Нэнси Митфорд

Не говорите Альфреду

© The Estate of Nancy Mitford, 1960

© Перевод. Н. Кудашева, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Глава 1

В тот день, которому предстояло стать переломным в моей жизни, я отправилась в Лондон поездом 9.07, запланировав сделать кое-какие покупки (кто-то рассказал мне о распродаже китайских халатов, подходящих для домашних обедов, поскольку «идеально маскируют все недостатки»). Я также собиралась повидать своего негодного мальчишку Бэзила – вечный объект беспокойства. Тетя Сэди умоляла меня заглянуть к дяде Мэттью, а у меня на уме было нечто, что я давно хотела ему предложить. С одним у меня была назначена встреча за ланчем, с другим – за чаем. Помню, это была суббота, сокращенный учебный день у Бэзила – он готовился к поступлению в Министерство иностранных дел. Мы договорились встретиться в ресторане, затем отправиться в его апартаменты, которые прежде именовались «номерами», а теперь называются «квартирой с гостиничным обслуживанием». Моя идея состояла в том, чтобы немного прибраться там, что определенно стало бы не лишним, а кроме того, забрать кое-какую грязную одежду, выстирать ее или вычистить. Я взяла с собой большую холщовую сумку, намереваясь сложить в нее эти вещи – и китайский халат, если куплю его.

Однако – о боже! – думаю, никогда я не выглядела так глупо, как в этом китайском халате, с торчавшими из-под подола странно огромными коричневыми туфлями на низком каблуке, с волосами, всклокоченными от стаскивания с них шляпы, и с прижатой к груди кожаной сумкой – в ней было двадцать восемь фунтов, а я знала, что на распродажах воришки нередко выхватывают у людей сумки. Продавщица искренне посоветовала мне подумать, насколько иной вид я приобрету, если буду аккуратно coiffée[1], и maquillée[2], и parfumée[3], и manicurée[4], и pedicurée[5], обута в китайские сандалии (соседний отдел, тридцать пять шиллингов шесть пенсов) и расположусь на кушетке при мягком свете. Ничего хорошего из этого не получилось – мое воображение было не способно нарисовать подобной картины. Мне было и жарко, и беспокойно. Я сорвала с себя халат и убежала от навязчивой продавщицы.

План в отношении Бэзила я разработала несколько дней назад, по телефону. Как все дети, он не может ни прочитать, ни написать письмо. Я беспокоилась за него даже больше обычного – в прошлый раз, когда Бэзил приезжал в Оксфорд, он был одет как Тедди-бой[6], а его волосы, начесанные (или натянутые) на лоб и короткие сзади, придавали ему отталкивающий вид. Без сомнения, такова нынешняя мода, и само по себе это не является поводом для волнения. Но наедине со мной Бэзил признался, что перспектива дипломатической службы наводит на него скуку и он полагает, что сумеет найти своим способностям к языкам лучшее применение в какой-нибудь иной профессии. Были произнесены тревожные слова «позволяющей быстро разбогатеть». Мне не терпелось вновь увидеть его и задать несколько вопросов. Поэтому, когда Бэзил не появился в ресторане, это стало для меня ударом, хотя и не слишком сильным. Я пообедала там одна, а потом отправилась искать его «квартиру с гостиничным обслуживанием». По ислингтонскому [7] адресу, который он мне дал, находился весьма старый дом, утративший свой былой социальный статус (а вскоре ему, безусловно, предстояло деградировать окончательно). У парадной двери имелось пять или шесть звонков с прикрепленными рядом табличками. Возле одного звонка не было таблички, но кто-то нацарапал рядом с ним на стене слово «Бэз». Без особой надежды я нажала кнопку. Никто не ответил. Я продолжала, с перерывами, нажимать.

Пронырливый парень в таком же костюме, как у Бэзила, околачивался на улице, наблюдая за мной. Вскоре он приблизился ко мне и сказал:

– Если вы охотитесь за стариной Бэзом, то он уехал в Испанию.

Вот так. «Дождик, до свидания, улетай в Испанию».

– А когда вернется?

– Когда приедет за следующей группой. Старина Бэз теперь турагент, разве вы не знали? Присоседился к своему дедуле – некоторым людям везет с родственниками. Бэз гонит стадо в Коста-Брава, потом прячется, пока они прожигают там жизнь, а через неделю доставляет тушки обратно. Ну, во всяком случае, такова основная идея – он еще только приступил к работе.

Турагент… дедуля… Что парень хотел сказать? Не имеет ли этот разговор целью удержать меня здесь, пока не скроется из виду вон тот идущий по улице человек? Больше вокруг никого не было, а этот стиляга, несомненно, вооруженный бритвой, явно нацелился на мою сумку и двадцать восемь фунтов. Я улыбнулась ему идиотской нервной улыбкой.

– Большое спасибо, – произнесла я, – так я и думала. До свидания.

Аппер-стрит находилась рядом, и очень скоро я уже сидела в старом автобусе № 19, неторопливо двигавшемся в направлении Пикадилли. Подобные ситуации всегда возникали, когда я пыталась повидаться с Бэзилом. Да, конечно, надо поставить себя на его место. С какой стати ему должно хотеться провести свой субботний день с немолодой матерью? Какая скука для молодого человека, только недавно начавшего жить самостоятельно, наблюдать, как эта пожилая женщина мечется по его комнате и забирает с собой его костюмы. Однако ему все же было несвойственно так бездушно поступать с людьми. Что же могло случиться? Как это выяснить? Я оказалась в Лондоне в субботу, во второй половине дня, и мне было решительно нечем заняться до чаепития. Мы проезжали Национальную галерею, но я чувствовала себя слишком удрученной, чтобы посетить ее. Решила, что прогулка по парку улучшит мое настроение.

Периодически я подолгу жила в Лондоне в разные моменты своей жизни, однако никогда не была лондонкой, и эти места имеют для меня скорее литературное и историческое, нежели личное значение. Всякий раз, когда я туда приезжаю, меня удручают наблюдаемые перемены к худшему: потеря элегантности, утрата характера, исчезновение достопримечательностей и замена их плоскими и безликими стеклянными коробками. Сойдя с автобуса на углу Гайд-парка, я грустно смотрела на громадный отель на Парк-лейн, где раньше был Монтдор-хаус. Когда этот отель только построили, он был провозглашен триумфом современной архитектуры, но хотя простоял всего три года, уже успел стать обшарпанным, приобрести цвет старых зубов и, как ни странно, старомодный вид. Я двинулась в сторону Кенсингтонских садов. Кто-то сказал мне, что казармы Гайд-парка скоро должны снести, поэтому я попрощалась с ними. Раньше я к ним не присматривалась, теперь же увидела, что они массивные и добротно построены – красивое сочетание кирпича и камня. Разумеется, не шедевр, но значительно лучше, чем разрекламированный гараж, который займет их место. Я заметила, что Колодец исполнения желаний Венди[8] переделан, и что случилось с деревьями на Брод-уок? Кенсингтонский дворец по-прежнему стоял на месте, хотя, вероятно, ненадолго, и эксцентричные старички все так же запускали парусные лодочки на Круглом пруду, который пока не был осушен, засыпан или превращен в автостоянку.

В половине четвертого с неба закапало. Дядя Мэттью не возражает, чтобы человек пришел раньше назначенного срока; я решила сейчас же направиться в его конюшни. Если он там, то будет рад меня видеть, если нет – я смогу подождать его в маленьком укромном местечке, где стоят мусорные ящики.

Дядя Мэттью передал поместье Алконли своему единственному выжившему сыну Бобу Рэдлетту, оставив за собой домик в стиле эпохи Регентства на той же территории. Тетя Сэди была очень рада этому обмену, ей нравилось находиться ближе к деревне. Новый дом целый день был освещен солнцем, и ее забавляло приводить его в порядок. Действительно, свежевыкрашенный и обставленный той немногой добротной мебелью, что была в Алконли, дом стал гораздо более привлекательным жильем, чем его предшественник. Но не успели они в него переехать, как мой дядя поссорился с Бобом – вечная история со старым королем и его преемником. У Боба имелись собственные идеи насчет охоты и управления поместьем, а дядя Мэттью яростно противился каждой инновации. Его зять Форт-Уильям, свояк Дэви Уорбек и те из соседей, что были с дядей Мэттью в хороших отношениях, предупреждали, что так и будет, но им посоветовали заниматься своим делом. Теперь, когда их пророчества сбылись, дядя Мэттью отказывался признавать истинную причину своей досады и убедил себя, что виновата во всем жена Боба – Дженнифер. Он выразил сильную неприязнь к ней – ее соседство, заявил он, невозможно терпеть. Бедная Дженнифер, совершенно безобидная, она желала всем угодить, и это было так ясно, что даже дядя Мэттью, когда его попросили объяснить причину собственной ненависти, оказался в растерянности. «Бессмысленный кусок мяса», – только и бормотал он. Бесспорно, Дженнифер была из тех женщин, смысл существования которых был очевиден лишь мужу и детям, но она определенно не заслуживала подобного отношения.

Разумеется, дядя Мэттью не мог оставаться в таком месте, где он был вынужден постоянно видеть ненавистную невестку. Дядя Мэттью снял квартиру в Лондоне, известную как «Бывшая конюшня», и казался довольным жизнью в городе, который прежде расценивал как «чумное место». Тетя Сэди осталась в своем славном новом домике, она могла встречаться с несколькими друзьями и развлекать внуков, не опасаясь вспышек гнева мужа. Дядя Мэттью любил собственных детей, когда они были маленькими, и весьма неприязненно относился к их потомству, а моя тетя любила внуков больше детей и чувствовала себя с ними непринужденнее, чем с их родителями.

Поначалу в «Бывшей конюшне» возникали разные неприятности. Там не было спальни для слуги. Обнаруживались приходящие работницы, но дядя Мэттью обзывал их шлюхами. Приходящие же работники пахли выпивкой и были наглыми. Наконец ему улыбнулась удача, и он нашел решение. Однажды, направляясь на такси в палату лордов, дядя Мэттью углядел на полу машины фунтовую банкноту. Выходя, он вручил ее водителю такси вместе с платой и, без сомнения, прибавил еще огромные чаевые (с чаевыми он был очень щедр), на что шофер заметил, что для него это большое неудобство, поскольку теперь он будет вынужден отвезти банкноту в Скотленд-Ярд.

– Не делай ничего подобного! – заявил дядя Мэттью, что было довольно странно для законодателя. – Никто о ней не заявит. Оставь ее себе. – Водитель горячо поблагодарил его и за чаевые, и за совет, и они расстались, посмеиваясь, как пара заговорщиков.

На следующий день дядя Мэттью, позвонив в местный приют таксистов (или, как он, вероятно, сейчас называется, «Павильон отдыха водителей»), чтобы заказать автомобиль для поездки в парламент, случайно наткнулся на того же самого шофера. Тот сообщил моему дяде, что хотя он вполне оценил здравый смысл его совета, но тем не менее все равно отвез банкноту в Скотленд-Ярд.

– Дурак набитый, – усмехнулся дядя Мэттью.

Он спросил у водителя, как его зовут и в какое время начинается рабочий день. Звали его Пэйн, и он выезжал на улицы примерно в половине девятого. Дядя Мэттью сказал, что впредь ему надлежит по выезде из гаража опускать свой флажок и двигаться прямо в «Конюшню».

– Я намерен приезжать на Виктория-стрит каждое утро к открытию универмага, так что это будет устраивать нас обоих.

Универмаг «Армия и флот» всегда, как магнитом, притягивал моего дядю. Тетя Сэди частенько повторяла, что хотела бы иметь пенни с каждого фунта, который он там потратил. Дядя Мэттью знал большинство сотрудников по именам и любил совершать свой моцион в этих пределах, заканчивая прогулку видом с моста, откуда отмечал направление ветра. Из «Конюшни» наблюдать небо было невозможно.

Вскоре Пэйн с моим дядей пришли к весьма удобному соглашению. Пэйн должен был высаживать его около универмага, возвращаться в «Конюшню» и проводить пару часов, выполняя там работу по дому. Затем должен был опять заезжать за дядей Мэттью и отвозить его либо в его клуб, либо домой. Иногда ему полагалось привезти дяде Мэттью горячий обед из столовой таксопарка, где, по словам моего дяди, водители такси чрезвычайно вкусно угощаются. (Я часто об этом вспоминаю, ожидая на резком ветру, когда один из них завершит свою трапезу.) В остаток дня Пэйну разрешалось заниматься своим ремеслом при условии, что в промежутке между пассажирами он будет звонить в «Конюшню» и проверять, не требуется ли чего. Дядя Мэттью платил ему по счетчику плюс чаевые. Он говорил, что это уберегает от лишних расчетов и все упрощает. Система работала отлично. Дядя Мэттью был объектом зависти коллег, из которых мало кто имел такой же хороший уход за собой.

Когда я шагала вдоль Кенсингтонского треугольника, ко мне подъехало такси, за рулем которого сидел Пэйн. Не обращая внимания на своего пассажира, который выглядел удивленным и недовольным, он перегнулся ко мне и доверительно произнес:

– Его светлости нет дома. Если сейчас вы направляетесь в «Конюшню», я дам вам ключ. Я должен забрать его светлость у больницы Святого Георгия, после того как отвезу этого джентльмена на Паддингтонский вокзал.

Пассажир в это время опустил стекло, отделявшее его от водителя, и яростно воскликнул:

– Послушайте, водитель! Мне нужно успеть на поезд!

– Очень хорошо, сэр, – ответил Пэйн, вручил мне ключ и уехал.

К тому времени, как я прибыла на место, шел сильный дождь, и я радовалась, что мне не придется сидеть на мусорном ящике. Хотя был июль, день выдался холодный. У дяди Мэттью в гостиной имелся небольшой камин, и я подошла к нему, потирая руки. Комната была маленькая, темная и уродливая – старый кабинет в усадьбе Алконли в миниатюре. Она имела тот же самый запах дровяного камина и сигарет «Вирджиния» и была наполнена, как и кабинет, многочисленными безделушками, большинство из которых мой дядя смастерил много лет назад и которые, как предполагалось, сделают его неимоверно богатым. Здесь были пепельница из Алконли, зажигалки из Алконли, стеллаж для грампластинок из Алконли и ловушка для мух, выпиленная лобзиком в форме швейцарского шале. Эти безделушки вызывали в памяти мое детство и долгие вечера в Алконли с дядей Мэттью, слушающим свои любимые пластинки. Я со вздохом подумала, насколько легче приходилось в те дни родителям и опекунам – ни тебе Тедди-боев, ни бородатых битников, ни модных тусовщиков из Челси, ни светских львиц из богатых наследниц или, во всяком случае, не столь публичных. Хорошими маленькими детками были мы, похоже, если оглянуться назад.

Чайный стол был уже накрыт – серебряные блюда с лепешками и фруктовыми кексами, а также вазочка с джемом. В «Конюшне» вы могли рассчитывать на хороший чай. Я взяла «Дейли пост» и наткнулась на парижскую страницу Эймиаса Мокбара. Провинциалы вроде меня поддерживают связь с модной и интеллектуальной Европой в лице ее последнего оплота цивилизованного досуга благодаря стараниям этого самого мистера Мокбара, который четыре раза в неделю подробно излагает подноготную парижских жизней, романов и скандалов. Это идеальное чтиво для домохозяйки, имеющей возможность наслаждаться данным бытописанием без необходимости самой сталкиваться с человеческими ужасами, там описываемыми. Она откладывает газету, более удовлетворенная, чем когда-либо. Сегодня, однако, эта страница была довольно скучной, состоявшей из домыслов на тему назначения нового английского посла в Париже. Нынешний посол, сэр Льюис Леон, похоже, должен был выйти в отставку после необычайно долгого представительства. Мокбар всегда изображал его как дипломатическое бедствие – слишком блестящего, светского и слишком-слишком профранцузского. Полагали, что его красивая жена завела чересчур много друзей в Париже. Читая между строк, человек понимал, что Мокбара среди них не было. Теперь, когда чета Леон покидала Париж, репортера обуяла необъяснимая нежность к ним. Вероятно, он берег свои боеприпасы для нового сэра Некто, которого доверительно именовал преемником сэра Льюиса.

Я услышала, как такси приближается к «Конюшне». Оно остановилось, дверца хлопнула, звякнул счетчик. Мой дядя, погремев монетами, вытащил из кармана несколько полукрон. Пэйн поблагодарил его и отъехал. Я пошла встретить дядю Мэттью, который медленно поднимался по ступеням.

– Как поживаешь, мое дорогое дитя?

Было приятно услышать «мое дорогое дитя». Я так привыкла ощущать себя матерью – бедной, покинутой, как было сегодня, оставленной есть свой ланч в полном одиночестве. Дядя Мэттью отправился в маленькую кухню, чтобы поставить чайник, приговаривая: «Пэйн все приготовил, осталось лишь заварить чай», а я посмотрела на себя в зеркало. Несомненно, даже в возрасте сорока пяти лет было нечто в моем внешнем виде, что делало слова «мое дорогое дитя» не такими уж нелепыми. Я сняла шляпу и причесала волосы, которые пружинились, как всегда, торчали дыбом и не были ни поблекшими, ни седыми. На лице моем просматривалось не так много морщин, глаза блестели молодо. Весила я столько же, сколько в восемнадцать лет. Было во мне нечто старомодное, вероятно, оттого, что большую часть жизни я провела в Оксфорде – такой же глухомани, как какой-нибудь Тибет, но, несомненно, определенное количество сильнодействующего средства вроде любовного приключения (боже упаси!) или смены обстановки еще могло преобразить мою внешность. Материал для этого был под рукой.

– Очень любезно с твоей стороны было прийти, Фанни.

В последнее время я редко видела дядю Мэттью и так и не привыкла находить его старым, то есть уже не в пору приятной и как будто бы бесконечной осени его жизни, а погруженным в самую середину зимы. Я знавала дядю Мэттью таким активным и неистовым, буйным и энергичным, что меня печалило видеть его теперь медлительным, в очках и глуховатым. Пока мы сами не достигнем среднего возраста, старость находится вне нашего опыта. Когда ты очень молод, то всякий взрослый кажется старым, тогда как по-настоящему старые люди, с кем мы соприкасаемся и кто не меняется в течение нескольких лет нашего знакомства (кратких для них, бесконечно долгих для нас), кажутся нам скорее иным биологическим видом, чем представителями нашей собственной расы. Но наступает день, когда те, кого мы знали в расцвете сил, приближаются к своему концу. Вот тогда мы понимаем, что такое действительно старость. Дяде Мэттью было всего лишь за семьдесят, но он не очень хорошо сохранился. Прошел по жизни с одним легким, другое было прострелено во время англо-бурской войны. В 1914 году в составе офицерского резерва, с первой сотней тысяч, дядя Мэттью прибыл во Францию и провел два года в окопах, пока не был освобожден от военной службы по инвалидности и отправлен домой. После этого он охотился, стрелял и играл в теннис, словно был полностью здоров. Помню, как ребенком я часто видела, что дядя Мэттью мучительно старается восстановить дыхание – вероятно, то была нагрузка на сердце. Он знал и печаль, что всегда старит людей. Пережил смерть троих своих детей, и эти трое были его любимцами. Сама потеряв ребенка, я понимаю, что ничего более ужасного не может выпасть на долю человека. Но мой ребенок, умерший в младенчестве, нанес не такую серьезную рану, какую оставил уход из жизни Линды и двух мальчиков, которыми дядя Мэттью так гордился.

Когда дядя вернулся с чаем, он выглядел будто какой-нибудь старый пастух с гор, пригласивший гостя к своему огоньку.

– Кого ты навещал в больнице Святого Георгия? – спросила я.

– Дэви, конечно! Я так и подумал, что ты не знаешь, что он там, а то бы тоже пришла. – Дэви Уорбек был моим дядей, вдовцом моей тети Эмили, которая забрала меня у моей собственной горе-матери и вырастила.

– Естественно, я бы пришла. Что с ним на сей раз? – В моем голосе не было испуга, когда я это спросила, – здоровье Дэви являлось его хобби, и он провел большую часть своей жизни в больницах и санаториях.

– Ничего серьезного. Похоже, у них имеется несколько замороженных человеческих запчастей, из Америки, разве ты не знаешь? Дэви приехал из деревни, чтобы осмотреть их. Говорит, было трудно понять, что выбрать, они все такие соблазнительные. Несколько ярдов толстой кишки, несколько славных кусочков мембраны, глаз (но куда он может его поставить? Даже Дэви будет выглядеть довольно странно с тремя глазами). Наконец он остановился на почке. Дэви целую вечность охотился за подходящей почкой – теперь ему ее подсаживают. Это должно дать шанс другим почкам. Ну скажи, кто еще подумал бы об этом? И все бесплатно, ты не знала? Мы за это платим – служба здравоохранения.

– Звучит ужасно… Как он тебе показался?

– Силен как бык и переживает лучшие моменты своей жизни. Доктора и медсестры так им гордятся – выставляют напоказ. Я спросил, не могут ли они дать мне новое легкое, но они и слышать об этом не хотят. Заявили, что меня это совсем доконает при том, в каком состоянии у меня сердце. Надо быть абсолютно здоровым, как Дэви, чтобы выдержать эти пересадки.

– Вкусный кекс.

– Из шоферской столовой – там у них сейчас повар-шотландец. Дэви рассказывал мне о новом муже твоей матери. Ты же знаешь, как Дэви любит быть в курсе событий, – он ходил на свадьбу.

– Как он мог! Разве сообщения в газетах не были ужасны?

– Я тоже так считал, но он говорит, не до такой степени, как ожидалось. Похоже, то была неделя, богатая другими событиями, на наше счастье, со всеми этими светскими львицами, посещающими лепрозории, и Докерами[9], резвящимися в Монте-Карло. А то, что все-таки попало в газеты, было перепутано. Ты его видела, Фанни?

– Кого? Мужа моей матери? Нет, она почти перестала знакомить меня и Альфреда со своими женихами. Она ведь с ним сейчас за границей, не так ли?

– Да, в Париже, кажется. Ему всего двадцать два года, ты знала?

– Легко могу в это поверить.

– Дэви говорит, она рада-радешенька. Мол, надо отдать ей должное, она выглядела ни на день не старше сорока. По-моему, твой сын Бэзил был на свадьбе. Кстати, он их и познакомил.

– Боже! Неужели?

– Они оба из одной шайки, – произнес дядя Мэттью и добавил довольно грустно: – В моей молодости таких шаек не наблюдалось. Впрочем, не важно, мы воевали. Когда я был в возрасте Бэзила, мне нравилась англо-бурская война. Если вы не ведете войн, то должны ожидать появления каких-то шаек, это бесспорно.

– А мой двадцатидвухлетний отчим (ей-богу, дядя Мэттью, это уже даже не смешно. Подумать только, мальчикам он приходится сводным дедушкой, вы понимаете?), он где-нибудь работает или он просто уголовник?

– Дэви вроде упоминал, что он турагент. Вероятнее всего, именно поэтому они и отправились за границу.

Мне вспомнились слова того парня: «Старина Бэз теперь турагент… Присоединился к своему дедуле». Я задумалась. Что я скажу Альфреду, вернувшись домой?

– По крайней мере, звучит весьма респектабельно, – произнесла я.

– Не верь. Один человек в палате лордов рассказывал мне об этих турагентах. Бандиты – так он их называет. Берут у людей деньги и предоставляют им десять дней ада. Конечно, сама по себе поездка за границу для меня была бы адом. Так сколько их теперь насчитывается, Фанни?

– Чего насчитывается, дядя Мэттью?

– Сколько всего мужей теперь у Сумасбродки?

– По документам – шесть…

– Да, но это абсурд. Они не учитывают африканских – всего их по меньшей мере восемь или девять. Мы с Дэви пытались сосчитать. Твой отец и его лучший друг и лучший друг лучшего друга – это три. Потом переходим к Кении и тамошним знойным приключениям – тот француз, с аэропланом, который выиграл ее в лотерею. Дэви не уверен, что она официально за него выходила замуж, но истолкуем сомнение в ее пользу – это четыре. Рол и Плаг – пять и шесть. Жуан – это семь. Молодой человек, который пишет книги о Греции, – сравнительно молодой, но достаточно старый, чтобы быть отцом нынешнему, – уже восемь, а этот новый молодчик – девять. Больше я никого не могу припомнить, а ты?

В этот момент зазвонил телефон, и мой дядя снял трубку.

– Это ты, Пэйн? Где ты сейчас – в доках Ист-Индии? [10]Привези мне «Ивнинг стандард», пожалуйста. Спасибо, Пэйн. – Он повесил трубку. – Он может отвезти тебя на станцию, Фанни. Полагаю, ты едешь поездом 6.05? Не возражаешь отправиться туда пораньше, чтобы Пэйн мог заблаговременно доставить меня на коктейльную вечеринку?

– Коктейльную вечеринку? – удивилась я. Дядя Мэттью ненавидел вечеринки, питал отвращение к иностранцам и никогда ничего не пил, даже бокала вина за обедом.

– Это новая тенденция – разве в Оксфорде их нет? Скоро появятся, помяни мое слово. Мне они даже нравятся. Ты не обязан там ни с кем общаться, а когда приезжаешь домой, уже пора спать.

Робко, без особой убежденности, но чувствуя, что сделать это – мой долг, я задала вопрос, который был причиной моего визита. Я спросила дядю Мэттью, не хочет ли он увидеться с Фабрисом, сыном Линды, которого мы с Альфредом усыновили. Он учился в школе с нашим Чарли, они родились в один день, в одном и том же родильном доме. Линда умерла, а я выжила и покинула больницу с двумя младенцами вместо одного. Тетя Сэди иногда ездила в Итон и забирала оттуда мальчиков, но дядя Мэттью не обращал внимания на своего внука с тех самых пор, как тот был младенцем, во время войны.

– Нет, моя дорогая Фанни, благодарю покорно, – пробормотал он, смутившись. – Я не придаю большого значения детям других людей, как ты знаешь. Передай ему вот это, и пусть держится от меня подальше. – Перед дядей Мэттью лежал бумажник – он вынул оттуда пятифунтовую банкноту. Эта моя неудачная идея стала ложкой дегтя в бочке меда. Разговор прекратился, и я была рада, когда прибыл Пэйн с «Ивнинг стандард».

– На счетчике восемнадцать шиллингов шесть пенсов, милорд.

Мой дядя дал ему фунт и две полукроны.

– Спасибо, Пэйн.

– Премного благодарен, милорд.

– А теперь, Пэйн, ты отвезешь миссис Фанни на Паддингтонский вокзал. Только умоляю, не мчись с бешеной скоростью, нам не надо, чтобы она оказалась в кювете, мы все очень любим миссис Фанни. Пока будешь там, сделай милость, зайди к Уайману, засвидетельствуй мое почтение мистеру Баркеру из книжного киоска и спроси, не может ли он дать мне клубок бечевки. Сразу возвращайся обратно, хорошо? Мы едем к лорду Фортинбрасу в Грум-плейс. Я приглашен к шести тридцати – опаздывать не годится.

Когда я прибыла в Оксфорд, то была поражена, увидев Альфреда, ожидающего меня на платформе. Обычно он не приходил встречать меня – я даже не сообщила ему, каким поездом поеду.

– Ничего не случилось? – взволнованно спросила я. – Мальчики…

– Мальчики? Милая, извини, если я тебя напугал. – И тут он сказал мне, что назначен послом в Париж.

Глава 2

Естественно, я мало спала в ту ночь. Поначалу в голове крутились вполне рациональные мысли; шли часы, и мысли становились все более и более фантастическими. Потом, когда я уже пребывала между бодрствованием и сном, мысли приняли характер ночного кошмара. Прежде всего, мне было радостно осознавать, что заслуги моего дорогого Альфреда наконец публично признаны и он получил блистательный приз (как мне казалось), который вознаграждает его за то, что он такой хороший и умный. Альфред даром пропадал на ниве пасторской теологии, хотя его лекции на богословские темы производили неизгладимое впечатление на тех, кто их слушал. Во время войны Альфред занимал пост государственной важности; после этого я вполне ожидала увидеть, как он находит свое место в этой сфере. Но (то ли от недостатка амбиций, то ли из-за отсутствия возможностей, я так толком и не разобралась) когда его военная работа завершилась, он тихо вернулся в Оксфорд и, похоже, был обречен остаться там до конца дней. Со своей стороны, я уже рассказывала[11], как, будучи пылкой молодой новобрачной, я нашла университетскую жизнь разочаровывающей. Это мнение я так и не изменила. Но я привыкла быть женой дона, я точно знала, что это понятие подразумевает, и чувствовала себя соответствующей требованиям, только и всего. Годы летели, ничем друг от друга не отличаясь, поколения юношей-студентов приходили и уходили. Я считала, что они так же похожи друг на друга, как и бегущие годы. Став старше, я потеряла интерес к компании подростков. Мои собственные дети все вылетели из гнезда: двое младших находились в Итоне, Бэзил… о, где же он сейчас и когда мне следует поделиться своими страхами с Альфредом? Бородатый Дэвид, старший, был доном в одном из краснокирпичных университетов[12] и жил в ногу со временем – во всяком случае, так он меня информировал. Я часто думала, что потребность женщины в детях почти полностью физическая. Когда они младенцы, их прижимаешь к себе, целуешь и шлепаешь и имеешь с ними буквально животную связь. Но когда они вырастают и покидают гнездо, они уже едва ли тебе принадлежат. Много ли мальчикам проку сейчас от меня? Что же касается Альфреда, оторванного от всех человеческих эмоций, то более чем вероятно, что, если бы мне было суждено исчезнуть, он бы просто ушел жить в колледж, где чувствовал бы себя так же счастливо, как и со мной. Что я вообще делаю на земле и как собираюсь заполнить тридцать с чем-то лет, которые мне, возможно, еще предстоит прожить до могилы?

Конечно, я знала, что подобное состояние ума распространено среди женщин среднего возраста и среднего класса, чьи дети вышли в мир. Его причины, как психологические, так и физиологические, хорошо изучены в наши дни, и также известен факт, что средства от этого нет. Чего нельзя излечить, то следует терпеть. Однако чудесное назначение Альфреда может оказать исцеляющее действие. Я часто мечтала оставить после себя след своего существования – ракушку на морском берегу вечности. И вот мне представляется шанс. Альфред может стать одним из тех полномочных послов, чьи имена вечно вспоминаются с благодарностью и уважением, и часть этой репутации будет принадлежать мне. В самом крайнем случае, теперь я получу маленькое, миниатюрное место в истории как один из обитателей знаменитого дома.

Все это было довольно мажорной, если не напыщенной полночной дребеденью. Но ближе к утру меня начали одолевать сомнения и страхи. Я мало знала о Париже и о дипломатической жизни, но понимала, что сэр Льюис и леди Полина Леон, которых мы должны будем сменить, держали там блестящий двор, аналогичный великим посольствам прежних времен. Было общепризнанным, что леди Леон более красива, очаровательна и остроумна, чем любая другая женщина в свете. Нелепо полагать, что я сумею с ней конкурировать, – как я смогу хотя бы просто приемлемо заполнить ее место? У меня не только нет никакой подготовки и знания дипломатии, но имеются и недостатки. Я, например, не могу запомнить малознакомых людей, будь то их имена или их лица или вообще что-либо о них. Я плохая домохозяйка. Когда я впервые попала в Оксфорд молодой женой, то решила не быть такой, как жены других донов в этом отношении; начать с того, что мои званые обеды станут значительно лучше, чем у них. Однако таланты моей дорогой домработницы миссис Хизери никогда не превышали определенного уровня, у меня было четверо голодных мальчишек, уминавших витамины, и муж, который не замечал, что ест. Когда отменили продовольственные карточки, пища других людей улучшилась, моя – нет. Я не возглавляла крупное домохозяйство и не имела более трех слуг (одна из них – приходящая). Какова окажется «домашняя» сторона посольства, плохо управляемая мной? Приезжающие с визитом министры или, хуже того, члены королевской семьи станут жаловаться, и это будет скверно для Альфреда. Моя одежда? Лучше уж накрыться покрывалом. Итак, со своей рассеянностью, простой едой и странной одеждой я стану объектом насмешек в дипломатической жизни, позорищем и анекдотом.

