлена стратегией власти центральноазиатских республик «многовекторного» выбора, который помимо имиджевых преференций сулит некоторые материальные выгоды (прежде всего для элиты этих стран).

Либерально-демократический выбор новых независимых государств активно поддерживает несистемная оппозиция, находящаяся, по известным причинам, за пределами стран. Однако существенного влияния на социально-политическую обстановку на родине таковая не имеет. По поводу «казахстанской оппозиции» политолог Айгуль Омарова высказалась таким образом: «Для меня нет такого понятия, как “казахстанская оппозиция за рубежом”. Есть разрозненные группы и отдельные люди, которые почему-то присвоили себе право именоваться оппозицией. Но давайте вспомним значение этого слова. В самом широком понимании оно означает партию, движение, общественное объединение или группу людей, выступающих против власти, существующего государственного режима либо мнения большинства (в последнем случае речь идет о внутрипартийных делах). Если исходить из такого понимания, то казахстанцев, которые живут за рубежом и время от времени делают заявления с критикой происходящего в стране, трудно назвать оппозицией. Практически все они не несут никакой идеологии и не высказывают идей, способных их объединить. К оппозиционерам можно отнести, да и то с большой натяжкой, только двоих, а именно Акежана Кажегельдина и Мухтара Аблязова. Вот вокруг них и пытаются, уж извините за такое выражение, кучковаться все остальные.

При этом, как лично мне кажется, позиции Аблязова сегодня, если говорить о противостоянии властям нашей страны и идеологическом наполнении, выглядят предпочтительнее. Поясню. Первым в свое время политическую партию как альтернативу провластным объединениям создал бывший премьер-министр Кажегельдин. Его РНПК, казалось, разбудила общество. И прежде всего, потому, что рядом с экс-премьером появились интеллектуалы, такие, например, как Нурбулат Масанов, а также люди с жизненным опытом, осознававшие, в какой стране хотели бы жить. Не случайно филиалы партии появились разом на всей территории Казахстана. И зачастую во главе их встали люди образованные, авторитетные, многих из которых знаю и искренне уважаю. Однако с высоты дня сегодняшнего считаю, что Акежан Магжанович не оценил соратников и не понял, какой потенциал в них заложен. И это печально. Ведь главное состояло в том, что это были прежде всего люди идейные. А сегодня таких, идейных, рядом с Кажегельдиным нет. После того, как РНПК под двлением властей и в результате самоустранения Кажегельдина приказала долго жить, часть активистов перебралась в ряды ДВК, другие вообще отошли от политики, а третьи вступили в официально зарегистрированные партии.

Но, возвращаясь к вопросу о том, как можно охарактеризовать казахстанскую оппозицию за рубежом, отвечу коротко: никак. Невозможно дать сколько-нибудь конкретную оценку людям, которые спорадически выстреливают какими-то заявлениями, но при этом не ведут никакой созидательной деятельности»[324].

В прямо противоположную сплочению общества сторону направлены акции несистемной оппозиции, разжигающие межнациональную и межконфессиональную рознь. Именно так выглядит инициированная опальным казахским олигархом Мухтаром Аблязовым компания «Злой казах»[325]. Вряд ли способны сплотить общества центральноазиатских республик действия оппозиции, спонсируемые спецслужбами мировых центров силы или их агентами. Так, совершенно очевидно, что «проект Жатва», пресеченный органами СНВ в Узбекистане, спонсировался через эмигранта, проживающего в Стамбуле, Мухаммада Салеха[326].

С наступлением нового этапа социально-политического развития стран Центральной Азии проблема консолидации и преодоления перспективы фрагментации стран осознается интеллектуальной элитой этих государств. Например, «новый идеолог» в администрации президента Казахстана Дархан Калетаев даже защитил докторскую диссертацию на тему «Социально-политическая консолидация казахстанского народа».[327] Однако реальных проектных стратегий объединения народов постсоветской Центральной Азии пока в общественной практике воспроизвести не удавалось. По этому поводу профессор М. Т. Лаумулин пишет: «Процесс построения “национального” государства в Казахстане носит фактически символический (имитационный) характер. Лакмусовой бумажкой в этом историческом эксперименте является полное отсутствие какой-либо общенациональной идеи, которая объединяла бы все социальные слои и этнические группы населения, хотя попытки сформулировать ее не раз предпринимались в ходе строительства государства»[328].

Необходимость консолидирующей нацию повестки, с разной степенью актуальности, ощущают власти центральноазиатских республик, особенно те, кто подхватил президентскую «эстафету» от «постсоветских тяжеловесов», которым удалось воздвигнуть «пьедестал» авторитаризма на неясной перспективе «светлого капиталистического будущего» и национальной мобилизации. Избранный президент Казахстана К.-Ж. Токаев в сложных условиях «транзита власти» вынужден адекватно отвечать общественному запросу на «изменение жизни к лучшему простых казахстанцев». «Обещанная мной политическая трансформация, – сказал он в первом послании народу, после вступления в должность, – будет постепенно и неуклонно осуществляться с учетом интересов нашего государства и народа. Мировой опыт свидетельствует о том, что взрывная, бессистемная политическая либерализация приводит к дестабилизации внутриполитической ситуации и даже к потере государственности». Специально К.-Ж. Токаев подтвердил право народа н мирные акции волеизъявления. Имея в виду народные протесты против социальной несправедливости и расхищения чиновниками народного достояния, президент высказался за реформирование одного из главных каналов кланового контроля над рентой – госсектора. В частности, К.-Ж. Токаев заявил о необходимости серьезной ревизии фонда национального благосостояния «Самрук – Казына». Из уст второго президента прозвучал тезис о существенном сокращении количества госкомпаний и совершенствовании системы госзакупок, которые в 75 % случаев осуществляются на неконкурентной основе[329].

По итогам 100 дней президентства общим рефреном правления нового лидера стала линия – управление для бедных. По словам директора международных программ Института национальной стратегии России Юрия Солозобова, «это означает, что страна поворачивается лицом к гражданам». Более конкретно по поводу нового курса власти высказался эксперт из Казахстана Жанар Тулудинова: «Были прекращены блокировки социальных сетей, даны разрешения на проведение митингов, объявлена концепция “слышащего государства” и созван Национальный совет общественного доверия. Напряжение между обществом и властью пошло на убыль, степень доверия к власти повысилась. Этому способствовали и меры в социальной сфере, в частности, кредитная амнистия для социально уязвимых слоев населения, повышение объема выплат адресной социальной помощи. В экономике Токаев сохраняет последовательную приверженность курсу на прозрачность, подотчетность обществу, приоритет интересов общества над интересами крупных финансово-административных групп. Он также объявил об освобождении субъектов малого и микробизнеса от налогов сроком на три года. При этом Токаев, по-видимому, понимает, что оздоровление экономики и социальной сферы невозможно без ревизии деятельности таких институтов, как квазигоссектор и Единый накопительный пенсионный фонд, эффективность которых вызывает большие сомнения»[330].

Одним словом, К.-Ж. Токаев выбрал путь политического реформирования, который политологи называют консервативной модернизацией[331]. Две главные составляющие такого пути заключаются в опоре на персонифицированную власть главы государства как единственного гаранта прав и свобод личности, неуклонное следование в направлении к расширению народовластия, а не на замещение таковой даже самыми совершенными процедурами представительства.

Руководствуясь опытом Китая, консолидировавшего население вокруг идеи «преодоления бедности», теоретическими представлениями А. Маслоу в «иерархии потребностей» и оценкой социальной реальности постсоветской Центральной Азии (в Казахстане 50 % населения живет на доход в 1300 долл, в год)[332], представляется наиболее продуктивным поиск искомой идеи, способной объединить граждан в достижении поэтапно осуществляемой политики повышения благосостояния нарпода. При этом следует исключить негативный опыт советской перестройки, а именно опережающего движения в сторону либерализации политических режимов.

Об обязательности сильной властной вертикали в модернизации новых независимых государств Центральной Азии, в том числе гарантирующей предотвращение тенденции клановой фрагментации стран, говорит директор Института международного и регионального сотрудничеств при Казахстанско-немецком университете профессор Булат Султанов: «Здесь очень важно, чтобы соперничество между кланами не привело к расколу государства. То, что мы видим в Ираке и Ливии, должно быть большим и серьезным уроком для политических элит ЦА». Говоря о социально-политической реальности некоторых стран Ближнего Востока, очевидно имеющих сходство с постсоветской Азией, он подчеркивает: «Там существуют интересы племен, родов, интересы регионов. Поэтому для того, чтобы держать их всех в состоянии единой страны и управляемости, нужен сильный режим. Американцы сказали, что нужна демократия, сняли режим Саддама Хусейна, Каддафи, сейчас им Асад не понравился. И в результате сегодня эти страны ввергнуты в состояние хаоса. Пройдет очень много времени, пока ситуация не «устаканится. Ситуация в ЦА очень сложная, и понятно, что хотелось бы провести как можно быстрее демократические, общественные, политические, экономические реформы, но тут нужно руководствоваться главным принципом врачей “не навреди”. Нужно очень деликатно подходить»[333].

Однако в противоположность Б. Султанову, высказывающему опасения по поводу деструктивного потенциала клановой дифференциации, способной в условиях нарастающей общественной активности стать катализатором сецессии центральноазиатских государств, другие эксперты полагают, что модернизация постсоветских социумов (по Ф. Фукуяме) через урбанизацию, глобальную мобильность населения, иностранные инвестиции, рост образования, порождающих «новые коалиции интересов», приведет к естественной депривации традиционных институтов[334]. В ответ на такое утверждение следует заметить, что советская политическая элита, в отличие от современной национальной, прилагала большие идеологические, пропагандистские, социально-политические меры для искоренения «патриархальных рудиментов», а азиатские союзные республики были вовлечены в поистине грандиозные революционные модернистские проекты, однако все это, как показала актуальная реальность, не устранило клановую организацию.

В настоящее время азиатские кланы являются органическим элементом политической надстройки и социального процесса, поэтому рассчитывать на их естественную ассимиляцию вряд ли справедливо.

В целом наиболее реалистичным представляется позиция Эдварда Шатца, профессора Университета в Торонто, автора книги о казахстанских кланах[335], который призывает воспринимать традиционные институты как данность, а не «как символ отсталости». Это «просто социальный и политический факт, – говорит он, – имеющий как негативные, так и позитивные аспекты»[336].

Конструктивно выглядят и его указания на возможность использования позитивного потенциала клановой организации. Говоря о кланах, он отмечет: «Хорошо, по сути, у нас есть готовая социальная сеть, которая готова к использованию. Почему бы не использовать ее для какого-то позитивного развития? В Кении это, возможно, осуществление ирригационных проектов или дорог соответствующими фондами центрального правительства совместно с местной сетью, обеспечивающей проект рабочей силой. В Казахстане может быть совсем по-другому, учитывая более быстрое экономическое развитие этой страны.

Но тем не менее вся идея состоит в том, чтобы признать, что это ресурс для казахов. Это не то, за что надо стыдиться или беспокоиться о том, чтобы не быть отсталым или что-то в этом роде. Нет, это просто часть казахской национальной традиции – знать свое родственное происхождение, и это определенным образом сказывается на личности. Почему бы не подчеркнуть положительные виды потенциальных траекторий для этого социального факта? И я не знаю, как именно это будет выглядеть – самим казахам придется вести такой разговор. Но я думаю, что разговор должен состояться, отчасти потому, что никто не знает – даже Назарбаев не знает – что последует за Назарбаевым. Как я уже сказал, несмотря на своего рода ядро клановой клиентуры, режим вполне способен встроить интересы клана в более широком обществе. На то, что случится после Назарбаева, нет никаких достоверных предположений. Нет никаких позитивных гарантий того, что это произойдет после Назарбаева. Так почему бы не создать очень конструктивную динамику в отношении родственных, клановых связей и почему бы не начать ее сейчас? Это мой ответ»[337].

Сказанное позволяет предположить возможность двух вариантов социально-политического развития клановой организации постсоветских республик, показанных в нижеприведенной схеме.

Может быть, излишне драматично, но все же достаточно точно раскрывает социальные тенденции первый отрицательный вариант социально-политической перспективы клановой организации постсоветской Центральной Азии, ведущей к фрагментации стран, изложенный в заключительной части аналитического доклада главного редактора интернет-ресурса «ЦентрАзия» В. Н. Хлюпина. По этому поводу он пишет так: «Самая большая угроза государственности ЦА-режимов – не внешняя экспансия, а внутренняя нестабильность, обычно порождаемая отнюдь не стихией низового народного протеста, а разложением и войной элит.

Схема. Два варианта социально-политической перспективы кланов постсоветской Центральной Азии

Непродуманное реформаторство – первый признак болезни и загнивания элиты. Власти понимают, что не могут управлять по-старому, но не знают, как преодолеть косность элитной бюрократии, которая дружно подхватывает и доводит до полного абсурда любую светлую идею Главного реформатора.

Политический ландшафт скуден как выжженный солнцем устюртский такыр, проблески растительности чахлые, окрас защитный, конфигурация саксаулообразная.

Медленно, но верно идет процесс постепенной Бастустанизации – формируются изолированные геополитические мини-анклавы (долины, районы), до которых не доходит Власть Центр. Там свои – фактические мини-президенты и гап-правительства («гап» – дружеские сообществ пловоедов). «Чайхонизация» местной власти – хоким (назначенец центра) вроде бы как и есть, но реально мобилизовать население он может только при помощи местных сообществ, группирующихся в махаллях по своим любимым чайхонам»[338].