Мне необходимо было хоть немного поспать и забыть обо всем этом. Да, я стану посмешищем. Я начала воображать себя в несуразных ситуациях. Этот глупый обычай всех целовать – совершенно новый после войны. Мои бывшие студенты, навещавшие меня во время учебы, и другие друзья-мужчины целуются со мной при встрече; это сделалось машинальным жестом. Например, прием в каком-нибудь официальном месте, очень пышный и значительный. По чистой рассеянности я целую президента республики.

Я страдаю от слабых лодыжек и иногда неожиданно опрокидываюсь. Когда подобное случается на Терл-стрит в Оксфорде, это полбеды; меня поднимает какой-нибудь дружелюбный молодой человек, я иду домой и меняю чулки. Мысленная картина: Триумфальная арка, военный оркестр, гирлянды, телевизионные камеры. Хлоп – я шлепаюсь на землю и гашу Вечный огонь. Нет, мне сейчас просто необходимо избавиться от этих полукошмаров, подрывающих мой моральный дух. Я встала около окна и, наблюдая, как первые лучи солнца падают на колледж Крайст-Черч, позволила себе основательно озябнуть. Потом отправилась обратно в свою теплую постель и провалилась в сон без сновидений.

Утром, когда я поведала Альфреду некоторые из этих пугающих мыслей (опустив, однако, мысли о поцелуях и падениях), он произнес:

– Я не хотел, чтобы ты, лежа в постели, накручивала себя, и поэтому специально не упомянул вчера вечером о твоей стороне этого дела. Я рад, что Филип в Англии, и попросил его прийти и пообедать с тобой сегодня. Ты получишь возможность обсудить все это с ним и успокоиться. А мне нужно уехать на несколько часов в Лондон.

– Конечно, ведь мы найдем в Париже Филипа – я совершенно забыла, что он там. Какое утешение!

– Да, и для меня тоже большое утешение. Кстати, не забывай, что светская сторона совершенно неважна. Я говорил тебе вчера вечером, что моя миссия рассматривается как весьма серьезная; уравновешенность и безопасность – вот ее основные пункты. При Леонах в чести были сi-devants [13], я же намерен сосредоточиться на политиках и людях, имеющих реальное значение. Пожалуй, твои, осмелюсь сказать, наиболее взбалмошные родственники могут потерять охоту наносить нам слишком много визитов.

– Да, дорогой, я совершенно согласна. Но мальчики…

– Мальчики! Ну конечно, тот дом будет и их домом всякий раз, как они захотят приехать.

Ясно, что сейчас был неподходящий момент упоминать о моих тревогах по поводу Бэзила. Но так или иначе, вскоре начинались каникулы, и предполагалось, что Бэзил прервет подготовку к экзамену, чтобы поработать самостоятельно в каком-нибудь тихом месте. Я решила подождать и посмотреть, что произойдет.

Филип Клифф-Макгрейв появился в моей гостиной в час дня. На десять лет моложе меня, он был моим любимцем среди всех студентов, которые прошли, так сказать, через наши руки. Из-за войны он поступил в Оксфорд поздно, уже не юношей, а мужчиной. Он был, как я думаю, слегка влюблен в меня, и я могла бы легко ответить взаимностью, если бы пример моей матери Сумасбродки навсегда не отвадил меня от подобных приключений, которые, как я заметила, начинаются весело, а заканчиваются печально. Однако мы прошлись по приятной тропинке нежной дружбы, и я продолжала тепло относиться к нему. Филип был самым элегантно одетым мужчиной из всех, кого я знала, и одним из тех людей, которые, кажется, родились со светскими манерами. Альфред считал его блестящим.

– Ну! – воскликнули мы оба, глядя друг на друга и смеясь.

– Madame l’Ambassadrice [14]. Слишком потрясающе, чтобы выразить словами. О преемнике сэра Льюиса ходили самые разные слухи, но реальность определенно удивительнее вымысла. Подумать только, на сколько званых обедов меня пригласят, когда выяснится, что я вас знаю!

– Филип, я в ужасе!

– Разумеется. Они сожрут вас, все эти роскошные женщины. Во всяком случае, попытаются это сделать вначале. В перспективе, уверен, вы себя защитите.

– Вы несносны – Альфред сказал, что вы меня обнадежите.

– Да, да, я просто дразнюсь.

– Будьте осторожны – я в неважном состоянии. Столько всего мне нужно у вас спросить. С чего начать? Леоны знают?

– Что они уезжают? Да.

– Я имею в виду, про нас?

– Когда я уезжал, три дня назад, ему было сказано, что существует такая возможность. Думаю, они останутся довольны. То есть для нее станет ударом покинуть посольство, но если необходимо передать свое место кому-то, она бы предпочла, чтобы это был кто-то вроде вас.

– Кому-то скучному?

– Кому-то непохожему. И самое главное, не жене коллеги. Вы не представляете, какова ревность между женами на этой службе. Что же касается сэра Льюиса, он типичный карьерный дипломат. Презирает непрофессионалов и уверен, что Альфред превратит эту работу в дьявольский беспорядок. Это, конечно, значительно смягчит ему удар расставания со службой.

– Филип, скажите мне, почему они выбрали Альфреда?

– В соответствии со своими хитрыми уловками.

– Так что же нас ждет?

– Не надо нервничать. Я только хочу сказать, что когда война благополучно закончилась, Антанта справилась, союзники были влюблены друг в друга – не правители, а обычные люди. Все были заняты собственными внутренними проблемами. Тогда сэра Льюиса послали пленять французов. Как он в этом преуспел – они стали совсем ручными! Теперь же, когда мы входим в бурные воды, они посылают Альфреда, чтобы озадачить их.

– А он их озадачит?

– Точно так же, как и остальных. Вся его карьера была одной длинной загадкой, если вдуматься. Что он делал с Эрни Бевином[15] во время войны? Вы когда-нибудь это понимали? И никто не понимал. Вы знали, что он завтракает на Даунинг-стрит, 10, наедине с премьер-министром, по крайней мере раз в неделю? Держу пари, что нет. Или что хорошо информированные люди считают его одним из тех, кто действительно правит страной?

– Альфред очень таинственный, – произнесла я. – Я часто думаю, что именно поэтому я с ним счастлива. Гладкое стекло такое скучное.

– Мне интересно увидеть его за работой. Нет сомнения, что он будет держать Буш-Бонтана и его честную компанию в состоянии хронической растерянности, что может стать весьма полезным.

– Кто такой Буш-Бонтан?

– Моя бедная Фанни, вам следует подучить политическую ситуацию. Определенно, вы о нем слышали – он французский министр иностранных дел.

– Они часто меняются.

– Да, но есть те, кто возрождается, как солдаты в «Фаусте», и он один из них.

– Я знаю Мендеса-Франса.

– Только потому, что в нем есть слово «Франция». Все в Англии о нем слышали, поскольку о мистере Мендесе-Франсе распространяется «Дейли пост», что делает его имя легким и приятным.

– Я знаю о генерале де Голле.

– Да, но вы можете забыть о нем, по крайней мере на данный момент.

– Возвращаясь к Леонам. Она очень не хочет уезжать?

– Все жены послов не хотят. Они обычно кричат: «Encore un instant, M. le Bourreau»[16]. Бедная Полина, да, она в отчаянии.

– И вам будет очень жаль потерять ее?

– Да. Я ее обожаю. В то же время, Фанни, поскольку вы идете ей на смену, я буду на вашей стороне.

– А здесь должны быть стороны? Должны ли мы быть врагами?

– Никогда не бывает иначе. Лучше вам знать порядок. К тому времени, как вы приедете, ее уже торжественно проводят на Северный вокзал. Весь Париж соберется там – фотовспышки, цветы, речи, слезы. Всему миру придется услышать – не напрямую от нее, а из разных источников, – какие мерзавцы вы с Альфредом. Полагаю, что я буду плыть против течения – но не до изнурения. Несколько вялых гребков, потому что все быстро поменяется. Дело в том, что пока вы не приедете, парижское общество будет проклинать ваше имя и желать вам смерти, но с того момента, как вы переступите порог посольства, вы станете совершенно восхитительны. Вскоре мы услышим, что Леоны никогда по-настоящему не ценились в Париже.

– А вы циничны!

– Такова жизнь. Имейте в виду, что их друзья будут продолжать их любить, давать в их честь званые обеды, когда они вернутся, и так далее. Но людей всегда привлекают власть и высокая должность. Такое учреждение, как посольство, к которому тяготеют правители земные, важнее для его обитателя, чем самое красивое лицо, самое доброе сердце, самая старая дружба. Полно вам, Фанни, я полагаю, вы достаточно знаете свет, чтобы в этом разобраться. В данном случае вы та, кто оказывается в выигрыше. Скоро все будет выглядеть так, словно Полина там никогда и не была хозяйкой – Полина Леон. Полина Боргезе никуда не уезжает, она, так сказать, сидящий арендатор[17].

– Почему Полина Боргезе?

– А это был ее дом, знаете ли. Мы купили его у нее, с мебелью и всем прочим, после Ватерлоо.

– Вы меня не слишком обнадежили. Есть еще кое-что, Филип, – одежда. Конечно, всегда имеется маленький бутик Эллистона, но он такой дорогой.

– Я бы не беспокоился. Как только вы туда прибудете, сразу же договоритесь с одной из местных портних. Разве вы недостаточно состоятельны сейчас, Фанни?

– Да, сейчас мы богаче. Мой отец оставил мне довольно приличное наследство – я была удивлена. Но из-за мальчиков и многого другого я никогда не считала, что мне надо тратить деньги на себя.

Затем Филип рассказал мне об управлении посольством, и я почти успокоилась. По его словам, этим делом занимаются главный аудитор и домоправитель.

– Вам только понадобится секретарь по связям с общественностью – какая-нибудь милая скромная девушка, которая не сразу выйдет замуж.

– Я размышляла об этом. У моей кузины Луизы Форт-Уильям есть такая – Джин Макинтош.

– Да, я ее знаю. Не сгусток энергии, верно? Между прочим, кого, вы думаете, я встретил на коктейль-приеме вчера вечером? Лорда Алконли.

– Не может быть! Что он там делал?

– Он стоял спиной к стене, с большим бокалом воды в руке, сверкая глазами. Остальные члены компании сбились вместе, как стадо оленей, со старым львом невдалеке. Это было впечатляюще – не так уж приятно.

Назначение Альфреда было хорошо воспринято достойными доверия газетами, отчасти, без сомнения, потому, что многие из их сотрудников учились в Оксфорде и знали его по университету. «Дейли пост» была настроена резко против. Эта маленькая газета, когда-то считавшаяся подходящей для чтения в классе, затем была куплена конкурентом по прозвищу Старый Ворчун и теперь отражала его предвзятые воззрения. Она кормилась скандалами, бедами и всеми видами человеческого несчастья, выставляемыми с неким злобным ликованием, которым публика, вероятно, наслаждалась, ведь чем более жестоко «Дейли пост» терзала своих жертв, тем сильнее поднимался ее тираж. Ее политика, если можно сказать, что таковая у нее имелась, заключалась в том, чтобы быть против зарубежных стран, учреждений культуры и существующих правительств, консервативных или лейбористских. Самое главное – она питала ненависть к Министерству иностранных дел. Лейтмотив их песни в данном случае был таков: что толку в содержании дорогостоящего внешнеполитического ведомства, которое не может представить на пост посла в Париже обученного человека, а вынуждено обращаться к профессору пасторской теологии.

Французские газеты держались дружелюбно, разве что растерянно. «Фигаро» выпустила передовую статью члена Французской академии, в которой слово «пасторская» было умышленно неправильно истолковано, а слово «теология» вообще бойкотировалось. Здесь лейтмотивом стал рыцарь на белом коне (Альфред), который приезжает к пастушке в ее саду (Марианне[18]). И никакого упоминания о жене и сыновьях рыцаря (Альфред был теперь рыцарем – он побывал в Лондоне и видел королеву).

Я получила много поздравительных писем, восхваляющих Альфреда и меня, рассказывающих, как хорошо мы подходим для работы, которую нам надлежит выполнять, а потом заводящих разговор о каком-то ребенке, или друге, или протеже автора письма, желавшем присоединиться к нашему ведомству в любой должности. Луиза Форт-Уильям, всегда практичная, опустила похвалы и предложила мне Джин. Альфред знал эту Джин, она училась в Оксфорде, и не причислял ее к моим взбалмошным родственникам. С его одобрения я написала и пригласила ее быть нашим пресс-секретарем.

Коллеги Альфреда по Оксфорду и их жены обратили мало внимания на нашу новость. Меня это не удивило. Никто из тех, кто не жил в университетском городе, не имеет представления о его отстраненности от мира. Доны живут, как затворники в монастыре, вне времени и пространства, занятые лишь кругом своих повседневных обязанностей; послы в Париже не входят в сферу их интересов и не волнуют их ни в малейшей степени. Стать директором колледжа или деканом показалось бы им более выдающимся достижением. Да, должна признать, были богатые, искушенные в жизни доны, чьи жены одевались у Диора, и они знали о Париже и посольствах – крохотное меньшинство на задворках университета во всех смыслах. Они даже не жили в самом городе, как мы. Они считали Альфреда занудой, он игнорировал их; их жены игнорировали меня. Эти «диоровские» доны были недовольны нашим назначением, они долго и громко смеялись, как информировали нас добрые друзья, над самой этой идеей и отпускали остроумные шутки в наш адрес. Без сомнения, они думали, что эта честь больше подошла бы им. Как же я была с ними согласна!

После двадцати пяти лет университетской жизни мое мироощущение было более схоже с мироощущением донов монашеского типа, чем «диоровского»; но, хотя у меня имелось мало непосредственного мирского опыта, я знала, что представляет собой большой свет. Моя кузина Линда была с ним в контакте, и моя мать всегда являлась его частью, даже во время самых диких своих чудачеств. Леди Монтдор видела реальную жизнь сквозь розовые очки, однако знала свет и его принципы, как свои пять пальцев. Недаром я была при ней кем-то вроде фрейлины. Как бы мне хотелось, чтобы она была жива и увидела, что принесла мне судьба, – подобно «диоровским» женам, она стала бы глумиться и не одобрять, но в отличие от них, без сомнения, находилась бы под впечатлением.

Наш летний отпуск прошел как обычно. Мы с Альфредом поехали погостить у Дэви Уорбека, в Кенте, и нанесли один-два других визита. Наших младших мальчиков, Чарли и Фабриса, с нами почти не было. Их пригласил юноша по имени Сигизмунд де Валюбер, учившийся с ними в одном итонском колледже, погостить у него в Провансе, после чего все трое отправились охотиться в Шотландию. Бородатый Дэвид присылал открытки из Озерного края – он был там на пешей экскурсии. Что же касается Бэзила, то жив он или умер – я понятия не имела. Я сообщила Альфреду, что он уехал в Барселону, восстановить свой испанский. Очень скоро мы приблизились к последним дням августа и нашей монотонной и привычной оксфордской жизни.

Глава 3

Мне никогда не забыть своего первого впечатления о посольстве. После сумбурной встречи нас на Северном вокзале, после езды сквозь парижский поток машин, который всегда деморализует тех, кто к нему не привык, большой, красивый, медового цвета дом в тихом дворике показался раем. Он напоминал скорее деревенский, чем городской дом. Начать с того, что сюда не доносились никакие городские звуки, только шелест листьев, чириканье птиц, порой шум косилки да крик совы. Французские окна со стороны сада наполняли комнаты солнечным светом и воздухом. Из них открывался вид на деревья. Единственным зданием в обозримых пределах был купол Дома инвалидов – пурпурная тень на горизонте, едва просматриваемая сквозь листву. За исключением этого, да еще Эйфелевой башни с правого края этой перспективы, тут не было ничего, показывавшего, что дом расположен в центре самой процветающей и оживленной столицы континентальной Европы. Филип отвел нас на второй этаж. На верхней площадке прекрасной лестницы располагался холл, ведущий в Желтую гостиную, Бело-золотую гостиную, Зеленую гостиную (которой предстояло стать нашей приватной гостиной) и спальню Полины Боргезе, так недавно освобожденную другой Полиной. Все эти комнаты выходили окнами на юг и сообщались друг с другом. Позади них находились гардеробная посла, библиотека и кабинет секретаря по связям с общественностью. Доброжелатели заполнили дом цветами; своими усилиями они сделали его очень красивым, сияющим в вечернем свете, и они же приободрили меня. Мне показалось, что многие люди были готовы любить нас.

Полагаю, было бы естественно, если бы я нанесла визит жене отбывающего посла вскоре после того, как объявили о нашем назначении. Однако вышеупомянутая супруга посла подняла такой вой, узнав, что ей предстоит уйти, возвещая о своем бедствии всем и каждому и так яростно отказываясь смотреть на ситуацию оптимистически (на достойную и уважаемую старость в кенсингтонской квартире), что чувствовалось: она может отнестись ко мне предвзято. Ее отношение представлялось мне преувеличенным до тех пор, пока я не увидела, какие именно блага мы узурпируем. Леди Леон царила в этом дворце – слово «царила» здесь не чрезмерно. С ее красотой, элегантностью и юмором она была тут королевой целых пять лет. Неудивительно, что она покидала все это с тоской.

Что до меня, то мои страхи рассеялись, так же как и уныние. Казалось, будто дом на моей стороне. С самой первой секунды, как я переступила его порог, он буквально взбодрил меня, заинтересовал и позабавил. Когда я проснулась на следующее утро в кровати Полины, в кровати обеих Полин, то, рассматривая темно-красные стены и мебель красного дерева, составлявшие яркий контраст с остальным домом, я подумала: «Это первый день, начало». Затем задалась вопросом, как буду себя чувствовать в последний день, в конце, и испытала искреннюю жалость к леди Леон.

Появился Альфред, в хорошем настроении. Он собирался завтракать в библиотеке.

– Филип придет поговорить с тобой во время твоего завтрака. Он считает, что ты не должна вставать слишком рано. У тебя здесь будет насыщенная жизнь, постарайся вести себя тихо по утрам.

Альфред положил мне на кровать несколько газет и ушел. О нас в газетах было не так много: маленькая, сделанная со вспышкой фотография в «Фигаро»; объявление в «Таймс» о том, что мы прибыли, – пока я не наткнулась на «Дейли пост». Всю первую страницу занимала огромная фотография Альфреда, с идиотски разинутым ртом, очевидно, выкрикивающим гитлеровское приветствие. Мое сердце сжалось, и я прочитала:

«Парижская миссия бывшего пасторского богослова сэра Альфреда Уинчема началась с неудачного инцидента. Когда месье Буш-Бонтан, который прервал свой отпуск, чтобы встретить сэра Альфреда на Северном вокзале, выдвинулся вперед с приветственным жестом, наш посланец грубо отстранил его и принялся пространно болтать по-немецки с высоким белокурым молодым человеком в толпе…»

Я подняла голову от газеты. У моей кровати, смеясь, стоял Филип.

– Вы не против? Люди всегда виделись с Полиной до того, как она вставала, – это казалось хорошим тоном.

– Боже, – сказала я, – вам будет не хватать этого прелестного лица под балдахином.

– Сейчас все по-иному, – он сел около кровати, – и в некоторых отношениях симпатичнее. Итак, я вижу, вы добрались до инцидента.

– Филип!

– Только не говорите, что вас это расстроило. Это ничто по сравнению с тем, что будет: местный корреспондент «Дейли пост» Эймиас Мокбар – вам нельзя забывать это имя – готовит для вас всестороннюю обработку. Вы в черном списке Старого Ворчуна.

– Но почему?

– Так всегда бывает с английским послом в Париже. Кроме того, лорд Ворчун недолюбливает Альфреда, который, по-моему, и не подозревает о его существовании.

– Он действительно не подозревает. Альфред читает только «Таймс», и ему глубоко безразлично, что пишет «Дейли пост».

– Не будьте так уверены. Мокбар часто настраивает людей против себя. Мне пришлось прекратить с ним видеться, и мне это не по душе – он чертовски славный старый воробей, нет ничего приятнее, чем пить виски со старым Эймиасом в баре «Пон-Рояль».

– Но этот инцидент…

– Вам уже не все равно?

– Разумеется, потому что он просто вымышлен.

– Нет, Мокбар никогда ничего не выдумывает, вот в чем его дьявольская хитрость.

– Альфред говорил с немцем на Северном вокзале?

– Пока вас представляли мадам Ю, Альфред заметил бедного старого доктора Вольфа из Тринити-колледжа, который вглядывался в него в свете дуговых ламп. Конечно, будучи Альфредом, он сорвался с места. Потом сразу вернулся и все объяснил Буш-Бонтану. Инцидент не имел большого значения, однако он не был целиком вымышленным.

– Но доктор Вольф не является высоким, белокурым молодым немцем – он крохотный старый брюнет.

– Мокбар никогда не видит вещи в точности так же, как другие люди, его стиль сугубо субъективен. Вам придется к нему привыкнуть.

– Да, понимаю.

– Есть множество вещей, к которым вам придется здесь привыкнуть, но я думаю, он из них худший. Что вы предприняли по поводу пресс-секретаря?

– На следующей неделе прибывает Джин Макинтош. Я хотела сначала сама освоиться, и Альфред подумал, что до той поры вы протянете мне руку помощи, хотя я знаю, что вы слишком заняты.

– Естественно, я это сделаю. Меня это забавляет, и я вам помогу, поскольку знаю порядок. Иной работы в настоящее время нет – полное затишье на международном фронте, и все министры в отъезде. Буш-Бонтан завтра опять отбывает. Так что давайте приступим. Вот список людей, приславших цветы. Вам надо поблагодарить их. Затем Альфред счел, что вам следовало бы просмотреть мероприятия на эту неделю – боюсь, весьма суматошную. Вам надлежит разобраться с коллегами – нанести им визиты, ну вы понимаете, а здесь восемьдесят посольств, так что это займет определенное время.

– Неужели в мире столько стран?

– Конечно нет, вся эта штука – великая чушь, но мы должны поддерживать иллюзию, чтобы угодить американцам. Ничто так не любят миллионеры, как быть послами. В настоящее время их восемьдесят, щедро жертвующих в партийные фонды. Нам приходится подыгрывать им. В маленьких странах, таких как Нормандские острова, в наше время практически все взрослые мужчины – послы.

Я смотрела на список имен, который Филип мне дал.

– Я знаю только одного человека из тех, что прислали цветы, – Грейс де Валюбер.

– Она все еще в отъезде, – сообщил Филип. – Откуда вы ее знаете?

– Ее сын и мои двое дружат в школе. Они недавно гостили у нее в Провансе. Если они любезно обещали приехать сюда на Рождество, то это главным образом из-за Сигизмунда.

– Милый Сиги, очаровательный ребенок, – с чувством произнес он. – Почему бы не сказать вам, Фанни, коль скоро мы такие старые друзья – да и в любом случае вы, конечно же, и так это узнаете, – что я влюблен в Грейс? – При этих словах я ощутила маленький укол. Бесспорно, я предпочитала, чтобы Филип сосредоточился на мне, как во время пребывания в Оксфорде.

– И с каким результатом? – поинтересовалась я.

– Она позволяет мне тереться рядом. Вероятно, ей нравится демонстрировать своему мужу, в которого она безумно влюблена, что кто-то безумно влюблен в нее.

– Глупая старая любовь, – промолвила я. – Бог с ней. Давайте пройдем по списку. Кто такая миссис Юнгфляйш?

– Милдред Янгфлиш. Американцы начали копировать нашу привычку не произносить имена так, как они пишутся. Она утверждает, что вы ее знаете.

– Неужели? Но я совсем не помню…

– Она постоянно ездит в Оксфорд, так что, полагаю, вы с ней встречались.

– У «диоровских» донов – вероятно, хотя я почти с ними не вижусь: я совершенно не в их вкусе.

– Наверное, да.

– Ну вот, вы же сами понимаете. Как же прикажете существовать здесь, с такими людьми?

– Ну-ну!

– Миссис Юнгфляйш, конечно же, femme du monde? [19]

– Да, действительно. Я знаю ее много лет – мы ходили в одну школу обаяния в Нью-Йорке, когда я работал при ООН.

– Вы ходили в школу обаяния? Я всегда полагала, что вы – само обаяние.

– Спасибо. Милдред и я отправились туда, чтобы выяснить, нельзя ли усовершенствовать наши манеры, но, как вы любезно предположили, мы обнаружили, что слишком продвинуты для этих курсов.

– Вот мне бы они не помешали.

– Вам это было бы бесполезно, поскольку вы не запоминаете людей. Память на имена и лица – это азы обаяния, это входит в формулу «рад вас видеть», но вы должны показать, что знаете того, кого вам приятно видеть.

– Я знаю мало американцев. Вам они нравятся, Филип?

– Да, мне за это платят.

– А в глубине души?

– О, их нельзя не любить, бедняжек! Я чувствую к ним жалость, особенно к тем, что в Америке, – они такие безумные, больные и испуганные.

– Мы их здесь много увидим? Альфреду было сказано, что он должен с ними сотрудничать.

– Избежать этого невозможно, это место буквально ими кишит.

– Есть дружелюбные?

– Дружелюбные? Они долго считали вас врагами. Впрочем, некоторые из них вам понравятся. Те, что здесь, делятся на три категории. Есть бизнесмены, пытающиеся занять выгодное положение на родине в качестве экспертов по Европе. Они боятся, что в Европе может возникнуть бум. Конечно, если он случится, они не хотят ничего упустить. Например, существует рынок произведений искусства – все эти старинные антикварные предметы, которые надо «поженить» с долларом. (Изобразительное искусство переживает бум, поэтому они его любят, они даже своих детей называют в честь его шедевров.) В музыке тоже есть доллары – музыка может быть так же доходна, как и изобразительное искусство. Искусство и музыку можно найти только в Европе – вот они и приезжают сюда на их поиски. В то же время они не хотят остаться за бортом и дома, поэтому играют в беспокойную игру «Музыкальные стулья» между Европой и Штатами, летая туда-сюда на реактивных самолетах, становясь более больными, безумными и испуганными, чем прежде.

– Чего они боятся?

– Боятся, что кто-нибудь другой может успеть куда-то первым; боятся упасть замертво; боятся экономического спада. Потом еще существуют буквально тысячи должностных лиц, которым платят, чтобы они находились здесь. Их никогда не видно, за исключением нескольких коллег-дипломатов. Они чудовищно несчастны, сбиваются вместе в чем-то вроде гетто – до смерти перепуганные, что утратят свой американский акцент.

– Странно опасаться утратить именно это.

– Для них это было бы ужасно. Они бы тогда навсегда получили клеймо не-американцев. И наконец, мы имеем экспатриантов типа Генри Джеймса[20], которые живут тут потому, что им невыносимо на родине. Пожалуй, немного чересчур серьезные, но по крайней мере не разглагольствуют без передышки об искусстве и долларах – за ними будущее человечества. Милдред из их лагеря – можно назвать ее комендантом лагеря.

– Она мне понравится?

– У вас не будет шанса полюбить ее. Она обожает Полину и готовится общаться с вами холодно и учтиво.

– Тогда зачем она посылает мне цветы?

– Это американский заскок. Они не могут этого не делать – посылают их и друзьям, и неприятелям. Всякий раз, как они проходят мимо цветочного магазина, у них руки чешутся написать чье-то имя и адрес.

– Я целиком за это, – сказала я, глядя на присланный мадам Юнгфляйш душистый горошек на моем туалетном столике. – Они прелестны…

После нескольких дней в посольстве я начала подозревать, что происходит нечто странное. Конечно, в новом доме нельзя сразу во всем разобраться, однако я чуяла какую-то тайну. Из своей спальни отчетливо ощущала толпу веселящихся людей, что-то вроде вечеринки, которая проходила каждый вечер и продолжалась далеко за полночь. Ночью я часто просыпалась от взрывов смеха. Я полагала, что шум может исходить от соседнего дома, пока не обнаружила, что это – многоэтажное офисное здание, принадлежавшее американскому правительству. Не могли же его сотрудники всю ночь хохотать? У моей кровати стоял телефон, от него, минуя посольство, тянулась прямая линия к коммутатору телефонной сети и незаметный маленький жужжащий звоночек. Он порой звонил, и когда я отвечала, то слышала сконфуженные фразы вроде: «О боже… я забыл», «C’est toi, chérie? Oh pardon, Мadame, il y a erreur»[21] или просто «Ой!», и линия умолкала. Дважды газету «Таймс» приносили позднее обычного, с уже разгаданным кроссвордом.

Внутренний двор, похоже, всегда был полон элегантно одетых людей. Я предположила, что они пришли написать свои имена в нашей книге (чьи страницы, по словам Альфреда, читались, как список действующих лиц всей французской истории). В данном случае зачем они так часто группировались на маленькой наружной лестнице в юго-западном углу двора? Я могла бы поклясться, что снова и снова вижу одних и тех же людей со знаменитыми лицами, известными даже мне: украшенную драгоценностями портниху, похожую на куклу из мультфильма с составленным из коричневых мячей для гольфа лицом; некоего фельдмаршала, пианиста с виноватым видом, бывшего короля… Хорошенькая молодая женщина, смутно мне знакомая, казалось, просто жила во дворе, постоянно перемещаясь по маленькой лестнице с цветами, книгами или граммофонными пластинками. Иногда она несла в руках огромную корзину для пикника. Поймав однажды мой взгляд, она покраснела и отвернулась. Мокбар, с которым я теперь познакомилась, частенько бывал на нашей улице Фобур и пялился сквозь наши ворота. Спутать его с кем-либо другим было невозможно; он имел идиллическую, безмятежно-счастливую наружность какого-то маленького старого грума – обветренное лицо, согнутая спина, негнущиеся ноги колесом, длинные руки и копна пушистых седых волос.

– Я хотел бы знать, не желаете ли вы сделать заявление? – спросил он, вразвалочку приближаясь ко мне, когда я возвращалась домой от портнихи.

– Заявление?

– О ситуации в вашем доме.

– Вы очень добры, но нет, спасибо большое, вы должны спросить моего мужа. – Я вошла в дом и послала за Филипом.

– Филип, – произнесла я, – там из газеты. Не хотите ли вы сделать заявление?

– Заявление?

– О ситуации в моем доме.

Он удивленно посмотрел на меня.

– У кого комнаты на правой стороне двора? Видела ли я их, когда вы показывали мне дом?

– Да, настала пора вам узнать. Дело в том, что Полина окопалась там, и мы не можем заставить ее съехать.

– Леди Леон? Но она же уехала! Я видела ее в кинохронике. Как она может до сих пор находиться здесь?

– Да, она уехала с Северного вокзала, однако остановила поезд в Орри-ла-Виль и вернулась обратно, все еще держа в руках розы Буш-Бонтана. Сказала, что очень больна, наверное, умирает, и вынудила миссис Тротт постелить ей постель в мезонине. Там есть нечто вроде маленькой квартирки, где раньше жил секретарь. Естественно, она ни в малейшей степени не больна. У нее там день и ночь топчется весь Париж. Странно, что вы их не слышали.

– Я слышала. Полагала, что это американцы из соседнего дома.

– Американцы никогда так не верещат.

– Теперь мне все ясно. Но, Филип, это плохо для Альфреда. Такая нелепая ситуация в самом начале его миссии!

– Министерство иностранных дел того же мнения. Они велят нам ее выдворить. Но как? Я только что опять говорил с Эшли. Вначале все думали, будто это шалость и через день-другой ей это надоест. Поэтому решили вас не беспокоить. Но теперь парижане присоединились к этой проказе, и стало модой приходить туда и навещать ее. Люди досрочно возвращаются из отпусков, чтобы поучаствовать в этом движении. Фешенебельные курорты в отчаянии – некому фотографироваться на пляжах. Так что, конечно, она развлекается по полной программе, и я не знаю, как нам вообще убедить ее уехать. У нас у всех ум за разум заходит.

– А не можем мы сказать слугам, чтобы ее не кормили?

– Они и не кормят. Это Милдред приносит ей еду, как ворон.

– Та, что с корзиной для пикника? Мы могли бы прекратить ее посещения – велеть консьержу, чтобы не впускал ее.

– Ему было бы неловко преградить ей путь. Он знает ее много лет.

– Да, понимаю, и, конечно, мы не можем насильно увезти ее. Тогда не могли бы мы ее подкупить? Что она любит больше всего?