На слабость институтов, неконсолидированность элит территориальное и клановое размежевание как основную угрозу социально-политической стабильности стран Центральной Азии указывает российский политолог А.В. Кортунов[339]. О том, что события в Кой-Таше (где произошло столкновение сторонников бывшего президента А. Атамбаева и правоохранителей) «уже фактически разделили киргизский народ на северных и южных», заявила правозащитница Рита Карасартова. Киргизский оппозиционер Равшан Джеенбеков сказал, что «разделение север – юг уже началось и снять его с повестки дня за полгода-год невозможно, тем более в бедной стране»[340].

Вряд ли справедливо полагать, что тенденция клановой дифференциации, ведущей к фрагментации стран постсоветской Центральной Азии, является единственным потенциальным направлением общественного развития. Нарастание общественного разочарования в возможности воспроизводства всеобщего благополучия на основе западных лекал актуализирует консолидацию азиатских социумов на традиционных ценностях, о которых Б. М. Сужиков пишет так: «Гуманитарии наших дней, включая зарубежных историков, пытаются каким-то образом реставрировать феномен групп, основанных на родственных связях, сделав формой социальной организации и политической жизни современности. Их схемы выстраиваются по лекалам, например, движения “Харам-би” в Кении, когда кланы мобилизуют свои ресурсы для достижения определенных целей, или методом адаптации родоплеменной идентичности к современным условиям на основе “корпоративности”. (Эдвард Шац. “Современная клановая политика: зов “крови’ в Казахстане и за его пределами”.) В политической истории Степи действительно наличествует достаточно иллюстраций стройной правовой организации консорции и взаимовыручки в казахском обществе. Как отмечала американский исследователь казахского права XIX в. Виржиния Мартин, “это был живой” организм, состоявший из норм и процедур, формировавших понятия справедливости, ответственности, морали…»[341].

Упомянутый в цитате кенийский опыт конструктивного движения кланов и здоровые проявления роста гражданского самосознания, выраженные, например, в волонтерском движении, говорят о значительном потенциале традиционных ценностей в консолидации народов постсоветской Азии. Принимая участие в национальном форуме волонтерского движения в феврале 2020 г., президент Казахстана К.-Ж. Токаев сказал: «Добрые устремления казахстанцев говорят о зрелости и успешности государства. Волонтерская деятельность играет важную роль в реализации реформ, модернизации всего государства. Своей работой волонтеры вносят конкретный вклад в реализацию реформ. Через трудолюбие, открытость миру мы сможем построить новую экономику, которая будет базироваться на передовых технологиях и высокой производительности труда. Активное продвижение идей волонтерства, несомненно, будет способствовать формированию новой парадигмы мышления казахстанцев»[342].

Вопрос положительной социально-политической динамики клановой организации постсоветских азиатских республик, таким образом, состоит в том, сможет ли центральная власть этих государств своевременно (выделено нами. – Авт.) продуцировать повестку, консолидирующую нации.

Таким образом, следует заметить, что в силу социально-политических условий кланы постсоветской Центральной Азии агрегируют две тенденции динамики. Одна из них, инициируемая конкуренцией элит, нарастающим неравенством и регионализацией традиционных сообществ, ведет к фрагментации и культурно-этнической разобщенности ННГ, а в дальнейшем и к сецессии. Другая фундируемая нерелевантностью либерально-демократического выбора и «реинкарнацией» традиционных ценностей, напротив, создает конструктивный потенциал консолидации и преодоления клановой разобщенности.

При этом очевидно, что доминирующее положение в политической системе стран Центральной Азии централизованной вертикали власти, значение ее стратегии приобретает основополагающее значение. Однако в условиях поднимающейся волны общественного движения бывших союзных республик вариативность принятия властных решений ограничивается необходимостью социализации, исход которой также далек от однозначности.

Заключение

Клановая организация стран постсоветской Центральной Азии – сложный феномен, вобравший традиционное содержание, черты, связанные с социально-политической модернизацией социумов и адаптирующийся в современной реальности.

Сложность сущностных качеств, обусловленная агрегированием черт прошлого, настоящего и будущего, требует, во-первых, нетривиальных подходов в теоретической концептуализации этого социального феномена, а во-вторых, научно-прогностического взгляда на таковой, исключающего простое решение проблемы, связанной с его перспективой развития.

Общественная практика свидетельствует о том, что точка зрения, согласно которой кланы, как патриархальный рудимент, уйдут в прошлое по мере осовременивания социумов, скорее всего, окажется нерелевантной.

Практически и академически более правильно оценить возможность адаптивного потенциала клановой организации и определить направления ее социально-политической динамики.

Имея в виду гетерогенность современных кланов со значительной традиционной компонентой, представляется наиболее адекватным структурационистский подход их теоретической концептуализации, предложенный Э. Гидденсом. Вместе с тем традиционная доминанта сущности кланов диктует необходимость обращения к идеям традиционализма Р. Генона.

Несмотря на общие черты азиатских кланов: обусловленность кровнородственными, территориально-этническими отношениями, их страновые характеристики имеют значительные особенности. С точки зрения определения возможных направлений социальной эволюции и места в политическом процессе важным представляется выделение среди них тех, которые характеризуют их в контексте глубины процесса формирования единой культурной и этнической идентичности. В странах, где этот процесс продвинулся достаточно (Казахстан, Узбекистан), их адаптивность к модернизации значительно выше, нежели в странах с незавершившимся процессом культурной и этнической интеграции. Функциональность и жизнеспособность клановой организации в актуальном политическом процессе Центральной Азии связаны с несколькими обстоятельствами. Во-первых, политический процесс постсоветской Азии представляет собой сложное явление, сочетающее традиционные институты и практики и «гибридные» сущности, внешне воспроизводящие либерально-демократический порядок. Причем формы «камуфляжной» демократии, прикрывая видимое стремление политических элит устраивать общественную жизнь как весь «цивилизованный мир», в действительности являются в том числе механизмом сохранения клановых структур (например, аккумулируя клановую лояльность в форму партстроительства).

Во-вторых, в условиях утраты (после развала советского режима) многих работающих инструментов управления социумами политический класс бывших азиатских союзных республик в полной мере использует конструктивный потенциал кланов в регулировании социально-политических процессов.

В-третьих, кланы Центральной Азии, как и в эпоху традиционного общества, продолжают выполнять роль института, гарантирующего социальную стабильность и механизма, обеспечивающего работу «социальных лифтов» (карьерного продвижения рядовых членов кровнородственных сообществ).

В-четвертых, имея в виду конкуренцию элитных групп, возглавляющих клановые сообщества, за доступ к административному ресурсу и контролю над финансовыми и рентными потоками, кланы остаются действенным инструментом стабильности центральной власти, поддерживающей баланс интересов в верхнем эшелоне политической надстройки.

Динамика социально-политического процесса в Центральной Азии обусловила «подвижность» клановой организации и вариативность ее эволюции. Важнейшим фактором влияния на перспективу развития азиатских кланов стала новая, несравнимая по размаху и глубине с предыдущими постсоветским волна общественной активности и «всплеска» самосознания граждан.

Рост общественного (в том числе протестного) движения оказывает значительное воздействие на клановые структуры в двух направлениях. Во-первых, через стимулирование социализации власти, вынужденной презентовать повестку, способную консолидировать нацию и, таким образом, направлять усилия на преодоление клановой дифференциации. Во-вторых, создавая условия социального выбора кланов: между интересами элитных групп, возглавляющих клановую иерархию, интересами местных авторитетов (родоплеменной, религиозной верхушки) и общенациональными ориентирами.

Другим, не менее действенным фактором, оказывающим влияние на подвижность клановой организации Центральной Азии, является очевидный общественный скепсис относительно проекта вестернизации новых независимых государств и актуализация традиционных ценностей. Метаморфозу, связанную с разворотом в сторону обычаев, традиций, культурных оснований, пытаются использовать местные лидеры кровнородственных сообществ и территориальных локализаций как весомый аргумент конкуренции с элитной верхушкой. Наряду с положительными последствиями «региональная укорененность» кланов несет в себе опасность культурной фрагментации стран и сецессии. Такие тенденции уже проявляются в Киргизии и Таджикистане. Подогреваемые извне, таковые способны стать значительным фактором дестабилизации этих стран.

Опасность развития клановой дифференциации, способной вылиться в развал пока не окрепшей государственности постсоветских стран Центральной Азии, не исключает реализации конструктивного потенциала традиционных институтов, а именно их консолидации вокруг общенациональных задач и имплементации общественного порядка, основанного на традиционных ценностях: справедливости, сохранения культурного достояния и самобытности.

Учитывая доминирующее место централизованной вертикали власти в политической системе постсоветских азиатских республик, именно властной стратегии принадлежит системообразующая роль в социально-политической эволюции кланов: способность (или отсутствие таковой) продуцировать повестку национальной консолидации, способную преодолеть клановую разобщенность страны.

Список использованной литературы и источников

I. Литература

«Вода бежит по открытому арыку», или Сооронбай Жээнбеков по происхождению «белая кость» // Ачык соз. 2017. № 23. 14 сентября.

«Мы хотим показать инвесторам, что можем не только митинговать, но и работать». Новый премьер Киргизии о планах наладить жизнь в самой неспокойной республике Центральной Азии // Коммерсант. 2021. № 2032. 10 ноября. С. 6.

Агеев Г. Ш. Внутриэтническая конкуренция и латентные сообщества в политическом процессе Казахстана. Автореферат дис…. канд. полит, наук. М., 2015.-27 с.

Агеева О., Гринкевич Д. Игра с олигополией // Ведомости. 2022. № 3(5399). 12 января.

Аджемоглу Д., Робинсон Д. А. Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты М.: ACT, 2015.

Айтаков С. Бывший Вечно великий. Первый президент Туркменистана Ниязов уничтожал целые кланы // Независимая газета. 2021. № 280(8331). 21 декабря.

Аманжолова Д. А. Советский проект в Казахстане: власть и этнич-ность. 1920-1930-е гг. М.; СПб., 2019. – 480 с.

Арифханов Ш. Центральная Азия: настоящее и будущее. Ташкент: Adabiyot uchgunlari, 2018. – 304 с.

Бакиев К. Боль, любовь и надежда: мой Кыргызстан. М.: Вайз Медиа, 2015. – 200 с.

Бертран Ж. де. Власть. Естественная история ее возрастания. М.: ИРИСЭН; Мысль, 2011.-546 с.

Болпонова А. Политические кланы Кыргызстана; история и современность // Центральная Азия и Кавказ. 2015. Т. 18. Вып. 3–4. С. 57–71.

Бородин Е. А. Клановый характер устройства Кыргызской республики // Мир и политика. 2012. № 3(66).

Васин А. А., Морозов В.В. Теория игр и модели математической экономики. М.: МГУ, 2005. – 272 с.

Востров В. В., Муканов М. С. Родоплеменной союз и расселение казахов (конец XIX – начало XX в.) Алма-Ата, 1968. – 255 с.

Генон Р. Кризис современного мира. М.: Академический проект, 2018. -265 с.

Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. М.: Академический проект, 2018. – 528 с.

Глобальная перестройка ⁄ Отв. ред. А. А. Дынкин, Н. И. Иванова. Институт мировой экономики и международных отношений РАН. М.: Весь Мир, 2014. – 528 с.

Глушенков П., Сидорова Г. Кланы // Совершенно секретно. 2007. Ноябрь.

Джанашия В. Узбекская оттепель // Эксперт. 2018. № 13. 25 марта -1 апреля. С. 57–59.

Джандосов У. Документы и публицистика (1918–1937 гг.). В 2 т. Т. 2. Алматы: Казахстан, 1999. С. 64–65.

Егоров В. Г., Мамадов М., Штолъ В. В. Консервативная модернизация постсоветских политических режимов. СПб.: Алетейя, 2017. – 146 с.

Ерофеева И. Казахские ханы и ханские династии в XVIII – сер. XIX в. // Культура и история Центральной Азии и Казахстана: проблемы и перспективы исследования. Алматы, 1997. С. 46–144.

Зуенко И. Ю., Кулинцев Ю. В., Муканбаев А. А., Рахимов К.К. Антики-тайские протесты на постсоветском пространстве // Россия в глобальной политике. 2020. Т. 18. № 6(106). Ноябрь-декабрь. С. 174–186.

Иванов Е. А., Исаев Л. М. О методике оценки текущего состояния и прогноза социальной нестабильности в странах Центральной Азии // Полис. 2019. № 2. С. 59–78.

Кадыров Ш. Элитарные кланы, штрихи к портретам. Осло, 2010.

Казахское хозяйство. Народный комиссариат земледелия Казахской Автономной Советской Социалистической Республики, 1926. – 186 с.

Кениг В. Скотоводческое хозяйство у пекинцев Ахала во второй половине XIX в. // Труды института истории, археологии и этнографии АН ТССР. Серия этнографическая. 1962. Т. VI. Ашхабад. С. 244–261.

Князев А. А. В Киргизии реанимируют Кокандское ханство // Независимая газета. 2019. № 188(7664). 2 сентября.

Коллинз К. Кланы, соглашения и политика Центральной Азии // Демократия. 2002. № 13. Март.

Комлева В. В. Международные НКО на территории стран Центральной Азии // Обозреватель-Observer. 2021. № 12. С. 5–19.

Константинов А. Мы не отвергаем ничего // Коммерсант. 2019. № 77(6557). 30 апреля.

Константинов А., Соловьев В. Шаг вперед – два шага назад // Коммерсант. 2022. № 7(7208). 18 января.

Кривопалов А. А. От Туркестана к Центральной Азии: политическое будущее региона. М.: Научный эксперт, 2016. – 1113 с.

Кризисы в Евразии // Эксперт. 2020. № 42. 12–18 октября. С. 15–17.

Крылов А. Б. Постсоветские государства: 25 лет независимого развития. Сб. статей: В 2 т. М.: ИМЭМО РАН. 2017, Т. 1.

Кушкумбаев А. Военное дело казахов в XVII–XVIII веках. Алматы, 2001.

Лакстыгал И. Клан выхода // Ведомости. 2022. № 7(5403). 18 января.

Лаумулин М. Т. К вопросу о формировании постсоветской государственности в Средней (Центральной) Азии // Контуры глобальных трансформаций. 2016. Т. 9. Вып. 5. С. 95–113.

Малышева Д. Б. Политические процессы в постсоветской Центральной Азии // Контуры глобальных трансформаций. 2018. Т. 11. № 3. С. 36–52.

Матвеева А. Угрозы исламизма в постсоветской Евразии // Центральная Азия и Кавказ. 1999. № 4(5) С. 99–100.

Мельников А. Путь в киргизский парламент прокладывают через мечеть // Независимая газета. Религия. 2021. 17 ноября.

Мизес Л. фон. Социализм. Экономический и социалистический анализ. М.: Catallaxy, 1994. – 416 с.

Мишугин Г., Никольский А. Хаотическая революция // Ведомости. 2020. № 128(5100). 7 октября.

Мишутин Г. Стабилизация по понятиям // Ведомости. 2020. № 131(5103). 12 октября.

Мухин В. В Узбекистане неожиданно нашли российских «шпионов» // Независимая газета. 2020 № 29–30(7793–7794). 14 февраля.

Мухин В. Узбекистан строит оборону по советским лекалам // Независимая газета. 2018. № 3–4(7195–7196).

Назарбаев И. А. Эра независимости. Астана, 2017. – 232 с.

Назиров Н. Д. Проблема политического ислама и конфликты в государствах Центральной Азии. Дис… канд. полит, наук. Душанбе, 2017. -179 с.

Негматов Н. Таджики. Исторический Таджикистан. Современный Таджикистан. Гиссар, 1992.

НортД., Уоллис Дж., Вайнгай Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для истории человечества. М.: Институт Гайдара, 2011.

Оверченко М. Кайрат Келимбетов: мы и «фин» и «тех» – две стороны одной медали // Ведомости. 2018. 11 декабря.

Панфилова В. Беспорядки в Казахстане затормозили передачу власти в Туркменистане // Независимая газета. 2022. № 5(8344). 14 января; № 6(8345). 15 января.

Панфилова В. В Бишкеке митингующие потребовали отставки силовиков // Независимая газета. 2019. № 259(7735). 26 ноября.

Панфилова В. В Бишкеке судят двух бывших премьеров // Независимая газета. 2019. № 30(7506). 13 февраля.

Панфилова В. В Казахстане начались аресты оппозиционных активистов // Независимая газета. 2019. № 273(7749). 13 декабря.

Панфилова В. В Казахстане начинается передел собственности // Независимая газета. 2022. № 3(8342). 12 января.

Панфилова В. В Киргизии провалились попытки госпереворота // Независимая газета. 2020. № 43(7807). 3 марта.

Панфилова В. В центре Европы создан национальный альянс Таджикистана // Независимая газета. 2018. 10 сентября.

Панфилова В. Невыносимое великолепие Туркменистана // Независимая газета. 2019. № 273(7749). 12 декабря.

Панфилова В. Невыносимое великолепие Туркменистана // Независимая газета. 2019. № 273(7749). 12 декабря.

Панфилова В. Неформальные лидеры Памира угодили в ловушку // Независимая газета. 2018. № 233(7425). 29 октября.

Панфилова В. Нурсултан Назарбаев объявил о перезагрузке в правящей партии // Независимая газета. 2019. № 161(7673). 1 августа.

Панфилова В. Президент Таджикистана готовит себе преемника // Независимая газета. 2019. № 267(7743). 5 декабря.

Панфилова В. Президент Туркменистана отдал под контроль сыну все финансовые потоки // Независимая газета. 2021. № 31(8082). 15 февраля.

Панфилова В. Президенту Киргизии грозят импичментом // Независимая газета. 2019. № 258(7734). 25 ноября.

Панфилова В. Рустаму Эмомали открыли дорогу в Сенат // Независимая газета. 2020. № 44(7808). 4 марта.

Панфилова В. Стабильность Киргизии опять под угрозой // Независимая газета. 2018. № 251(7443). 21 ноября.

Панфилова В. Таджикские выборы могут пройти по узбекскому сценарию // Независимая газета. 2020. № 8(772). 21 января.

Панфилова В. Тихие выборы президента Эмомали Рахмона// НГ-Дип-курьер. 2020. 19 октября.

Панфилова В. Туркменистан на грани бунта // Независимая газета. 2018. № 128(7320). 28 июня.

Панфилова В., Рокс Ю. Ташкенту предстоит усилить парламент // Независимая газета. 2019. № 283(7759). 24 декабря.

Патрон-клиентские отношения в истории и современности: хрестоматия. М.: РОССПЭН, 2016. – 415 с.

Переходный период: анализ и уроки первого десятилетия для стран Восточной Европы и бывшего Советского Союза. Исследование Всемирного банка ⁄ Пер. с англ. М: Весь Мир, 2002. – 296 с.

Переходный период: анализ и уроки первого десятилетия для стран Восточной Европы и бывшего Советского Союза. Исследование Всемирного банка. М., 2002.

Подобед И. В. Эволюция и внутренняя логика международных отношений Киргизии периода независимости // Международная аналитика. 2021. № 12(2). С. 181–202.

Роган Ю. Арабы. История XVI–XXI веков. М.: Альпина, 2020. – 784 с.

Рогожина К. А. Клиентализм в рекрутировании политических элит в Российской федерации и постсоветских государствах Центральной Азии. Автореферат дис… канд. полит, наук. М., 2010.

Ролз Д. Теория справедливости. Новосибирск: НГУ, 1995. – 532 с.

Рыскулов Т. Собр. соч. в 3 томах. Алматы: Казахстан, 1997. Т. 2.

Сафранчук И. А. Преемственность и перемены: диалектика // Россия в глобальной политике. 2019. Т. 17. № 2. Март-апрель. С. 186–189.

Серебрякова М. Н. Семья и семейная обрядность в турецкой деревне (новейшее время). М.: Наука; Главная редакция Восточной литературы, 1979.

Синицын Ф. Л. Советское государство и кочевники. История, политика, население. 1917–1991 гг. М.: Центрполиграф, 2019. – 318 с.

Сондерс Дж. Дж. История монгольских завоеваний. Великая империя кочевников от основания до упадка ⁄ Пер. Л. А. Игоревского. М.: Центр-полиграф, 2019. – 287 с.

Сооронбай Жээнбеков – кыргыз колена Биймырза // Ачык Саясат плюс. 2017. № 25. 7 июля.

Соснин В. А., Нестпик Т. А. Современный терроризм. Социально-психологический анализ. М., 2008.

Сыроежкин К. Л. Центральная Азия сегодня: вызовы и угрозы. Алматы: КИСИ при Президенте РК, 2011. – 456 с.

Сысоев Т. Мирного транзита не получилось // Эксперт. 2019. № 29. 15–21 июля.

Токтогонов С. Из истории прошлого Кыргызстана. Ош, 1995.

Троцкий Л. Письма из ссылки. 1928 год. М., 1995.

Хантингтон С. Третья волна демократизации в конце XX в. М.: РОССПЭН, 2003. – 183 с.

Хлюпин В. «Байство» или элита? К вопросу о генезисе власти в современном Казахстане // Бюллетень Института стран СНГ. 2001. № 24. 28 февраля.

Чернова А. Ф. Влияние исламских революций на монархические регионы в Персидском заливе // Известия Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена. 2013. № 161. С. 23–28.

Шейнис В. Л. Европейский союз в динамике политического процесса // Мировая экономика и международные отношения. 2018. Т. 62. № 10. С. 26–36.

Эгимбердиев А. В Киргизии не могут определиться с партией власти // Независимая газета. 2019. № 254(7730). 20 ноября.

Эткинд А. Офшорная справедливость // Ведомости. 2017. № 173(4408).

II. Источники

20 самых влиятельных политиков Кыргызстана // URL: https:// stanradar.com/news/full/32192-20-samyh-vlijatelnyh-politikov-kyrgyzstana. html 365info.kz

Economist похвалил Узбекистан за демократию и назвал страной года // URL: https://russian.rt.com/inotv/2019-12-20/Ekonomist-pohvalil-uzbekistan-za-demokratiyu

Freedomhouse.org // URL: https: // freedomhouse.org/report/freedom. world

Абдуллаев Е. Ислам и «исламский фактор» в современном Узбекистане // Central Asia & Central Caucasus Press A.B. no 6 // URL: https//www.ca-c. org/12-1997/st_12_abdullaev.shtml (дата обращения: 14.12.2019).

Аблязов M. Казахстан 2019 – Итоги года // URL: youtube.com/ watch?v=TougXIEyS АЕ

Агентство новостей Узбекистана // URL: https://www.podrobno.uz

Аманов А., Сарачакова Ю. Спланированная провокация // URL: https://tonginews.kz/kazakhstan_news/splanirovannaya-provokatsiya (дата обращения: 15.04.2020).

Власть после Атамбаева // URL: http://kg.akipress.Org/news:1467897 (дата обращения: 2.02.2020).

Волнения в Ургенче. Что произошло? // URL: https://www.annor.uz/ society/volneniya-v-urgenche-chto-proizoshlo (дата обращения: 15.01.2020).

Володин А. Подоплека событий в Горно-Бадахшанской автономной области Таджикистана // Военное обозрение // URL: https://www.topwar.ru (дата обращения: 12.12.2019).

Газета uz // URL: https//www.gazeta.uz

Государственное информационное агентство Туркменистана // URL: https://www.tdh.gov.fm

Грозин А. Элиты Туркменистана и центральноазиатские кланы. Общее, особенности и трудности модернизации // Perspektivy.info. 21 декабря 2010 // URL: http://www.perspektivy.info/print.php?ID=72647 (дата обращения: 14.04. 2019).

Ибрагимова Г. Молодежь бывших республик СССР протестует // URL: https://lenta.ru/articles/2019/06/25/asian/resist (дата обращения: 2.04.2020).

Информационно-аналитический Центр // URL: ia-center.ru/experts

Информационно-познавательный портал о Таджикистане // Tajk Development Gateway на русском языке // URL: https://www.taj ik-gateway. org/wp/

Кадырбаев А.Ш. Страны Центральной Азии в постсоветский период // URL: https://www.socionauki.ru/book/files/monitoring/197-257.pdf

Казахстанские нефяники и газовики добивались равной оплаты с китайскими специалистами // URL: https://www//novaygazeta.ru/ article/2011/12/17/47403-massovye-besporyadki-v-kazahstane-mnogo-ubityh-i-ranenyh (дата обращения: 29.02.2020).

Казахстанский портал www.ca-portal.ru

Кривошеев К. Страна расстается с наследием Ислама Каримова // URL: https://technowar.ru/127042-strana-rasstaetsya-s-naslediem-islama-Karimova. html (дата обращения: 17.04.2020).

Кто возглавляет рейтинг управленческой элиты Казахстана // URL: https://www.forbes.kz

Куттыкадам С. Южане и северяне: два лика национального сознания // Zona Kz // URL: http://www.zonakz.net/articles/13520 (дата обращения: 12.03.2018).

Левченко Г. Глобальное лидерство к 2050 году. Китай представил стратегию развития на съезде Компартии // URL: https://www//republic.ru/ posts/87098 (дата обращения: 12.05.2020).

Маркедонов С. Пробуждение Центральной Азии // URL: www.apn.kz/ publications/article5484.htm

Маулиси Олии Чумхурии Тоукистон // URL: parlament.tj

Международное информационное агентство «Фергана» // URL: http// www.fergananews.com

Муминов А. Новое средневековье. Почему Центральная Азия не может встать с колен? // Central Asia Monitor // URL: https://camonitor. kz./31828-novoe-arednevekove-pochemu-centralnay-aziya-ne-mozhet-stat-s-kolen.html (дата обращения: 12.12.2019).

Нападение на Алматы более 20 тысяч «бандитов» // URL: https://www. rbc.ru/rbcfreenews/61d80c809a7947c6d61eaaad

Народецкий А. Ислам Каримов готовится к своей смерти и по Конституции // URL: https://rus.azattya.0rg/a/Aslam Karimov. Uzbekistan PresidentZ2225092.html (дата обращения: 11.01.2020).

Народные приемные Узбекистана // URL: kun.uz/ru/55106873

Национальное антикоррупционное бюро Украины работает в пользу иностранного государства // URL: zen.yandex.ru/media/Ukraine-realities/nacionalnoe-antikorrupcionnoe-biuro-ukrainy-rabotaet-v-polzy-inostrannogo-gosudarstva-5d5d8102f73d9d00adeb87/ (дата обращения: 17.05.2020).

Общенациональная социал-демократическая партия Казахстана. Официальный сайт // URL: https://osdp.kz/ru/

Общественное согласие // URL: https://www.tadjik-gateway.org/index. phtml?lang=ru&id=1487

Общество всеобщего труда // URL: kst.adilet.gov.kz/ru/articles-inner/ obshchestvo-vsejbshego-truda-22

Омельченко М. О демократии в Центральной Азии // URL: https://caa-ne two rk.org/ arc. hive s/7565

Оппозиция в Казахстане: перезагрузка // URL: https://camonitor. kz/26665-oppoziciya-v-kazahstane-perezagruzka.html

Организованная преступность в Киргизии в 1990-е гг. // URL: https:// www.licht.ovh/ tonen/tab/ru

Отчеты о нарушениях прав человека в государствах Центральной Азии // URL: http://hrw.org/europe/index.php

Отчеты о нарушениях прав человека в Кыргызстане // URL: http:// www.kchr.elcat.kg

Официальный сайт Президента Узбекистана // URL: president.uz/ru

Панниер Б., Клевцова А. Династии и непотизм в центральноазиатской политике // URL: http://rus.azattyg.org (дата обращения: 14.12/2019).