– Представителей высших английских правительственных структур.

– То есть членов парламента и тому подобных?

– Министров, банкиров, архиепископа, хозяина замка Бельвуар, главного редактора «Таймс» и так далее. Ей кажется, что она видит, как вершится история.

– Ну так это замечательно. Разумеется, эти политики должны быть на ее стороне. Почему бы им не заманить ее в Англию – завтрак на Даунинг-стрит, присутствие на больших дебатах в четверг?

– Вы не понимаете соображений Милдред. Они обожают ее присутствие в парламенте – им невыносимо вообще устраивать дебаты, пока она не водворится там, на своем месте. Она – лучшая аудитория, какую они когда-либо имели. Что же до завтрака на Даунинг-стрит, так она гостит там, когда бывает в Лондоне.

– Господи…

– На самом деле она вовсе не является ключом к нашей проблеме.

– Вы сказали, Милдред приносит еду.

– Да, но еда для Полины ничего не значит.

– Тем не менее она не может без нее обходиться.

– Суть в том, что может. Полина часто ездит в Тринг на лечебное голодание. Для меня загадка это голодание. Люди на спасательных плотах начинают жрать друг друга через неделю; Полина и Милдред порой проводят в Тринге по целому месяцу – и хоть бы кусочек отгрызли друг от друга.

– Мы не можем допустить, чтобы она осталась тут еще на месяц. Несомненно, представители высших правительственных структур должны поддерживать своих сотрудников, Филип, и протянуть им руку помощи. Вы говорили с кем-нибудь из них?

– Они делают, что могут. Премьер-министр беседовал с сэром Льюисом вчера вечером. Никакого толку. Сэр Льюис только сидел, прикрыв нос рукой, и трясся от смеха, в этой своей очаровательной манере, – усмехнулся Филип. – Но, в конце концов, что он может сделать? Не говоря уже о том, что это его забавляет.

– Какая-то важная персона должна прийти ее повидать – объяснить, что она ведет себя непатриотично и так далее. Ведь это правда.

– Мы это пробовали. Прилетал Моули. Он был очень суровым, но не сумел продержаться до конца. Он говорит, Полина лежала там, словно прекрасный олень, умирающий в лесу, и ему не хватило мужества сердиться на нее.

– Почему, как вы думаете, она это делает?

– Нет какой-то важной причины… ее это забавляет… ей больше нечем заняться. А если это раздражает вас, Полина это легко перенесет. Она считает, что Альфред получил эту работу, интригуя против сэра Льюиса.

– Вы же знаете, что он ничего подобного не делал.

– Разве? В любом случае сэр Льюис не остался бы на этом посту – настала пора перемен.

– Я видела на улице Мокбара.

– Да, он выкладывается на все сто.

– Он виделся с леди Леон?

– Нет. Даже Полина устанавливает пределы, которые нельзя нарушать.

– Нам придется сообщить Альфреду, прежде чем появится статья Мокбара.

– Он знает. Это он постоянно твердил: «Не говорите Фанни».

Отдаленный глумливый смех оскорбил мой слух. Вечер продолжался, мезонин оживал. Меня охватил гнев.

– А как воспринимает это набережная Орсэ?[22]

– Взволнованы. Юги выдал информацию, что никто из тамошних жен не участвует, но я не уверен, что не видел…

– Кто это, Юги?

– Жак-Оливье Ю, руководитель протокола. Всем известный как Юги.

Я с каждой минутой все больше возмущалась. У меня, надеюсь, есть чувство юмора; эта ситуация была явно забавна; было невыносимо не иметь возможности присоединиться к такой хорошей шутке, находиться на чопорной, официальной стороне, против всех этих веселых бандитов.

– Насколько Альфред мог уяснить, ваш друг сэр Льюис попросту жил здесь в свое удовольствие! – воскликнула я.

– Послы всегда так отзываются друг о друге, – заметил Филип. – Твой предшественник – праздный, а твой преемник интриган. Это классика дипломатической службы. Но сэр Льюис был превосходным послом, не заблуждайтесь на сей счет.

– Хорошо. Давайте постараемся сохранять самообладание. Если мы оценим эту проблему трезво, решение должно найтись.

Воцарилось долгое молчание. Наконец я продолжила:

– Я намерена поговорить с миссис Юнгфляйш.

– Можете сделать это сейчас, если хотите: она во дворе, сидит в своей машине и читает «Новый курс»[23].

– Почему она не верещит внутри вместе с остальными?

– Говорю вам, это весьма серьезная дама – она ежедневно отводит определенные часы на изучение истории. Кроме того, говорит, что внутри очень жарко. Двадцать человек в крохотной комнате в такой день, как этот, – вероятно, это подобно Калькуттской черной яме[24].

– Тогда почему бы ей не отправиться домой и не почитать «Новый курс» там?

– Она любит находиться в курсе событий.

– Какая наглость!

Я вышла во двор, открыла дверцу «бьюика» миссис Юнгфляйш и дерзко уселась рядом с ней. Она была светловолосой, хорошенькой, с невинным видом мальчика из церковного хора. Этот облик подчеркивался большим белым плиссированным воротником и прямыми волосами с челкой. Милдред обратила на меня взгляд своих спокойных, внимательных голубых глаз, отложила документ, который читала, и произнесла:

– Добрый день. Я Милдред Юнгфляйш, мы с вами уже встречались, когда-то давно, в Оксфорде.

Я была приятно удивлена ее голосом, который был не очень американским, скорее похожим на голос англичанки, которая раньше жила в Соединенных Штатах. Хотя я знала о том, что программа школы обаяния была для нее слишком элементарной, и догадывалась, что данный голос предназначался для умиротворения разгневанной жены посла на территории ее собственного посольства, это сработало.

– Пожалуйста, извините меня за то, что вторглась в вашу машину без приглашения, – сказала я.

– Пожалуйста, извините меня за то, что сижу в вашем дворе без приглашения.

– Я хочу с вами поговорить.

– Уверена, что вы должны это сделать, леди Уинчем. Это, конечно, насчет Полины?

– Да… как долго, по вашему мнению, она намерена тут оставаться?

– Полина весьма непредсказуема. Она уедет, когда пожелает. Полагаю, что на Рождество она все еще будет здесь.

– И вы станете по-прежнему кормить ее?

– Боюсь, что так.

– Если бы мой муж был частным лицом, все это не имело бы значения. Однако в данной ситуации я намерена избавиться от леди Леон.

– Как?

– Не знаю.

– По моему опыту общения с Полиной, невозможно отвратить ее от цели.

– Ага! Так у нее есть цель?

– Пожалуйста, не поймите меня неправильно, леди Уинчем, ее цель проста – она хочет хорошо провести время. У нее нет намерения вас огорчить, еще меньше желания нанести вред посольству или скомпрометировать Министерство иностранных дел. Все это началось, потому что Полина почувствовала внезапный импульс остановить поезд в Орри-ла-Виль и провести одну последнюю ночь в этом доме, который обожает. Вы и понятия не имеете, что она по отношению к нему чувствует.

– Напротив, я хорошо понимаю. Люди привыкают к дому, а этот – такой необыкновенный.

– Вы уже попали под его чары! Вскоре Полина обнаружила, что может и повеселиться. Она позвонила нескольким друзьям шутки ради. Они пришли. Это начало становиться важным; человек расписывается в вашей книге, а потом идет навестить Полину. Извините, пожалуйста, я вижу нунция[25] – думаю, он ищет дверь.

Милдред вышла из машины, объяснила прелату дорогу и вернулась обратно.

– Филип говорил мне, что вы очень ответственный человек, – продолжила я. – Не могли бы вы сказать ей, что если она будет продолжать в том же духе, то перечеркнет все хорошее, что сделали они с сэром Льюисом во время своей работы?

Честные глаза «мальчика из церковного хора» широко раскрылись.

– Да, леди Уинчем, я ей говорила. Я даже обратила ее внимание на то, что в конечном счете только один человек может извлечь преимущество из ее действий.

– Кто же это?

– Мистер Хрущев.

Я сообразила, что вывод этот спорный, однако не лишенный смысла.

– К сожалению, Полина совершенно не думает о важных современных проблемах. Многие европейские женщины таковы. Им не интересны такие вопросы нашего времени, как хрупкий баланс между Западом и Востоком, – они и пальцем не пошевелят, чтобы облегчить деятельность НАТО, ЮНЕСКО, ОЕЭС или Всемирного банка. Полине все это безразлично.

– Значит, вы ничего не можете сделать?

– К сожалению, нет.

– Ладно, – кивнула я. – Я могу выглядеть весьма робкой, но должна вам заметить, что часто добиваюсь своего. До свидания.

– До свидания, леди Уинчем. Было приятно с вами увидеться.

Глава 4

– Мы должны послать за Дэви, – сказала я.

Этот муж моей тетки долгое время играл в нашей семье ту же самую роль, что герцог Веллингтон в семье королевы Виктории. Всякий раз, когда возникала какая-то непреодолимая трудность житейской природы, консультировались именно с ним. Пока мы с Альфредом гостили у него, мы, естественно, не говорили почти ни о чем другом, кроме нашего назначения, и Дэви призвал меня не забывать, что он понимает французов. Когда-то он жил в Париже (лет сорок назад), часто посещал салоны и был любимцем их хозяек. Дэви их понимал. Он их особенно не любил, «капризных, хитрых штучек», и до того как нацисты захватили власть, в дни загнивающей Веймарской республики, действительно предпочитал им немцев. Это был вопрос общности интересов; два его главных интереса – здоровье и музыка – лучше соответствовали немецким требованиям. Как только эта здоровая, музыкальная нация начала демонстрировать иные пристрастия, Дэви покинул Берлин и все известные минеральные курорты, которые так любил и которые принесли ему столько пользы, чтобы уже туда не вернуться. С тех пор Дэви всегда повторял, что не понимает немцев. Но при этом продолжал понимать французов.

Я уж не знаю, взмаха какой волшебной палочки ожидала я от него, поскольку леди Леон и миссис Юнгфляйш не являлись француженками, и он никогда не говорил, будто их понимает. Верно, Дэви был другом детства леди Леон, но это не причина для того, чтобы он вдруг оказался более убедительным, чем глава Министерства иностранных дел. Однако было бы неплохо видеть его рядом. Я надеялась, что он встанет на мою сторону – более уверена, чем в отношении Филипа, чья личная преданность, в силу природы вещей, была двоякой. После своей беседы с миссис Юнгфляйш я имела долгую дискуссию с Альфредом, в результате которой сразу же телефонировала Дэви.

– Это сигнал бедствия, – сказала я. – Объясню, когда тебя увижу.

– Ты попала в шторм, – ответил он, даже не стараясь скрыть своего ликования, – причем раньше, чем я ожидал. Я сообщу, как только получу место в самолете.

На следующее утро на странице Мокбара можно было прочитать:

«ГЕРЦОГИ

Четыре французских герцога, три бывших министра, девять Ротшильдов и бесчисленное количество графинь пересекли двор британского посольства вчера вечером. Собирались ли они засвидетельствовать свое почтение нашему посланцу сэру Альфреду Уинчему? Нет.

В ОДИНОЧЕСТВЕ

Бывший пасторский богослов и леди Уинчем сидели в одиночестве в величественных апартаментах на втором этаже, в ожидании посетителей, которые так и не появились. Сливки парижского общества тем временем теснились в крохотной комнатке на задней лестнице.

ДВЕ ПОСЛАННИЦЫ

Ни для кого здесь не секрет, что неожиданная и неловкая ситуация возникла в посольстве, где теперь мы, кажется, имеем одного посла и двух посольских жен. Леди Леон, жена бывшего посла, по-прежнему живет тут. Леди Уинчем, хотя и очаровательная женщина, не может соперничать со своей блестящей предшественницей. Она осталась за бортом. Дипломатический корпус хотел бы знать, какова будет развязка».

Я поехала в аэропорт Орли встречать Дэви. Хотя сейчас ему было шестьдесят пять лет, его внешность почти не изменилась с того дня, почти тридцать лет назад, когда я впервые увидела его своим острым взглядом маленькой девочки, тогда он не был, как мне показалось, похожим ни на капитана, ни на мужа. (Как потом выяснилось, я в любом случае оказалась не права. Ни у кого не было более счастливого брака, чем у моей дорогой тети Эмили.) Если лицо его сделалось немного похожим на портрет кисти Сутина[26] с изображением другого, более молодого лица, его фигура была идеальной. Элегантный и гибкий, маша мне газетой «Дейли пост», Дэви отделился от группы прибывших из Лондона.

– Хорошенькое дельце! – жизнерадостно закричал он. – Я должен провести свой багаж через таможню – подожди меня в автомобиле.

Вскоре, садясь в машину рядом со мной, он произнес:

– Заметь, это не новая ситуация, далеко не новая. Леди Пикл держала у себя ключ от сада при посольстве в Риме и устраивала там светский прием через несколько недель после прибытия Беттериджей. Сэр Джордж посмотрел в окно и увидел, что она принимает там весь «черный список» посольства. Леди Прэйд открыла магазин подержанных вещей тут, на улице Фобур, и перехватывала людей, которые направлялись в посольство. Леди Пайк вернулась в Вену, а затем, по-моему, жила на дереве, как птичка. Жены английских послов обычно чудаковаты, и необходимость оставить посольство приводит их в бешенство. Заявление Альфреда опубликовано в вечерних газетах – идеальное, исполненное достоинства. – Альфред написал, что, поскольку леди Леон не чувствует себя достаточно хорошо для путешествия, он, конечно, бесконечно рад предоставить ей квартиру секретаря, временно, до тех пор, пока ей не станет лучше. – Тебе не следует беспокоиться, Фанни, действующий посол держит в руках все карты – он не может не выиграть в конце.

– Если он не выиграет скоро, то это и будет конец, – усмехнулась я.

– Да, ей уже пора уехать. Я недавно завтракал в клубе «Будлз» – враги Альфреда начинают ликовать, можешь представить. «Дейли пост» там весьма востребована.

– Мы очень рассчитываем на тебя, Дэви.

– Правильно. Как только мы приедем, я должен выпить крепкий коктейль, а потом отправлюсь к Полине.

– Хорошо, – кивнула я. – В шесть часов ко мне придет жена посла некой вымышленной страны (настоящие все еще в отъезде). Это вписывается в наш график, и мы увидимся с тобой за обедом.

Когда я сидела с маленькой, похожей на крысу женщиной в черном бархате с блестящими черными рукавами (одетой для вечеринки с танцами, как я сначала думала, пока не вспомнила, какое это старомодное понятие), то слышала обычные раздражающие звуки отдаленного смеха, перемежавшиеся теперь хорошо известными и нарочито пронзительными вскриками Дэви. Он явно наслаждался. Я с трудом могла сосредоточиться на домашних проблемах женщины в черном.

– Американцы получают все, потому что не против платить.

Дэви появился вновь за обеденным столом, в смокинге.

– Неужели никто не захотел со мной встретиться? – спросил он, увидев только три бокала для коктейля.

– Я полагала, ты устанешь после перелета.

– Теперь, когда у меня есть эта дополнительная почка, я никогда не устаю. Но не важно.

– Кого бы ты хотел увидеть – кого-то особенного? Многие люди еще в отъезде, но, уверена, Филип сумел бы найти кого-нибудь на завтра, и, конечно, Дэви, ты можешь приглашать сюда своих друзей.

– Ну, завтра… – Легкая тень смущения пробежала по его лицу. – Я сказал, что приду на обед в складчину к Полине.

– Не говори мне, что бедная миссис Юнгфляйш должна тащиться сюда с продуктами на целый званый обед.

– Только для меня и Полины. Остальные будут трапезничать дома и заглянут к ней позднее.

– Наверное, ты хочешь, чтобы мой повар ей что-нибудь послал? – усмехнулась я.

– Послушай, Фанни, не будь такой злой и подозрительной. Это всего лишь маленькая диагностическая операция – если я должен излечить больного, мне нужно знать все о болезни, не так ли?

– Вероятно. Кто там был?

– Люди приходили и уходили – элегантные, красивые и забавные, тут надо отдать им должное. Я и забыл, что французская одежда так отличается. Они думают, что с твоей стороны было храбро бросить вызов миссис Юнгфляйш в ее собственной машине.

– Она была в моем собственном дворе. Они говорят обо мне? – спросила я, не слишком довольная.

– Моя дорогая, ты – главная тема обсуждения. Они знают абсолютно все о том, что ты делаешь, с какой портнихой договорилась о встрече, какую одежду заказала («ça, alors!»[27]), какое впечатление производит Альфред на набережной Орсэ («évidement ce n’est pas Sire Louis»[28]) и так далее. Когда они услышали, что я твой дядя, то буквально взяли меня в оборот. Решили, будто это новое достижение Полины – заполучить кого-то, кто сейчас гостит у тебя, да является вдобавок родственником. Между прочим, Филип Клифф-Макгрейв… я полагаю, он на твоей стороне? Если спросишь моего мнения, он был в отношениях с врагом.

– Это неизбежно в сложившихся обстоятельствах. – Тут появился Альфред, и мы направились в столовую.

Следующее утро прошло в стараниях выйти на связь с парижскими друзьями Дэви из старых времен. Кажется, он потерял свою записную книжку с адресами иностранцев. Я послала за Филипом, чтобы он помог. Тот внимательно посмотрел на имена и сказал, что не слышал ни об одном из них, несмотря на то что четыре года жил интенсивной светской жизнью по всей Франции. Ни одного из имен не было и в телефонной книге.

– Это ничего не значит, – произнес Филип. – Вы не поверите, как многих здешних людей в ней нет. Для срочных сообщений есть пневматическая почта.

Они с Дэви сели на мою кровать, обложившись справочниками.

– Начнем с того, – заметил Филип, – что нам лучше проконсультироваться у Кэти. – Кэти, мисс Фриман, с телефонного коммутатора посольства, большая умница, которой вскоре предстояло стать ключевой фигурой в нашей жизни. Он взял телефонную трубку и сказал: – Загляните в свой список, Кэти, будьте добры, нет ли в нем кого-то из этих людей, и перезвоните мне. – И Филип зачитал ей имена знакомых Дэви. Несколько минут спустя раздался звонок, и он снял трубку. – Никого? Даже в списке ТПС? Спасибо, Кэти.

– Что такое ТПС? – спросила я.

– «Только прием в саду». Список насчитывает тысячи человек. Если их там нет, это означает, что они никогда не переступали этот порог. Сейчас нам следует взяться за эти адресные справочники.

Дэви забрал свой список и вычеркнул несколько таинственных имен, объяснив, что знает их не так уж хорошо и не так уж любит. Он вполне сможет умереть счастливым, даже если никогда с ними не увидится. Но он буквально вцепился в троих, кого надо было найти любой ценой. Это были некий маркиз, некий академик и некий врач. Мы начали с маркиза, которого не было ни в ежегодном телефонном «Справочнике видных аристократов», ни в «Черных тетрадях ложного дворянства», ни в «Справочнике современников». Два маркиза, кому позвонил Филип, тоже никогда о нем не слышали (хотя заметили, что, конечно, имя принадлежит знаменитому семейству), как и Жорж из бара отеля «Ритц».

– Какие у него увлечения? – спросил Филип.

– Он был самым известным из ныне живущих экспертов по русским родословным.

– Попробуйте кладбище Пер-Лашез.

– Он жив, только на днях прислал мне faire part [29]на свадьбу своей внучки.

– Что за адрес был на faire part?

– Я помню только церковь – Сен-Франсуа-Ксавье.

Филип позвонил священнику, который дал ему адрес в Пикардии. Туда была в должном порядке отправлена телеграмма.

– Это один, – произнес Филип. – Так, теперь что насчет этого сомнительного академика?

– Вы хотите сказать, что его имя вам ни о чем не говорит?

– Нет, и, более того, спорю на крупную сумму, что он не состоит во Французской академии. Я наизусть знаю имена этих сорока старичков и, боже, как же я их презираю! Посмотрите на них, они якобы следят за чистотой языка, а пошевельнут ли они хотя бы пальцем, чтобы воспрепятствовать жутким примерам его неправильного употребления? Французское радио начало рассказывать о Бургиба-младшем – младшем! – почему бы не о Бургиба-сыне?[30]

– Это ужасно, но что могут сделать эти сорок академиков?

– Поднять шум. Их престиж велик. Но им безразлично. Так или иначе, как я уже сказал…

– У меня есть его фото в униформе – я знаю, что он член Академии.

– Чем он занимается?

– Он самый известный из ныне живущих экспертов по мавританским рукописям.

– Ага! – воскликнул Филип. – Тогда он член Академии надписей и изящной словесности. Англичане всегда забывают, что под одной крышей существуют пять академий, и вечно путают их.

Дэви не понравилось, что его смешали в одну кучу с невежественными англичанами, но Филип был совершенно прав. В Институт Франции был отправлен запрос по пневматической почте.

Что же касается врача, то тот, похоже, нашел себе идеальное тайное убежище.

– Доктор Лекер, – нетерпеливо произнес Дэви, – величайший из ныне живущих экспертов по vésicule bilière[31].

Я поинтересовалась, что это такое.

– Это французская болезнь, у нас в Англии ее нет, – ответил Филип.

Дэви бросил на него неприязненный взгляд.

– Это вовсе не болезнь, а орган. У всех он есть. Вам следует посмотреть на камни, которые удалили из моего организма.

Филип неприятно захихикал. Затем обзвонил несколько знаменитых докторов и даже связался с Медицинским институтом. Никто никогда не слышал об этом величайшем из ныне живущих эксперте.

– Он раньше жил на улице Нев-де-Пти-Шан.

– Такой больше не существует.

– А те прелестные дома? Их снесли?

– Пока нет, слава богу. Только переименовали.

– А как насчет «Баллады о буйабесе»?[32]

О «Новой улице» наслышан,

О той, что с «Малых», бишь, «Полей»,

Французское «Рю-Нев-де-Пти-Шан»

Не всяк срифмует, ей-же-ей![33]

Как жестоко дать ей новое имя! Академики вполне могли бы воспротивиться этому.

– Только не они!

– Интересно, может, доктора Лекера уже там нет? Я схожу и посмотрю – мне все равно нужна небольшая прогулка. Где тут лучшая аптека?

И он удалился с некоторой обидой. Филип сказал:

– Я заметил, что англичане часто имеют каких-то непонятных французских друзей. Коллаборационисты, все до единого, помяните мое слово. И, кстати, вам не приходило в голову, что ваш дядя не вполне нормален? Уж слишком активно он общается с Полиной в ее мезонине.

– Единственный человек в Париже, который не в себе, – это я, – усмехнулась я. – Чувствую себя совершенно выбитой из колеи.

Филип выглядел виноватым.

– Что ж, – вздохнул он, – целое утро пропало. Как я буду рад, когда приедет мисс Макинтош.

Мне было жаль, что они с Дэви не очень поладили. Своего дядю я потом не видела весь день. Нам с Альфредом пришлось пообедать с американским послом, который проезжал через Париж в промежутке между двумя каникулами, а мой вечер был опять занят общением с женами послов из неправдоподобных стран, каких я определенно не нашла бы на глобусе. Обсуждая с ними исчезновение лакеев как вида, я снова слышала те самые пронзительные визги, которые, без сомнения, означали, что Дэви все так же горячо общается с Полиной в мезонине. Я начинала впадать в уныние.

Вдобавок к моим испытаниям утренняя почта принесла новость, что добрая, умная, невзрачная Джин Макинтош, не привлекательная для мужчин и не имеющая шансов выйти замуж, чья разумная поддержка обещала облегчить мою задачу в столь многих отношениях, не приедет. Она вышла замуж, внезапно и совершенно неразумно, за члена шайки богатых бездельников из Челси. Луиза написала мне, чтобы сообщить эту новость, явно считая себя более достойной жалости, чем я.

– Ее крестная мать оставила ей четыре тысячи фунтов и тиару. Похоже, эти модники из Челси всегда женятся ради подобных пустяков. О, Фанни!

Я знала, что Джин – любимое дитя Луизы. Она закончила письмо настоящим воплем отчаяния: «P.S. Посылаю тебе вместо нее Норти, но это будет не одно и то же».

И у меня возникла мысль, что это будет не одно и то же. Я пыталась хотя бы что-нибудь вспомнить о Норти, которую не видела со времени войны, когда мы с Луизой жили в Алконли с нашими младенцами. Ее, только начавшего ходить карапуза с волосами цвета льна, приносили в гостиную во время чаепития и заставляли петь громкие, немелодичные песни. «Буду ли я красивой, буду ли богатой?» Мы все считали ее очаровательной. Однажды Луиза рассказала мне, что Норти была зачата в отеле «Грейт-Нортерн»[34] – отсюда и ее странное имя. Мои дети хорошо ее знали, поскольку часто гостили у Форт-Уильямов в Шотландии. Я заметила, что их суждения о ней были весьма пренебрежительными. «Норти старомодная», «Норти, как всегда, хнычет». – «Хнычет?» – «Да, ее глаза всегда полны слез». – «По поводу чего?» – «Да всего».

Бэзил мог бы описать мне ее, он хорошо умел характеризовать людей. Негодный Бэз – в Испании, в Испании. Я наконец получила от него листок бумаги, грязный и мятый, словно проведший много недель в кармане брюк, с барселонской маркой, на котором было написано: «Я не смогу пообедать с тобой в субботу. Все новости при встрече. С любовью, Бэз».

Я размышляла, не поступлю ли скверно, если как-нибудь откажусь от этой Норти, несмотря на то что у меня не было другого кандидата, а я уже ощущала потребность в секретаре. Затем мой взгляд упал на конверт письма Луизы, и я увидела, что она нацарапала нечто почти неразборчивое на обратной его стороне, в результате чего я поняла, что Норти уже в пути, на грузовом судне для перевозки скота, следующем из Глазго через что-то – через что именно, я не смогла прочитать.

– Пожелаем ей удачи, – произнес Филип, когда я рассказала ему об этом. – Во сколько ваш дядя покинул мезонин вчера ночью?

– Примерно в половине четвертого, – ответила я. – Я их слышала. Судя по звукам, миссис Юнгфляйш принесла шампанское.

– Я беседовал с Милдред, она говорит, это было любопытно – Полина и мистер Уорбек восхитительны вместе, они судачили о двадцатых годах. На вашем месте я бы положил всему этому конец, это лишь продлевает агонию. Милдред утверждает, что Полина, которая уже начинала скучать, буквально обрела второе дыхание.

– Мы должны дать ему время, Филип. Он пробыл здесь всего два дня – я уверена, что в конечном счете он все уладит, он ведь умный.

– Хм… Сомневаюсь.

В глубине души сомневалась и я.

Вскоре появился Дэви, сияющий и оживленный, совсем не похожий на человека семидесяти лет, который не спал до половины четвертого утра.

– Извините, я опоздал. Только что приходил доктор Лекер, чтобы сделать мне инъекцию бычьих мозгов.

– Значит, ты его нашел?

– Он умер. Но его сын продолжает жить в том же самом доме, с тем же самым консьержем. Париж уникален в том смысле, что тут ничего не меняется. Если бы я не потерял книжку с адресами, то обнаружил бы всех тех милых друзей или по крайней мере их детей.

– А что с маркизом и академиком?

– Оба отсутствуют. Надеются увидеть меня, когда я приеду в следующий раз. Лекер был для меня очень важен… Боже мой, каким измученным я чувствовал себя сегодня утром… та жизнь, которую вы тут ведете… я не ложился до четырех часов!

– Я слышала, как ты взвизгивал, – неодобрительно произнесла я.

– Жаль, что ты не зашла. Полина была на пике своего успеха. Мы, в числе прочего, разбирали историю жизни Сумасбродки, и теперь, конечно, все они жаждут познакомиться с тобой.

Филип выразительно посмотрел на меня.

Я спросила:

– Надеюсь, ты хорошо поужинал? – Дэви был привередлив в отношении еды.

– Не очень. Плохо размятый картофель – в наши дни этому нет оправдания. Однако довольно о пустяках, как бы приятны они ни были. Я правильно сделал, что вник в нашу проблему основательно, и, по правде говоря, придумал ее решение только поздно ночью, после нескольких бокалов вина.

– Решение?

– Да. Оно очень простое, но это, надеюсь, ничуть не делает его хуже. Как верно заметил Филип, Полину невозможно выкурить отсюда голодом, как нельзя выкурить и чтением морали. Мы должны выгнать ее скукой. Проблема, как удержать всех этих герцогов, Ротшильдов и бесчисленных графинь от визитов к ней. С другой стороны, я полагаю, что светская жизнь тут построена на «массовке», на тех мужчинах в белых пиджаках, которые ходят с вечеринки на вечеринку, разнося новости?

– Да, действительно, – кивнул Филип, – и с каждым днем все интенсивнее.

– Вам следует раздобыть одного такого, которого видят на всех больших приемах. «Которого видят» – ключевые слова. Знающего всех в лицо, но, самое главное, они должны хорошо знать, что он их знает. Поставьте его на ступеньках, ведущих в мезонин, с бумагой и карандашом в руках, и велите записывать имена посетителей Полины – он может даже спрашивать их об этом, когда они начнут входить, – причем очень акцентированно, чтобы всем было ясно, что он делает. А тем временем вы, Филип, должны распустить слух, что те, кого заметят среди завсегдатаев мезонина, не будут приглашаться никуда в течение Визита. Я думаю, вы обнаружите, что это сыграет свою роль.

Филип громко рассмеялся – Дэви присоединился к нему, и некоторое время оба покатывались со смеху.

– Чудесно, – произнес Филип.

– Я и сам думаю, что это замечательно.

– Но о каком визите речь? – уточнила я, нервничая.

– Не обязательно конкретизировать, – ответил Филип, который теперь проявлял истинную утонченность характера, принимая план Дэви с искренним одобрением. – Слово «Визит» с большой буквы «В» в Париже действует магически. Для gens du monde[35] оно как шум битвы для воина. Они никогда не рискнут упустить его, точно храбрый Крийон[36], ради того, чтобы просто провести несколько веселых вечеров с Полиной. Прежде было признаком социального краха, если тебя не видят в этом мезонине – отныне же ходить туда станет социальной смертью. Я бы отдал что угодно, чтобы самому додуматься до вашего плана – вы просто гений. Поле будет расчищено через полчаса.

– Все должно быть организовано как следует, – заметил Дэви.

– Да, разумеется. Мы не позволим себе выпалить без подготовки, так оно не сработает. Я позвоню местным сплетникам, каких знаю. Затем пойду и задействую месье Клемана. Он наш человек, железной рукой правит консьержами с авеню дю Буа и главное звено в той округе. Весь Париж его знает. Итак, у меня напряженный день, пожалуй, мне лучше поскорее приступить. Я горячо вас поздравляю, – сказал он Дэви и удалился.

Дэви самодовольно произнес:

– Надеюсь, теперь ты сожалеешь, что подозревала меня в переходе на другую сторону.

– Дэви… я смиренно прошу прощения.

– Впрочем, я не обидчивый. Но ты понимаешь, как все было. Мне пришлось выяснить, что за людей она у себя принимает. Существует много занятных и очаровательных людей, которым наплевать на какой-то Визит и которые не стали бы ожидать, что их туда пригласят, если таковой состоится. Например, доктор Лекер. Однако те ее друзья не такие. Как я уже тебе говорил, я понимаю французов.

Глава 5

План Дэви не мог быть запущен раньше чем через день-два. Когда месье Клеман понял, для какого дела его нанимают, он потребовал серьезное вознаграждение. Указал на то, что знакомые леди Леон используют его то в той, то в другой ипостаси; если они заподозрят его в измене в пользу les Anglais[37], он может потерять много прибыльных приглашений и сделок, от которых зависит его пропитание. Филип после долгого совещания с ним вернулся, чтобы доложить и объяснить это нам с Дэви, и заметил, что на самом деле ни один парижанин, особенно из тех, кто живет в районе месье Клемана, не отважится настроить его против себя. Во время войны он был королем черного рынка и теперь остался незаменим для таких вещей, как добыча дефицитных билетов на поезд или в театр, и в плане своей способности в два счета удовлетворить любые запросы – от неограниченного количества виски до дипломированной медсестры, не говоря уже о других, более зловещих предметах потребления. Несомненно, будучи на короткой ноге с полицией, месье Клеман знал все о частной жизни обширного сектора местного сообщества. Филип намекнул ему, что он не будет сильно рисковать, выполняя наше поручение, и добавил, что мы со своей стороны обязаны принять в расчет то вознаграждение, которое он получит от людей, желающих, чтобы он держал в секрете тот факт, что они уже собирались посетить леди Леон. После долгих, трудных переговоров и двойного блефа с обеих сторон Филип снизил его запрос до 500 фунтов. На этом они пожали друг другу руки. Месье Клеман, теперь расплывшийся в улыбке, сказал, что, возможно, это кажется дороговатым, но он гарантирует, что работа будет безупречна. Филип затем полетел в Лондон и с трудом убедил сильных мира сего выделить эту сумму из секретных фондов. Все эти переговоры приходилось вести без ведома Альфреда, который, конечно, никогда бы не допустил их.

Наконец сцена была готова. Дэви, Филип и я были зрителями, водворившимися за муслиновыми занавесками у окна в спальне Филипа. Его квартира располагалась над помещением привратника, имела хороший обзор как двора, так и улицы и находилась в выгодной позиции. Отсюда можно было наблюдать и оставаться незамеченным.

– Я так не волновалась со времен одурманивания голавлей с дядей Мэттью[38], – призналась я Дэви.

Месье Клеман, с носом пьяницы и подчеркнуто скорбной миной, обосновался возле лестницы на мезонин. По какой-то причине не только сам он был одет с головы до ног в чернильно-черное, но и листы бумаги, которые он держал наготове для записывания преступных имен, были с траурной каймой, как те, что выкладывались на французских похоронах, для того чтобы прихожане ставили на них свои подписи. Нет сомнения, что листы эти и были прихвачены с каких-то похорон, как предположил Филип, поскольку месье Клеман служил, конечно, церковным сторожем. (Еще одной его работой по совместительству была должность помощника палача.)

Вскоре группа сплетников леди Леон элегантно профланировала во двор. Пятеро или шестеро, все они, похоже, прибыли вместе и были увлечены беседой. Высокий властный мужчина начал что-то излагать, остальные сгрудились вокруг него, смакуя его слова. Еще два человека вошли с улицы; они присоединились к группе, обменялись с остальными рукопожатиями и были, очевидно, введены в курс дела, после чего рассказчик продолжил свое повествование. Внезапно, поглядев вокруг, словно желая проиллюстрировать какой-то пункт рассказа, он заметил месье Клемана. Резко замолчав, он схватил за руку молодую женщину и указал ей в ту сторону. Все обернулись и посмотрели. Оцепенение. Замешательство. Полет фантазии. Бегство. Никогда еще голавли не были так основательно одурманены. Раскрыв рты, они упорхнули прочь и исчезли в людском потоке Фобура.

После этого инциденты следовали один за другим. Известный педераст хлопнулся в обморок, увидев месье Клемана, и был поднят в мезонин. Женщины вскрикивали, лишь немногие сохраняли хладнокровие и требовали разрешения расписаться в нашей книге. Никто другой не приближался к леди Леон. Постепенно интервалы между посетителями становились все длиннее. В восемь часов, когда обычно в мезонине было особенно оживленно, ни одна персона не проходила через наши ворота.

– Трюк удался, – улыбнулся Филип. – Все телефоны в Париже, вероятно, заняты. Пожалуй, я пойду и отдам старому злодею его преступно нажитые деньги, а затем мы сможем поужинать. Хорошая работа! – обратился он к Дэви.

– Должен заметить, я никогда не видел, чтобы пятьсот фунтов были так легко заработаны.

– Месье Клеман ответил бы, подобно художнику Уистлеру, что мы платим за знание жизни.

Теперь леди Леон была покинута своими друзьями, за исключением верной миссис Юнгфляйш, но, к моему огромному разочарованию, все еще не проявляла желания съехать от нас. Она лежала в кровати, совершенно довольная, по словам Дэви, со своим вышиванием, кроссвордом и очень громким граммофоном. Когда я предложила забрать у нее граммофон, поскольку он вовсе не принадлежал ей, а был давным-давно подарен посольству гостившим здесь раджой, Дэви и Филип внушили мне такое чувство вины, будто я какой-то жестокий тюремщик, пытающийся отобрать последнее утешение у прекрасной, несчастной, лишенной свободы принцессы. Бесспорно, меня раздражало выслушивание не столько мелодий Моцарта или военных речей сэра Уинстона Черчилля, которые леди Леон чрезвычайно любила и которые включала на полную громкость, сколько взрывов смеха. По крайней мере, леди Леон не могла обсуждать меня и мою мать с помощью граммофона. Жало ее присутствия было вытащено хитрым маневром Дэви – теперь, когда никто больше к ней не приближался, можно продолжать поддерживать выдумку о болезни. Честь Альфреда была спасена. Однако меня злило, что Полине по-прежнему непременно надо находиться под моей крышей, а также раздражал факт, что у Дэви вошло в привычку спускаться из своей комнаты, чтобы сыграть с ней в скрабл перед обедом. Но и он, и Филип меня обнадеживали. Они говорили, что Полина скучает и чувствует себя неприкаянно; более того, миссис Юнгфляйш стремилась отправиться в Лондон, чтобы послушать дебаты в Чатем-Хаусе[39]. Их мнение было таково, что леди Леон не задержится у нас надолго, она просто выжидает удобный момент, чтобы надлежащим образом ретироваться.

– Полина не станет ускользать незамеченной, можете быть уверены. Полагаю, она наймет Республиканскую гвардию, чтобы та сопроводила ее трубами и барабанами.

Я в это время занималась разнообразными проблемами, все еще пребывая без секретаря, тогда как Филип тоже был гораздо больше занят, чем вначале. Дни казались слишком короткими для той сотни дел, за которыми я должна была присмотреть, и в их числе – наш первый прием гостей: коктейльная вечеринка для послов доминионов. При мысли о нем я приходила в ужас, и меня мучили кошмары. Такой нервозной я не чувствовала себя со времен своего первого званого обеда, который давала много лет назад в Оксфорде в честь одного профессора, коллеги Альфреда. Это было довольно неразумно, поскольку в плане организации на мою долю приходилось мало дел. Филип составил список, а наш финансовый контролер майор Джарвис заботился о еде и напитках.

– Как люди могут вообще что-то есть между обильным ланчем и еще более обильным обедом? – удивлялась я.

– Вы увидите, что очень даже могут. Вы позаботитесь о цветах, леди Уинчем?

Назначенный день настал. Я купила множество розовых гвоздик (моих любимых цветов) и расставила их в серебряные вазы. Они выглядели так красиво. Потом я поднялась наверх и надела коктейльное платье. Едва ли оно могло считаться элегантным, хотя моя горничная Клэр назвала его стильным, но без особой убежденности. Мне это платье сразу не понравилось, даже на стройной индокитайской манекенщице, но продавщица, навязывая мне платье, похоже, имела поддержку известной английской обозревательницы мира моды и потому убедила-таки заказать его.

– Не сомневайтесь, – повторяла эта специалистка (показывая фотографию) со своей обычной прямолинейной авторитетностью, – талии ушли навсегда.

Не желая совершить ошибку в отношении платья, стоившего столько же, сколько и мое годовое содержание в прежние времена, я остановила выбор на этом лишенном талии произведении. Однако – делать нечего – теперь я была в нем, старалась надеяться на лучшее и не смотреть на себя в зеркало.

Вечеринка должна была состояться в парадных покоях на первом этаже. Я спустилась вниз и заметила Филипа и Дэви, в веселом настроении, вероятно, после принятия крепких коктейлей. Я поспешила к ним. Они были достаточно добры, чтобы не отпускать замечаний по поводу моего платья, однако принялись подвергать критике мои цветы.

– Как это похоже на вас, Фанни, – почему вы сначала не спросили нас?

– Гвоздики, загруженные в вазы, попросту больше не котируются. Ты что, никогда не слышала о художественной расстановке цветов? Разве ты не знаешь о современной хозяйке и ее хитростях? Натюрморты! Не только цветы, но и ярды красного бархата, чучела зайцев, тыквы, следы кораблекрушения с морского берега, простые травы из живой изгороди и еще бог знает какой хлам! Или же по-японски – простой тростник, хитроумно размещенный, сто́ит в наше время как пять дюжин роз.

Я не понимала, что они имеют в виду. Будучи однажды приглашенной в дом «диоровского» дона вместе с другими женами (женщины в Оксфорде буквально смешиваются в одну кучу в качестве жен), я заметила множество букетов из камнеломки в урнах, в окружении кочанов капусты на полу, и подумала, что все это выглядит как завершение уборки урожая. Люди же восклицали: «Ваш художественный вкус просто безупречен!»

– Леди Леон тоже этим увлекается? – спросила я.

– Да, конечно. Ее цветовые пристрастия и чувство стиля были предметом зависти всех здешних дам.

– Тем не менее я намерена придерживаться розовых гвоздик.

Альфред присоединился к нам со словами:

– Что это за платье, Фанни? – Это было сказано фальцетом, к которому он порой прибегал, чтобы обозначить, что поддразнивает меня.

– Такая мода.

– Мы здесь не для того, чтобы модничать.

Из холла послышались голоса, начали прибывать наши гости. Мы с Альфредом стояли у камина, ожидая момента выступить вперед, когда гости будут объявлены. Филип предложил взять на вооружение теплые американские, а не холодные английские манеры и сделать все возможное, дабы выглядеть так, словно мы рады видеть гостей.

– Я не могу это сделать, это будет выглядеть фальшиво.

– Тогда просто растягивайте губы в улыбке.

И вот мы стояли там, приготовившись жеманно улыбаться, на глазах короля Георга и королевы Марии, плохих копий посредственных портретов. Я чувствовала, что они не одобряют моего модного платья, наших улыбок и всей идеи коктейльной вечеринки, но зато оценили гвоздики. Однако в комнату никто не вошел. Я ощущала себя полной идиоткой, торчащей здесь, точно восковая фигура, в ужасном платье и с искусственной улыбкой. В холле явно было множество людей; между ними воцарилась странная тишина. Дэви и Филип направились к двери. Когда они до нее добрались, то посмотрели налево, в сторону входа, а затем, как бы следуя за взглядами остальных, резко повернули головы к лестнице. В таком положении они и застыли.

– Что там такое? – спросил Альфред и направился к ним. Потом он тоже замер, уставившись вверх и слегка приоткрыв рот.

Холл представлял собой сцену, на которой словно разворачивалась картина Успения Пресвятой Девы: масса повернутых кверху лиц, вытаращившихся на лестницу, по которой так медленно, будто почти и не двигаясь, спускалась самая прекрасная женщина в мире. Она была в ниспадающем фалдами одеянии из белого атласа, она искрилась драгоценностями, ее огромные светлые глаза были точно прикованы к чему-то далекому, над головами толпы. Шествуя за ней, двое моих лакеев несли большой граммофон; за ними шла миссис Юнгфляйш, элегантная, в белом льне, с корзинкой на руке. Одновременно прибывали все новые гости. Когда леди Леон спустилась с лестницы, гости разделились на два ряда с проходом посередине; она же, словно особа королевской крови, шла, пожимая руки, справа и слева, и наконец выплыла из дома навсегда.

Глава 6

Очаровательная Норти, как ее описать? Могло ли это существо из commedia dell’arte [40]действительно произойти от соития на жесткой медной гостиничной кровати, где под окном громыхают поезда, старой доброй Луизы и страшно нудного Форт-Уильяма? Некоторые придерживаются мнения, что место зачатия, место рождения, а также имя, данное при крещении, имеют отношение к свойствам личности. Норти, продукт района Кингс-Кросс и клиники Хилл-Вью в Обане, с этим своим именем, является ходячим опровержением данной теории. В ней нет ничего от жительницы Севера – ни расплывчатой нечеткости, ни моментов рассеянности, ни романтичности, ни томления по неведомому. Можно сказать, Норти была типичным продуктом древней цивилизации под лазурными небесами. Не верилось, что у нее отец-шотландец, по возрасту годившийся ей в деды, и предки-пикты[41]; тем не менее, конечно же, добрая Луиза не могла… О, нет, выкиньте это из головы! Она была бы не способна изобрести такое богатство деталей, чтобы прикрыть грех. Я склонна думать, что Норти, вероятно, подменыш, что в клинике Хилл-Вью в Обане произошел недосмотр, из-за которого дитя какой-нибудь благородной римской дамы и странствующего актера обменяли на младенца Луизы. Физически она не демонстрировала никакого сходства с другими Макинтошами, имевшими массивное тело, рыжие волосы и веснушки. Норти была как маленькая, изысканная фигурка в эмалированном стекле, с волосами цвета цесарки, а глаза ее – самые живые и выразительные из всех мною виденных, не очень большие и ярко-синие. В моменты волнения или страдания они становились ромбовидными. Когда Норти говорила, то в концентрированном усилии самовыражения задействовала все тело целиком, жестикулируя и извиваясь, как это делают младенцы и щенки. Маленькие, тонкие кисти Норти никогда не лежали спокойно у нее на коленях. Более того, в ней было нечто прельстительное, она излучала душевность, счастье и доброжелательность. С первой минуты, как мы с Альфредом увидели ее, мы очаровались ею.

Норти ворвалась в наш дом, когда мы обедали, усталые и расстроенные после приема для доминионов. Дэви ушел, сказав, что его друг маркиз сейчас находится в Париже. Филип, похоже, должен был встречаться с лондонским биржевым брокером. Оба, как я подозревала, присоединились к леди Леон у миссис Юнгфляйш. Я подумала, что вечеринка полностью провалилась, хотя позднее слышала, будто она была самой успешной из всех, что устраивались в посольстве. Те, кто ее пропустил, бесились от ярости, тогда как те, что присутствовали, были нарасхват во всем Париже и снабжались бесплатными трапезами в течение нескольких недель. Но поскольку мы с Альфредом не могли обсуждать эту важную тему с нашими гостями, мы были, естественно, последними людьми, с кем они хотели говорить. Они жаждали обменяться мнениями с другими, кто был свидетелем ухода со сцены леди Леон, завести долгую беседу с теми, кто не был, чтобы рассказать им об этом, и, самое главное, покинуть прием, как только позволят приличия, и добраться до телефона. Все были очень вежливы. Действительно, я видела, что дипломаты весьма тактичны, тут надо отдать им должное. После откровенной и прямолинейной грубости, к которой я привыкла в Оксфорде, это было приятно. Возникали и ободряющие моменты, когда, например, кто-нибудь восклицал:

– А! Ирландский посол! Это заслуга сэра Альфреда – ирландский посол никогда не приходил к Леонам.

Посол Нормандских островов похвалил мои гвоздики, главный предмет экспорта его страны, как он мне объяснил. Дивного вида отеллообразный человек, роскошно облаченный в бледно-голубую тафту (чей облик был слегка омрачен торчавшими из-под нее ботинками, напомнившими мне мои туфли, выглядывавшие из-под китайского халата), пригласил меня посетить его страну и поохотиться на львов. Но вечеринка имела беспокойное подводное течение и определенно не доставила большого удовольствия хозяевам.

Итак, сейчас все это было позади, и мы обедали. Неожиданно в дверях появилась Норти.

– Это я, – промолвила она.

– Дорогая!

– Мне очень жаль, но я попросила их заплатить за такси. Денег нет совсем. Начальнику станции пришлось одолжить мне билет. Да, он у меня был, но я его потеряла.

– Теперь, когда ты здесь, это не имеет значения. Боюсь, твое путешествие было трудным.

– О, кузина Фанни (ты добрая, можно мне так тебя называть?), о Фанни… – Мягкая кожа у нее на лбу сморщилась, как тонкая папиросная бумага; глаза приняли ромбовидное страдальческое выражение, которому предстояло стать мне таким знакомым, и наполнились слезами. Я вспомнила, что говорил Бэзил о частых слезах Норти. – Ты не можешь даже вообразить! На борту были милые молодые бычки. Ты не представляешь, как их жаль, – что с ними делают! Их бедные рога были отпилены – только представь их боль, – и все потому, что без рогов за них получают на фунт больше, и так их можно упаковать плотнее. Я бы хотела сбросить на Ирландию водородную бомбу.

– И убить миллионы коров и всех зверей и птиц, а также ирландцев, которые так обаятельны? – мягко произнес Альфред.

– Обаятельны?

– Да. Им приходится экспортировать этих бычков, чтобы жить. У них нет промышленности.

– Я их ненавижу и презираю.

– Дорогая, не надо так расстраиваться.

– Эти маленькие существа явились в мир, чтобы мы о них заботились. Мы за них в ответе. А как мы к ним относимся? Знаете, ведь они не спят, коровы, у них нет ни минуты покоя. Их отрада – жевать жвачку… никто толком не кормит их во время путешествия… недостаточно воды… четырнадцать часов в поезде после судна, без воды, в такую погоду. А когда они попадают, ну, вы знаете, в это отвратительное место, разве кто-нибудь дает им там воды?

Подобные ситуации тревожили меня всю жизнь. Поскольку я презирала себя за отсутствие силы характера, чтобы делать нечто большее, чем порой отдавать фунт в пользу Королевского общества защиты животных, то старалась в остальное время выкидывать такие мысли из головы.

– Иди поужинай, дорогая.

– Нет, не могу, – ответила Норти, когда официант поставил перед ней тарелку с бульоном. – Ничего приготовленного из мяса – я не стану их эксплуатировать… никогда больше.

– Но если никто не будет есть мяса, все племя коров, овец и свиней перестанет существовать, – заметил Альфред. – Они живут своей маленькой счастливой жизнью, и смерть всегда неприятна, даже если она не ради нас. Это цена, которую все мы должны платить.

– Да, смерть, но не мучения. Это уж чересчур. Фанни, обещай же, что у тебя никогда не будет здесь жестокой еды.

– Что значит «жестокая еда»?

– Ну, например, лобстеры и ирландские лошади и фуа-гра. Один француз на пароходе сообщил мне, что делают с гусями, чтобы получился печеночный паштет.

– Глупо и неправильно с его стороны.

– Он рассказал мне для того, чтобы я меньше переживала из-за бычков.

– Это путешествие было трудным. Постарайся забыть о нем.

– Но если люди станут забывать о подобном, так будет продолжаться и дальше. Ладно, наверное, я вам докучаю.

– Ты нам не докучаешь, – возразил Альфред, тепло глядя на нее, – но нам не нравится видеть тебя расстроенной.

– Но вы же понимаете, почему я расстраиваюсь, правда? На этом пароходе мы плыли все вместе… и я ходила с ними поговорить, они были такие грустные и хорошие, бедняжки… и вот я приехала в этот красивый дом, и вы, пока они… – Норти доедала сырное суфле, явно очень голодная. – Капитан «Эсмеральды», – продолжила она с набитым ртом, – весьма неприятный тип. Он ужасно относился к бычкам, и он хотел… понимаете… меня обнять. Но тот милый француз, что находился там, спас меня.

– А на борту были еще какие-нибудь женщины?

– Только я.

– А этот француз – он сам не хотел тебя обнять?

– Месье Круа? Может, ему бы и хотелось, но он мне такого не предлагал. Он действительно добрый. Как и начальник станции. Когда мы прибыли на берег, я стала искать свой билет и – quelle horrible[42] сюрприз! – его не было. Месье Круа беден, понимаете, он не мог мне купить новый, он мог только нести мой багаж, чтобы не брать носильщиков. Так вот, начальник станции одолжил мне денег на билет. Нельзя ли нам сразу же вернуть ему деньги, сэр Альфред, – о, вы добрый, можно мне называть вас просто Альфред? Он знает о нас, потому что у леди Леон никогда не бывает билета, и денег, и паспорта – лишь корзинка, как он сказал. Отпетая леди Леон. А почему она отпетая?

– Это просто означает «отчаянная леди Леон», – произнес Альфред фальцетом. – Как твой французский, Норти?

– Весьма приличный. Месье Круа – педагог, он меня обучал.

– А ты разве не учила его в школе? – Ответом на это были смущенно надутые губки. – Ты ведь ходила в школу, я полагаю?

– Да. Только я там не задержалась.

– Почему?

– Это было слишком кошмарно.

– Знаешь, тебе придется быстро учиться, а не то Фанни будет от тебя мало пользы.

– Да, я об этом думала. Так месье Круа будет приходить сюда и продолжать мое обучение.

Позднее Альфред сказал мне:

– Твоя кузина Луиза – дура. Только представь: позволить этому ребенку путешествовать одной на грузовом судне и отправить ее в школу, где та была столь несчастна, что пришлось бросить учебу. Не выношу таких людей, как Луиза. Эта маленькая бедняжка, похоже, совершенно запущена.

Беспощадный к своим ровесникам, Альфред имел безграничную терпимость к молодым. По правде сказать, порой мне казалось, что он слишком уж на их стороне – и они его попросту дурачат. Было понятно, что Норти начнет вить из Альфреда веревки.

Вскоре пришел Филип. Наверное, ему стало жаль нас, вдвоем, как он полагал, переживающих по поводу недавней вечеринки. Увидев Норти, он произнес:

– Не говорите мне, я хочу сам догадаться. Вероятно, это молодая леди, которая облегчит нашу жизнь? То есть Норти. Как поживаете? Как путешествие на грузовом судне?

Мы с Альфредом одновременно заговорили, чтобы сменить тему. Норти издала грустный тоненький звук, словно котенок, но продолжила есть. Пища и вид Филипа (главным образом, пожалуй, последнее; она смотрела на него так, будто прежде не видела ни одного молодого человека), похоже, ослабили ее печаль.

– Это Филип, – объяснила я. – Он очень занятой человек, ему нельзя мешать. Но в случае крайней необходимости Филип всегда придет на помощь.

– Один за всех, и все за одного, – сказала Норти, глядя на него из-под ресниц.

Ах, черт возьми, подумала я, опять старая глупая любовь. И зачем ему понадобилось уже влюбиться в Грейс? Как все счастливые в браке люди, я склонна женить других; на первый взгляд Филип и Норти казались идеальной парой.

– А какой будет эта крайняя необходимость? – обратилась она к нему.

– Дайте подумать. Ну, если вы пригласите Турнонов на тот же самый званый обед, что и фальшивых Турнонов, это будет веселенькая история!

– Пожалуйста, объясните.

– Тут есть одна пара – месье и мадам де Турнон – светские львы, красивые, очаровательные, совершенно бесполезные. Это подлинные Турноны. Однако существуют и другие месье и мадам Турнон. Он депутат, блестящий молодой человек, специализируется на финансах, трудолюбивый, амбициозный, заместитель парламентского секретаря. Его жена – известный физик. Несмотря на то что он почти непременно будет премьер-министром, тогда как она вполне может получить Нобелевскую премию, всему Парижу они известны как фальшивые Турноны. Так вот, если вы пригласите сюда обе пары вместе, протокол потребует, чтобы фальшивые Турноны, избранные народом, обладали приоритетом по сравнению с другими. Вследствие этого подлинные Турноны перевернут свои тарелки и скажут: «Это какая-то ошибка». Полагаю, вы поняли каждое слово? Ну и вид у вас! Не отчаивайтесь, через полгода все это будет для вас элементарно.

– Знаете, Филип, – произнес Альфред, – я не желаю наполнять этот дом украшениями общества.

– Нет, сэр. Если мне позволено будет сделать наблюдение, все послы начинают с этих слов. Суть в том, однако, что, если вы не добавляете этих украшений, другие тоже не хотят приходить. Кстати, я забежал сказать вам, что только что звонил Буш-Бонтан. Он интересуется, может ли увидеть вас завтра.

Мне нравился месье Буш-Бонтан, в его присутствии я чувствовала себя легко и естественно.

– Он душка, – сказала я.

– Да. Старосветский человек – славный римский католик. Все многообещающие молодые люди, похоже, являются протестантами – это делает их самодовольными.

– Я думала, что старики – свободомыслящие.

– Это входит в понятие «славный».

– Давайте пригласим его на ланч? – предложила я.

– Завтра? Я не уверен, что он сможет при этом надвигающемся кризисе[43].

– Конечно, ведь у них кризис. Я была слишком занята нашим собственным, чтобы обратить на него внимание.

– Все равно, его это могло бы устроить. Пойду и узнаю.

– Какой кризис? – спросила Норти, провожая его взглядом.

– Одной из твоих обязанностей здесь будет чтение газет, – сказал Альфред. – Ты ведь умеешь читать, полагаю?

– Я умею читать, и я обладаю определенным природным интеллектом. Не надо сарказма, прошу вас.

– Ну так вот, у них возник парламентский кризис, и похоже на то, что правительство может пасть.

– Значит, будут всеобщие выборы? Видите, я знаю о политике.

– Дело в том, что их не будет. Фанни должна дать тебе книги по французской государственности.

Вернулся Филип и сообщил, что министр иностранных дел был очень рад прийти на ланч, но у него есть дело к послу, и он хотел бы повидаться с ним наедине.

– Мы с Норти пообедаем в Зеленой гостиной, – произнесла я, – а вы можете секретничать в верхней столовой. Но приведи его сначала на коктейль, если у него будет время.

– У них всегда есть время в середине дня, – заметил Филип. – Они могут не ложиться всю ночь и до завтрака начать интриговать снова, но время между часом дня и тремя часами священно. Вот почему они все такие здоровые – никогда не слышишь, чтобы какой-то французский политик умер, – они живут вечно.

– Я пришел попрощаться, – сказал Дэви, принеся мне утром поднос с завтраком.

– Дэви, не уезжай! Такое утешение знать, что ты здесь. Почему бы тебе не остаться на какой-нибудь должности, например, финансового контролера? По-моему, майор Джарвис нас покидает. Займи его место, пожалуйста!

– Любезно с твоей стороны, Фанни, но я не смог бы жить с французами. Слишком хорошо их понимаю. Кроме того, у меня есть дела дома. Новые занавески для гостиной. И я не могу вечно жить без миссис Дейл. Чаепитие дома восхитительно – жалюзи опущены в колдовской час 4:30, и я слышу ее по радио.

– У нас есть радио, ты можешь слушать ее здесь.

– Я пытался. Здесь она звучит иначе.

– Я хотела, чтобы ты увидел Норти.

– Я увидел. Мы только что вместе позавтракали. Берегись, впереди опасность. В общем, я уезжаю. Когда в следующий раз попадешь в беду, пошли за мной, хорошо? В этом случае встретимся очень скоро.

Когда министр иностранных дел увидел Норти, он сказал, что мы должны сесть за ланч все вместе. Он уладит свое дело с Альфредом за две минуты по пути к выходу – он-де совсем не имел в виду, что очаровательная жена посла должна быть исключена из их беседы. Несомненно, мисс Норти осведомлена, что ее работа требует чрезвычайной конфиденциальности, и, действительно, он видит по ее лицу, что она – серьезная женщина. Во время ланча он обращался к ней ласковым, отеческим, подтрунивающим тоном.

– Итак, вы изучаете французский. Но зачем? Все здесь говорят по-английски. И читаете книги английских экспертов по состоянию Франции? Знаю я этих экспертов. Все они влюблены в арабов.

– Нет, – возразил Альфред, – уважаемые женатые люди.

– Англичане, которые специализируются на французских проблемах, вызывают у меня опасения. Почему их так много и почему они должны фокусироваться на моей бедной стране – разве нет в мире других, чье состояние достойно рассмотрения? Почему, к примеру, не состояние Дании?

– Вам следует быть польщенным, – произнес Альфред. – Издатели понимают, что могут продать любое количество книг о Франции. В сущности, Франция, как любовь, – бесспорный победитель на титульном листе.

– Ах! Значит, мисс Норти предстоит узнавать о Франции и о любви. Я готов ее обучать, я знаю больше, чем английские эксперты.

– Вы очень добры, – улыбнулась Норти. – Потому что я вижу, что эти книги скучные. Ни картинок, ни разговоров и такие длинные предложения…

– Ты говорила мне, что умеешь читать, – заметил Альфред.

– Как и каждый из нас, она умеет читать то, что ее интересует. Когда вы проведете здесь год, мисс Норти, вы, вероятно, обнаружите, что наслаждаетесь книгами о состоянии Франции – хотя кто может сказать, каково это состояние будет к тому времени? – Гость глубоко вздохнул. – А сейчас начнем наш урок. У вашего дяди, здешнего посла, есть две проблемы, которые надо решить с французским правительством, в том случае если есть правительство. Имеются острова Менкье – весьма сложный вопрос. В свое время вы услышите о них больше – воздадим должное разведывательной службе Великобритании! И имеется Европейская армия, известная как ЕОС, никто не может вспомнить почему. Одной из миссий вашего дяди является убедить нас соединить нашу армию, которая сражается на заморских территориях, с армией немецкой, а ее не существует. Это слияние желательно американцам, они все видят в черно-белых тонах – с преобладанием черного.

– Господин министр… – резко произнес Альфред.

– Ваше возражение принято, господин посол. Так вот, англичанам это безразлично, им, в сущности, наплевать, но всякий раз, когда они могут доставить удовольствие американцам и им это ничего не стоит, они так и поступают. В мирное время армии для них никогда много не значили – одна армия, другая армия… В любом случае перед лицом ядерной бомбы они об этом не задумываются. В то же время они всегда были не против ослабить континентальные державы. Все их генералы и фельдмаршалы уверяют их, что европейские вооруженные силы будут совершенно недееспособны, поэтому они говорят: вперед, американцы этого хотят, и это в общем-то устраивает нас. А теперь, если бы это был вопрос коммерции, господин посол, я полагаю, нация лавочников запела бы совсем другую песню. Предположим, мы бы хотели европейский рынок, ваше превосходительство, что бы вы сказали на это?

Похоже, данный урок должен был скорее произвести впечатление на Альфреда, чем на Норти, которая морщила лоб и выглядела озадаченной.

– Мой американский коллега говорит мне, что вы, однако, собираетесь согласиться на Европейскую армию, – заметил Альфред.

– У вашего американского коллеги красивая жена, которой все хотят угодить. Ни один француз не может вынести, чтобы кто-нибудь столь прекрасной наружности хоть на мгновение выглядел грустным. Поэтому, куда бы она ни направлялась, будь то Париж или провинция, депутаты, мэры, министры и генеральные административные инспекторы по особым поручениям отвечают «конечно» на все, что бы она им ни сказала. А она говорит им, весьма соблазнительно, что они должны принять идею Европейской армии. Мы никогда ее не примем. Это правительство, как видите, шатается. В течение ночи оно падет, не сомневайтесь. Но ни одно французское правительство не примет такой закон. Возможно, мы слабы – никто не может сказать, что в настоящее время мы сильны, – но у нас есть инстинкт самосохранения. Будет казаться вновь и вновь, будто мы уступаем, но в конечном счете мы дадим отпор.

– А в случае с Менкье, – усмехнулся Альфред, – будет казаться, что вы сопротивляетесь, а в итоге уступите?

– Это вы сказали, господин посол, не я.

– А тогда что насчет Европы? Если идея ЕОС потерпит крах?

– Она будет построена на более мирной и работоспособной основе. Я очень надеюсь, что, когда наступит время, вы не станете этому противиться.

После ланча месье Буш-Бонтан спросил:

– Можно я поведу мисс в парламент? Она увидит французское государство в действии.

– Как вы добры! Но вот только месье Круа сказал, что придет в пять часов.

– Кто такой месье Круа?

– Он обучает меня французскому.

– Позвоните ему. Объясните, что у вас сегодня будет другой урок.

– Он беден. У него нет телефона.

– Пошлите послание по пневматической почте, – нетерпеливо произнес министр.

На лестнице он перемолвился словом с Альфредом, а затем покинул дом в сопровождении Норти. Та, по замечанию Альфреда, прыгала и скакала на мраморном покрытии холла, словно ребенок, которого ведут на детское представление. В тот день я ее больше не видела. Филип, постоянно бегавший в парламент и обратно, докладывал в течение вечера, что она казалась совершенно зачарованной и была твердо намерена остаться до конца. Правительство пало на рассвете, и Норти проспала до ланча.

– Ну и как там было? – спросила я, когда она наконец появилась.