Панниер Б., Юсупов Ф., Вальсамаки А. Туркменистан – страна для стариков // URL: https://www.rus.azattyg.org/a/Turkmenistan-strana-dlya-starikov/28324118.html (дата обращения: 7.02.2020).

Партнерство – основа для развития общества // URL: https://www. tadjik-gateway.org/index.phtml?lang=ru&id=3237

Перепись населения // URL: https://www.tadjik-gateway.org/index. phtml?lang=ru&id=1489

Петров И. Героиновый пояс // URL: https://www.iz.ru/69308/ivan-petrov/ geroinovyi-poias

Племенной состав Узбекистана // И URL: https://www.anaga.ru/ uzbekihtm?utm_source=politobzor.net (дата обращения: 27.02.2020).

По данным генерального прокурора в Таджикистане в 2019 г. было совершено 1060 преступлений экстремистской направленности, что на 306 случаев больше, чем в 2018 г. // И URL: https://www//avesta.tj/2020/01/27/v-tajzhikistane-za-popytky-organizatsii-buntov-k-novym-srokam-prigovoreny-70-zaklychennyh (дата обращения: 16.01.2020).

Президент Кыргызской Республики // URL: https://www.president.kg/ru

Президент Узбекистана Ш. Мирзиёев продвигает зятьев по служебной лестнице // URL: http://catoday.org/centrasia/smi-prezident-mirzieev-prodvigaet-zyatev-po-slyzhebnoy-lestnice (дата обращения: 24.02.2020).

Прекращение войны в Таджикистане (июнь 1997) // URL: http//ozlib. com (дата обращения: 12.12.2019).

Примаков Е. Нынешние протесты, интеллигенция, элиты и революция // URL: vesti.ru/doc.html.?id=3179585 (дата обращения: 17.03.2020).

Проблемы борьбы с преступностью // URL: http s://www.t adj ik- gate way. org/ index.phtml?lang=ru&id=1507

Радио Азаттык // Официальный сайт // URL: https://www.////гus.azatty, org

Разборка Назарбаева с Тасмагамбетовым // URL: youtube.com/ watch?v=ozkSgZEAmH (дата обращения: 12.03.2020).

РБК // URL: https://www.rbc.ru/politics

Райзберг Б. А. Современный социоэкономический словарь. М., 2012. -628 с.

Реджепов Б. Источники мудрости и опыта Совета старейшин Туркменистана // URL: https://www. trend.az/cassia/Turkmenistan/2429068.htmL (дата обращения: 7.02.2020).

Религия ⁄ ⁄ URL: https://www.tadj ik-gate way.org/index.phtml?lang=ru&id = 1485

Рогова М. Новое Восточное обозрение // URL: http:/ru.journal-neo.org-2015-9 июня (дата обращения: 14.12.2019).

Рынок труда и занятости населения РТ // URL: https://www.tadjik-gateway.org/index.phtml?lang=ru&id=1837

Сариев М. Киргизия: род или племя? // Эксперт Online // URL: https:// expert.ru/russian-reporter/2010/14

Саттаров Р. Некоторые мысли на тему, почему страны Центральной Азии не модернизируются? // URL: https://caa-network.org/archives/7565 (дата обращения: 17.05.2020).

Семейные конфликты заставили старшую дочь президента Узбекистана публично отказаться от притязаний на власть // URL: https://www. newsru.com/wo rld/06nov2013/karimova-president.html (дата обращения: 23.02.2020).

Синделар Д. Парламентская модель Кыргызстана переживает трудный старт // URL: https://www.rus.azatty.org (дата обращения: 17.01.2020).

Система социальной защиты населения // URL: https://www.tadjik-gateway.org/ index.phtml?lang=ru&id=1495

Сколышева M. Главный чекист и его президенты. Как готовилась в Узбекистане отставка Рустама Иноятова // URL: https://www//kaktakto. com/analitika/glavnyj-chekist-i-ego-prezidenty-kak-gotovilas-v-yzbekistane-otstavka-rustama-inoyatova (дата обращения: 11.02.2020).

СМИ // URL: https://www.tadjik-gateway.org/index.phtml?lang=ru&id=1488

Социально-экономические показатели // URL: https://www.tadjik-gateway.org/ index.phtml?lang=ru&id=1491

Спутник//URL: https://www.ru.sputniknews.kz/society

Токаев объявил начало новой экономической политики // URL: https://www.fondsk.ru/news/2022/01/22/tokaev-objavil-nachalo-novoj-ekpnomicheskoj-politiki-kazahstana-55376.html

Токаев оцени л доход части казахстанцев в $ 1300в год/ ⁄ URL: https://www. vedomosti.ru/economics/news/2022/01/21/905832-tokaev-otsenil-dohod-bolshei-chasti-kazahstantsev

Токаев поручил разобраться в закупках созданного Назарбаевым фонда // URL: https://news.mail.ru/politics/49705384MrommaiHl

Традиционные институты власти // URL: https://www.tajik-gateway. org/wp/?page_id=21139

Угрозы человеческой безопасности // URL: https://www.tadjik-gateway. org/ index.phtml?lang=ru&id=1494

Узбекский информационный портал // URL: https://www.alogada.com

Ферганская резня 1989 г. // URL: https: www.pikabu.ru/story/ferganskaya-reznya_1989_9-18_5847089

Фонд социальной защиты // URL: https://www.tadjik-gateway.org/ index.phtml?lang=ru&id=1497

Хакназаров У. Борьба кланов в Узбекистане // URL: www.lindarevista. es (дата обращения: 27.12.2019).

Хлюпин В. Элиты Казахстана. Национальные качества или националистические количества? // Zona Kz // URL: http://www.zonakz.net/ articles/11906 (дата обращения: 29.04.2018).

Хлюпин В. Н. Современный Кыргызстан. Модернизация Кочевой Орды (политологические аспекты) // URL: https://centrasia.org (дата обращения: 14.04.2020).

Центральная Азия Монитор // Central Asia Monitor//URL: https:/ camonitor.kz/index.PHP

ЦИК Казахстана прекратил полномочия сенатора Дариги Назарбаевой // URL: https://www//news.maiLru/pohtics/41645098/?frcmmail=l (19.05.2020)

Чем известна узбекская принцесса Диора Усманова, племянница жены Шавката Мирзиёева // URL: http://kabarlar.org/news/88463-chem-izvestna-uzbekskaya-princessa-diora-usmanova-plemyannica-zheny-shavkata-mirzieeva-foto.html (дата обращения: 14.01.2020).

Шарп Д. От диктатуры к демократии. Концептуальные вопросы освобождения. Институт им. Альберта Эйнштейна // URL: https://aeinstein.org/ wp-content/uploads/2013/10/FDTD-Russian.pdf (дата обращения: 2.04.2020).

Этнография // URL: https://www.tadjik-gateway.org/index.phtml?lang= ru&id=1483

III. Литература на иностранном языке

Казак эдет-гурып кукыгынын материалдары. Материалы по казахскому обычному праву ⁄ Ред. 3. Кенжалиев [и др.]. Алматы: Жетi жаргы, 1996. С. 12–13.

Asia Times // URL: http://www.atimes.com/atimes/Central_Asia/ EC13AgO3.html)

Burghart D. L. Sabonis-Helfth in the Track of Tamerland//Central Asia's Path to the 21st Century. Washington. DC8 NDU. 2004. P. 91–126.

Ceccarelli, Alessandra (15 August 2007)//Clans, politics and organized crime in Central Asia. Trends in Organized Crime. 10 (3): 19–36.//URL: https://doi.org/10.1007%2Fsl2117-007-9011-z

Changes in Uzbekistan/s Military Policy after the Andijan Events//Central Asia-Caucasus Institute and Silk Road Studies Program // URL: http://216.109.125.130/search/cache?p=resignation+Karimov+andijan&ei =UTF-8&fr=yfp-501&x=wrt&u=www.silkroadstudies.org/new/docs/CEF/ Quarterly/February_2007/Burnashev_Chernykh.pdf&w=resignation+karimov +andijan&d=MPllo_mdOfR/n&cp=l&.intl=us

Collins К. Economic and security regionalism among patrimonial authoritarian regimes: The case of Central Asia studies//Europe-Asia studies. Glasgow, 2009. Vol. 61. № 2. P. 249–281.

Collins K. The logic of clan politics Evidence from the Central Asian Trajectories//World Politics 56 (January 2004). P. 224–261.

Collins K. The Political Role of Clans in Central Asia // Comparative Politics. Janyary 2003. P. 171–190.

Collins K. Clan politics and regime transition in Central Asia. – Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2006. XX, 376 p.: M. Ind. P. 365–376.

Collins K. (July 2002). Clans, Pacts, and Politics in Central Asia. Journal of Democracy. 13: 137–152 – via Project MUSE//URL: https://muse.jhu.edu/ article/17211/ summary

Collins K. (January 2003). The Political Role of Clans in Central Asia. Comparative Politics. 35: 171–191.

Coping With Independence: Expanding Factors of Conflict in the Ferghana Valley II URL: http://216.109.125.130/search/cache?p=Fergana+clan&ei=UTF-8&fr=yfr-t-501&x=wrt8m=www.indiana.edu/%257Eworkshop/seminars/papers/ y673_spring_2003_eddings.pdf&w=fergana+clans&d=NTVDf_mdOhfh8dcp=l&. intl=us

Diaz-Cayeros A., Magaloni B., Weingast B. Tragic brilliance: equilibrium party hegemony in Mexico (April) Available at SSRN 2003//URL: http://ssrn. com/abstract= 1153510

Freedom in the World 2018. Kyrgyzstan (2018)//Freedomhouse.org//URL: https://freedomhouse.org/report/freedom_world/2018/

Gellner Ernest (1983). Nations and Nationalism. Oxford: Oxford University Press.

Gullette D. The problems of the “clan” politics model of Central Asian Statehood: A call for alternative path ways for research//Chapter January 2010.

Gullette D. Theories on Central Asian Factionalism: The debate in political science and its wider implications//Centr. Asian Survey. Oxford, 2007. Vol. 26. № 3. P. 373–387.

Haass R.N. (2018) Liberal World Order //Project-syndicate.org, March 21, 2018 П URL: https://www.project-syndicate.org/commentary/end-of-liberal-world-order-by-richard-n – haass-2018-03

Hess S. Authoritarian Landscaps. Popular Mobilization and the Institutional Sources of Resilience in Nondemocracies. Springer. N.Y.: Heidelberg Dordrecht London, 2013. P. 20.

Khegai J. Institute for International and Europian Policy Catholic University of Leuven. ECPR Joint Sessions of Workshops, Uppsala, 13–18 April, 2004. Workshop 18 – Comparing Transformations: The Institutional Paradigm.

Kyrgyzstan's unrest linked to clan rivalries//URL: http://www.eurasianet. org/departments/insight/articles/eav060502.shtml; 2007-04-09 at the Wayback Machine EurasiaNet//URL: https://web.archive,org/web/20070409084323/http://www.eurasianet.org/departments/insight/articles/eav060502.shtml

LaruelleM. (ed.) 2017. Kazakhstan: Nation-branding, Economic Trials, and Cultural Changes, Washington: The George Washington University. P. 3–17.

McAdam D. Tactical innovation and the pace of insurgency. Am Social Rev. 48 (6). 1983. P. 735–754.

McAdam D. Recruitment to high-risk activism: the case of freedom summer. Am J. Social 92 (1). 1986. P. 64–90.

Militant Islam in Central Asia: The Case of the Islamic Movement of Uzbekistan//URL: http://ist-socrates.berkeley.edu/-bsp/publications/2003_06-naum.pdf; 2006-09-06 at the W ayback Machine University of California, Berkeley//URL: (https://web.archive.org/web/20060906113345/http://ist-socrates. berkeley.edu/-bsp/publications/2003_06-naum.pdf

Ochoa-Reza Myltiple arenas of struggle: federalism and Mexicois transition, to democracy. In: Gibson E (ed) Federalism and democracy in Latin America. Johns Hopkins University Press. Baltimore. 2004. P. 256–257.

Parsons T. Societies: Evolutionary and Comparative Perspectives. Prentice-Hall, Englewood Cliffs, New Jersey, 1966.

Schatz E. Modern clan politics: The power of blood in Kazakhstan and beyond. L. 2004. – 280 p.

Schedler A. The new institutionalism in the study of authoritarian regimes. Centro de Investigacion у Docencia Economicas (CIDE) Working Paper 215, Nov 2009 a.

Suny Ronald. “Provisional Stabilities: The Politics of Identity in Post-Soviet Eurasia”, International Security: 24 (Winter 2000), 164: Treisman. P. 231.

Starr S.F. 2006. Clans, Authoritarian Rules and Parliaments in Central Asia, Central Asia-Caucasus Institute and Silk Road Studies Program- A Joint Transatlantic Research and Policy Center. Johns Hopkins University-SAIS. 1619 Massachusetts Ave. NW. Washington. D.C. 20036. Uppsala University, Box 514, 75120 Uppsala, Sweden. // URL: www.silkroadstudies.org

Tarrow S. Power in movement. Cambridge University Press. Cambridge. 1994.

Tarrow S. The new contentious politics in China: poor and blank or rich and complex?//O’Brien K. (ed) Popular protest in China. Harvard University Press, Cambridge. 2008. P. 56–57.

Weingast B. Second generation fiscal federalism: the implications of fiscal incentives. J. Urban Econ. 65. 2009. P. 279–293.

Williamson O. The economic institutions of capitalism. New York: Free Press. 1985.