– Похоже на ту жуткую школу, в которую я ходила. Столы с чернильницами и шкафчики. С того места, где я сидела, было видно, что в шкафчиках лежат леденцы на палочках, и когда все притворялись, будто слушают докладчика или читают учебники, на самом деле листали иллюстрированные журналы. Но все равно наполовину они слушают, потому что внезапно все мадамы встают и топают ногами, гудят и кричат, и ведущему приходится звонить в колокольчик и тоже кричать на них.

Я представила ужасных женщин, неких фурий, tricoteuses[44], препятствующих работе парламента.

– Женщины-депутаты?

– Нет, Фанни, – покачала головой Норти, словно человек, объясняющий хорошо известный факт ребенку. – Мадамы – это социал-республиканцы, их так называют, потому что штаб-квартира их партии расположена на улице Мадам. А республиканские социалисты, чья штаб-квартира находится на улице Месье, называются Месье. Они злейшие враги друг друга. Видишь, насколько прав был месье Буш-Бонтан: посещение парламента полезнее, чем чтение.

– О чем были дебаты?

– Право, Фанни, мне удивительно, что ты спрашиваешь. Ты не читала «Фигаро» сегодня утром? Я слышала, что там хорошо все изложено. О пенсиях для вдов погибших на войне, которые повторно вышли замуж, конечно.

– Ты уверена?

– Да. Там в ложе была милая особа по имени миссис Юнгфляйш, она рассказала мне об этом. И еще англичанка, которая замужем за одним из депутатов – по-моему, маркизом, потому что, когда он поднялся, чтобы выступить, коммунисты начали скандировать: «Придурок-маркиз», и он стал хихикать и потерял место.

– Это, вероятно, Грейс де Валюбер, – сказала я. Мне было приятно думать, что Грейс снова в Париже.

– Да. Она знает Фабриса и Чарли и передавала тебе привет. Она говорит с таким прелестным французским акцентом, и, Фанни! – ее одежда! Милый месье Буш-Бонтан пришел и забрал меня обедать. Заявил, что, если правительство падет, он сможет посвятить себя моему просвещению. Ну так вот, оно пало, поэтому… Филип привез меня домой, – небрежно добавила Норти.

Я подумала, что понимаю, почему она так задержалась.

Глава 7

Теперь, когда французы остались без правительства, Альфред получил инструкции от Министерства иностранных дел сделать на набережной Орсэ решительные дипломатические представления по поводу островов Менкье. Эти острова, которым предстояло занимать его мысли долгие месяцы, описываются издателем Ларуссом как опасные скалы неподалеку от Сен-Мало и не заслужили никакой отдельной информации в Британской энциклопедии. Островов три, и в момент прилива они полностью покрываются водой. В ходе освобождения Франции генерал де Голль нашел время при отливе поднять на среднем острове Метресс французский триколор. И никогда еще настолько не оправдывался афоризм «Не будите спящую собаку». Тотчас же этот флаг был замечен зорким оком спецслужб Великобритании, и Адмиралтейство, в свою очередь, нашло время отправить туда водолаза, чтобы снять флаг. Теперь, когда внимание Уайтхолла[45] было приковано к существованию островов Менкье, какой-то хлопотун со сдвигом в сторону международного права начал изучать запутанный вопрос их принадлежности. Обнаружилось, что Мирный договор в Бретиньи (1360 г.), который отдавал Нормандию французским королям, а Кале, Керси, Понтье, Гасконь и прочее – английской короне, не определил принадлежность островов Менкье. Они не были охвачены разнообразными договорами, касающимися островов в проливе Ла-Манш, и на протяжении всей истории существовали как ничейная земля. Поскольку они видны (когда их вообще можно видеть) с французского берега, то, разумеется, всегда предполагалось, что они являются частью Франции, но никто, похоже, не имел ничего против, ни в ту, ни в другую сторону. Альфреду не повезло, что правительство, назначившее его в Париж, твердо вознамерилось покрасить острова на карте розовым цветом; нельзя было изобрести что-либо более раздражающее французов в данный конкретный момент.

– Но в чем смысл этих островов? – спросила я, когда муж собирался отправиться на набережную Орсэ.

– Острова всегда привлекают внимание. Королевский яхт-клуб хотел бы, чтобы они были английскими; наши рыбаки тоже могли бы их использовать, полагаю. Министр иностранных дел говорит, что вопрос может быть разрешен сейчас в интересах западной солидарности. Должен заметить, я не в восторге от того, что приходится создавать им проблемы в такое время.

Президент республики, уходящий премьер-министр месье Беге и главы партий, одним из которых был месье Буш-Бонтан, уже несколько дней старались разрешить политический кризис; самообладание их было на исходе. Английские газеты указывали на то, что невозможно полагаться на союзника, у которого, похоже, никогда нет правительства. В явно злорадных тонах они вопрошали: будет ли Франция представлена на конференции министров иностранных дел на следующей неделе или же мы, как обычно, увидим свободное место? Может ли Западный альянс позволить себе эти постоянные выкрутасы? Народ Англии наблюдает за этим с тревогой; у него есть только одно желание – видеть наших французских друзей сильными, процветающими и сплоченными.

Французские газеты призывали политические партии как можно скорее урегулировать свои разногласия, поскольку «nos amis britanniques» [46]явно собираются воспользоваться ситуацией, чтобы продвинуть собственные темные планы. Два старых соседа не всегда недовольны несчастьями друг друга и не верят, что другой не захочет извлечь из чужих проблем выгоду.

– И вы заметите, когда поживете здесь немного, – сказала Грейс де Валюбер, – что именно англичане ведут себя более раздражающе. Я никогда не слышала, чтобы французы посылали оружие в Мау-Мау[47].

Грейс считала себя кем-то вроде внештатной английской посланницы. Как большинство людей, которые были годами аккредитованы при зарубежной стране, она могла видеть только одну сторону каждого вопроса, причем не сторону ее собственной, родной земли. Все французское почиталось ею стоящим выше его английского эквивалента. Грейс была склонна разговаривать на некоем гибридном языке, где английский перемежался французскими словами; она слегка «перекатывала» звук «р»; в то же время ее соотечественники в Париже с ликованием отмечали, что ее французский был ни в коей мере не совершенен. Грейс была глуповатой и такой добродушной, хорошенькой и элегантной, что не могла не нравиться. Поговаривали, ей нелегко приходится со своим мужем, однако, видя их вместе, я думала, что они неплохо ладят. Грейс определенно не интересовалась Филипом.

Она пришла навестить меня, приветливая и оживленная, с цветами.

– Жаль, что меня не было здесь, когда вы приехали, но я всегда гощу у нас в Бельандаргю как можно дольше. Я люблю это больше всего на свете. Кто знает, устояла ли бы я перед вашим мезонином? Было бы слишком ужасно, если бы вы не могли спросить меня, когда состоится следующий Визит!

– О, Грейс, для вас правила были бы иными!

Я повела ее в свою комнату, чтобы показать модное платье, которое ненавидела. Она мгновенно преобразила его с помощью пояса, после чего платье стало самым прелестным из всех, что я когда-либо имела.

– Никогда не верьте тому, что мы покончили с талией, – англичане говорят это с тех пор, как вышел из моды «Новый облик»[48], – просто выдают желаемое за действительное, я полагаю. Мечта англичанки – забраться во что-нибудь абсолютно бесформенное и остановиться на этом.

Я вспомнила о китайском халате.

– Собственно, – продолжила Грейс, – если вы, подобно мне, влюбляетесь в свою одежду и хотите носить ее годами, первое правило – это держаться женственной формы. Все, что этому не соответствует, выходит из употребления после одного сезона. Пожалуй, я отведу вас к своему портному – он здесь же, на улице Фобур, очень удобно для вас. Его модели более обыденные и гораздо более привлекательные. Я вообще думаю, что Дольчевита стремится сделать женщину предметом насмешек.

Я поблагодарила ее за этот совет.

– Пойдемте в Зеленую гостиную и выпьем чаю, – предложила я.

– Вы передвинули мебель – так лучше, – произнесла Грейс, оглядывая комнату. – Она никогда не выглядела жилой. Полина больше пользовалась той мрачной спальней.

Я налила чай и сказала, что, надеюсь, мальчики вели себя хорошо в Бельандаргю.

– Мы совсем их не видели, только за столом. Они были очень вежливы. Вы знаете о Янки Фонзи?

– Не думаю… он учится с ними в школе?

– Это джазовый исполнитель. Он приводит их в восторг. Даже в хорошую погоду они просидели взаперти в комнате Сиги с граммофоном, восхищаясь Янки. Разве вы не видели их рубашки с напечатанными на них словами «Янки – парень для меня»? Это – слоган с его диска.

– А что это означает?

– Не знаю, просто цитирую.

– Как воспринимал это ваш муж?

– Не спрашивайте, – сказала Грейс, закрывая глаза. – Однако это целиком вина Шарля-Эдуара, который настаивал на Итоне вместо того, чтобы позволить ребенку пойти в лицей Людовика Великого, как все остальные. Тогда бы он никогда не услышал об этом отвратительном Янки.

– А после того, как все они прибыли в Шотландию, были от него какие-нибудь известия?

– Нет. Но, сказать по правде, я никогда в жизни не получила ни одного письма от Сигизмунда – я бы не узнала его почерк на конверте, если бы увидела. Мне жаль женщину, которая в него влюбится. Когда он только собирался в Итон, я дала ему эти заранее отпечатанные открытки: чувствую себя хорошо, чувствую себя неважно – ну, вы знаете, rayer la mention inutile [49]. Конечно, он ни разу не бросил ни одну из них в почтовый ящик. Наверняка отпарил марки. Впоследствии сказал, мол, единственное, что ему хотелось мне поведать, – это что его фаг-мастер[50] украл у него пять фунтов, а этого сообщения в том списке не было. Они ведь вчера вернулись в школу, не так ли?

– Позавчера, по-моему.

– Сегодня утром я звонила своему отцу в Лондон… разумеется, там густой туман… а посмотрите на дивное солнце здесь, всегда одно и то же… Да, так я умоляла его съездить их проведать. Бесполезно беспокоиться, не так ли? Вот Шарль-Эдуар не волнуется совсем. Он говорит, если Сиги заболеет, школьное руководство даст нам знать, а когда его отчислят, он просто приедет домой. Будет вынужден это сделать, хотя бы для того, чтобы выудить у нас денег.

– Полагаю, да. Потом-то они, похоже, уже не нуждаются в деньгах и просто исчезают. – Я подумала о Бэзиле.

– Что вы слышали о кризисе? – спросила Грейс.

– Можете объяснить, почему правительство вообще ушло? Это кажется мне странным. Военные вдовы или что?

– Они уже умирали от кровопотери из-за международных отношений. Пенсии для военных вдов, повторно вышедших замуж, лишь довершили дело. Всегда одна и та же история, они никогда не рушатся из-за крупного дела – их обрушивают разные мелочи вроде школьных завтраков, субсидий на свеклу, частного винокурения… Это более популярно у электората (они считают, что о них заботятся), и потому депутаты полностью не посвящают себя какой-либо важной политике. C’est plus prudent [51].

– Вашему мужу нравится быть в парламенте?

– Он там сильно раздражается. Видите ли, он голлист[52]; ему нестерпимо думать о том, как растрачиваются понапрасну все эти драгоценные годы, пока генерал находится в Коломбе.

– Наверное, никто не думает, что он вернется.

– Шарль-Эдуар так думает. Я тоже так не считаю, хотя никому бы в этом не призналась, кроме вас. Между тем, как предполагается, все эти гнусные люди делают все, что могут. Месье Кей вышел в отставку – вы знали? – это было в дневных новостях. Шарль-Эдуар полагает, что президент пошлет за месье Буш-Бонтаном.

Зазвонил телефон, и Кэти Фриман сообщила:

– У меня на линии месье Буш-Бонтан.

– Но посол в канцелярии.

– Да, я это знаю. Ему нужна Норти, а я не могу ее найти – Норти нет в кабинете и нет в комнате. Он нервничает – говорит из Елисейского дворца.

– Наверное, Норти что-то примеряет в моей гардеробной. – Норти перед этим одолжила у меня свою зарплату за два месяца, накупила кучу вещей и превратила мою горничную Клэр в свою личную портниху. – Одну минутку, – обратилась я к Грейс. – Это месье Буш-Бонтан.

Вскоре я нашла Норти, на которой горничная закалывала булавками большую зеленую бархатную юбку.

– Иди скорее, тебя к телефону!

Норти подобрала юбку и побежала в Зеленую гостиную.

– Алло, это вы, месье? – воскликнула она. – Да, я работала… не в своем кабинете… моя работа предполагает много разных форм… Это было бы чудесно. Десять часов будет лучше всего: я обедаю с Филлис Макфи, но потом скажу ей, что мне нужно пораньше лечь спать… Десять, и вы за мной заедете? Ох, бедный, вы действительно должны? Ну ничего, скоро все закончится. – И она положила трубку.

Грейс выглядела очень удивленной.

– Месье Буш-Бонтан должен сейчас встретиться с президентом, что довольно скучно, как он сказал. Но когда все закончится, он повезет меня на Мэрилин Монро.

– А это означает, что он собирается отказать президенту, – произнесла Грейс. – Кризис будет продолжаться, и англичане захватят острова Менкье, помяните мое слово. Это невыносимо. – Потом обратилась к Норти: – Вы должны как-нибудь прийти к нам на обед, а потом поедем танцевать. Я организую что-нибудь, как только немного налажу наш быт.

– Спасибо, – улыбнулась Норти и побежала обратно к Клэр.

– Какая милашка!

– Вы не представляете, как я ее люблю, – и Альфред тоже.

– И, похоже, также Буш-Бонтан.

– Он к ней очень добр. Не смотрите так, Грейс, у него ведь уже внуки.

– М-м-м.

– Норти – просто золото.

– Хорошо, я вам верю.

– Да, вы должны мне верить. Порой я думаю, что променяла бы всех своих озорников на одну такую дочь, как Норти.

– У меня есть три маленькие девочки, знаете ли, но они совсем малышки. Старшей только шесть лет. Хотелось бы мне знать… сейчас они прекрасны, но, говорят, девочки бывают такими трудными.

Эти слова Грейс оказались пророческими. Какой бы восхитительной ни была Норти, с ней было нелегко. Сейчас она была влюблена, впервые в жизни (или, во всяком случае, так она утверждала, но разве не всегда это бывает как в первый раз и, коли уж на то пошло, как в последний?), и жаловалась на это с повизгиваниями и поскуливаниями наказанного щенка. Меня удивляло отсутствие в ней сдержанности. Воспитывая детей, я всегда старалась помнить, какими были в детстве мы с кузинами; любая из нас скорее бы умерла, чем призналась в безответной любви, даже шепотом друг другу, в бельевом чулане достов[53], тогда как взрослые вообще не имели ни малейшего представления о том, что творилось в наших сердцах. Но в случае с Норти и речи не было о том, чтобы скрывать болячку или горе – она их демонстрировала. Самого возлюбленного не пощадили.

– О, Филип, я вас обожаю.

– Да, я знаю.

– Не отвергнуть ли мне Б.-Б. и вместо этого пообедать с вами?

– Нет, спасибо, сегодня я обедаю не дома.

– Откажитесь!

– Ни в коем случае. Это важный обед.

– Печально! Ну, если не хотите повести меня на обед, то могли хотя бы сказать мне добрые слова.

– Если вы будете продолжать в том же духе, я брошу что-нибудь тупое и тяжелое. Боже, мне придется объяснять в суде, что моя жизнь была превращена в чистилище. Моя работа страдала, я поддался неконтролируемому импульсу – возможно, это было дурно, но неизбежно. Фанни станет свидетелем защиты. Вы ведь не откажете, Фанни?

Тот факт, что каждый француз, который видел Норти, в нее влюблялся, ничуть не облегчал взаимодействие с ней и значительно усложнял мою задачу как жены посла. Вместо милой, разумной, организованной секретарши, которая была бы всегда у меня под рукой, стараясь помочь и поддержать, я получила эту неистовую Норти, порхающую по дому и жалующуюся на свою несчастную долю всякому, кто готов был слушать, или занимающую индивидуальную телефонную линию Альфреда, сообщая о своих горестях новым друзьям. Друзья эти были посвящены в отчаянное состояние ее сердца не меньше нас. Как было в таких условиях обеспечивать сдержанность и безопасность, основные принципы нашей миссии? Норти создавала обстановку невоздержанности и сомнительной стабильности. Она выбирала поклонников весьма неудачно. Такие персонажи, как первый вице-председатель парламента, начальник канцелярии Елисейского дворца, бывший министр юстиции, посол Нормандских островов, председатель Банка Франции, префект департамента Сена, не говоря уже об уходящем министре иностранных дел, который, похоже, собирался стать следующим премьер-министром, едва ли могли рассматриваться как обычные молодые партнеры по танцам. Альфреду трудно удавалось настаивать на том, чтобы они не приходили в дом без приглашения или хотя бы ограничивались обычными часами посещения. Все они были заняты кризисом, поэтому приходили, когда могли, или же подолгу беседовали по телефону.

Пожалуй, мы напрасно отдали Норти мезонин, недавно освобожденный леди Леон, с его отдельным выходом во двор. В любое время дня и ночи вы могли бы увидеть там машины французского правительства, чьи владельцы не вели дел с Альфредом, тогда как мотоциклисты, одетые, как марсиане, с ревом проносились по улице Фобур-Сент-Оноре и останавливались у привратницкой с записками, цветами или шоколадками для Норти. Она пристрастилась к светской и политической жизни Парижа с легкостью, чаще демонстрируемой в наше время хорошенькими мальчиками, чем хорошенькими девочками. Филип, знавший этот известный лишь посвященным мир лучше, чем кто-либо еще в посольстве, заметил, что это почти невероятно, с какой быстротой Норти перенимает жаргон и манеры этого мира. Пока я все еще ощупью пробиралась сквозь густой туман, не понимая, кто есть кто, с величайшим трудом мобилизуя навык светской беседы, Норти чувствовала себя абсолютно непринужденно с различными людьми французского общества.

В одном отношении, однако, она оставалась той же самой маленькой шотландской девочкой, которая прибыла на судне, перевозившем скот. Ее страсть к животным никоим образом не изменилась, и, как можно было предвидеть, она начала собирать у себя домашних питомцев, которых вызволила из разных бед.

– Да, я заметила в Тюильри группу детей. Я давно поняла, что, если видишь детей, которые сгрудились вокруг чего-то и внимательно на это смотрят, значит, там какое-нибудь существо и они собираются мучить его. Ну и конечно, они уже вцепились в эту милую черепашку. Они поднимали ее и размахивали ею, потом опять опускали на землю. Вы ведь знаете, как это ужасно для черепахи – взлетать в воздух, потому что она, конечно же, думает, будто находится в когтях орла. До чего жестоко привозить их сюда из Греции, тысячами, и болтать ими в воздухе целое лето, а зимой оставлять умирать! Я читала, что умирает девяносто процентов. О, Фанни, этот мир! Так или иначе, я купила ее у этих гадких детей за тысячу франков, которые, к счастью, у меня имелись (нас ждет небольшой разговор о деньгах), и теперь она может быть счастлива до наступления холодов. Только посмотри, как она ходит, хотя каждый может видеть, что ее нервы натянуты как струны.

– Хочешь посмотреть на мою кошку? Она старая. Она так перебинтована, потому что ее гнойники все время открываются. Ветеринар герцога приходит каждое утро, после того как заканчивает со своими мопсами, и дает ей пенициллин. В каком смысле гуманнее? Разве ты не видишь, что кошка довольна жизнью? Она лежит и мурлычет, совершенно счастливая. Можно мне одолжить немного денег? Да, понимаешь, пенициллин дорог. Ты очень добра – я веду строгий учет.

Позднее Норти пошла погулять по набережным и на тротуаре возле зоомагазина увидела спящего в клетке барсука.

– Какая жестокость… они же не выносят дневной свет… они сидят целый день в норе и выходят, когда стемнеет. Только представь – держать барсука на свету в клетке – зачем было приносить его сюда из леса, бедняжку? Вот поэтому я вернулась за Жеромом и «роллс-ройсом» и одолжила денег у миссис Тротт (дорогая, ты не могла бы заплатить ей вместо меня, если я пообещаю вести строгий учет?), и вместе мы втащили мистера Барсука в машину, а он такой огромный и тяжелый, и привезли его через авеню Габриель, через ворота, и сейчас он в саду. Пожалуйста, сходи посмотреть…

– Норти, разумно ли это? Ведь в саду тоже светло – я не вижу большой разницы.

– Этот милашка как-нибудь справится.

Барсук справился. На следующее утро посреди лужайки была огромная дыра, похожая на бомбоубежище.

Норти весьма легкомысленно относилась к деньгам; любимое изречение «Один за всех, и все за одного» явно было основным ее принципом в таких вопросах. Она занимала деньги у всех и каждого, где только могла их выманить, а потом вынуждала Альфреда или меня возвращать их, повторяя:

– Я веду строгий учет. Сейчас у меня зарплата за июнь будущего года.

– Дружочек, – однажды сказала я, – что насчет месье Круа? Нам что, не платить ему за уроки? – Он приходил каждый день после полудня, по крайней мере на час, как говорила мне Норти. Видимо, Круа был хорошим учителем, поскольку ее французский улучшился.

– Нет, Фанни, в этом нет необходимости, он приходит из любви ко мне. Но если у тебя есть несколько тысяч свободных франков, то мы с Филлис Макфи провели небольшую разведку на Мэйн-стрит и увидели там одно коктейльное платье по шоковой цене, как раз мой случай. Напряги мозги, дорогая, вместо французского – дешевое нарядное платье.

Эта Филлис Макфи была шотландской подругой Норти, из Аргайла. Она тоже работала в Париже. Пока я с ней не встречалась. Я радовалась, что у Норти есть кто-то для компании, кроме пожилых министров.

– Как ты добра, теперь я могу пойти и купить его. Итак, я уже получила свою зарплату, кажется, до августа. В любом случае я веду строгий учет, все это аккуратно записывается.

Нельзя было сказать, что работа Норти страдала от всех этих отвлекающих моментов, – она обладала способностью делегировать полномочия. «Один за всех, и все за одного» означало, что мы с Альфредом, домоправительница миссис Тротт, водитель Жером, майор Джарвис и Филип выполняли для нее практически все работы. Наградой нам были слова: «Как вы добры, сама доброта». Но, даже если оставить в стороне внешние посягательства на ее время и внимание, она не создана была работать секретарем, не было человека менее пригодного к карьере деловой женщины. Норти жила ради удовольствия.

– Я понимаю, что имели в виду мои мальчики, утверждая, что Норти старомодна, – заметила я Филипу. – Она так же легкомысленна, как особа из двадцатых годов.

– Все равно, слава богу, что это так. Эти новые приводят меня в отчаяние. Я принадлежу к старому миру, вот в чем дело, говорю на его языке. Скорее я женюсь на зулуске моего возраста, чем на одной из этих унылых красавиц в красных чулках.

Хорошо, думала я, пусть так, но мне было грустно видеть, что Филип не проявляет признаков влюбленности в Норти. Он пылал страстью к Грейс, и я боялась, что, когда пламя угаснет за недостатком топлива, его не сумеет разжечь Норти, которую он рассматривал как очаровательную и забавную младшую сестру. Я так ей и сказала. Норти выяснила, что предметом его любви является Грейс (просвещенная на сей счет, вероятно, одним из поклонников, надеявшимся повысить собственные шансы), и пришла ко мне, с ромбовидными глазами, дабы поделиться своим огорчением.

– Гадкая, гадкая Грейс, как он мог?

Я сочла, что лучше быть с ней суровой, чем сочувствующей.

– Когда мы говорили с тобой о Грейс в прошлый раз, ты сказала, что она обворожительна.

– Никогда! Идиотка, которая грассирует и одевается как француженка. К тому же она стара, как мир.

– Того же возраста, что и Филип.

– Для мужчины всё совсем иначе, как ты и сама знаешь. Фанни, я не могу этого понять.

– Мы никогда не понимаем, почему нам предпочли кого-то другого.

– А Альфред когда-нибудь предпочитал кого-то другого?

– Да, и это было печально.

– Но ты справилась?

– Как видишь. Думаю, на самом деле это хорошо, что ты знаешь о Филипе и Грейс.

– Почему? Я была гораздо счастливее до этого.

– Теперь ты не будешь питать ненужных иллюзий.

– Для меня более опасно впасть в отчаяние.

– Не впадай в отчаяние, но и не питай слишком много надежд. Помни, что было бы чудом, если бы Филип в данных обстоятельствах влюбился в тебя.

– Ну, чудеса ведь случаются. Почему бы Богу не сделать что-нибудь для меня?

– Да, я только говорю, чтобы ты на это не рассчитывала.

Филип, услышав эти слова, входя в Зеленую гостиную, сказал:

– Если ты охотишься за чудом, обратись к святому Экспедиту. Это милый маленький римский святой, который занимается безнадежными делами, он обретается в церкви Святого Роха. Только он не любит, если начинаешь просить раньше, чем дело действительно проиграно. Ты должна быть уверена, прежде чем его беспокоить. Скоро нам можно будет призвать его на помощь в деле Европейской армии. А какого чуда хочешь ты?

– Любовь и только любовь подвигла короля Эдуарда оставить свой трон.

– Ох, любовь! Только не говори мне, что ты безнадежно сохнешь по Буш-Бонтану.

– Ты же знаешь, что нет, жестокий ты человек! – В глазах Норти мелькнули слезы. – Ты прекрасно знаешь, кто это.

– Ах да, я забыл! Это гиблое дело, могу тебя заверить, а мне ли не знать? Ну-ну, вытри слезы. Ты собираешься в парламент, посмотреть, как старик представляет свое министерство?

– Конечно. Я же его Эгерия[54].

– Опять не ляжешь спать до пяти часов утра? – усмехнулась я.

– Нет. Он собирается произнести одну из своих коротких речей – не более двух часов. Говорит, что его выкинут к полуночи.

– Вот оно что? – сказал Филип. – Превосходно. Тогда мы сможем вернуться к островам Менкье.

– Как бы мне хотелось больше знать об этих островах, – вздохнула Норти.

– Мне тоже, – произнес Филип.

– Почему наши газеты постоянно пишут, что французов нужно убедить отказаться от них ради собственной пользы?

– Потому что они необходимы нам.

– Если нам их иметь полезно, тогда почему французам полезно от них избавиться?

– Они почти принадлежат нам. Потом есть еще наш альтруизм. При нашей большой, подлинной, искренней любви к французам, зная, что им будет лучше без этих островов (а также без великого множества других мест), мы готовы снять с их плеч этот груз. В общем, перестань задавать вопросы. Я государственный служащий, политика не имеет ко мне отношения, я здесь для того, чтобы подчиняться приказам. Могу добавить, как мне чертовски хочется, чтобы проклятый вопрос был решен и забыт, – он отравляет мое существование.

Зазвонил телефон.

– Ответь, – попросила я Норти, – и спроси, кто это.

– Алло… о… да, он здесь… а кто говорит? Quelle horrible сюрприз! Это тебя, вычурный иностранный голос, – громко сказала она, передавая трубку Филипу.

– Грейс? Не обращай внимания, у нее с головой нелады. В «Таймсе»? Нет, не видел. Передовица? Ну, это не в последний раз, им каждый день надо чем-то заполнять это пространство – что скверно для них. И письмо от Спирса? Нисколько не удивлен. Но, Грейс, я уже говорил, это не имеет ко мне никакого отношения. Я не одобряю и не осуждаю, от меня не ждут никакого мнения. Нет, я не стану уходить в отставку, это никогда не приносит пользы, и кроме того, остаешься без работы. Ты хочешь, чтобы я покинул Париж? И все из-за нескольких скал, которые, честное слово, в любом случае ничего не значат? Мы скоро поговорим об этом. Да, буду, конечно, с большим удовольствием. – Филип положил трубку и обратился ко мне: – Мы ведь оба там обедаем, не так ли, Фанни? Грейс хочет, чтобы потом я взял ее в парламент.

– Ты сказал, что заедешь за мной и возьмешь меня! – Глаза Норти наполнились слезами.

– Но мы возьмем и тебя. Грейс не возражает.

– Зато я возражаю.

– А! Тогда лучше скажи, чтобы они прислали за тобой президентский автомобиль.

– Очень смешно и остроумно.

– Жером сможет тебя отвезти, дорогая. Отправь его к Валюберам, только и всего.

– Это потому что… я не люблю ездить туда одна. Я знаю, как мне поступить. – Норти сняла телефонную трубку и сказала: – Кэти, соедини меня с бюро Национальной ассамблеи, будь добра. Я буду говорить из своей комнаты.

Глава 8

Альфред на пару дней уехал в Лондон, поэтому на обед к Валюберам меня повел Филип. Теперь, когда я знала людей, которые, вероятно, обычно присутствовали на приемах, я перестала опасаться светских мероприятий. Все эти люди были со мной очень милы. Я пребывала в восторге от французского образа жизни; в Париже поддерживается такая роскошь, какой мы, англичане, можем похвастаться только в загородных особняках. Парижский званый обед определенно является самым цивилизованным мероприятием, которое изобрел наш век, и хотя, возможно, оно не такое блестящее, как в прежние дни салонов, но все равно не имеет равных в современном мире.

Особняк Валюберов, подобно особняку Шарос (английское посольство), расположен между внутренним двором и садом. Он выстроен из того же камня песочного цвета, что и посольство, и хотя меньше его по размеру и новее, планы зданий весьма похожи. На этом сходство заканчивается. Посольство, купленное у сестры Наполеона, полностью декорировано и обставлено в пышном стиле ампир, весьма подходящем к его нынешним задачам. Особняк же Валюберов – семейный дом. Комнаты по-прежнему сохранили свою старую панельную обшивку и заполнены вещами сменявших друг друга поколений со времен Французской революции (когда дом был разграблен). Прекрасные и уродливые предметы соседствуют друг с другом. Цветы Грейс были само совершенство; никакого бархата, никаких заячьих чучел, ни намека на праздник урожая – изящные букеты в севрских вазах.

Похвалив мое платье, которое было, как я и сама думала, весьма элегантным, Грейс представила меня гостям, тем, кого я пока не знала.

– В Лондоне сегодня вечером льет как из ведра, – сообщила она. – Я только что беседовала с папой. Он побывал в Итоне и забрал мальчиков – ты будешь рада услышать, что они все трое живы. Папа говорит, что не помнит такого дождя!

Миссис Юнгфляйш заметила, что, когда она находилась в Лондоне, погода была идеальной, много лучше, чем в Париже.

– Бросьте, Милдред. Вы смотрите на Лондон сквозь розовые очки, хотя, как я заметила, вы не едете туда жить.

Я не встречалась с миссис Юнгфляйш с тех пор, как она спустилась по моей лестнице, одетая в белый лен, активно участвуя в краже граммофона. Она не проявила по отношению ко мне признаков смущения, лишь сказала:

– Приятно увидеть вас снова. – Я почувствовала себя так, словно прежде в чем-то провинилась и теперь прощена.

За ужином я сидела рядом с Валюбером, и мы говорили о детях – обычная тема, возникавшая всякий раз, когда мы с ним виделись.

– Бедный Фабрис, – произнес он, имея в виду отца моего Фабриса. – Он был для меня героем в детстве, и, как только я вырос, мы стали скорее как братья, чем как кузены. Должен сказать, ребенок очень на него похож. Я спрашивал свою тетку – естественно, она жаждет его увидеть, – привести ли Фабриса к ней, когда он приедет на Рождество? Это могло бы быть ему полезно, она богата, и из семьи Советеров никого больше не осталось. Она могла бы его усыновить – или вам бы это не понравилось?

– Я бы не стала возражать. В конце концов, она его бабка. Еще лет через пять, полагаю, он и так уйдет из моей жизни. Эти мальчишки исчезают, как только становятся взрослыми.

– И что они делают потом?

– Если бы я знала! Мы с Альфредом всегда вели себя с ними по принципу: никогда не задавай вопросов.

– Как в Иностранном легионе?

– Вот именно. Порой я спрашиваю себя, хорош ли был этот план. Мы не имеем представления о том, что происходит; два старших сына вполне могут быть мертвы, судя по тому, что мы о них слышим и знаем.

– Где они – в дипломатии?

Я начала рассказывать ему о Бородаче и Тедди, но заметила, что он не слушает. Его интересовал собственный сын Сиги и сын его кузена Фабрис, при этом он принимал нашего Чарли как неотделимую от них часть. Бородатые профессора, носящие бакенбарды турагенты (если именно таковым сделался Бэзил) были вне круга его интересов. Я знала, что моя встреча на улице с сообщником Бэзила показалась бы странной любому человеку моего поколения; я так и не рассказала о ней Альфреду.

– Вы разве не едете сегодня в палату? – спросила я, чтобы сменить тему. Я знала, что сессия парламента начинается в девять часов.

– Мой тесть тоже всегда говорит «ехать в палату» – мне это очень нравится. Да, скоро отправляюсь. Спешить некуда, мы знаем все, что там происходит. Жюль Буш-Бонтан в данный момент обращается с патетическим призывом… Нет, патетический – неверный перевод, это одно из слов-ловушек, которое означает в наших двух языках разные понятия. Пожалуй, с воодушевляющим призывом или с волнующей речью. (Никто, впрочем, не будет воодушевлен или взволнован, ну да бог с ним.) Я мог бы произнести эту речь вместо него, если бы он заболел; я знаю ее так же хорошо, как он, и ее знает вся аудитория. Буш-Бонтан первым делом заявит, что наши разногласия не устраивают никого, кроме определенных союзников, которых бы лучше не называть. Здесь у нас будет длинное отступление на тему островов Менкье, их истории и моральной принадлежности Франции. (Эти острова – сплошная тягомотина, я не могу ничего о них слышать, это слишком скучно.) Буш-Бонтан изложит это в таком духе, что, если мы их потеряем – а кому до этого дело, кроме, разве что, Грейс? – он будет вправе сказать, что это вина моей партии и партии Мадамов, которые все готовятся, как он очень хорошо знает, проголосовать против него. Буш-Бонтан притворится, будто глубоко потрясен нечестивым союзом между Мадамами и голлистами, которые все подыгрывают Лондону. Это нечто новенькое, не так ли? Обычно он обвиняет нас в том, что мы подыгрываем Москве. Потом перейдет к намеченной на следующую неделю железнодорожной забастовке. Гниющие овощи и попавшие в трудное положение туристы также окажутся на совести нас с Мадамами. Конечно, все эти мрачные пророчества и упреки не возымеют ни малейшего действия, и он это знает. Понимает, где будет находиться в конце этой парламентской сессии, а именно – вне правительства, а не в нем, так что мог бы избавить себя от необходимости произносить речь. Но Буш-Бонтан любит выступать, его это забавляет, а самое главное, ему нравится оглашать беззакония своих соотечественников. Вам он приятен?

– Да, очень.

– Я его обожаю – я действительно обожаю старину Буш-Бонтана.

Филип наклонился ко мне через стол и произнес:

– Все французские политики обожают друг друга, или так они говорят. Они никогда не знают, когда им может потребоваться присоединиться к правительствам друг друга.

Все засмеялись. Разговор сделался общим, присутствующие оживились. Мне нравится этот обычай, который дает человеку возможность слушать без необходимости вступать в разговор, разве что ему есть что сказать. Когда шум стих, я спросила месье Ю, другого своего соседа, что произойдет, если кризис продолжится.

– Рене Плевен, Жюль Мок и Жорж Бидо, именно в таком порядке, постараются сформировать правительство и потерпят неудачу. Англо-французские отношения ухудшатся, социальные проблемы умножатся, Северная Африка будет кипеть. В конце концов даже депутаты заметят, что нам прежде всего нужно правительство. Они, вероятно, вернутся к Буш-Бонтану, который пройдет с теми же самыми министрами и той же самой программой, какие будут отвергнуты сегодня вечером. Это правда, что сэр Харальд Хардрада приезжает, чтобы прочитать лекцию?

– Так мне сказал Альфред.

– Это плохо.

– Я жду с нетерпением.

– Я имею в виду не лекцию. Слушать сэра Харальда – огромное удовольствие. Но это – штормовое предупреждение, первое в цепочке событий, прекрасно известных нам на набережной Орсэ. Всякий раз, когда ваше правительство планирует какой-нибудь неприятный сюрприз, оно присылает сюда сэра Харальда, чтобы развеять наши подозрения и настроить нас благодушно.

– А какая тема лекции? – спросил меня Валюбер.

– Я слышала, что это про лорда Китченера.

Двое французов переглянулись.

– Черт побери!

– Понимаете, нам всегда кажется, будто мы можем предсказать, о чем будет лекция. Как хорошо я помню «Изыскание в области союзнической солидарности». Это было чрезвычайно увлекательно – лекция, прочитанная в столице Алжира прямо перед сирийской заварушкой. «Лорд Китченер» может означать только одно – прощание с островами Менкье. Что ж, если это так, сильно удивляться не приходится. Будем надеяться, что британская разведывательная служба не готовит что-нибудь гораздо худшее.

– Кстати, о разведслужбе, – произнес Валюбер, – когда я встречусь с неотразимой мисс Норти?

– Бедная Норти, значит, она шпионка?

– Конечно. И такая успешная. Было весьма хитроумно прислать ее сюда.

– Что ж, вы получите возможность увидеть ее на нашем званом обеде на следующей неделе.

– Можно мне будет сесть за столом рядом с ней?

– Разумеется, нет, – ответил Филип.

– Почему? Если это официальный обед, я в любом случае буду сидеть во главе стола.

– Нет… у нас есть другие кандидаты… я, например… это большой обед, и вы будете сидеть в дальнем конце стола.

– Я полагал, англичане никогда не заботятся о протоколе.

– Однако, будучи в Риме, мы поступаем как римляне, – правда, Ю?

– Посадите меня рядом с мисс…

– После обеда, – сказал Филип, – вы сможете посидеть с ней на диване. Это самое большее, что я вам обещаю.

Когда мы покинули столовую, Валюбер и двое-трое других депутатов удалились, оставив англосаксов. Филип грустно смотрел на Грейс. Я заметила, что в ее присутствии он, в стремлении угодить ей, становился неуверенным в себе и терял шарм – расслабленную, небрежную и бесшабашную манеру поведения. Было жаль видеть, как Филип сидит прямо, сложив руки на коленях, как маленький мальчик. Вскоре миссис Юнгфляйш встала с места и подошла к нему. Она начала расспрашивать его о том, что все парижские американцы, похоже, называют угрями, то есть об островах Менкье. Я слушала вполуха. Со мной опять беседовал месье Ю и рассказывал длинную и, вероятно, забавную историю о румынской королеве Марии. Это было одно из тех повествований, слушать которые мне часто бывает трудно; на сей раз у меня возникло ощущение, что он уже рассказывал ее прежде.

Миссис Юнгфляйш говорила:

– Эта местечковая перебранка по поводу нескольких крошечных скал едва ли укладывается в новую концепцию свободного и сбалансированного мирового сообщества, не так ли?

– Действительно. – Филип отвечал машинально, не отводя взгляда от Грейс.

– Здесь отсутствует рационализм.

– Если не сказать больше.

– Если нет обитателей, как применить здесь принцип самоопределения?

– Невозможно.

– Однако современная концепция суверенитета строится именно на самоопределении?

– Так нас уверяют.

– Еще один вопрос, который приходит на ум. Там, где нет обитателей, как можно определить, являются ли угри франко- или англоговорящими?

– Никак.

– И тем не менее язык – мощный определитель концепции суверенитета.

– Это вопрос права, а не языка.

– Французы утверждают, что у них скоро появится ядерная бомба.

– Это не имеет значения. Они не станут сбрасывать ее на Лондон из-за островов Менкье.

– У меня нет четкого понимания этой проблемы с точки зрения ваших британцев. Не могли бы вы кратко ввести меня в курс дела?

– Мог бы. Но на это потребуются часы. Дело весьма запутанное.

Я видела, что Филипу ужасно хочется, чтобы вечеринка скорее закончилась, чтобы он мог отвезти Грейс в парламент и несколько минут побыть с ней наедине в своей машине. Я же мечтала лечь спать. Хотя было довольно рано, я натянула перчатки и попрощалась.

Глава 9

Парламентская ассамблея отвергла министерство Буш-Бонтана. «L’homme des Hautes-Pyrénées»[55], как часто называли его французские газеты, словно он был каким-то омерзительным снежным человеком, скрывающимся в тех далеких горах, произнес свою патетическую, а может, воодушевляющую или волнующую речь, обращенную примерно к тремстам пятидесяти парам сухих глаз и тремстам пятидесяти твердым, как кремень, сердцам. Тех двухсот пятидесяти человек, которые проголосовали бы «за», было недостаточно, чтобы провести его на должность. Это было неприятно для нас с Альфредом, потому что незадолго до того, как месье Беге пал, мы пригласили его и большинство членов кабинета на званый ужин. Теперь, похоже, наш первый большой обед будет устроен в честь множества разгневанных экс-министров.

Железнодорожная стачка, как и ожидалось, началась. Как всегда во Франции, человеческий и региональный фактор сыграли здесь свою роль. Северные рабочие вышли все до единого. Их южные коллеги, более капризные, менее дисциплинированные и не такие серьезные, все же привели в Париж множество поездов. Это создало пробку. Туристы, следовавшие домой из поздних отпусков, добирались до столицы, но не могли попасть дальше. Эймиас Мокбар писал:

«НА МЕЛИ

Тысячи британцев оказались в трудной ситуации в охваченном забастовкой Париже. Они расположились лагерем вокруг неработающих вокзалов, без еды, без удобств, без надежды. Что делает британское посольство, чтобы облегчить их страдания? Организует ли перевозку грузовым автомобильным транспортом, чтобы доставить людей на побережье, где их спасут британские суда? Организует ли размещение? Ссужает ли их франками, чтобы они могли купить себе еды? Ничего подобного.

Мисс Норти Макинтош, племянница и пресс-секретарь жены посла леди Уинчем, сказала мне сегодня: “Моя тетя слишком занята подготовкой к большому званому обеду, чтобы беспокоиться о туристах”. N.B. Сметная стоимость подобных посольских развлечений составляет 10 фунтов на человека».

– Ты ему так сказала? – спросила я, вручая Норти «Дейли пост».

Я ела свой завтрак, а Норти сидела около моей кровати. Она приходила каждый день в это время за указаниями – за теми указаниями, которые выполнялись кем угодно, только не ею.

– Какой ужасный сюрприз! Конечно, я ему не говорила – разве я назвала бы тебя тетей, когда ты двоюродная?

– Но ты видишься с ним, дорогая? – Я знала, что это так. Филип встретил их, рука об руку идущих по улице Фобур и похожих, как он выразился, на Красную Шапочку и ее бабушку.

– Бедный маленький Эми, он добрая душа, – произнесла Норти. – Тебе бы он понравился, Фанни.

– Сомневаюсь.

– Можно мне как-нибудь привести его сюда?

– Нет. Всякий раз, как он видит Альфреда или меня, он пишет о нас что-нибудь гадкое. Ты должна быть зла на него за этот гнусный вымысел. А сейчас я вынуждена тебя отругать, Норти. То, что званый обед вообще был упомянут, отчасти твоя вина, хотя, конечно, я хорошо понимаю, что ты не говорила этих слов. Когда в наше время видишь в газете кавычки, это означает речь, выдуманную самим автором. Если ты должна с ним встречаться, что я решительно осуждаю, пожалуйста, помни: ему нельзя ничего рассказывать о происходящем здесь.

– Печально! Это лорд Ворчун вынуждает беднягу злословить. А его самого интересует политическая философия, он хочет сконцентрироваться на парламенте, но лорд Ворчун тянет его в бытовуху. Понимаешь, у него бойкое перо!

– Сомневаюсь, что он такой уж хороший политический журналист. Талант политического журналиста сильно отличается от таланта сочинителя газетных уток.

– О, не говори это бедняжке Эми… он мог бы посвятить себя…

– Я всего лишь хочу, чтобы он…

– Он отец семейства, Фанни.

– Многие омерзительные люди – отцы семейств.

– Ему нужно кормить своих детей.

– Тигру тоже надо. Но при этом никто не хочет стать его обедом.

– Фанни…

– Что?

– Он хочет сделать сюжет о тетушке Сумасбродке. Он говорит, что, когда она выходила замуж, у него была весьма напряженная неделя, он писал о Докерах и Герцоге Каком-то, поэтому не сумел воздать ей должное. Он хотел бы знать, когда она приедет сюда погостить, чтобы он мог связать ее с тобой и Альфредом.

– Да, полагаю, ему бы это очень понравилось. Самая подходящая вещь для политического философа, чтобы вонзить в нее зубы. А теперь, Норти, пожалуйста, послушай меня, – строго произнесла я. – Если у нас возникнут неприятности с Мокбаром и если окажется, что это твоя вина, я буду вынуждена отослать тебя обратно в Шотландию. Я здесь для того, чтобы оберегать Альфреда от подобных бестактностей.

Глаза Норти наполнились слезами, а уголки рта опустились.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнате появилась странная фигура. Бакенбарды, тяжелая, начесанная вперед челка, брюки, будто облепившие ноги, а также некое одеяние, какому я не подберу названия, но которое закрывало торс, исполняя функцию одновременно куртки и рубашки, – такова была экипировка здоровенного детины (я не могла расценить его как мужчину), моего давно потерянного Бэзила.

– Quelle horrible сюрприз! – вскричала Норти, совсем не раздосадованная тем, что мое внимание отвлеклось от ее неблагоразумных поступков, прошлых и будущих.

Бэзил смотрел на нас. Когда он понял, что мы обе рады его видеть, хмурое выражение лица сменилось на веселое.

– Что ж, мам, – сказал он, – вот и я. Привет, Норти!

– Я уж решила, что потеряла тебя навсегда.

– Да, я так и подумал. Как насчет завтрака? Я мог бы запросто умять какую-нибудь яичницу с беконом – я умираю с голоду. А тут у вас все очень помпезно. Много бдительных слуг – пришлось показать паспорт, чтобы меня впустили.

– А ты в последнее время смотрел на себя в зеркало? – спросила Норти, взяв телефонную трубку, чтобы заказать ему завтрак.

– Наверняка они уже видели прежде стиляг – как насчет les blousons noirs [56]?

– Только не в посольствах, дорогой, здесь иной мир.

– А что это? – спросила Норти, указывая пальцем на нарукавную повязку у Бэзила на руке, с надписью «Дедушкины туры».

– Это магический атрибут. Эдакий сезам, открывающий весь мир путешествий.

– Откуда ты приехал, Бэз?

– Прямо сейчас – с вокзала Аустерлиц. А вообще – из Коста-Брава.

– Начни сначала, паршивый мальчишка. Вспомни же, что я не видела тебя и не получала никаких вестей целых три месяца.

– Что ж, это верно.

– С тех самых пор, как ты не явился на тот ланч.

– Но я же отписался.

– Полтора месяца спустя.

– Я написал сразу, вероятно, возникли проблемы с отправкой. Ну так вот, дела обстоят следующим образом. Ты ведь знаешь старика дедулю? Да, мам, конечно, знаешь – это новый муж бабули Сумасбродки.

– Никогда его не видела.

– Но все равно знаешь, что он существует. В общем, бабуля познакомилась с ним у меня – мы со стариной дедулей приятельствуем сто лет. Должен заметить, что на сей раз бабуля получила отличного мужа, именно такого, какого заслуживает. Ты не представляешь, как хорошо они ладят.

Мои дети считали всех людей старше тридцати лет старыми маразматиками, а вот шестидесятипятилетняя Сумасбродка воспринималась ими как сверстница. У нее был поразительный дар юности – пожалуй, благодаря сочетанию глупости, безграничного добродушия и способности к наслаждению. Физически она прекрасно сохранилась для своего возраста. Легко можно было заметить, что ее сердце никогда не отзывалось ни на одно из ее бесчисленных любовных приключений.

А Бэзил продолжал рассказывать на своем любопытном жаргоне, который заключался в наложении, когда он не забывал это делать, диалекта кокни или американского сленга на обычную речь образованного человека.

– Старина дедуля обнаружил, что бабулины деньги приносят ничтожные четыре-пять процентов, с которых она к тому же платит налоги. Так вот, на его вкус, этого маловато, поэтому он разнюхивает, где что почем, понимаешь, и тут узнает об этом туристическом рэкете. Мать честная! Рэкет – самое подходящее слово. Он бросает немного бабулиных бабок на помещение и рекламу и после этого уже целиком нацелен на публику с повышенным уровнем дохода – ну и конечно, никаких налогов. А я при нем занимаю видное положение и скоро буду близок к тому, чтобы обеспечить вам с отцом чудесную жизнь на старости лет. Дедуля у нас мозговой центр, а я – крепкий исполнитель. Идеальное сочетание. В общем, ты теперь понимаешь, почему я не смог с тобой пообедать в тот день – я только-только начинал свою карьеру.

– Какую именно?

– Я тот, кто насаживает мясо на вертел.

– Вот твой завтрак.

– Спасибо. Немало дней прошло с тех пор, как я ел нормальную еду. Вы когда-нибудь бывали в Испании? И не надо! Так вот, продолжая мое разоблачение – дедуля гуртует скот, а я гоняю его туда-сюда. Говоря простым языком, дедуля многочисленными обещаниями и обнадеживающими лозунгами вроде «Без спешки и без забот путешествуйте с Дедушкой» собирает партии туристов, забирает у них наличность и предоставляет мне вести их на погибель. Ужасающий перегон: пятнадцать человек едут в автобусе через всю Францию, и еще больше – когда мы делаем пересадку, чтобы направиться на полуостров. Затем, когда они наконец высаживаются, скорее мертвые, чем живые, после нескольких дней без пищи и сна, им приходится заняться размещением. «Позвольте Дедушке снять вам рыбацкую хижину», – говорится в буклете. Вот он и снимает. Постели еще горячи после домочадцев честного рыбака, выманенных из них вашим покорным слугой! Вот тут жвачные и начинают разваливаться – разочарование их приканчивает. В любом случае старые коровы мрут как мухи, когда температура зашкаливает за сотню[57]. Британцы же считают, что им понравится жара, но на самом деле она их убивает – мы обычно зарываем одного-двух на кладбище, прежде чем отправляемся домой. Теперь я специально держу там вещи для похорон, так это выглядит лучше. К счастью, я крепкий орешек, на такой работе это необходимо, могу вас заверить!

– И они что, не жалуются?

– Жалобы! Что в них толку? Коль скоро они попали в данную ситуацию, им приходится пройти путь до конца. Деваться некуда.

– Как бы я вас ненавидела! – сказала Норти.

– Они и ненавидят, но проблема в том, что они полностью зависимы. Не умеют говорить ни на каком языке, если не считать примитивного британского, и у них нет денег, потому что дедуля забирает все, что они могут позволить себе на поездку, еще перед отъездом. В общем, они полностью в моей власти. Вы бы видели письма, которые они пишут, когда добираются до дома, о «вашем высоком темноволосом курьере», угрожая отнять у меня жизнь и все такое. Но, конечно, тогда бывает уже поздновато, я далеко и набираю новую группу.

– А что побуждает их туда ехать, не наведя никаких справок? Это выглядит абсолютным безумием!

– А! Дедуля буквально гипнотизирует их своей пропагандой. Все построено на эксплуатации сексуального чувства. «Позвольте Дедушке увести вас в страну романтики, отдохновения и наслаждения», «Не хотите ли услышать, как испанская дама обольщает англичанина?» Чувствуете, в чем тут дело? У нас в конторе есть зеркальное окно с изображением в натуральную величину сеньориты, сидящей на лошади позади кабальеро. Внутри все обклеено свадебными снимками людей, вступившими в брак с испанцами в ходе Дедушкиных туров (никаких снимков с похорон, разумеется). Впрочем, в этом есть кое-что, некоторые девушки действительно спят с таможенниками.

– На тех отвратительных столах? – удивилась Норти.

– Но как они успевают? – спросила я. – Мне кажется, на таможне я всегда слишком тороплюсь, чтобы с кем-то спать.

– В следующий раз ты должна испробовать Дедушкин тур – «без спешки». Беда в том, что ты путешествуешь в мягком вагоне. Ты не представляешь, каким может быть путешествие, когда едешь задешево, – это убивает фантазию. Отдохновение и наслаждение! Паузы и задержки бесконечны, порой по целым дням – на каждой границе приходится ждать часами. Разумеется, таможенники, будучи в униформе, получают выбор. Леди постарше вынуждены платить официантам, служителям на пляже и прочим.

– Я думала, у них нет денег.

– Они срывают с себя драгоценности.

– Ну так расскажи о программе. Вы осматриваете достопримечательности или что?

– Да ничего. Британская женщина едет за границу за романтическими чувствами и больше ни за чем.

– Увы, – кивнула Норти, – как это верно!

– А мужчины? Разве за испанками не строго присматривают?

– Обычно мужчины приезжают смертельно усталыми. Они переносят путешествие хуже женщин, и ярость изнуряет их сердца. У них хватает энергии только на то, чтобы сбросить с себя одежду. Не думаю, чтобы в том состоянии, в каком они находятся, они сподобились… понимаешь? Кроме того, их эмоции и энергия, если таковые имеются, сосредоточены на мести.

– А как ты проводишь там время? – Я надеялась на отчет об уроках испанского продвинутого уровня.

– Я? Лежу лицом вниз на пляже. Так безопаснее. Как только мы прибываем на место и они видят, где им предстоит ночевать, и чуют запах еды, вызывающий воспоминания о прогорклом жире, которые им полагается подавить, более молодые британцы думают только об одном. Пропади пропадом все сеньориты – им просто хочется настучать мне по репе – короче, набить морду. Вот я и лежу там, замаскированный защитной окраской. Моя спина черная, но лицо белое; они не связывают эти два обстоятельства, и я в полном порядке, при условии, что не стану переворачиваться. Когда же наступает время ехать домой, они слишком во мне нуждаются, чтобы причинить мне вред.

– Боже мой, Бэзил!

– А где отец?

– Он был в Лондоне – теперь может появиться в любую минуту. Послушай, дорогой, я не говорила ему о том, как ты проводишь лето, – я ничего не знала точно, поэтому пусть он думает то же самое, на что я в определенной степени сама надеялась, – что ты оттачиваешь свой чистейший кастильский. Ему может не понравиться, что ты… ну…

– Вывожу мусор?

– Нет-нет, дорогой, ему бы это не понравилось. И я уверена, нам не надо ему рассказывать. Теперь, когда каникулы закончились, и ты, вероятно, вернешься к своим занятиям, мы могли бы, без особого обмана, забыть обо всем этом, как считаешь?

– Только я не собираюсь возвращаться к своим занятиям. Это не были каникулы, мам, – забавно было бы так думать, – нет, это моя карьера, моя работа, мое будущее.

– Лежание на песке лицом вниз?

– Ага.

– Ты бросаешь дипломатическую службу?

– Можешь быть в этом уверена.

– Бэзил!

– А теперь послушай, мама, дорогая, дипломатическая служба пережила свой период успеха – без сомнения, она была приятна в свое время, но сейчас завершилась. Предпочтительное будущее для меня – стать турагентом. Он живет свободным, путешествует с удобствами – не думай, что он делит тяготы своих подопечных. Он едет в спальном вагоне первого класса, а в отеле занимает лучший номер. Посмотри на меня сейчас, отмытого, побритого, расслабленного и отдохнувшего. А взглянула бы ты на моих жертв! Они по нескольку дней не меняли одежду. Некоторые простояли всю дорогу прошлой ночью, тогда как я с комфортом лежал. Даже во время железнодорожной забастовки мне нужно только продемонстрировать эту нарукавную повязку, и должностные лица все для меня сделают. Ты же видишь, что мы держим в своих руках общенациональный туристический бизнес. Ничего власти не боятся больше, чем множества неорганизованных путешественников, слоняющихся по их странам, демонстрируя индивидуализм. Они бы никогда не загнали туриста в эти трамваи и отели – он скорее поедет домой. Но со стадом можно сделать все, а у стада должен быть погонщик. Поскольку он держит у себя билеты, деньги и паспорта («путешествуйте без забот»), даже самые норовистые скоты вынуждены за ним следовать. Никто не возмущается, когда условия отвратительные, потому что какова же альтернатива? Оказаться на мели без надежды на помощь? В общем, власти в нас нуждаются, туристы тоже, мы очень важны. О, это чудесная профессия, и я рад иметь поддержку семьи, которая меня в нее привела.

У меня кровь застыла в жилах при этих словах. Я повидала слишком много ситуаций, когда молодые люди растворялись во мраке в результате неверного выбора после окончания университета, и потому не могла не чувствовать смятения от перспективы того, как этот блестящий мальчик, безусловно, мой любимый ребенок, вот так ставит под удар свое будущее. Нет печальнее зрелища, чем вид образованного пляжного бездельника, перебивающегося случайными заработками, а этот переход Бэзил, похоже, совершил за три коротких месяца.

– А твои успехи в истории, – произнесла я, – твои способности к языкам – все это должно пропасть зря?

– Не надо, мам, тебе придется взглянуть на это дело реалистически. Мир не такой, каким был во времена твоей молодости. Сейчас больше возможностей, перспектив для молодого парня, чем прежде. Или ты ожидаешь, что я стану зубрить науку и поступлю на дипломатическую службу, примирившись с вечной скукой, лишь для того, чтобы закончить свои дни на этой огромной мрачной свалке? Я люблю отца, ты это знаешь, и не хочу ранить твои чувства, но у меня нет намерения впустую тратить лучшие годы жизни, как он потратил свои, и никакие твои слова не убедят меня это сделать. А сейчас, отведав этот превосходный завтрак, за который искренне благодарен, я должен отправиться обратно, к голодным овцам. Они будут смотреть на меня голодным взором, бедные твари, но еды не получат.

– Они должны быть накормлены. Где они?

– Сидят на лопающихся парусиновых мешках на Северном вокзале – по крайней мере, я на это надеюсь. Я посадил их в метро, прежде чем взять себе такси, объяснил им, где выходить и что я подъеду. Сказал, что мы встречаемся на остановке 48-го автобуса, потому что знаю: толпы на вокзале ужасные, и одна овца очень похожа на другую. Подозреваю, что они пробудут там несколько дней, – надеюсь только, эта прекрасная погода продержится.

– Ужасно! Не можем ли мы что-нибудь для них сделать?

– Они в порядке. Поют «Польку пивной бочки», как всегда делают британцы во время вынужденных ожиданий, – хоть бы выучили какую-то другую мелодию.

– Сколько их там?

– В моей группе? Примерно двадцать пять. Тебе незачем о них беспокоиться, мам, правда.

– Пожалуйста, отправляйся на Северный вокзал и привези их сюда. Я устрою для них завтрак в саду. Он будет готов к их прибытию.

– Нет, Фанни, ты не станешь… – пробормотала Норти. – Они напугают моего барсука.

– Он ведь находится в своем бомбоубежище?

– Барсук учует их оттуда и будет дрожать. У барсуков сильно развито обоняние – люди не разбираются в бедных животинках.

– Не надо так огорчаться, – сказал Бэзил, – они и сами воняют. Барсук будет в восторге – подумает, что пожаловали его товарищи.

– Отправляйся немедленно, Бэз! – велела я.

– Но, мама, эта забастовка продлится еще, вероятно, не один день. Тебе надоест «Полька пивной бочки».

– Да. Как только ты привезешь их сюда, ты должен позаботиться о грузовике, который отправил бы их на побережье.

– Ни в коем случае. Весь наш барыш улетучится – дедуля меня убьет.

– Я заплачу.

– Ты добрая. Еще одно – надо ли мне встречаться со всеми этими чопорными дворецкими и их свитой?

– Норти пойдет с тобой и проведет тебя через авеню Габриель. Так к метро ближе. Когда выйдешь, возьми у миссис Тротт ключ от сада, дорогая, и скажи Жерому, чтобы был готов помочь Бэзу найти грузовик. Иди, Бэзил!

Я совсем не удивилась, когда британцы Бэзила оказались весьма приятными, ничуть не похожими на ожесточенное, немытое, изможденное и изголодавшееся по сексу сборище, которое любой, незнакомый с Бэзилом и Англией, мог бы ожидать увидеть, судя по его описанию. На самом деле они были разумными, опрятными и прилично одетыми, улыбчивыми и явно наслаждались этим приключением на чужой земле. Женщин оказалось немного больше, чем мужчин, но было сложно представить, что кто-либо из них мог бы лечь в постель с таможенниками или официантами, что они вообще способны на прелюбодеяние в каких-либо обстоятельствах. Они выглядели весьма респектабельно. Я была рада убедиться, что рассказ Бэзила о его жестоком и немилосердном поведении имел одну цель – поразить нас с Норти. Британцы хвалили его, а когда он объяснил, что я – его мать, они сгрудились вокруг меня и стали восторгаться, какого сына я воспитала. Они не понимали, что находятся в посольстве. Впрочем, если бы и узнали, их бы это не впечатлило, поскольку англичан меньше любого другого народа волнует дипломатический статус. Они явно считали, что я держу в Париже отель.

– Здесь мило, – повторяли они, – мы должны рассказать своим друзьям. – Любую странность в их ситуации они относили на счет пребывания за рубежом. – Очень вкусно, – отозвались они о завтраке, который поглощали с наслаждением чрезвычайно голодных людей.

Когда они закончили есть, то рассказали мне во всех подробностях, каким замечательным был Бэзил. Похоже, сотни британцев, многие из которых заплатили за поездку весьма внушительную сумму, оказались брошены на произвол судьбы в Порт-Вендресе. Бэзил буквально проложил путь сквозь толпу и, используя свою силу в сочетании со свободным владением языками, приподнимал, толкал, пропихивал и тащил людей и каким-то образом поместил всех в поезд, уже заполненный.

– А теперь остальные пассажиры этого поезда задыхаются на ужасном Северном вокзале, тогда как мы сидим в этом прекрасном саду.

– Хорошо организовано, – произнес пожилой мужчина с военной выправкой. – Он преуспеет на следующей войне… гений импровизации… великолепный лингвист… Вы можете им гордиться. Я не отказался бы от такого в Египте, в Западной пустыне. А сейчас он отправился за грузовиком, чтобы доставить нас на побережье. Какая инициативность! Мы все собираемся подписаться на памятный подарок ему, когда доберемся до дома.

– Вы, наверное, устали, – заметила я.

– Нет, – ответила жизнерадостная дама, похожая на сотрудницу Женской добровольной службы. – После такого отпуска, как мы провели, ночь-другая в поезде кажется пустяком. Да, со времени нашего отъезда миновало уже сорок восемь часов. Настоящее приключение!

– Я полагаю, в Испании вам было не слишком комфортно?

– За границу едешь не за комфортом, верно? Я всегда говорю, комфорта хватает и дома. Человеку хочется посмотреть, как живут иностранцы. Боже, с чем им приходится мириться! Одни туалетные приспособления чего стоят! Вы бы никогда не поверили!

– Извините, это что, барсучья нора?

– Вы правильно догадались! – воскликнула Норти, сияя и подмигивая мужчине, который вертел головой туда-сюда.

– Много ли барсуков в этой части Парижа?

– Я никогда не видела других, но возможно. А в ваших краях они водятся?

– Нет, только не на Кромвель-роуд. Я знаю их, смотрел передачу по телевизору. У вас живет горихвостка, это дивная птичка.

– Да, а по ночам летает сова. Но у нас нет телевидения.

– Досадно, – вздохнул британец. – Мы заметили, что за границей им не увлекаются. С другой стороны, когда у вас столько живности, телевизор и не нужен. Я свой только для этого и держу, для природы. Не знал, что в Париже так, не возражал бы и сам тут пожить.

Когда мы с Норти вернулись в дом, то встретили там Альфреда.

– Я вас искал. Кто все эти люди?

– Чудесные британцы, – ответила Норти.

– Попавшие в трудное положение из-за железнодорожной забастовки, – добавила я. Кажется, Альфред удовлетворился этим объяснением. – Как было в Лондоне?

– Беспокойно. Я расскажу тебе позднее – сейчас мне нужно идти в канцелярию. Мы обедаем дома? Слава богу…

Я велела Норти проследить, чтобы британцы благополучно отбыли, им дали бы с собой бутерброды и она попрощалась бы от моего имени с Бэзилом. Моей задачей сейчас было оградить Альфреда, который выглядел усталым, от вида его сына в таком одеянии.