Примечания

1

Бородин Е. А. Клановый характер устройства Кыргызской республики // Мир и политика. 2012. № 3(66).

2

Глушенков П., Сидорова Г. Кланы // Совершенно секретно. 2007. Ноябрь.

3

См. напр.: Кадырбаев А. Ш. Страны Центральной Азии в постсоветский период // URL: https://www.socionauki.ru/book/files/monitoring/197-257.pdf; Лаумулин М. Т. К вопросу о формировании постсоветской государственности в Средней (Центральной) Азии // Контуры глобальных трансформаций. 2016. Т. 9. Вып. 5. С. 95–113 и др.

4

Лаумулин М.. К вопросу о формировании постсоветской государственности в Средней (Центральной) Азии. С. 95–96.

5

Там же. С. 97.

6

См. напр.: Назиров Н. Д. Проблема политического ислама и конфликты в государствах Центральной Азии. Дис… канд. полит, наук. Душанбе, 2017.

7

Малышева Д. Б. Политические процессы в постсоветской Центральной Азии // Контуры глобальных трансформаций. 2018. Т. 11. № 3. С. 48.

8

Грозин А. Элиты Туркменистана и центральноазиатские кланы. Общее, особенности и трудности модернизации // Perspektivy.info. 2010. 21 декабря // URL: http://uwv.perspektivy.info/print.php?ID=72647 (дата обращения: 14.04.2019).

9

Лаумулин М. Т. К вопросу о формировании постсоветской государственности в Средней (Центральной) Азии. С. 105.

10

Рогожина К. А. Клиентализм в рекрутировании политических элит в Российской Федерации и постсоветских государствах Центральной Азии. Автореферат дис… канд. полит, наук. М., 2010.

11

Агеев Г. Ш. Внутриэтническая конкуренция и латентные сообщества в политическом процессе Казахстана. Автореферат дис… канд. полит, наук. М., 2015.-27 с.

12

Болпонова А. Политические кланы Кыргызстана; история и современность // Центральная Азия и Кавказ. 2015. Т. 18. Вып. 3–4. С. 57–71.

13

Gellner Е. Nations and Nationalism (Oxford University Press, 1983). Soviet “modernization” was haphazard and incomplete, with unintended consequences. See Francine Hirsch, “Empire of Nations: Colonial Technologies and the Making of the Soviet Union, 1917–1939” (Ph. D. diss., Princeton University, 1998).

14

Suny R. Provisional Stabilities: “The Politics of Identity in Post-Soviet Eurasia”, International Security: 24 (Winter 2000), 164: Treisman. P. 231.

15

Collins К. Clans, Pacts, and Politics: Understanding Regime Transition in Central Asia (Ph. D. diss., Stanford University, 1999), chs. 2 and 3.

16

Collins K. The Political Role of Clans in Central Asia // Comparative Politics. January. 2003. P. 174.

17

Ibid. P. 174–178.

18

McAdam D. Tactical innovation and the pace of insurgency. Am Social Rev. 48 (6). 1983. P. 735–754.

19

McAdam D. Recruitment to high-risk activism: the case of freedom summer. Am J. Social. 92 (1). 1986. P. 64–90.

20

Tarrow S. Power in movement. Cambridge University Press. Cambridge, 1994. P. 22.

21

Diaz-Cayeros A., Magaloni B., Weingast B. Tragic brilliance: equilibrium party hegemony in Mexico (April) Available at SSRN 2003 // URL: http://ssrn.com/ abstract=l 153510 (17.11.2021 r.); Weingast B. Second generation fiscal federalism: the implications of fiscal incentives. J. Urban Econ. 65. 2009. P. 279–293.

22

Ochoa-Reza Myltiple arenas of struggle: federalism and Mexicois transition, to democracy // Gibson E. (ed) Federalism and democracy in Latin America. Johns Hopkins University Press. Baltimore, 2004. P. 256–257.

23

Hess S. Authoritarian Landscaps. Popular Mobilization and the Institutional Sources of Resilience in Nondemocracies. Springer. N.Y.: Heidelberg Dordrecht London, 2013. P. 20.

24

Hess S. Authoritarian Landscaps. Р. 21.

25

См. напр.: BurghartD.L. Sabonis-Helfth in the Track of Tamerland. Central Asia's Path to the 21st Century. Washington: DC8 NDU, 2004. P. 91–126.

26

См.: Parsons Т. Societies: Evolutionary and Comparative Perspectives. Prentice-Hall, Englewood Cliffs, New Jersey, 1966.

27

Панниер Б., Клевцова А. Династии и непотизм в центральноазиатской политике // URL: http://rus.azattyg.org (дата обращения:14.12.2019).

28

Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. М.: Академический проект, 2018. – 528 с.

29

Там же. С. 59.

30

Гидденс Э. Устроение общества. С. 60.

31

www.litmir.me (дата обращения: 20.12.2019).

32

Гидденс Э. Устроение общества. С. 60.

33

Синицын Ф. Л. Советское государство и кочевники. История, политика, население. 1917–1991 гг. М.: Центрполиграф, 2019. С. 20–21.

34

Там же. С. 22.

35

Ибодов М. 25 февраля 2019 года // Facebook; Twitter; Linkedin; Tumbir; Pinterest; Reddit; В контакте; Одноклассники; Print.

36

Хегай Ж. Роль кланов в независимом государственном строительстве Центральной Азии // Уппсальский семинар ECPR. 2004. С. 8.

37

Там же.

38

Starr F. Clans, Authoritarian Rulers, And Partiaments in Central Asia // Central Asia-Caucasus Institute and Silk Studies Program. Printed in Sweden, 2006. P. 10.

39

См.: Швецов С. П. Природа и быт Казахстана // Казахское хозяйство. Народный комиссариат земледелия Казахской Автономной Советской Социалистической Республики. 1926. С. 93–105.

40

https//www.facebook.com/Kazakhstan Presidential Candidata Rakhat Aliev/posts/547018698726956 (дата обращения: 12.11.2019).

41

Токаев возложил особую вину за протесты на правительство Казахстана // URL: http://rn.gazeta.ru. (дата обращения: 05.01.2022).

42

Коллинз К. Кланы, соглашения и политика Центральной Азии // Демократия. 2002. № 13. Март. С. 142.

43

Author Talks About Kazakhstan’s Clan Politics. August 30. 2011. 15:14 GMT. Radio Free Europe. Radiolibery.

44

Schedler A. The new institutionalism in the study of authoritarian regimes. Centro de Investigacion у Docencia Economicas (CIDE) Working Paper 215, Nov 2009 a.

45

Tarrow S. The new contentious politics in China: poor and blank or rich and complex? In: O’Brien K. (ed) Popular protest in China. Harvard University Press, Cambridge, 2008. P. 56–57.

46

Норт Д., Уоллис Дж., Вайнгай Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для истории человечества. М.: Институт Гайдара, 2011. С. 40.

47

Тамже. С. 41.

48

Патрон-клиентские отношения в истории и современности: хрестоматия. М.: РОССПЭН, 2016. – 415 с.

49

Райзберг Б. А. Современный социоэкономический словарь. М., 2012. С. 350.

50

Williamson О. О. The economic institutions of capitalism. N.Y.: Free Press, 1985.

51

Рента, согласно представлениям неоинституционалистов, – это отдача от актива, превышающая отдачу, которая может быть получена от лучшего альтернативного его использования.

52

См.: Хакназаров У. Борьба кланов в Узбекистане // URL: www. lindarevista.es (дата обращения: 27.12.2019).

53

Панфилова В. Тихие выборы президента Эмомали Рахмона // НГ-Дипкурьер. 2020. 19 октября. С. 11.

54

См. напр.: Тогузбаев К. Убийство Алтынбека Сарсенбаева: десять лет споров // URL: http: rus.azattyg.org (дата обращения: 25.12.2019).

55

Норт Д., Уоллис Дж., Вайнгай Б. Указ. соч. С. 37.

56

Там же. С. 78.

57

Васин А. А., Морозов В. В. Теория игр и модели математической экономики. М.: МГУ, 2005. – 272 с.

58

Прекращение войны в Таджикистане (июнь 1997) // URL: http//ozlib. com (дата обращения: 12.12.2019).

59

Панфилова В. В Казахстане начинается передел собственности // Независимая газета. 2022. № 3 (8342). 12 января. С. 5.

60

Норт Д., Уоллис Дж., Вайнгай Б. Указ. соч. С. 83.

61

Там же. С. 96.

62

Абдуллаев Е. Ислам и «исламский фактор» в современном Узбекистане // Central Asia & Central Caucasus Press A.B. no 6 // URL: https//www.ca-c.org/ 12-1997/st_12_abdullaev.shtml (дата обращения: 14.12.2019).

63

Норт Д., Уоллис Дж., Вайнгай Б. Указ. соч. С. 100.

64

Комлева В. В. Международные НКО на территории стран Центральной Азии // Обозреватель-Observer. 2021. № 12. С. 5–19.

65

Семья президента: Нурсултан Назарбаев // URL: https://news.rambler.ru

66

Глобальная перестройка. М.: Весь Мир, 2014. С. 429, 432.

67

Панфилова В. Тихие перевыборы президента Эмомали Рахмона // НГ-Дипкурьер. 2020. 19 октября. С. 11.

68

Норт Д., Уоллис Дж., Вайнгай Б. Указ. соч. С. 111.

69

Аджемоглу Д., Робинсон Д. А. Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты. М.: ACT, 2015.

70

Там же. С. 65.

71

Там же. С. 66.

72

Прокуратура Алма-Аты потребовала для беглого банкира Аблязова 20 лет тюрьмы // URL: https//lenta.ru/news/2017/05/25/ablyzov/ (дата обращения: 27.12.2019).

73

См.: Юрлова Е. С. Индия. Касты в политике // Религия и общество на Востоке. 2017. № 1 // URL: ivran.ru/articles?artid=9632 (дата обращения: 27.12.2019).

74

Муминов А. Новое средневековье. Почему Центральная Азия не может встать с колен? // Central Asia Monitor//URL: https://camonitor.kz./31828-novoe-arednevekove-pochemu-centralnay-aziya-ne-mozhet-stat-s-kolen.html (дата обращения: 12.12.2019).

75

Там же.

76

Генон Р. Кризис современного мира. М.: Академический проект. 2018. С. 94–95.

77

Там же. С. 141–142.

78

Генон Р. Кризис современного мира. С. 160.

79

Генон Р. признает только интеллектуальную элиту, способную сохранять и приумножать истинную идею. В данном контексте термин элита применяется к группам, аккомулирующим социальную силу и принимающим участие в политических решениях.

80

Генон Р. Кризис современного мира. С. 162–163.

81

Кланы, союзы, жузы, племена и только один престол: как устроена система власти в Казахстане. Ликбез от историков-востоковедов // URL: https://zen. yandex.ru/media/travelmaniac/klany-soiuzy-juzy-plemena-i-tolko-odin-prestol-kak-ustroena-sistema-vlasti-v-kazahstane-likbez-ot-istorikovvostokovedov-61 d99e20ebdf66604bba81 c5?&

82

См. подробнее: Востров В. В., Муканов М. С. Родоплеменной союз и расселение казахов (конец XIX – начало XX в.) Алма-Ата, 1968. – 255 с.

83

Акимбеков С. Формула трех // Эксперт Казахстан. 2011. № 21(312). 30 май // URL: http://expert.ru/kazakhstan/2011/21/formula-treh/ (дата обращения: 14.03.2018).

84

Кушкумбаев А. Военное дело казахов в XVII–XVIII веках. Алматы, 2001. С. 105.

85

Куттыкадам С. Южане и северяне: два лика национального сознания // Zona Kz // URL: http://www.zonakz.net/articles/13520 (дата обращения: 12.03.2018).

86

Казак эдет-гурып кукыгынын материалдары. Материалы по казахскому обычному праву ⁄ Ред. 3. Кенжалиев [и др.]. Алматы: Жет! жарты, 1996. С. 12–13.

87

См.: Ерофеева И. Казахские ханы и ханские династии в XVIII – сер. XIX в. // Культура и история Центральной Азии и Казахстана: проблемы и перспективы исследования. Алматы, 1997. С. 46–144.

88

Хлюпин В. Элиты Казахстана. Национальные качества или националистические количества?/ Zona Kz // URL: http://www.zonakz.net/articles/11906 (29.04.2018.); Он же. «Байство» или элита? К вопросу о генезисе власти в современном Казахстане // Бюллетень Института стран СНГ. 2001. № 24. 28 февраля. С. 56.

89

Рыскулов Т. Собр. соч. в 3 томах. Алматы: Казахстан, 1997. Т. 2. С. 224.

90

Троцкий Л. Письма из ссылки. 1928 год. М., 1995. С. 162.

91

Джандосов У. Документы и публицистика (1918–1937 гг.). В 2 т. Алматы: Казакстан, 1999. Т. 2. С. 64–65.

92

http://www.Drif.kz/blog/?p= 1122 (дата обращения: 14.01.2020).

93

Агеева О., Гринкевич Д. Игра с олигополией // Ведомости. 2022. № 3 (5399). 12 января. С. 1, 4.

94

Лакстыгал И. Клан выхода // Ведомости. 2022. № 7(5403). 18 января. С. 3.

95

Константинов А., Соловьев В. Шаг вперед – два шага назад // Коммерсант. 2022. № 7(7208). 18 января. С. 1, 6.

96

Кениг В. Скотоводческое хозяйство у пекинцев Ахала во второй половине XIX в. // Труды Института истории, археологии и этнографии АН ТССР. Серия этнографическая. Т. VI. Ашхабад, 1962. С. 244–261.

97

Серебрякова М. Н. Семья и семейная обрядность в турецкой деревне (новейшее время). М.: Наука, Главная редакция Восточной литературы, 1979.