Британцы немного вздремнули на траве. Потом принялись петь песни. Мы прослушали «Лили Марлен», «Полковника Боги» (только свист) и «Ближе, Господь, к Тебе». Пели они негромко, никому не мешая, легкий ветерок разносил их голоса по округе. Перед обедом я услышала женские голоса, бодро звучавшие уже со стороны авеню Габриель.

Прибежала Норти и доложила, что они уехали в машине.

– Все двадцать пять человек в одном автомобиле?

– Это французский шарабан. Бэзил передал привет и сказал, что, вероятно, вернется на следующей неделе. Похоже, он думает, что, если вам повезет, посольство может стать его парижской штаб-квартирой в будущем. Потом появился верный Эми.

– Ты же не имеешь в виду Мокбара? – Я была в ужасе.

– Да, он, маленькая добрая душа. Но не беспокойся. Я сказала Бэзу, что тебе бы не хотелось, чтобы тот болтался у нас в саду, и Бэз в два счета от него избавился.

– Как ему удалось? Этому следует поучиться.

– Но ты не сможешь пользоваться этим слишком часто. Он сделал вид, будто все британцы радиоактивны. Эми отгреб так быстро, что ты не успела бы сказать canif [58].

– Я запрещаю тебе, Норти, произносить это слово. Нет, не canif, ты прекрасно знаешь какое. Где ты его подцепила?

– Капитан «Эсмеральды». Он был неприятным человеком, но мне нравились некоторые его выражения.

– Прошу, не пользуйся больше этим словом.

– Однако ты признаешь, что оно подходит для описания отступления Эми!

После этого я со страхом ждала свежий номер «Дейли пост». И не зря.

«РАДИОАКТИВНЫЕ

Десятка два радиоактивных британцев искали вчера защиты в нашем посольстве в Париже. Послал ли сэр Альфред Уинчем за медицинской помощью? Получают ли они сейчас лечение в клинике?

ВЫБРОШЕННЫЕ НА СВАЛКУ

Никаких британских официальных лиц с ними не было. Их затолкал в грузовик сын нашего посла-дилетанта мистер Бэзил Уинчем и выбросил на побережье. Все усилия связаться с ними впоследствии оказались бесплодными. Где теперь эта опасная грузовая машина? Проинформированы ли санитарные власти? Если они отправились домой на британском судне, были ли приняты все необходимые меры предосторожности, чтобы их попутчики не заразились? Весь этот инцидент олицетворяет тот нерадивый и непрофессиональный подход, который характерен сегодня для нашей парижской миссии».

Я испугалась, предвидя ужасные последствия. После консультации с Филипом мы решили ничего не говорить Альфреду, пока что-нибудь не случится, зная, что он сам по доброй воле никогда не заглядывает в «Дейли пост». Однако ничего не произошло. Английским властям хватило ума не поверить неподтвержденному заявлению Мокбара. Французские же не ведали о его существовании, как и о существовании «Дейли пост». Филип сказал, что даже если санитарная инспекция поднимет этот вопрос, он легко от нее отделается.

– Вы же знаете, каковы французы, они не вполне верят в современную магию. Они ходят к гадалкам (месье де Сен-Жермен забронирован на месяцы вперед), каждый день читают по звездам и в полном объеме используют заклинания. Но они не расстраиваются из-за радиоактивности.

Старому Ворчуну, которому не удалось причинить нам никакого вреда, пришлось закрыть эту тему, поскольку Бэзил и британцы растворились среди тысяч людей, изо всех сил старавшихся попасть домой на идущих через Ла-Манш пароходах; их так и не идентифицировали, а значит, они не могли быть опрошены.

В Лондоне Альфред представил свои доводы на вероятность того, что когда-нибудь французы примут идею Европейской армии; они находились в противоречии со взглядами его американского коллеги. Кабинет, естественно, предпочел бы услышать то, что ему хотелось, и прогнозы Альфреда воспринимались не очень лояльно. Ему дали инструкции ужесточить свое отношение и заявили, что Лондон расценивает создание Европейской армии как важное и неизбежное дело. Его также проинформировали, что наше правительство движется вперед в вопросе присвоения островов Менкье, и он должен четко дать это понять в Париже. Министр иностранных дел объявил, что приедет встретиться со своим французским коллегой, как только таковой появится. Я была уверена, что Альфред мечтает вернуться в Оксфорд, хотя он мне в этом не признался.

Глава 10

Месье Мок, месье Плевен и месье Бидо – все старались сформировать правительство, и все, как ожидалось, потерпели фиаско. Затем Буш-Бонтан попытался снова и был одобрен парламентом ровно за день до нашего званого обеда. Мы с Альфредом пришли в восторг. Он стал нашим другом, и для нас было весьма удачно, что Буш-Бонтан нам помогает, а иногда нас и направляет, пока мы еще нетвердо стоим на ногах. Кроме того, наш обед оказался, как мы думали, спасен. Буш-Бонтан взял на себя руководство иностранными делами, во всяком случае, на время, поэтому правительство было фактически таким же, какое находилось у власти до этого долгого кризиса. Месье Беге был теперь вице-председателем, а не председателем Совета министров, и одно-два более мелких министерства отдали новым людям, принадлежавшим к группам, доселе находившимся в оппозиции. Эта процедура, известная как dosage [59], к которой часто прибегали во время Четвертой республики, гарантировала лишние голоса, необходимые для того, чтобы продвинуть Буш-Бонтана.

Я попросила Норти и Филипа прийти в мою спальню рано утром того дня, на какой был назначен обед, чтобы обсудить приготовления. Филип появился, пунктуальный, как всегда.

– Ну не счастье ли это? – сказала я.

Утренние газеты приветствовали конец политического кризиса, оказывая Буш-Бонтану дружеский прием. Собственно, наивный и оптимистичный читатель вроде меня предположил бы, что впереди будет долгий срок стабильного правительства. Газета «Таймс» в передовой статье сравнивала Буш-Бонтана с Раймоном Пуанкаре[60]. «Дейли телеграф» утверждала, что он самый сильный человек, поднятый на сегодняшний день Четвертой республикой, и имеет общие характеристики с Клемансо[61].

Филип скептически смотрел на газетные заголовки.

– Можете поблагодарить за это генерала де Голля. Если бы он не сидел, как вековая скала, в Коломбе, у нас здесь вообще не было бы правительства. В сложившихся условиях они обязаны прийти к этим маленьким временным договоренностям просто для того, чтобы держать короля Шарля в изгнании. Это министерство не продержится и шести недель. Кстати, видели заметку Мокбара?

– Нет! Лучше не говорите!

– Все не так плохо. Она озаглавлена «Парижский обеденный сумбур». «Неразбериха… путаница… скрытность… отсутствие организации набрасывают тень на первый официальный званый обед нашего посла-дилетанта». И так далее. В сущности, ноль. Старик теряет хватку… Его уволят, если он не придумает ничего лучше. А где Норти? Я думал, она должна прийти за инструкциями.

– Негодная девчонка. Предполагаю, что она, как всегда, проспала.

– В комнате ее нет – я постучал, когда поднимался по задней лестнице, и в ванной тоже нет, я и туда постучался.

– Странно. Может, Кэти что-нибудь знает?

Кэти в своей кабинке, как всегда, все знала и рассказала о том, что знала, с явным удовольствием. Филип слушал ее с помощью наушника. Оказывается, пока нас с Альфредом не было дома вчера вечером, пока мы перебегали с празднования Национального дня Исландии на вечеринку в честь министра иностранных дел Бали, а оттуда – на концерт в посольстве Коста-Рики, мне привезли корзину с живыми лобстерами. Это был подарок от месье Бюссона, депутата от приморского избирательного округа и одного из тех людей, что были приглашены к нам на обед. Шеф-повар, очень довольный, не имея возможности связаться со мной, проинформировал Норти, что теперь меню придется изменить. В этом случае прямой обязанностью Норти было послать предварительную признательность месье Бюссону. Ничего подобного не произошло. При виде милых лобстеров, которые расползлись по кухонному полу, Норти впала в нервное возбуждение. Она заставила Кэти соединить ее с Морским министерством, где, смешно сказать, у нее не оказалось друзей, и попросила позвать к телефону начальника канцелярии. Поприветствовав его от имени Альфреда, Норти осведомилась, в какой точке Сена становится соленой. Ей ответили, что начиная с Руана. Тогда она велела Жерому подать машину к 8:30 утра. Когда настало это время, Норти приказала взбешенному шеф-повару затолкать лобстеров обратно в корзину, а лакею погрузить их в «роллс-ройс» (не в багажник, где «милашки» могли бы задохнуться, а в салон, на красивый ковер). В данный момент она была на полпути в Нормандию, где милым созданиям предстояло вернуться в родную среду.

– Спасибо, Кэти. – Я положила трубку и посмотрела на Филипа, стараясь подавить смех. Тот покачал головой.

– Ох уж эта Норти! – вздохнул он. – Во-первых, французские военно-морские силы – англофобская структура, они немедленно заподозрят нас в подготовке каких-то козней. С какой стати Альфреду вдруг понадобилось знать, где Сена подвержена действию прилива? Во-вторых, Бюссон, который является новым министром атомной энергетики, также лидер маленькой, но влиятельной группы в парламенте. Он к тому же известный гурман. Бюссон будет зол и разочарован, когда его лобстеры не появятся сегодня на столе, – этого он может не простить. В-третьих, я считаю, что это слишком безот- ветственно для Норти – вот так убегать на целый день, когда она может понадобиться.

Зазвонил телефон. Это опять была Кэти.

– Я забыла сообщить, что Норти забрала с собой поклонника. По крайней мере, я надеюсь, что он стал таковым на данный момент.

– Кто это?

– Начальник канцелярии. Она договорилась, что подхватит его у бокового выхода министерства на улице Сен-Флорентен.

– Это неплохо, – сказала я Филипу. – Он сам убедится, что она не шпионит.

– Моя дорогая, они безумно подозрительны в отношении Норти – все те, которые в нее не влюблены. Милые лобстеры их не разубедят, можете мне поверить.

– Во сколько, как вы думаете, она вернется?

– До Руана, вероятно, около ста миль. Начальник канцелярии, несомненно, будет тянуть время. Ну и ладно. Не сказать чтобы Норти была здесь очень полезна, ей нельзя даже доверить разложить карточки на столе, не говоря уже о рассадке гостей. В любом случае это придется сделать мне. А сейчас мне надо связаться со стариной Ю.

– А если посадить месье Бюссона рядом с Норти, чтобы она могла сама рассказать ему о лобстерах?

– И нажить врага на всю жизнь? Прежде он не был министром, ему совсем не понравится сидеть рядом с вашим секретарем. Мы должны заставить ее извиниться перед ним до обеда – это счастье, что Норти так неотразима для французских политиков. А теперь – к делу. Давайте посмотрим, кто тут у нас. Полагаю, мне придется вести к столу именно Норти? Никаких надежд заполучить Грейс, а? К слову о Грейс, почему бы не позвать ее помочь вам с цветами и прочим? Ей бы очень понравилось.

– Филип, отличная мысль!

– Да, я сейчас ей позвоню – она будет рада.

Он оказался совершенно прав. Грейс приехала ко мне на своей машине после ланча и отвезла меня в пригород Сен-Клу, чтобы нарвать цветы для приема. У Валюбера было там поместье, рядом с парком, старинный сад на территории охотничьего павильона, разрушенного немцами в 1870 году. Здесь он выращивал цветы и фрукты для собственного удовольствия. Приятное, романтичное место, особенно осенью, когда темно-зеленые листья были испещрены желтыми крапинами, а на старых фруктовых деревьях висели яблоки, груши и персики. Сложно даже представить, что находишься всего в десяти минутах езды от Парижа. Цветы росли в кадках и каменных вазах, а те, что предназначались для срезки, были посажены ровными рядами, как овощи, за грабовой живой изгородью.

– Шарль-Эдуар не любит, когда цветы растут в земле, – объяснила Грейс. – Посмотрите, как жаркое лето помогло распуститься цветам апельсина и даже позволило созреть плодам. Это большая редкость в здешнем климате. – Одетая в темно-серое льняное платье, воротник и манжеты которого были украшены ажурной вышивкой, она выглядела тут очень уместно, как, впрочем, всегда, при любых обстоятельствах. Грейс дала мне секатор, чтобы срезать розы, лилии, штокрозы, туберозы, гвоздики, фуксии и герани. – Мы создадим прелестную композицию, – сказала она. – Разве они пахнут не лучше, чем те, что покупаешь в магазинах?

– И нет больничных цветов, – заметила я. – Это редкость в данное время года.

– Эти ужасные гладиолусы… Английские осенние цветы мне совсем не нравятся.

– В местных больницах они тоже есть.

– Но не такие противные. Англичане всегда превозносят себя как опытных цветоводов, лучших садовников на свете и все такое, но во что это выливается en fin de compte [62]? В астры да хризантемы, которые пахнут кладбищем. Вы когда-нибудь замечали, что те самые вещи, за которые англичане больше всего себя хвалят, здесь, во Франции, лучше? Машинисты поездов пунктуальнее; твидовая одежда красивее; в футбол французы всегда выигрывают. Врачей и сравнивать нечего, тут никто не умирает раньше ста лет. Лошади – у нас есть месье Буссак[63]. Почта, дороги, полиция… Франция гораздо лучше управляется…

Меня охватил гнев.

– Ну же, Фанни, – продолжила Грейс, – я жду ответа. Вы жена посла, вам положено это знать.

– Это несправедливо. У вас данные темы наготове, чтобы ими щеголять, а мне, если я начну ставить их под сомнение, нужно подкрепить их фактами и цифрами. Прежде чем я увижусь с вами в следующий раз, мне надо подготовиться, но на данный момент у меня в голове пустота. О! Я знаю, правосудие! У нас дома оно лучше и гораздо быстрее – признаете?

– Да, мы быстро отправляем людей на виселицу. Сбиваем их с толку на свидетельской трибуне, а потом вешаем. Дайте мне старого доброго судебного следователя, кропотливо занимающегося своим делом, когда я в беде…

– Нет, Грейс, мы их больше не вешаем.

– Даже убийц?

– Особенно их.

– Неужели? Мне эта новость не нравится! Вы хотите сказать, что люди могут убивать сколько угодно и им за это ничего не будет?

– Да. Если только вы не женщина-полицейский. Я не уверена, что им положено травить, а может, это стрелять запрещено. Но не беспокойтесь. Если они знают, что ничего не случится, они убивают меньше.

– Правда?

– Да, обо всем этом писали в газетах. Послушайте… я вот еще о чем подумала… у нас на родине газеты лучше…

– Я их почти не читаю, только когда Мокбар на нас нападает, тогда какой-нибудь доброжелатель делает вырезку и присылает нам. Он отличный журналист, такой лоск, такая достоверность!

– Вы ведь регулярно получаете «Таймс», – произнесла я. – Постарайтесь быть правдивее, Грейс.

– Да, мой отец ее присылает, но мы едва ли когда раскрываем газету. Я храню ее, чтобы летом накрывать мебель.

– Я подумала еще кое о чем – о средствах, способствующих пищеварению.

– Ладно, отдаю вам эти средства и отдаю оксфордский джем и, если вы будете паинькой, еще консервированные креветки. А вот это весьма символично. Единственная тема, в которой мы сходимся, – это еда. Она не считается достоинством англичан. Зато вещи, какие они ставят себе в заслугу, на деле обманывают ожидания.

– Теперь уже стали «они»! – возмутилась я.

– Не сердитесь, Фанни. В конце концов, Шарль-Эдуар и мои дети – французы.

– Это не причина принижать англичан.

– Я их не знаю – не так чтобы совсем, но они раздражают меня своим показным превосходством. Как же меня от них знобит! Я имею в виду не только климат…

– Климат такой же, как и здесь.

– Чепуха, дорогая, никакого сравнения… Но и сердца тоже холодные. Я наблюдала это вчера. Мне пришлось пойти на свадьбу в консульство – она была холодна, как благотворительность. Бормотание, бормотание, бормотание… разрешите высказать вам мои наилучшие пожелания… И все. Подумайте, насколько это отличается от бракосочетания в мэрии! Когда невеста с женихом входят, господин мэр, в своем шарфе через плечо, вскидывает руки, как генерал де Голль: «Mes enfants! Voici la plus belle journée de votre vie…»[64]

– Да, Грейс. Я считаю, что люди должны быть самими собой. Вообразите бедного мистера Стока, вскидывающего руки и восклицающего: «Дети мои, это самый прекрасный день в вашей жизни»? Если он так сделает, это будет просто нелепо.

– Нелепо, потому что у него нет сердца. Вот на что я сетую.

– В общем, это не прозвучало бы убедительно на вчерашней свадьбе, как подумаешь, что обоим Чеддсли-Корбеттам около семидесяти лет и они разводились несколько раз.

Мы срезали цветы, а потом Грейс спросила, как продвигается дело с островами Менкье.

– По-моему, ничего нового. Мистер Грейвли приезжает сюда на следующей неделе, чтобы встретиться с месье Буш-Бонтаном. Отчасти по поводу островов, полагаю.

– Правда? Привозит Энджелу?

– Нет. Жены не имеют права приезжать часто из-за иностранной валюты. По-моему, она была здесь летом.

– Да. Не безумие ли это со стороны Министерства финансов – то, как они толкают этих важных политиков в бордели ради нескольких фунтов, которые потребуются для того, чтобы они брали с собой жен!

– Дорогая моя! Ему шестьдесят лет, он выглядит как пустая банановая кожура и приезжает менее чем на неделю…

– Некоторые типы не могут выдержать сутки.

Начальник канцелярии действительно растянул поездку с Норти надолго. Мы с Грейс расставили цветы и украсили стол, и она уехала домой, чтобы переодеться, и только тут появилась Норти. Она будто не осознавала, что поступила скверно, и я не видела смысла в том, чтобы устраивать разнос, поскольку этот конкретный проступок едва ли имел шансы повториться. Кроме того, я хотела услышать о проведенном ею дне. После того как милые лобстеры были возвращены в среду своего обитания, начальник канцелярии велел Жерому сделать небольшой крюк, примерно в пятьдесят миль, и заехать в трехзвездочный ресторан. Там они заказали ланч, а затем отправились на прогулку по лесу. Начальник канцелярии, будучи, бесспорно, в определенном эмоциональном состоянии, потерял голову и заказал homard à l’armoricaine [65]. Когда Норти обнаружила, что так звучит французское название приготовленного лобстера, причем в наиболее жестоком варианте, то пришла в ярость. Полчаса она кричала и посылала его в Ковентри. Потом они помирились, заказали другой ланч и изрядно выпили, пока он готовился. Вернувшись наконец в Париж, начальник канцелярии, не в силах вынести расставание, отсрочил его, пригласив Норти в Нотр-Дам.

– Хотя на самом деле, – сказала Норти, – когда ты знаешь, что снаружи, то можешь легко догадаться, каким окажется внутренность, а из-за него я пропустила свою примерку у Ланван.

– Примерку у Ланван?

– Разве я тебе не говорила? Месье Кастильо предложил мне дизайнера Сесила Битона. Напряги мозги, Фанни, – Сесил Битон, то божественное платье с помпонами…

Глава 11

Наши гости собрались под пристальными взорами короля Георга и королевы Марии с портретов. Когда в посольстве созывается большой званый обед, он происходит в банкетном зале, пристроенном к первому этажу Полиной Боргезе. Пусть не красиво, но он современнее и потому не так безобразен, как зал в Елисейском дворце, терзающий призрак бедной маленькой мадам де Помпадур. Столовая восемнадцатого века на первом этаже с фламандскими гобеленами, болезненными для французского глаза, где мы обычно принимали пищу, вмещает всего человек двадцать.

Когда прибыл месье Бюссон, Филип ухватил Норти за плечо и подтолкнул к нему, сказав, что она хочет что-то объяснить. Норти отвела министра в угол, и я увидела, как она с жаром ударяется в пантомиму, отчасти добавляя французской речи, отчасти – английской, но в основном это было безмолвное шоу, сопровождаемое страдальческим выражением лица и взмахами рук. Министр выглядел озадаченным, хотя и завороженным, а потом и позабавленным. Вскоре, к моему облегчению, он расхохотался. Министр собрал вокруг себя своих коллег и бегло изложил им суть заявления Норти.

– А сейчас, – закончил он по-английски, – эти сочные ракообразные, без сомнения, уплывают к островам Менкье.

– Уплывают! – насмешливо повторила Норти. – Хотела бы я увидеть лобстера с плавниками.

Месье Беге, который всегда был брюзгливым и сделался особенно брюзгливым сейчас, когда больше не являлся премьер-министром, кисло заметил, что эти сочные ракообразные в данный момент, вероятно, увариваются в крестьянских хижинах. Для них было бы гораздо лучше, объяснил он холодным, невыразительным тоном, если бы их варили в посольстве, потому что в хижинах кастрюльки, пожалуй, меньше, а огонь слабее, и агония будет продолжительной.

Норти осталась равнодушной к данному аргументу.

– Я видела на их милых мордочках, когда они отгребали… то есть удалялись… что они больше никогда не позволят себе быть пойманными, – спокойно произнесла она.

Буш-Бонтан сказал:

– Полагаю, мисс права. Церковь запретила варение еретиков заживо: они однажды попробовали, в Испании, и даже испанские нервы не выдержали этого зрелища. Следует ли нам подвергать живых существ такой ужасной жестокости ради того, чтобы раз или два набить рот вкусной едой?

– M. le Président, je vous aime [66], – промолвила Норти.

– Взаимно.

Месье Беге выглядел как нянька, чьи подопечные зашли слишком далеко в своей глупости. Он сказал что-то месье Ю о невыносимом легкомыслии les britanniques [67]. Месье Ю, человек добродушный, ответил, что хотя он, естественно, сожалеет о потере вкусных лобстеров, но находит всю эту историю забавной, трогательной и plutôt sympathique [68]. Месье Беге завел глаза к небу. Его плечи тоже задвигались вверх, пока не стало казаться, что они никогда уже не опустятся. Он огляделся в поисках сторонника, увидел, что взор мадам Ю тоже обращен к потолку и она явно на его стороне. Они сели на диван и стали разговаривать, бросая недовольные взгляды в сторону Норти.

Прибыли Валюберы, красивые и элегантные. Я представила Шарля-Эдуара Норти и с удовлетворением заметила, что этот хорошо известный губитель женских сердец тотчас же пал жертвой ее обаяния. Похоже, вечер начался удачно; большинство гостей, если не все, были на месте и замечательно ладили друг с другом. Меня всегда поражает, как легко французская вечеринка сходит со стапеля и отплывает в открытое море. Гости приезжают, полные решимости наслаждаться, а не настроенные, как в Оксфорде, испытывать неловкость. Здесь не бывает периодов молчания, все гости находят близких себе по духу собеседников или, по крайней мере, кого-то, с кем можно поспорить. Даже неодобрение месье Беге имело то положительное качество, которое облегчает задачу хозяйки. Оно привело к оживленной беседе и перегруппировке компании.

В этот момент Норти полагалось пересчитать гостей и сообщить мне, все ли собрались. Однако она была так плотно окружена министрами, что я не могла поймать ее взгляд, дабы напомнить ей о ее обязанности. За нее это сделал подмигнувший в мою сторону Филип.

– Все здесь, – вскоре сказал он мне.

Открылась дверь. Я предположила, что это пришли объявить о том, что обед подан, недоумевая, почему именно из этой двери, а не из той, что вела в столовую. Секунду ничего не происходило. Затем, двигаясь боком, в комнате появился мой бородатый сын Дэвид, таща за собой синюю пластмассовую колыбель, за вторую ручку которой держалась девушка. Он был в вельветовых брюках, коротком шерстяном пальто с капюшоном и деревянными пуговицами, рубашке из шотландки и сандалиях поверх толстых грязных желтых шерстяных носков. Девушка была миниатюрная, светловолосая, с головой, похожей на кокон шелковичного червя, в короткой запачканной белой юбке с черным поясом, которая болталась над пластиковой нижней юбкой, в красных чулках и остроносых золотых туфлях на высоком каблуке.

В тишине, наступившей при появлении этой странной пары, я услышала голос (очевидно, месье Беге), говоривший что-то вроде «cet individu à mine patibulaire»[69], а другой голос (вероятно, Шарля-Эдуара де Валюбера) сказал: «pas mal, la petite»[70].

Я всегда радуюсь, когда приходят мои дети. Устремляюсь вперед, улыбаюсь и распахиваю объятия. Так я поступила и на сей раз. Дэвид и девушка плюхнули колыбель на изысканное произведение Вайсвайлера[71]. Он сердечно поцеловал меня (ох, эта жесткая, как щетка, борода) и произнес:

– Ма, это Дон.

Реакция Альфреда была не такой мгновенно-восторженной, как моя. Радушно приветствовать мальчиков, каковы бы ни были обстоятельства их прибытия, его заставляет не столько инстинкт, сколько вопрос принципа. Наш дом – это их дом, их убежище от штормового ветра. Если они голые, их надо одеть; если голодные – накормить; если полиция пяти стран наступает им на пятки, они должны быть укрыты. Никогда никаких вопросов. Сейчас Альфред шагнул вперед и обменялся рукопожатием со своим сыном, устремив на него суровый, проницательный взгляд.

– Это Дон, отец.

– Как поживаете?

Альфред повел Дон и Дэвида по комнате, представляя их гостям, а я тем временем советовалась с Филипом о том, как «вписать» их в наш обед.

– Вы действительно считаете, что это хорошая идея? – спросил Филип. – Они такие грязные с дороги…

К несчастью, я слишком хорошо знала своего Дэвида, чтобы подумать, будто грязь на нем имеет какое-то отношение к путешествию.

– Но мы никак не можем отослать их прочь, когда они только что прибыли, – заметила я. – Альфред и слышать об этом не захочет.

– Здесь нет для них места. За столом умещается только пятьдесят человек – потребуется по меньшей мере час, чтобы вставить еще одну доску и сервировать ее.

– О боже. В этом случае, Филип, мне неприятно и чрезвычайно жаль, но вам придется повести Норти обедать в ресторан. Отправляйтесь в «Кремайер» – за казенный счет, разумеется. Не возражаете?

– Возражаю, – ответил Филип недовольным тоном. Хотя ему не удалось добиться места за столом рядом с Грейс (он должен был сидеть между Норти и миссис Юнгфляйш), он был помещен точно напротив нее, так что мог постоянно смотреть на нее, наклоняться вперед и обмениваться с ней репликами. – Возражаю, однако пасую перед неизбежным.

– Какая забавная маленькая особа, – продолжила я. – Кто она, как вы думаете?

– Богатая наследница, судя по виду.

– Это было бы великолепно. Норти… подойди сюда… Филип собирается повести тебя на обед в «Кремайер», чтобы освободить место для Дэвида и молодой леди.

– Невероятно! – воскликнула Норти.

– Да, дорогая. Но прежде чем ты уйдешь, отнеси этого младенца миссис Тротт и попроси ее за ним присмотреть, а также скажи, что я прошу приготовить две спальни. А сразу после обеда возвращайся обратно, хорошо?

– Мы вернемся, – произнес Филип.

Норти подхватила колыбельку, крутанула ее вокруг себя, изобразив пируэт, и воскликнула:

– Идем, обожаемый, отгребаем отсюда!

Стихийный ропот недовольства присутствующих, когда Норти покинула комнату, был заглушен объявлением об обеде. Когда я наконец провела дам через двери столовой – все они вежливо держались позади и повторяли друг другу: «проходите… проходите», – я проводила Дэвида и молодую леди на места, предназначавшиеся для Филипа и Норти.

– Почему ты сажаешь меня рядом с моей женой? – сердито спросил мой сын. – Это весьма необычно.

– Но, мой милый утенок, я же не ясновидящая. Откуда мне знать, что она твоя жена? – Я обратилась к Дон: – Пожалуйста, извините, но мы не можем пересадить всех гостей заново. Вы можете просто попробовать представить, что вы на городском банкете.

Она посмотрела на меня огромными испуганными серыми глазами, и я увидела то, что до сих пор мне мешала осознать ее необычная одежда, – что она очень хорошенькая. Я также заметила, что Дон беременна.

Я пошла к своему месту между Буш-Бонтаном и Беге. Они завели уже яростную политическую дискуссию; видя, что я мыслями нахожусь далеко, они продолжили ее через мою голову. Справа от Дэвида сидела миссис Юнгфляйш. Мы пригласили ее, потому что Филип заявил, что невозможно в Париже дать званый обед без нее. Как я была сейчас благодарна, что она приняла приглашение! При недостатке стеснительности, который не продемонстрировала бы в данных обстоятельствах ни одна европейская женщина, она приступила прямо к сути. Я навострила уши и слушала изо всех сил; это стало возможно благодаря тому, что, за исключением двух моих соседей, все делали то же самое.

– Ваша жена очень красива, – произнесла Милдред. – Она модель?

– Нет, студентка.

– Да что вы! А что она изучает?

– Современные языки.

– А сколько ребенку?

– Я точно не знаю. Совсем мало.

– Вы здесь надолго?

Я затаила дыхание.

– Нет. Мы держим путь на Восток.

– Завидую вам. Прованс и Нанси особенно хороши осенью. Такие интересные города. Постарайтесь посетить Сире, местечко того сто́ит, а на выезде из Парижа не забудьте остановить свою машину в Гросбуа.

– У нас нет машины. Мы идем пешком.

– Пешком в Прованс? С ребенком?

– С ребенком? Да, он тоже идет. Не в Прованс, в Китай.

– Боже! Это сложный переход. Китай… дайте подумать… после Прованса и Нанси… не пропустите площадь Станислава… вы можете охватить Мюнхен, и Нюрнберг, и Прагу. Завидую вам. Во Львове тоже, говорят, свой шарм. После Москвы есть город Загорск, там надгробие святого Сергия из чистого серебра. Вы ищите какую-то особую архитектурную школу или просто идете наудачу? Кстати, полагаю, у вас есть визы в Китай? Я слышала, что не так-то легко…

Дэвид ответил, что у них нет виз никуда. И добавил, что они ищут истину.

– Вы не боитесь, что можете закончить свое путешествие в тюрьме?

Дэвид заявил, что истина процветает в тюрьмах, особенно в восточных.

– Мы – связующая нить, – продолжил он, – между довоенным гуманизмом, с его эгоистичностью и материалистической отгороженностью от реальности, и новым племенем граждан мира. Мы пытаемся внедрить в свое сознание более широкие понятия и видим, что для этого нам нужна созерцательная мудрость, проистекающая от следования по Пути.

Теперь Милдред Юнгфляйш получила верное представление. Как только до нее дошло, что Дэвид проводит не обычный медовый месяц, а находится в поисках истины, она сообразила, что к чему и как с этим обращаться. Милдред оставила в покое площадь Станислава и Гросбуа и вытащила на свет божий такие фразы, как «Расширяющая сознание интерпретация космоса», «Обмен идеями между современными разумными человеческими существами», «Взорвать формы и образ мышления, навязанные авторитетами», «Однажды я проходила курс иллогизма и полностью осознаю то место, какое он должен занимать в современной мысли», «Атмосфера позитивного мышления… изменение – это жизнь».

Мне стало понятно, почему она такой ценный член общества. Милдред могла выдать верную линию разговора на нужном жаргоне для каждого случая. Она никогда не допускала ошибок. Дэвид был явно и восхищен, и изумлен, обнаружив за столом у своих родителей столь близкую по духу особу. Они серьезно беседовали до конца обеда. Их соседи потеряли интерес к разговору, как только он перешел от вопросов личного характера к проблемам вечности (ключевым моментом здесь было открытие, что Дэвид не знает возраста собственного ребенка), и возник обычный шум, какой бывает на французском званом обеде. Что же касается студентки, изучающей современные языки, то она ни разу не раскрыла рта. Сидевший рядом с ней месье Ю испробовал всевозможные маневры на французском, английском, немецком, португальском и норвежском языках. Она лишь выглядела так, будто думала, что он собирается ударить ее, и держала язык за зубами.

Я постаралась на время выкинуть из головы этих детей и вернуться к обязанностям хозяйки.