98

Кадыров Ш. Элитарные кланы, штрихи к портретам. Осло, 2010. С. 34.

99

Там же. С. 39.

100

Кадыров Ш. Элитарные кланы, штрихи к портретам. С. 40.

101

Реджепов Б. Источники мудрости и опыта Совета старейшин Туркменистана // URL: https://www.trencLaz/cassia/Turkmenistan/2429068.htmL (дата обращения: 7.02.2020).

102

Панниер Б.} Юсупов Ф., Валъсамаки А. Туркменистан – страна для стариков // URL: https://www.rus.azattyg.org/a/Turkmenistan-strana-dlya-starikov/28324118.html (дата обращения: 7.02.2020).

103

Панфилова В. Президент Туркменистана отдал под контроль сыну все финансовые потоки // Независимая газета. 2021. № 31(8082). 15 февраля. С. 5.

104

Жителей Туркменистана вернули в эпоху советского дефицита // URL: https://vsenovostv.mediasalt.ru/zhiteley turkmenii-v-epohu-sovetskogo-deficita (дата обращения: 12.01.2022).

105

Панфилова В. Беспорядки в Казахстане затормозили передачу власти в Туркменистане // Независимая газета. 2022 № 5(8344); 6(8345). 14 января; 15 января.

106

Болпонова А. Политические кланы Кыргызстана; история и современность // Центральная Азия и Кавказ. 2015. Т. 18. Вып. 3–4. С. 61.

107

Там же.

108

Токтогонов С. Из истории прошлого Кыргызстана. Ош, 1995. С. 25–26.

109

Сооронбай Жээнбеков – кыргыз колена Биймырза // Ачык Саясат плюс. 2017. № 25. 7 июля.

110

«Вода бежит по открытому арыку», или Сооронбай Жээнбеков по происхождению «белая кость» // Ачык соз. 2О17.№ 23. 14 сентября.

111

Клан Жээнбековых // URL: https://365info.kz/2017/10/sooronbaj-zheenbekov-semya-bratya-i-sobstvennost-novogo-prezidenta-kyrgyzstana/) (дата обращения: 30.01.2020).

112

Власть после Атамбаева // URL: http://kg.akipress.Org/news:1467897 (дата обращения: 2.02.2020).

113

Institute for war & peace reporting

114

Правительство Киргизии // URL: https://news.rambler.ru/other/38309510-sem-faktov-o-novom-ministre-kultury-sultanbeke-zhumagulove (дата обращения: 7.02.2020).

115

Силовики Кыргызстана // Ачык саясат плюс. 2016. № 36. 14 октября.

116

https://www.gezitter.org/politic/72280neschitayuschayasya-s-narodom-vlast-privela-svoego-mera (дата обращения: 15.01.2020).

117

http://kg.akipress.Org/news:1467897

118

Кризисы в Евразии // Эксперт. 2020. № 42. 12–18 октября. С. 15–17.

119

Болпонова А. Политические кланы Кыргызстана; история и современность // Центральная Азия и Кавказ. 2015. Т. 18. Вып. 3–4. С. 66.

120

Племенной состав y36eKHCTaHa//https://www.anaga.ru/uzbekihtm?utm_ sourcc=politobzor.nct (дата обращения: 27.02.2020).

121

Семейные конфликты заставили старшую дочь президента Узбекистана публично отказаться от притязаний на власть // URL: https://www.newsru. com/world/06nov2013/karimova-president.html (дата обращения: 23.02.2020).

122

https://www.fergananews.com/news/31510 (дата обращения: 23.02.2020).

123

Президент Узбекистана Ш. Мирзиеев продвигает зятьев по служебной лестнице // URL: http://catoday.org/centrasia/smi-prezident-mirzieev-prodvigaet-zyatev-po-slyzhebnoy-lestnice (дата обращения: 24.02.2020).

124

Разлад в президентской семье // URL: http://www.ca-portal.ru/ article:44968 (дата обращения: 17.01.2020).

125

Семья президента Узбекистана // URL: http://www.ca-portal.ru/ article:44968 (дата обращения: 22.02.2020).

126

Чем известна узбекская принцесса Диора Усманова, племянница жены Шавката Мирзиеева // URL: http://kabarlar.org/news/88463-chem-izvestna-uzbekskaya-princessa-diora-usmanova-plemyannica-zheny-shavkata-mirzieeva-foto. html (дата обращения: 14.01.2020).

127

Информационно-познавательный портал о Таджикистане tajik development Geteway на русском языке // URL: https://www.tajik-gateway.org/ wp/ (дата обращения: 17.02.2020).

128

Воспоминания А. Адамишина // URL: http://www.fergananews. com*articles/9585 (дата обращения: 11.01.2020).

129

Сын Рахмона сменил ранее всесильного Убайдуллоева // URL: http:// www.standar.com/news/full/23648-syn-rahmona-smenil-ranee-vsesilnogo-ubajdulloeva.html?page=148 (дата обращения: 11.02.2020).

130

Дочери Рахмона // URL: https://ru.sputnik-tj.com/country/20141104/ 101321481.html (дата обращения: 11.02.2020).

131

Семья президента // URL: https://rus.ozodik.prg/aZ28139894.html (дата обращения: 15.01.2020).

132

Любимая дочь // URL: https: Zinozpress.kg/news/view/id/34079 (дата обращения: 16.02.2020).

133

https://casnj.blogspot.com/2016/03/blog-post/html. (дата обращения: 14.01.2020).

134

Ширин Э. Рахмона // URL: https://www.e-tadjikistan.org/analitika/servi-volk-ili-shurin-emomali-raxmona-xasancha.html (дата обращения: 14.02.2020).

135

https://ok.ru/tojikparast/topic/62077003907120 (дата обращения: 20.01.2020).

136

Присяга первого Президента независимой Республики Узбекистан И. А. Каримова // Каримов И. На пороге достижения независимости. Ташкент: Узбекистан. 2011. С. 191–196.

137

https://www.trud.ru/article/28-12-2004/81847_islam_karimov_demokratju_ne_ mozhet_byt_universaln.html (дата обращения: 12.12.2019).

138

Общество всеобщего труда // URL: kstadilet.gov.kz/ru/articles-innertobshchestvo-vseobshego-truda-22

139

Назарбаев вспомнило недемократичных страницах истории США // URL: https://www.ru.sputnoknews.ratiya.html (дата обращения: 16.12.2019).

140

Переходные, гибридные, автократические и т. д.

141

Антуражная, полудемократия, неустойчивая, неинституционализированная и т. д.

142

Присяга первого Президента независимой Республики Узбекистан И. А. Каримова // Каримов И. А. На пороге достижения независимости. Ташкент: Узбекистан. 2011. С. 196.

143

Назарбаев: права человека в Казахстане соблюдаются лучше, чем в Европе // URL: https://www.ria.ru/20141205/1036753448.html (дата обращения: 24.11.2019).

144

Петров И. Героиновый пояс // URL: https://www.iz.ru/69308/ivan-petrov/geroinovyi-poias (дата обращения: 11.11.2019).

145

Ферганская резня 1989 г. // URL: https://www.pikabu.ru/story/ferganskaya-reznya_1989_9_18_5347089 (дата обращения: 17.12.2009).

146

Организованная преступность в Киргизии в 1990-е годы // URL: https:// www.licht.ovh/tonen/tab/ru/организованная преступность в Киргизии (дата обращения: 14.12.2019).

147

Кудайбергенов А. О разгуле преступности в 1990-е годы рассказал генпрокурор // URL: https://www.365info.kz/2016/12/o-razgule-prestupnosti_v_1990_e_ gody_rasskazal_genprokuror (дата обращения: 17.12.2019).

148

Мизес Л. фон. Социализм. Экономический и социалистический анализ. М.: Catallaxy, 1994. С. 33, 34.

149

Кто попирает право частной собственности в Центральной Азии? // URL: https://www.zarubejom.ru/news/show/14357.html (дата обращения: 1.01.2020).

150

Moody's рассказало о сдерживающих факторах экономик стран Центральной Азии // URL: https://stanradar.eom//news/full/31572-moody's-rasskazalo-o-sderzhivajishih-faktorah-ekonomik-stran-tsentralnoy-azii.htm (дата обращения: 1.02.2020).

151

Laruelle М. (ed.). Kazakhstan: Nation-branding, Economic Trials, and Cultural Changes, Washington: The George Washington University, 2017. P. 7.

152

Collins К. The Political Role of Clans in Central Asia // Comparative Politikcs. January 2003. P. 178.

153

Starr S. F. Clans, Authoritarian Rules and Parliaments in Central Asia, Central Asia-Caucasus Institute and Silk Road Studies Program, 2006. P. 8.

154

Крылов А. Б. Постсоветские государства: 25 лет независимого развития. Сб. статей: В 2 т. М.: ИМЭМО РАН, 2017. Т. 1. С. 125.

155

Лаумулин М. Т. К вопросу о формировании постсоветской государственности в Средней (Центральной) Азии. С. 97.

156

Кадырбаев А. Ш. Страны Центральной Азии в постсоветский период // URL: https://www.socionauki.ru/book/files/monitoring/197-257.pdf

157

Кадырбаев А. Ш. Страны Центральной Азии в постсоветский период.

158

Там же.

159

Кужеков Ш. Второму президенту Туркменистана придумали титул Аркадаг // URL: https://www.centralasia.org (дата обращения: 15.12.2019).

160

Кадырбаев А. Ш. Страны Центральной Азии в постсоветский период.

161

Володин А. Подоплека событий в Горно-Бадахшанской автономной области Таджикистана//Военное обозрение // URL: https://www.topwar.ru (дата обращения: 12.12.2019).

162

Лаумулин М. Т. Контуры глобальных трансформаций. С. 98.

163

Вертолеты для Казахстана: дело, которое беспокоит Николя Саркози // URL: https: google.rU/amp/s/amp.rfi.fr/ru/ts.. toroe-bespokoit-nikolya_sarkozi. html (дата обращения: 19.12.2019).

164

Там же.

165

Показателен в этой связи пример (хотя и косвенно относящийся к теме) в «хозяином» Плахотнюком, вынужденное пребывание которого в США объявлено нежелательным.

166

Соснин В. А., Нестик Т. А. Современный терроризм. Социально-психо-логический анализ. М., 2008. С. 91.

167

Рогова М. Новое Восточное обозрение // URL: http:/ru.journal-neo.org-2015-9 июня (дата обращения: 14.12.2019).

168

Babadjanov В., Kamilov М. Domulla Hindustani and Biginning if the “Great Schisme” amond Muslims of Uzbekistan // In: Stephan Doudiagion and Prif/ Hisao Komatzu Ed. Politics and Islam in Russia and Central Asia. L.; N.Y.: Bahrayn, 2001. P. 221–222.

169

Матвеева А. Угрозы исламизма в постсоветской Евразии // Центральная Азия и Кавказ. 1999. № 4(5). С. 99–100.

170

Сыроежкин К. Л. Центральная Азия сегодня: вызовы и угрозы. Алматы: КИСИ при Президенте РК, 2011. С. 22.

171

Панфилов В. Таджикские выборы могут пройти по узбекскому сценарию // Независимая газета. 2020. № 8(772). 21 января. С. 5.

172

Freedom in the World 2018. Kyrgyzstan (2018) // Freedomhouse.org // URL: https://freedomhouse.org/report/freedom_world/2018/Kyrgyzstan дата обращения: (27.12.2019).

173

Синделар Д. Парламентская модель Кыргызстана переживает трудный старт // URL: https://www.rus.azatty.org (дата обращения: 17.01.2020).

174

Лаумулин М. Т. К вопросу о формировании постсоветской государственности в Средней (Центральной) Азии. С. 104.

175

Токаев поручил разобраться в закупках созданного Назарбаевым фонда //https://news.mail.ru/politics/49705384/Tfrommaib 1 (дата обращения: 21.01.2022).

176

Народецкий А. Ислам Каримов готовится к своей смерти и по Конституции // URL: https://rus.azattya.Org/a/Aslam Karimov. Uzbekistan President/2225092. html (дата обращения: 11.01.2020).

177

Там же.

178

Судя по тому, что в рейтинге учитываются не только чиновники, находящиеся на госслужбе, его в полной мере можно отнести в целом к представителям элиты Казахстана.

179

Рейтинг управленческой элиты Казахстана // URL: https://ianews.kz/ reijting-upravlencheskoij-enlity-kazakhstana (дата обращения: 17.01.2020).

180

Глава КНБ Карим Масимов возглавил рейтинг управленческой элиты Казахстана // URL: https://ru.sputniknews.kz/cociety/20180802/6685392/ masimov-reijting-ehlita.html (дата обращения: 12.01.2020).

181

Опрос экспертов из Казахстана осуществлен в ходе медиафорума «Актуальные проблемы развития ШОС» (Сочи, 2018 г.).

182

Рейтинг управленческой элиты Казахстана // URL: https://ianews.kz (дата обращения: 11.01.2020).

183

В случае, если действующий президент по каким-либо причинам оставит свой пост, то по конституции именно спикер сената, которым и является Д. Назарбаева, будет исполнять обязанности президента.

184

20 самых влиятельных политиков Казахстана // URL: https://stanradar. com/news/full/34840-20-samyh-vlijatelnyh-politikov-kyrgyzstana-2019.html (дата обращения: 27.12.2019).

185

Панфилов В. Невыносимое великолепие Туркменистана // Независимая газета. 2019. № 273(7749). 12 декабря. С. 7.

186

См.: Ролз Д. Теория справедливости. Новосибирск: НГУ, 1995. – 532 с.

187

Эткинд А. Офшорная справедливость // Ведомости. 2017. № 173(4408). Офшорное богатство российских олигархов составляет 800 млрд долларов (75 % национального дохода).

188

Бертран Ж. де. Власть. Естественная история ее возрастания. М.: ИРИСЭН; Мысль, 2011.– 546 с.

189

Collins К. The logic of clan politics Evidence from the Central Asian Trajectories // World Politics 56 (January 2004). P. 224.

190

Панфилов В., Рокс Ю. Ташкенту предстоит усилить парламент // Независимая газета. 2019№ 283(7759). 24 декабря.

191

См. подробнее: Егоров В., Мамадов М., Штолъ В. Консервативная модернизация постсоветских политических режимов. СПб: Алетейя, 2017. -146 с.

192

Панфилова В. Рустаму Эмомали открыли дорогу в Сенат // Независимая газета. 2020 № 44(7808). 4 марта. С. 5.

193

Чем Бергей Рыскалиев шантажировал Нурсултана Назарбаева? // URL: https://www//shantazhiroval-nursultana-nazarbaeva (дата обращения: 11.03.2020).

194

Там же.

195

Казахстанские нефяники и газовики добивались равной оплаты с китайскими специалистами // URL: https://www//novaygazeta.ru/ article/2011/12/17/47403-massovye-besporyadki-v-kazahstane-mnogo-ubityh-i-ranenyh (дата обращения: 29/02/2020).

196

«Люди устали». Протесты в 2019 году: причины и последствия //

URL: https://www.rus.azattyg.org/akazakhstan-2019-year-protest-sauses-and-

conseguence/3031048.html (дата обращения: 17.01.2020).

197

Волнения в Ургенче. Что произошло? // URL: https://www.annor.uz/ society/volneniya-v-urgenche-chto-proizoshlo (дата обращения: 15.01.2020).

198

По данным генерального прокурора в Таджикистане в 2019 г. было совершено 1060 преступлений экстремистской направленности, что на 306 случаев больше, чем в 2018 г. // URL: https://www//avesta.tj/2020/01/27/v-tajzhikistane-za-popytky-organizatsii-buntov-k-novym-srokam-prigovoreny-70-zaklychennyh (дата обращения: 16.01.2020).

199

Панфилова В. В центре Европы создан национальный альянс Таджикистана // Независимая газета. 2018. 10 сентября.

200

Радио Азаттык // URL: https://rus.azattvg.org/Kazakhstan-interview-akezhana-kazhegildina/30151248.html (дата обращения: 16.02.2020).

201

В Казахстане в 2020 году возможна замена второго президента на третьего // URL: https://knews.kg/2020/01/08/v-kazahstane-v-2020-godu-vozmozhna-zamena-vtorogo-prezidenta-na-tretego (дата обращения: 24.03.2020).

202

Что ждет Казахстан в ближайшие 5 лет? // URL: 365info.kz/2019/09/chto-zhdet-kazahstan-v-blizhajshie-5-let-eksperty (дата обращения: 11.12.2019).

203

Шарп Д. От диктатуры к демократии. Концептуальные вопросы освобождения. Институт им. Альберта Эйнштейна // URL: https://aeinstein.org/wp-content/uploads/2013/10/FDTD-Russian.pdf (дата обращения: 2.04.2020).

204

См. например: Примаков Е. Нынешние протесты, интеллигенция, элиты и революция // URL: vesti.ru/doc.html.?id=3179585 (дата обращения: 17.03.2020).

205

Ибрагимова Г. Молодежь бывших республик СССР протестует // URL: https://lenta.ru/articles/2019/06/25/asian/resist (обращения: 2.04.2020).

206

Что могут блогеры в современном Узбекистане // URL: stanradar.com/ news/full/38713-chto-mogut-blogery-v-sovremennom-uzbekistane.html (дата обращения: 11.12.2019).

207

Методом случайной выборки на каждой из указанных сносок было выбрано по пять популярных молодежных блогов, имеющих массовое посещение. На основе анализа мессенджей по вопросам политической повестки страны были классифицированы мнения респондентов (2021 г.).

1. Узбекистан, ссылка на топ-30 общественных деятелей // URL: https:// www.gazeta.uz/ru/2019/10/23/community-activists/

2. Казахстан II URL: https://pandaland.kz/articles/semya/raznoe-i-poleznoe-270/top-30-samyh-populyarnyh-kazahstanskih-znamenitostei-v-instagram

3. Кыргызстан II URL: https://ru.sputnik.kg/society/20181103/1041846416/ Kyrgyzstan-instagram-akkaunty-populyarnost.html

4. Tаджикистан // URL: https://limu.tj/main/vseti/ 6 perspektivnykh tadzhikskikh blogerovkotorykh interesno smotret; https://alifbo.com/toplOtjinstabloggers/

5. Туркмения – нет информации.

208

«Ящик Пандоры» в Центральной Азии: Кто подносит спичку к фитилю? // URL: http://stanradar.com/news/full/34358-jaschik-pandory-v-tsentralnoj-azii-kto-podnosit-spichku-k-fitilju.html

209

Розов М. Указ. соч.?????? (не было)

210

Панфилова В. Президенту Киргизии грозят импичментом // Независимая газета. 2019. № 258(7734). 25 ноября. С. 5.

211

Панфилова В. В Бишкеке митингующие потребовали отставки силовиков // Независимая газета. 2019. № 259(7735). 26 ноября. С. 5.

212

Парламентская газета // URL: www.pnp.ru (дата обращения: 22.10.2019).

213

Жувенелъ Б. де. Власть: Естественная история ее возрастания.

214

Мухин В. В Узбекистане неожиданно нашли российских «шпионов» // Независимая газета. 2020. № 29–30(7793–7794). 14 февраля.

215

Текущий архив Института стран СНГ. 2019 г.

216

Разборка Назарбаева с Тасмагамбетовым // URL: youtube.com/ watch?v=ozkSgZEAmH (дата обращения: 12.03.2020).

217

Сколышева М. Главный чекист и его президенты. Как готовилась в Узбекистане отставка Рустама Иноятова // URL: https://www//kaktakto.com/ analitika/glavnyj-chekist-i-ego-prezidenty-kak-gotovilas-v-yzbekistane-otstavka-rustama-inoyatova (дата обращения: 11.02.2020).

218

Там же.

219

Текущий архив Института стран СНГ. 2019 г.

220

Где прячутся от правосудия братья PbicKanneBbi?//https://365info. kz/2017/08/gde-prytstsya-ot-pravosudia-bratya- ryskalievy (дата обращения: 17.02.2020).

221

Collins К. The Logic of clan Politics. Evidence from the Central Asian Trajectoriec // World Politics 56 (January 2004). P. 234.

222

Ibid.

223

См.: Ibodov М. The big picture column. The Myth of Clans in Central Asian Politics II Central & Caucasus. Culture & Education. Geopolitics. Politics Regional & International Cooperation. Society. February 25. 2019.

224

Author Talks About Kazakhstanis Clan Politics // Radio Free Europe. Radio Liberty. August 30.2011 15:14.

225

Аксу: аким района // URL: https://rus/azattyk.org./a/kyrgyzstan-aksy-akim-election/29808151.html. (дата обращения: 20.04.2020).

226

Роган Ю. Арабы. История XVI–XXI веков. М.: Альпина, 2020. С. 86.

227

В опросе сельских жителей Узбекистана и Таджикистана приняли участие в том числе трудовые мигранты, временно находящиеся на территории России. Всего в опросе по каждой стране приняли участие не менее 1100 трудоспособных граждан // Текущий архив Института стран СНГ 2019 г.

228

Маркедонов С. Пробуждение Центральной Азии // URL: www.apn.kz/ publications/article5484.htm

229

Киргизская политика: Курултай Солто // URL: https://rus.azattyk.Org/a/ kyrgyzstan-politics-kurultai-solto/29805973.html (дата обращения: 15.04.2020).

230

Эмира Цукуева выбрали одним из лидеров племени солто // URL: https://www.vb.kg/doc/377075_emira_chykyeva_vybrali_odnim_iz_liderov_ plemeni_solto.html (дата обращения: 15.04.2020).

231

Мотуев-вождь Саяков // URL: www.ca-portal.ru/article:30181 (дата обращения: 15.04.2020).

232

Назим Джумаев и Тохтар Тулешов // URL: https://mzkl.ru/2017/04/ nazim-dzhumaev-i-toxtar-tuleshov/

233

Назим Джумаев и Тохтар Тулешов.

234

Прибалтийский «офшор»: следы узбекской элиты нашлись в Латвии // URL: https://currenttime.tv./a/277661.html (дата обращения: 21.04.2020).

235

Голиков С. Кордайский рубеж: хищник национал-радикализма в Казахстане готов убивать // URL: https://eadaily.com/ru/news/2020/04/15/kordayski-rubezh-hishchnik-nacional-radikalizmav-kazahstane-gotov-upivat?utm_ referrer=https%A%2F%2Fpules.mail.ru (дата обращения: 15.04.2020).

236

На юге Казахстана произошло массовое побоище со стрельбой // URL: https://www.mk.ru/incindent/2020/02/08/nayuge-Kazakhstana-proizoshlo-massovoe-poboishe-so-strelboy.html (дата обращения: 12.04.2020).

237

Информационно-аналитический Центр // URL: ia-centr.ru /experrts/ rustan-bakhtigareev/Daniyar-ashimbaev-khoroshiy-akim-dolzhen-byt-v-kurse-kto-chem-u-nego-zanimaetsya

238

Массовые беспорядки были подготовлены-председатель общества дунган в Кордайском районе // URL: https://baige-news.kz/news/massovye_ besporyadki_byli_podgotovleny (дата обращения: 15.04.2020).

239

Аманов А., Сарачакова Ю. «Спланированная провокация» // URL: https:/⁄tonginews.kz/kazakhstan_news/splanirovannaya-provokatsiya (дата обращения: 15.04.2020).

240

Ачык саясат плюс. 2019. № 9. 15 марта.

241

Депутаты Жогорку Кенеша // URL: https://rg.akipress.Org/news:1467897 (дата обращения: 17.04.2020).

242

Хлюпин В. Н. Современный Кыргызстан. Модернизация Кочевой Орды (политологические аспекты) // URL: https://centrasia.org (дата обращения: 14.04.2020).

243

Кыргызстан: запрет. Мораторий на проведение тоев // URL: https:// ru.sputnik.kg/society/20180913/1041081412/kyrgyzstan-zapret-moratorij-toi-deputat.html (дата обращения: 19.04.2020).

244

Олжас А. Нечаянный король, или Миттельшпиль Бергея Рыскалиева // https://camonitor.kz/1290/html (дата обращения: 14.04.2020).

245

Князев А. А. В Киргизии реанимируют Кокандское ханство // Независимая газета. 2019. № 188(7664). 2 сентября.

246

Сандерс Дж. История монгольских завоеваний. Великая империя кочевников от основания до упадка. М: Центрполиграф, 2019. С. 71.

247

https:/⁄ www/ ⁄ eadaily.com/ru/news/2018/12/17/skandal-v-kazahstane-vnuk-nazarbaeva-snova-svoboden/ (дата обращения: 12.03.2020).

248

Конкуренция между зятьями Назарбаева усиливается // URL: knews. kg/2019/09/11/konkurentsiya-mezhdy-zyatyami-nazarbaeva-usilivaetsya (дата обращения: 14.02.2020).

249

Гостев А. Злая магия дедушки. Опасные признания внука Назарбаева // URL: https://rus.azattyg.Org/a/30434934html (дата обращения: 14.02.2020).

250

Токаев объявил начало новой экономической политики // URL: https:// www.fondsk.ru/news/2022/01/22/tokaev-objavil-nachalo-novoj-ekpnomicheskoj-politiki-kazahstana-55376.html (дата обращения: 1.02.2022).

251

Позитивные перемены в стране, так говорится в итоговом отчёте 2019 г. Бюро по демократическим институтам и правам человека, организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (БДИП 4 ОБСЕ).

252

Кривошеев К. Страна расстается с наследием Ислама Каримова // URL: https://technowar.ru/127042-strana-rasstaetsya-s-naslediem-islama-Karimova. html (дата обращения: 17.04.2020).

253

Болпонова А. Политические кланы Кыргызстана: История и современность // Центральная Азия и Кавказ. 2015. Т. 18. Вып. 3–4. С. 64.

254

Там же. С. 65.

255

Лаумулин М.Т. К вопросу о формировании постсоветской государственности в Средней (Центральной Азии). С. 107.

256

Панфилова В. В Киргизии провалились попытки госпереворота // Независимая газета. 2020. № 43(7807). 3 марта.

257

Панфилова В. Президент Таджикистана готовит себе преемника // Независимая газета. 2019. № 267(7743). 5 декабря.

258

Панфилова В. В Казахстане начались аресты оппозиционных активистов // Независимая газета. 2019. № 273(7749). 13 декабря.

259

См. напр.: Сооронбай Жээнбеков вновь пообещал, что не допустит семейно-кланового правления в стране // URL: https://kaktus.media/doc/388730_ sooronbay_jeenbekov_vnov_poobeshal_chto_ne_dopystit_semeyno_klanovogo_ pravleniia_v_strane.html (дата обращения: 21.04.2020).

260

Панфилова В. Невыносимое великолепие Туркменистана // Независимая газета. 2019. № 273(7749). 12 декабря.

261

Панфилова В. В Бишкеке судят двух бывших премьеров // Независимая газета. 2019. № 30(7506). 13 февраля.

262

Сысоев Т. Мирного транзита не получилось // Эксперт. 2019. № 29. 15–21 июля. С. 63.

263

Панфилова В. Нурсултан Назарбаев объявил о перезагрузке в правящей партии // Независимая газета. 2019. № 161(7673). 1 августа. С. 7.

264

Там же.

265

В России роль объединяющей повестки, акция воссоединения с Крымом, проблема обеспечения национальной безопасности, идея «Русского мира» и т. д.

266

Грозин А.В. Исламский радикализм в Киргизии: основные моменты // Текущий архив Института стран СНГ. 2020 г.

267

Мельников А. Путь в киргизский парламент прокладывают через мечеть // Независимая газета. Религия. 2021. 17 ноября. С. 11.

268

Зуенко И. Ю., Кулинцев Ю. В., Муканбаев А. А., Рахимов К. К. Антики-тайские протесты на постсоветском пространстве // Россия в глобальной политике. 2020. Т. 18. № 6(106). Ноябрь-декабрь. С. 174–186.

269

Мишутин Г. Стабилизация по понятиям // Ведомости. 2020. № 131(5103). 12 октября. С. 3.

270

Мишугин Г., Никольский А. Хаотическая революция // Ведомости. 2020. № 128(5100). 7 октября. С. 2.

271

Нападение на Алматы более 20 тысяч «бандитов» // URL: https://www. rbc.ru/rbcfreenews/61d80c809a7947c6d61eaaad (дата обращения: 2.02.2022).

272

Даже на основе исламских ценностей, как это произошло в Иране.

273

Иманалиев М. Перспектива Центральной Азии стать мостом между Азией и Европой // URL: https://www.ia.-centr.ru/exsert/446 (дата обращения: 17.04.2020).

274

Иманалиев М. Перспектива Центральной Азии стать мостом между Азией и Европой.

275

См. подробнее: Егоров В. Г., Маммадов М. М., Штолъ В. В. Консервативная модернизация постсоветских политических режимов. С. 99–128.

276

Мария Омельченко о демократии в Центральной Азии // URL: https:// caa-network.org/archives/7565 (дата обращения: 11.05.2020).

277

При этом европейские партнеры пытаются централизовать этот процесс через функционирование на Украине независимых антикоррупционных структур. См. напр.: Национальное антикоррупционное бюро Украины работает в пользу иностранного государства // URL: zen.yandex.ru/media/ Ukraine-realities/nacionalnoe-antikorrupcionnoe-biuro-ukrainy-rabotaet-v-polzy-inostrannogo-gosudarstva-5d5d8102f73d9d00adeb87/ (дата обращения: 17.05.2020).

278

ЦИК Казахстана прекратил полномочия сенатора Дариги Назарбаевой // URL: https://www//news.mail.ru/politics/41645098/?frcmmail=l (дата обращения: 19.05.2020).

279

Тунаев П. Даригу Назарбаеву уволили из-за испорченной репутации Казахстана в мире // URL: https://yoldash.ru/news/dariga-nazarbayeva-was-fired-d/?utm_source=yxnews8mtm_medium=desktop&utm_ referrer=https%3A%2F%2Fyandex.ru%2Fnews

280

Сафранчук И. А. Преемственность и перемены: диалектика // Россия в глобальной политике. 2019. Т. 17. № 2. Март-апрель. С. 188–189.

281

Саттаров Р. Некоторые мысли на тему, почему страны Центральной Азии не модернизируются? // URL: https://caa-network.org/archives/7565 (дата обращения: 17.05.2020).

282

Чернова А. Ф. Влияние исламской революции на монархические режимы в Персидском заливе // Известия Российского государственного педагогического университета А.И. Герцена. 2013. № 161. С. 25, 26, Т1.

283

Опрашиваемые выбирали не более двух вариантов ответов.

284

Левченко Г. Глобальное лидерство к 2050 году. Китай представил стратегию развития на съезде Компартии // URL: https://www//republic.ru/ posts/87098 (дата обращения: 12.05.2020).

285

Анисимов Н. Путин предостерег от «квасного» и «затхлого» патриотизма // URL: https://www.rbc.ru/politics/10/05/2020/5eb7ac579a7947e750a4bc6fTu tmsource=yxnews&utmmedium=desktop&utmreferrer=https%3A%2F%/// (дата обращения: 12.05.2020).

286

Панфилова В. Стабильность Киргизии опять под угрозой // Независимая газета. 2018. № 251(7443). 21 ноября.

287

Иванов Е. А., Исаев Л. М. О методике оценки текущего состояния и прогноза социальной нестабильности в странах Центральной Азии // Полис: Политические исследования. 2019. № 2. С. 66.

288

Мнение: что даст Узбекистану вступление в ЕАЭС // URL: https://news. myseldon.com/ru/news/index/218366266 (дата обращения: 11.05.2020).

289

Элита Узбекистана поссорилась на почве вступления в ЕАЭС // URL: https://365info.kz/2019/ll/elita-uzbekistana-possorilas-na-pochve-vstupleniya-v-eaes (дата обращения: 14.05.2020).

290

Переходный период: анализ и уроки первого десятилетия для стран Восточной Европы и бывшего Советского Союза. Исследование Всемирного банка. М., 2002. С. 26.

291

Там же. С. 35, 36.

292

Там же. С. XV.

293

Шейнис В. Л. Европейский союз в динамике политического процесса // Мировая экономика и международные отношения. 2018. Т. 62. № 10. С. 29.

294

Подобед И. В. Эволюция и внутренняя логика международных отношений Киргизии периода независимости // Международная аналитика. 2021. № 12(2). С. 187.

295

Там же.

296

Сариев М. Киргизия: род или племя?//Эксперт Online // URL: https:// expert.ru/russian-reporter/2010/14 (дата обращения: 14.01.2022).

297

Текущий архив АНО Институт стран СНГ (Институт диаспоры и интеграции).

298

«Мы хотим показать инвесторам, что можем не только митинговать, но и работать». Новый премьер Киргизии о планах наладить жизнь в самой неспокойной республике Центральной Азии // Коммерсант. 2021. № 2032. 10 ноября. С. 6. (Референдум о принятии новой Конституции состоялся 11 апреля 2021 г.)

299

Айтаков С. Бывший Вечно великий. Первый президент Туркменистана Ниязов уничтожал целые кланы // Независимая газета. 2021. № 280(8331). 21 декабря. С. 5.

300

Панфилова В. Неформальные лидеры Памира угодили в ловушку // Независимая газета. 2018. № 233(7425). 29 октября. С. 5.

301

Грозин А. В. Элиты Республики Казахстан и проблема транзита высшей власти // Текущий архив Института стран СНГ, 2020.

302

https://news.mail.ru/incident/34169562 (дата обращения: 11.05.2020).

303

Там же.

304

Панфилова В. Туркменистан на грани бунта // Независимая газета. 2018. № 128(7320). 28 июня.

305

Гульнара Каримова // URL: https://www.fergananews.com/news/26692 (дата обращения: 17.05.2020).

306

Разоблачая коррупцию: «офшорная схема за кулисами младшей дочери Ислама Каримова» // URL: http://www.fergananews.com/articles/9588 (дата обращения: 17.05.2020).

307

Мирзиёев рассказал о пожизненном сроке для бывшего заместителя Иноятова // URL: http://www.fergananews.com/news/28315 (дата обращения: 20.05.2020).

308

Замначальника управления СНБ Тоймуроз Алимов арестован по обвинению в убийствах // URL: http://www.fergananews.com/news/ 28661 (дата обращения: 20.05.2020).

309

Генпрокуратура Узбекистана сообщила об аресте 21 человека по делу Рашида Кадырова // URL: http://www.fergananews.com/news/30362 (дата обращения: 17.05.2020).

310

http:/ca-news.org/news:1459657?=cp (дата обращения: 17.05.2020).

311

Президент освободил от занимаемой должности хокима Мархаматского района // URL: https://kun.uz/ru/2020/05/22/xokim-marxamatskogo-rayona-uvolen (дата обращения: 21.05.2020).

312

Мухин В. Узбекистан строит оборону по советским лекалам // Независимая газета. 2018. № 3–4(7195–7196).

313

Мирзиёев раскритиковал Ферганскую область за отставание от других регионов // URL: http://www.fergananews.com/news/30497

314

Джанашия В. Узбекская оттепель // Эксперт. 2018. № 13. 26 марта -1 апреля. С. 58.

315

Народные приемные Узбекистана // URL: kun.uz/ru/55106873 (дата обращения: 17.05.2020).

316

Джанашия В. Узбекская оттепель. С. 57.

317

Оверченко М. Кайрат Келимбетов: мы и «фин» и «тех» – две стороны одной медали // Ведомости. 2018. 11 декабря. С. 8–9.

318

Константинов А. «Мы не отвергаем ничего» // Коммерсант. 2019. № 77(6557). 30 апреля.

319

Омирбек А. Олигархи при дворе Токаева: казнить нельзя помиловать // URL: https://camonitor.kz/33313-oligarhi-pri-dvore-tokaeva-r/kaznit-nelzya-pomilovat.html (дата обращения: 21.05.2020).

320

Эгимбердиев А. В Киргизии не могут определиться с партией власти // Независимая газета. 2019. № 254(7730). 20 ноября.

321

Осторожно дилетанты! Кто и зачем создает политические партии в Казахстане? // URL: https://camonitor.kz/3386/-ostorozhno-diletanty-kto-i-zhachem-sozdaet-politicheskie-partii-v-kazahstane.html (дата обращения: 20.05.2020).

322

Сужиков Б. М. Не надо думать, что человеческая натура кардинально изменилась, просто лекала западной демократии стали диктовать иные формы поведенческих практик // URL: https://e-history.kz/ru/expert/view/10 (дата обращения: 20.05.2020).

323

Вейцель Д. Демократический транзит в Кыргызстане: проблемы и практические рекомендации // URL: http://www.easttime.ru/analytics/Kyrgyzstan/ demokraticheskii-tranzit (дата обращения: 15.02.2020).

324

Казахстанская оппозиция за рубежом: жертвы режима или маргиналы? // URL: https://camonitor.kz/34025-kazahstanskaya-opoziciya-za-rubezhom-zhertvy-ili-marginaly.html (дата обращения: 17.05.2020).

325

«Злой казах»: стало известно, что Аблязов разжигал межнациональную рознь // URL: hyyps://eadaily.com/ru/news/2019/09/30/zloy-kazah (дата обращения: 14.05.2020).

326

Новости Ферганы // URL: https://www.fergananews.com/articles/9911 (дата обращения: 15.05.2020).

327

Омирбек А. «Новые идеологи»: Дархан Калетаев – «тяжеловес» на глиняных ногах// URL: https://camonitor.kz/34141.PHP (дата обращения: 15.05.2020).

328

Лаумулин М. Т. К вопросу о формировании постсоветской государственности в Средней (Центральной Азии). С. 101.

329

Панфилова В. Токаев вывел элиту Казахстана за рамки госзакупок. Штаты госструктур и нацкампаний республики ужмут на четверть // Независимая газета. 2019. № 189(7665). 3 сентября.

330

Панфилова В. Токаев выбрал имидж президента для бедных // Независимая газета. 2019. № 204–205(7680–7681). 20 сентября.

331

См. Егоров В. Г., Маммадов М. М., Штолъ В. В. Консервативная модернизация постсоветских политических режимов.

332

Токаев оценил доход части казахстанцев в $1300 в год // URL: https:// www.vedomosti.ru/economics/news/2022/01/21/905832-tokaev-otsenil-dohod-bolshei-chasti-kazahstantsev (дата обращения: 5.02.2022 г.).

333

Политические элиты Центральной Азии на пороге смены поколений и серьезных перемен – эксперт // URL: 365info.kz/2015/02/politicheskie-elity-centralnoj-azii-na-poroge-smeny-pokolenij-i-sereznyx-peremen-ekspert

334

Ибодов М. Евразийская геополитика. 25 февраля 2019 г.

335

Schatz Е. Modern clan politics: The power of Blood in Kazakhstan and Beyond. L., 2004. – 280 p.

336

Author Talks About Kazakhstan's Clan Politics // Radio Free Europe. Radiolibery. August 30. 2011. 15:14 GMT.

337

Там же.

338

Хлюпин В. Н. Кочевые элиты и/или «большие семьи» Центральной Азии // Текущий архив Института стран СНГ. 2020 г. Аналогичные выводы автора содержатся в других публикациях. См. напр.: Виталий Хлюпин: пиар вместо RealPolitik – Мирзиёев опасно наклоняет лодку узбекской государственности // URL: https://realtribune.ru/news/world/791 (дата обращения: 14.05.2020).

339

Абросимова П., Бочарова С. Экс-президент не сдался без боя // Ведомости. 2019. № 146(4873). 9 августа. С. 3.

340

Панфилова В. В Киргизии отправили на «плаху» очередного экс-президента // Независимая газета. 2019. 14 августа. С. 5.

341

Сужиков Б. М. Не надо думать, что человеческая натура кардинально изменилась, просто лекала западной демократии стали диктовать иные формы поведенческих практик.

342

Волонтерство – высшее проявление патриотизма // URL: https:// kazpravda.kz (дата обращения: 11.05.2020).

Content

Владимир Егоров. Дмитрий Рекк
Кланы в постсоветской Центральной Азии

Введение

Глава 1 Кланы постсоветской Центральной Азии: исторические и теоретические основы осмысления

1.1.Теория и методология исследования

1.2. Генезис и сущностные характеристики кланов республик Средней Азии и Казахстана

1.3. Актуальные черты постсоветского политического процесса центральноазиатских республик и клановые сообщества

Глава 2 Социально-политическая трансформация клановой организации постсоветской Центральной Азии

2.4. Кланы в актуальном политическом процессе новых независимых государств Центральной Азии

2.5. Тенденции социально-политической эволюции кланов Центральной Азии

2.6. Кланы в социально-политической модернизации постсоветских республик Центральной Азии

Заключение

Список использованной литературы и источников

I. Литература

II. Источники

III. Литература на иностранном языке

Примечания