– Что означает patibulaire? – спросила я месье Буш-Бонтана. Я подумала, что у месье Беге хватит такта смутиться, и тот торопливо повернулся к своему соседу.

– Patibulum по латыни означает виселицу.

– Ясно.

Месье Буш-Бонтан был очень добр и тактичен. Вместо того чтобы очевидным образом резко отвести разговор от предмета, явно занимавшего меня, он принялся рассуждать о трудных молодых людях прежних дней. В Англии семнадцатого века были некие Ти-Тири-Ту, образованные разбойники, которые назвались так в честь первой строки первой эклоги Вергилия. В 1830-х годах, когда со времен Ватерлоо миновало столько же лет, сколько сейчас со времен Дюнкерка[72], молодые французы, называвшие себя Бузиньо, подобно Ти-Тири-Ту, носили странные одежды и совершали шокирующие преступления. Я могла бы пожелать, чтобы он не упоминал о шокирующих преступлениях, но увидела связь.

– Я не знаю насчет Англии, – сказал он, – однако во Франции матери боятся вынуждать своих детей хмуриться. Они так их любят, что им нестерпимо видеть, как их счастье чем-то омрачено. Они никогда их не бранят и не перечат им. Я вижу, как моя невестка позволяет детям все, для них нет авторитетов за пределами школы, и в свободное время дети делают все, что им вздумается. Я в ужасе, когда вижу, что именно им нравится делать. Они никогда не открывают книгу, девочки не вышивают, мальчик, хотя он довольно музыкален, не учится игре на фортепиано. Они играют в глупые игры с большим мячом и ходят в кино. Нас водили на музыкальные утренники в «Комеди Франсез», и мы мечтали о пьесе «Сид» – это старомодно, теперь смотрят «Малыша». Чем это закончится?

– Уверена, вы обнаружите, что они перерастут этот период и станут как все остальные.

– Да, но кто эти остальные – вы, я и посол или какой-нибудь американский киноактер?

– Вы и я, – твердо ответила я. – Для наших собственных детей мы, конечно, должны быть нормой. Они могут отойти от наших ценностей на время, однако в итоге к ним вернутся.

– Но эти мои внуки уже большие, и, похоже, они не меняются. Когда у них заканчиваются уроки, они все так же бросают друг в друга этот идиотский футбольный мяч.

– Во всяком случае, это полезно для здоровья.

– Мне безразлично. Мне не надо, чтобы они выиграли Олимпийские игры. Более того, здоровые дети обычно глупые. Те старые мудрые монахи знали, что делают, когда основывали университеты в нездоровых местах. Я ненавижу здоровье – чем более перенаселенным становится мир, тем больше люди об этом беспокоятся. Hünde, wollt ihr ewig leben?[73]– говорю я.

– Собственным детям?

– Особенно им!

– Я вам не верю.

– Однако я вполне серьезен. Сейчас такой момент в мировой истории, когда мозги нужны больше, чем что-либо еще. Если мы не будем производить их в Западной Европе, откуда они будут приходить? Не из Америки, где школа – это большое светлое здание с плавательным бассейном. Не из России, где они слишком серьезны и за деревьями не видят леса. Что же до всех остальных, они могут иметь умные мысли о Карле Марксе и прочем, но они не взрослые. Если дети из нашей старой цивилизации не станут развиваться так, как необходимо, мир действительно превратится в опасную игровую площадку.

– Двое моих взрослых сыновей в детстве были идеальными, очень умными, жаждущими учиться, все целиком и полностью за «Сида», в противовес «Малышу», – произнесла я. – Оба преуспевали в Оксфорде. А посмотрите на них сейчас. Бородатый Дэвид, с отличием окончивший университет, идет пешком в Китай искать истину. Иными словами, полностью поддался душевной лени. Другой, Бэзил, даже еще более умный, моя радость и гордость, лежит весь день лицом вниз на испанском пляже. Как вы это объясните?

– Полагаю, они имеют лучшие шансы, чем мои бедные внуки, потому что у них, по крайней мере, уже есть в голове кое-какое содержимое.

– Если вы спросите мое мнение, то все они преодолевают эти глупые фазы. Тут нет ничего нового – мы с моими кузенами были совершенными идиотами в детстве. Единственное отличие состоит в том, что в те времена взрослые не обращали на это внимания, тогда как мы концентрируемся (вероятно, слишком много) на этих детях и их оплошностях. Сколько лет вашим?

– Сейчас им должно быть семь, восемь и девять лет.

Месье Буш-Бонтан удивился, когда я рассмеялась.

– В их возрасте, – сказал он, – в свободное время я читал великих классиков.

– Мы всегда думаем так о себе, но не всегда это абсолютная правда!

Как только мы покинули столовую, Дэвид увел свою жену. Объяснил, что у них важная встреча у моста Альма.

– Мы опаздываем уже на семь дней – мы должны идти немедленно.

– Но вы вернетесь ночевать?

– Возможно, переночуем там.

– Где?

– Под мостом, где мы встречаемся с нашим другом.

– Не делайте этого. Вы ведь устали.

– Великий дзен-мастер По Чанг сказал, что, когда ты устал, спи. Мы можем спать везде.

– А малыш?

– Он тоже пойдет. Он постоянно спит. Доброй ночи, ма.

– Мы увидим вас завтра?

– Наверное. Доброй ночи.

Вновь появились Филип и Норти. Валюбер вскочил со стула возле мадам Ю и быстрым, мастерским манером увлек Норти на свободный диван. Они просидели там остаток вечера, часто смеясь. Грейс, вполуха слушая Филипа, который установил между ними кратчайшее расстояние, смотрела на них невозмутимо, даже, как мне показалось, насмешливо. В обычное время, в правильной очередности гости стали подходить и благодарить нас за восхитительный вечер, отправляясь затем своей дорогой. Я редко чувствовала себя такой усталой.

Глава 12

Я сидела на своей кровати, глядя на Альфреда.

– Мы смеемся или плачем? – спросил он. – Ты видела младенца?

– Он, похоже, спал. Я видела только колыбельку.

– Чей он, как ты думаешь?

– Конечно же, их.

– Он желтый.

– Младенцы часто такими бывают.

– Нет, дорогая. Я имею в виду, что это азиатский младенец.

– Святые небеса! Ты уверен? Я полагала, это наш внук.

– Может, и так. Возврат к предкам. Есть у тебя какой-нибудь китайский предок, Фанни?

– Разумеется, нет. Может, у тебя есть?

– Сомневаюсь. Уинчемы, как ты знаешь, были йоменами в Херефордшире, в одной и той же деревне еще со Средних веков. Если бы один из наших предков поехал на Восток и привез экзотическую жену, это стало бы в нашей семье захватывающей легендой. Маленькая леди тоже не похожа на монголку, не так ли?

– Ни капли. Как загадочно. Ну, если они везут его в Китай, это будет все равно что возить уголь в Ньюкасл.

Два дня мы ни разу не видели ни Дэвида, ни Дон, ни колыбель; на третий они явились опять. Мы с Альфредом пили чай в Зеленой гостиной.

– Похоже, они ушли навсегда, – произнесла я. – Может, мы были недостаточно приветливы с ними?

– Не понимаю, что еще мы могли бы сделать.

– Вероятно, ничего. Я чувствую вину в отношении Дэвида, как я часто тебе повторяла, из-за того, что люблю его меньше других.

– Нужно смотреть на вещи реалистически, моя дорогая. Ты любишь его меньше, потому что он меньше для этого пригоден, – все очень просто.

– Но не может ли это быть потому, что я любила его меньше с самого начала? Я лежала без сна, пытаясь вспомнить…

– Он всегда был точно таким же, – заявил Альфред, – он таким родился.

Неожиданно в дверях появились они, двигаясь по-крабьи боком, с колыбелью между ними.

– Как хорошо! – воскликнула я. – Вот и вы. Мы уже начали опасаться, что вы ушли на Восток.

Дэвид прижал свою бороду к моему лицу и произнес:

– Напротив, мы взяли немного назад – на Запад – в Исси-ле-Мулино[74]. Но сейчас мы действительно уже в дороге. Просто зашли попрощаться.

Я позвонила, чтобы принесли еще чайные чашки, и обратилась к Дон, надеясь вовлечь ее в беседу:

– Исси-ле-Мулино – такое красивое название. Как он вам показался?

Она молча повернулась ко мне, а Дэвид нахмурился. Он презирал светскую болтовню и цивилизованные манеры.

– Это просто рабочее предместье, – объяснил он. – Ничего интересного для человека вроде тебя. Мы пошли повидать практикующего дзен-буддиста, у которого там комната.

– А где вы там жили?

– В его комнате.

– Целых три дня?

– А что, миновало три дня? Откуда мне знать? Это могло быть три часа или три недели. Мы с Дон не пользуемся часами и календарями, поскольку не ведем светскую жизнь! – Последние слова были произнесены пренебрежительным тоном.

– По-моему, ты сказал, что он живет под мостом.

– Раньше жил, но набережную превратили в дорогу. Представь, что автомобили проносятся через твою спальню целую ночь. Он говорит, что французы становятся просто невозможными…

В это время ребенок начал кричать.

– Думаю, ему надо сменить пеленку, – сказал Дэвид.

Дон встала и наклонилась над колыбелью, чтобы здесь же это проделать.

– Идемте наверх, – предложила я. Мы обе взялись за ручки колыбельки и двинулись к лифту. – Я приготовила эту комнату для вас, надеясь, что вы погостите ночь-другую. Она называется Фиолетовой комнатой. Представляете, здесь родились миссис Хаммерсли[75] и мистер Сомерсет Моэм.

Дон улыбнулась. Я подумала, что она душка, – и так хотелось, чтобы Дон заговорила. Когда она взяла на руки ребенка, я поняла, что Альфред был прав: он был желтый, как лютик, с черными волосами и раскосыми черными глазами, определенно не европеец – милый маленький китайчонок.

– Пупсик! – воскликнула я. – Как его зовут?

Наконец хорошенький ротик открылся.

– Чанг.

Я увидела, что холщовая сумка со сломанной молнией выложена на раздвижной столик, предназначающийся для багажа.

– Я пришлю свою горничную Клэр, чтобы помогла вам распаковаться.

Она покачала головой.

– Она совсем не страшная, и ей понравится малыш… Ну хорошо, раз вы не хотите. У вас есть все необходимое, дорогая? – Она кивнула. – Спускайтесь, когда будете готовы.

Я вернулась в Зеленую гостиную. Дэвид говорил:

– Дзен запрещает мысль. – У Альфреда при этих словах сделался грустный вид, что неудивительно, ведь они отрицали работу всей его жизни. – Дзен не пытается быть доступным для восприятия или способным быть понятым рассудком, поэтому его трудно объяснить.

– Это необходимо сделать. (Фальцет.)

– В тот момент, когда ты пытаешься осознать его как идею, он ускользает.

– М-м. (На очень высокой ноте.)

– Его цель – раздражать, провоцировать и истощать эмоции.

К моему изумлению, Альфред возмутился. За все двадцать шесть лет своего замужества я никогда прежде такого не видела. Он яростно произнес:

– Тебе удалось раздражить, спровоцировать и истощить мои эмоции до такой степени, что я должен сказать тебе: с моей точки зрения, большинство азиатов не способны мыслить. Дзен должен быть для них просто идеальным. Но ты не азиат; ты изучал великих философов…

– Пожалуйста, отец, говори «жители Азии». – Дэвид даже не заметил эффекта, который оказывал на Альфреда.

– Полагаю, наедине с тобой и твоей матерью мне может быть позволено…

– Нет, если это задевает мои чувства. Видишь ли, наш ребенок – один из…

– Прелестный! – сказала я.

– Мой дорогой мальчик, прошу у тебя прощения тысячу раз. Ладно, мне надо прочитать несколько газет, так что, пожалуй, я вернусь в канцелярию. А пока до свидания.

– Дон сказала мне, что его зовут Чанг, – произнесла я, когда дверь за Альфредом закрылась.

– Мы назвали его в честь великого дзен-мастера По Чанга. Мы опустили «По». Ты о нем слышала?

– По-моему, мне знакомо это имя, хотя я несведуща в данных вопросах.

– Чанг поместил кувшин перед своими учениками и спросил их: «Что это за предмет?» Они высказывали разнообразные предположения. Потом один из учеников подошел к нему и пинком опрокинул. Его По Чанг назначил своим преемником.

– Ну, как бы там ни было, ребенок – настоящий ангел.

– Он для нас – все.

Хотя я и знала, что правило не задавать вопросов здравое, и никогда не стала бы его нарушать, но все-таки порой оно усложняло жизнь. Мне хотелось узнать о происхождении ребенка Чанга, однако как это выяснить?

– Вы должны завести и своего собственного, – рискнула сказать я.

– Мы собираемся – вот почему мы поженились.

– Когда у вас будет двое детей, а это уже семья, неужели вы тогда не осядете на одном месте?

– Колесо рождений и смертей перед лицом вечности значит не больше, чем сон и пробуждение. Разве ты не знаешь, что новые тела создаются только затем, чтобы мы могли отработать свою собственную карму?

– Замолчи и давай побеседуем серьезно.

– Говоря в понятных тебе терминах, ма, я не могу одобрить, никогда не одобрял ваш образ жизни. Ненавижу буржуазию. В дзене я нахожу антитезис тому, за что всегда стояли вы с отцом. Поэтому я всем сердцем приветствую дзен.

– Почему ты так чувствуешь, хотелось бы мне знать.

– Кажется почти невероятным, что такие люди, как вы, до сих пор живут в пятидесятых годах.

– Ты не можешь ожидать от нас, чтобы мы совершили самоубийство, дабы соответствовать твоим теориям.

– Я не против того, чтобы вы были живы, главное – то, как вы живете. Бэзил чувствует то же самое. Я годами уговаривал его перерезать пуповину, и теперь он наконец это сделал.

– Так это твои проделки, да? Большое спасибо. Он лежит лицом вниз на песке, вместо того чтобы готовиться к экзамену. Это пустая трата времени.

– Время не существует. Люди, у которых есть часы, подобны телам, втиснутым в корсеты. Лучше все что угодно, чем обнаружить себя в старости в ваших с отцом корсетах. Мы с Дон ищем будущее, свободное от ограничений. Где она, кстати?

– Если ты поднимешься в комнату, которая находится над этой, ты ее найдешь.

Дэвид ушел. Вскоре я услышала над головой его тяжелую поступь. Когда Дэвид был ребенком, дядя Мэттью говорил, что он ходит, как двое мужчин, несущих лестницу. Почувствовав большое облегчение, я позвонила в канцелярию и попросила к телефону Филипа.

– Пожалуйста, скажите Альфреду, что старые дзен-буддисты ушли и он может вернуться и допить свой чай.

Альфред поцеловал меня в макушку.

– Подумать только, что он лучше всех сдал экзамен на степень бакалавра!

– Позволь налить тебе другую чашку – эта остыла. Помнится, когда мальчики были маленькие, ты любил повторять: если они не восстанут против всех наших ценностей, мы поймем, что они не так уж хороши.

– Это было не очень-то умно, правда?

– Ты был очень умен – ты сам сдал тот экзамен на высший балл. Еще одно твое высказывание было таково: «Я надеюсь, что, когда они увидят, как я вхожу в комнату, они переглянутся, как бы говоря: вот идет старый дурак. Именно так детям следует смотреть на своего отца».

– Странно, я совсем об этом забыл.

– Да, мы забываем…

– Горячая новость! – объявила на следующий день Норти. – Дэвид и Дон пьют виски с милым Эми в баре «Пон-Рояль». Чанга завалили мужскими пальто.

– Откуда ты знаешь?

– Я их только что видела.

– А что ты делала в баре «Пон-Рояль»?

– Я встречалась с Филлис Макфи, подругой моей далекой юности в суровой и дикой Каледонии.

– Норти, это неподходящее место для молодых девушек. Пожалуйста, найди для встреч с ней какое-нибудь другое – почему бы не здесь? Что толку в твоей красивой комнате?

– Ты говоришь все это потому, что не любишь умного маленького Эми.

– Не люблю.

Ответы на все вопросы, которые мы так благоразумно не задали, вскоре стали доступны в «Дейли пост».

«ДЗЕН-БУДДИСТЫ В ПАРИЖСКОМ ПОСОЛЬСТВЕ

Бородатый, одетый в сандалии и вельвет, сопровождаемый женой Дон и младенцем Чангом, Дэвид Уинчем, старший сын нашего посла во Франции (бывшего профессора пасторского богословия сэра Альфреда Уинчема), гостит у своих родителей, направляясь на Восток, где он намерен вступить в дзен-общину. Во время вчерашней чайной церемонии Дэвид озвучил свои планы.

В ПРЕДВКУШЕНИИ

”Мы с Дон поженились на прошлой неделе. Через два месяца мы ожидаем своего первенца. Отец Дон, епископ города Бери, этого не одобряет. Он хотел, чтобы она завершила учебу, и был против усыновления нами маленького Чанга, ребенка нашего дзен-мастера”.

ГРАЖДАНИН МИРА

”Да, Чанг – это китайское имя; наш ребенок – гражданин мира. Отец Дон против мирового правительства. Он не понимает дзен, как не осознает важности ”пустого”, или неприсутствующего разума. Он считает, что людям следует работать; мы с Дон знаем, что достаточно лишь существовать”.

СЕМЬ

Таким образом, Дэвид, Дон и Чанг весьма комфортно существуют за счет налогоплательщиков. Я спросил, когда они рассчитывают отправиться на Восток. ”Через семь часов, семь дней, семь недель или семь лет. Для нас все это одно и то же”».

– Если это произойдет через семь лет, – произнес Филип, – вашему преемнику придется отдать им мезонин.

Действительно, мы больше не слышали ничего о походе на Восток; они с большим удовлетворением обосновались в лучшей гостевой комнате над Зеленой гостиной. Похоже, долгое вызревание божественной нематериальности могло произойти с не меньшим успехом в «Отель-де-Шарос», чем в сибирской тюрьме, – здесь, пожалуй, даже лучше, поскольку они не могли быть уверены, что найдут в этой тюрьме дзен-мастера, в то время как превосходный таковой имелся в Исси-ле-Мулино. Дон чувствовала себя усталой и не горела желанием заново созерцать дорожную мудрость. Дэвид сообщил все это Милдред Юнгфляйш, и она любезно передала это дальше. Ни я, ни Альфред не удостоились никаких объяснений, но, вероятно, предзнаменования указывали на длительный срок их пребывания у нас. Я купила колыбельку в стиле ампир, установила ее в Зеленой гостиной и наложила запрет на использование синей пластиковой в любой из занимаемых нами комнат. Это был единственный шаг, который я предприняла для утверждения своей индивидуальности.

Глава 13

Валюбер присоединился к сонму воздыхателей Норти. Без сомнения, подобное было неизбежно, но меня это беспокоило, поскольку он принадлежал к совершенно иной категории по сравнению с другими: светский человек, опытный обольститель, с массой свободного времени. Я считала, что Валюбер оставит от бедного ребенка одно мокрое место. Кроме того, я очень любила Грейс, свою самую близкую подругу в Париже. Она явно изменила мнение о Норти. Я уже больше не слышала от нее слов «какая милашка». Остальные ухажеры причиняли изрядные неудобства. Они забирали у Норти слишком много времени и внимания и удваивали нагрузку на наш телефонный коммутатор, однако я не считала их опасными. Я вела на эту тему долгие доверительные беседы с Кэти, которая, тепло относясь к Норти и занимая выгодную позицию, была для меня бесценна. Кэти была разумна на специфически английский лад, несмотря на то что немало лет прожила за границей. Она пробыла в посольстве дольше, чем кто-либо другой, начав здесь трудиться еще до войны, во время которой работала со Свободными французскими силами[76].

– Разумеется, специально я не слушаю, – сказала Кэти, – но иногда невольно слышу.

– Слушайте как можно внимательнее, Кэти. Мне важно знать, что Норти затевает. Ведь я за нее отвечаю, не забывайте.

– Вам незачем беспокоиться – она и в грош не ставит ни одного из них. Норти упоминает имя Филипа везде, где только можно. Им, беднягам, наверное, надоело слышать, что она его обожает. Конечно, я имею в виду тех, кто может пользоваться секретной линией, но чувствую, что и для других то же самое. Она ведь вся нараспашку, не так ли?

– Интересно, что обо всем этом думают французы?

– Самое худшее, конечно, но у них всегда так. Если бы у Норти совсем не было поклонников, они бы говорили, что она лесбиянка или что имеет любовника в посольстве. Нельзя принимать во внимание то, что они считают.

– Скажите мне кое-что, Кэти. Она часто разговаривает с Филлис Макфи?

– С кем?

– С шотландской девушкой, работающей здесь, в Париже.

– Никогда, насколько я знаю.

– Странно. Когда она не хочет что-то делать, то всегда в оправдание ссылается на Филлис Макфи.

– Та, вероятно, заперта в каком-то офисе, где не может пользоваться телефоном.

– Что ж… – вздохнула я, – хотела бы я знать.

Я не спросила Кэти о месье де Валюбере, но понимала, что он постоянно на линии. Я также заметила, что Филлис Макфи, чье имя доселе возникало с регулярными, но разумными интервалами, теперь, похоже, стала неразлучной компаньонкой Норти.

– Норти, тебе не кажется, что ты несколько запаздываешь с моими письмами?

– Не так уж плохо – осталось штук двенадцать.

– Почему бы тебе не сесть и не закончить работу с ними после обеда?

– Сегодня вечером мы с Филлис Макфи идем на кэтч.

– Кэтч?

– Это французское название вольной борьбы.

– Дорогая, неподходящее занятие для двух девушек ходить одним на борьбу.

– Мы будем не одни. У нас с Филлис есть поклонники. Нас будут сопровождать.

– Как ты можешь такое смотреть?

– Мне нравится видеть, как ужасные люди для разнообразия терзают друг друга вместо милых животных. У чемпиона л’Анж Блана пальцы врача, он знает места, где больнее всего…

– Ничего себе врач! Но все равно остается вопрос писем. Их нельзя откладывать бесконечно.

– Послушай, Фан, ты же знаешь, что сегодня ты обедаешь дома.

– Ты хочешь, чтобы я ими занялась? Но тогда за что я тебе плачу?

– Ты не будешь платить мне совсем ничего до 28 ноября следующего года. Я задолжала тебе до этого срока. Ну, Фанни, будь другом!

– Ладно. Принеси мне свою маленькую пишущую машинку, и я напишу их в постели.

Молодость бывает только раз; нас в таком возрасте не обременяли такими скучными обязанностями. Действительно, когда в этом возрасте были Полли Хэмптон, мои кузины и я, нам в той же мере вменялось в обязанность встречаться с молодыми людьми и наслаждаться жизнью, как сейчас Норти вменяется в обязанность написать двенадцать писем. Жаль только, я не знала наверняка, что Филлис Макфи действительно будет в этой компании и что в качестве сопровождающего не будет Валюбер. Написав письма, я решила, что мне придется поговорить с Норти. Политика Иностранного легиона не задавать вопросов, вероятно, хороша с мальчишками; девочки же – совсем иное дело. Ветреные, бедняжки, безнадежно легкомысленные, своенравные и недальновидные. Хотя я ненавижу все формы вмешательства человеческих существ в дела друг друга, я тем не менее чувствовала, что передо мной долг, который необходимо исполнить.

Именно в то время я была занята. Прибыл и уехал министр иностранных дел мистер Грейвли. Я видела его мало, поскольку обед, который Альфред дал в его честь, был только для мужчин. Он производил впечатление «сухаря». Я сказала Филипу:

– Мне по душе идея Грейс, что его толкают в бордель, потому что его жена не приехала!

– Она недалека от истины. Все английские политики тянутся творить непотребства, как только приезжают в Париж. Только, конечно, не хотят, чтобы их при этом видел Мокбар. Какая досада, что единственный относительно респектабельный ночной клуб носит название «Секси». «Помидорка» звучит вполне прилично, но мы никак не можем позволить им туда ходить… нет, я не стану вам рассказывать. Спросите Норти…

В противоположность всем известным прецедентам, мистер Грейвли не влюбился в Норти; в сущности, он ее едва заметил. Он нагрузил ее разнообразными странными заданиями, разговаривая с ней сухим, официальным, обезличенным тоном, который настолько застал ее врасплох, что она вполне эффективно выполнила их все сама.

В тот вечер, когда Грейвли уезжал, мы обедали дома. Альфред казался усталым и подавленным; вероятно, этот визит усугубил его неприятности. Подробности я пока не знала. Дэвид и Дон ушли разделить миску риса с другом – в отличие от всех других, они никогда не объясняли просто, что обедают вне дома. Однако когда мы пришли в столовую, то обнаружили, что нас почтила своим присутствием моя секретарша, что было весьма редким явлением.

– Твои коровы, Норти, – произнес Альфред, – сплошная досада.

– Я знаю – разве это не замечательно? Б.-Б. это остановил. Фанни, я совсем забыла тебе сообщить. Видите, чего можно добиться, если поднять шумиху!

– И опять я скажу, что это сплошная досада. Ирландский посол был ко мне так дружелюбен, наши отношения казались идеальными. Теперь он отозван правительством домой для консультаций. Это очень серьезно для ирландцев – одна из их главных статей экспорта исчезла за одну ночь. Все они считают, что это из-за дьявольских махинаций англичан.

– Так и есть, и поделом им за их жестокость!

– Боюсь, что все бедные крестьянские сообщества жестоки к животным – и не только ирландцы. Если они не смогут экспортировать скот во Францию, то станут еще беднее. Подобным способом добрее их не сделаешь. Результат, вероятно, будет таков, что они станут посылать несчастных тварей в другие страны, перевозка в которые окажется дольше, а бойни – примитивнее.

– Б.-Б. так не думает. Он полагает, что не существует других, годных к употреблению рынков.

– Тебе следует употребить свою, видимо, абсолютную власть для того, чтобы заставить французов есть замороженную пищу. Если они начнут это делать, все скотоперевозки можно будет прекратить и скотину можно будет убивать дома.

– Они не станут, – возразила Норти, – они называют мороженое мясо «фриго» и презирают его. Б.-Б. говорит, что они совершенно правы – оно отвратительно.

– Так-то оно так, но им придется в итоге прийти к этому.

После обеда Норти пожаловалась, что устала.

– Я должна покориться судьбе и отправиться в постель – о, печаль одиночества! – И она направилась в свой мезонин.

Мы тоже рано разошлись по комнатам. Прежде чем отправиться спать, я услышала тихий пискливый звук, очень отдаленный, похожий на щебет птенцов в гнезде, который означал, что Норти «сидит» на телефоне. Когда в доме было тихо, я ее прекрасно слышала. Когда я засыпала, она все еще разговаривала. Потом я проснулась в три часа утра, и она по-прежнему пищала.

На следующий день Норти пришла ко мне за инструкциями, и я сказала:

– Не хочу быть бестактной, но, по-моему, ты «сидела» на телефоне полночи.

– Как изнурительно столько часов сжимать трубку! Моя рука до сих пор болит!

– Кто это был? Месье Буш-Бонтан?

Норти удивилась, что я об этом спрашиваю, однако беспечно ответила:

– Нет, он сейчас слишком занят, бедный малый. Это был Шарль-Эдуар.

Так я и думала. Настало время мне вмешаться, если я не собиралась малодушно позволить событиям идти своим чередом.

– И о чем же вы говорили? – поинтересовалась я.

– О моих инвестициях.

– Неужели? У тебя есть инвестиции?

– Да. Он подсчитал для меня мою зарплату до тех пор, когда Альфреду исполнится шестьдесят лет, к коему времени вы уйдете в отставку и уже останетесь без работы. Так вот, он советует мне, куда вложить деньги. Говорит, это очень важно, потому что никто другой больше никогда меня не наймет и меня ждет нищенская старость. Поэтому я купила акции Coffirep, Finarep и Rep France. Ты не представляешь, с каким свистом они растут. Вчера «Фигаро» написала, что акции в полной эйфории.

– Я думаю, тебе не следует позволять месье Валюберу разговаривать с тобой всю ночь. Грейс это может не понравиться.

Лицо Норти приняло бунтарское выражение.

– Кого это интересует?

– Прежде всего меня. Но дело даже не в этом, я беспокоюсь о тебе. Боюсь, что ты влюбишься в Шарля-Эдуара.

– Фанни! В эту замшелую древность?

– Не более замшелую, чем большинство твоих поклонников, – кажется, им всем за сорок, а Буш-Бонтану…

– Но я же не влюблена ни в одного из них. Это что, выговор?

– Да, нечто вроде этого.

– Quelle horrible сюрприз! Ты никогда меня не отчитываешь. Что на тебя нашло?

– Я не отчитываю, а пытаюсь советовать. В жизни людей порой возникают моменты, когда они принимают неверные решения. Я чувствую, что и Бэзил, и Дэвид такие решения приняли, – но мужчинам легче вернуться на правильную дорогу, чем женщинам. Тебе следует размышлять над тем, что тебе нужно по большому счету, и следовать этим курсом. Так вот, как верно заметил месье де Валюбер, у тебя вроде бы нет профессиональных амбиций, поэтому, полагаю, ты нацелена на замужество?

– Пожалуй, я бы предпочла быть конкубиной[77].

– Прекрасно. В любом случае первое правило – не заходить в тот гарем, где уже есть главная жена.

– Я заметила, что твои мысли по-прежнему текут в сторону Шарля-Эдуара.

– Вся эта полуночная телефонная болтовня заставляет их туда течь.

– Но, Фанни, если бы я хотела обниматься с Шарлем-Эдуаром, я бы делала это в постели, а не по телефону.

– Я не говорю, что ты хочешь с ним обниматься, пока. Просто боюсь, что вскоре это может случиться.

– Я часто повторяла тебе, что влюблена в Обожаемого.

– Да, действительно часто! Ты думаешь, это правда?

– Церковь Святого Экспедита уставлена свечами. Почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Если ты мечтаешь выйти замуж за Филипа, то скажу, что ты подходишь к этому с очень странной стороны.

– Я никогда не говорила, что хочу за него замуж. Почему бы мне не стать его конкубиной?

– Филип – не паша, он английский государственный чиновник. Меньше всего он хотел бы обременить себя конкубиной – таскать ее за собой с должности на должность, можешь ты такое представить? Если бы он решился на подобное, то очень скоро был бы уволен с работы. Единственное, что он мог бы сделать, – это на тебе жениться.

– Фанни… ты же сказала, что это безнадежно.

– Ты делаешь это совершенно безнадежным своим поведением.

– Как мне следует себя вести?

– Будь посерьезнее. Покажи, что ты такая особа, из которой получится идеальная жена посла, – обращай больше внимания на свою работу.

– Вот теперь я понимаю, к чему ты подбираешься.

– Так случилось, что наши интересы совпадают. И не торопись развивать свои отношения с поклонниками.

– Почему, раз я не обнимаюсь…

– Я могу в это поверить, но никто другой не поверит. У французов любовь ведет к объятиям.

– Они в меня не влюблены.

– Почему ты так думаешь?

– Они бы не возражали против одного-двух объятий, должна признать, и они действительно иногда любезно предлагают, но они не влюблены. Я знаю, потому что, как только кто-нибудь влюбляется, мне он делается невыносим. Был один такой человек дома – о, Фанни, какой это был ужас!

– Боже мой, как это неуместно. Как нам тебя обустроить?

– С помощью Обожаемого, конечно, который, по твоим словам, никогда не бу…

Вошел Альфред.

– Тебя спрашивает по телефону Буш-Бонтан, – обратился он к Норти. – В библиотеке. На коммутаторе ошиблись (у Кэти выходной) и соединили его со мной – его секретарь был сильно смущен. – Когда Норти ускакала, без сомнения, очень довольная, что ее избавили от утомительных нотаций, Альфред крикнул ей вдогонку: – Спроси его, выдержит ли его правительство дебаты о национальных парках, хорошо?

– Нет, я вам не секретная служба! Попросите своих шпионов!

– Ну не дерзость ли это? Ладно, не важно. Послушай, Фанни, появился наш сын Бэзил. Он одет, – (фальцет), – как персонаж оперы «Ричард Львиное Сердце». Как думаешь, что это предвещает?

– Мне даже не хочется тебе говорить. Бэзил бросил подготовку к министерству, оставил мысль о дипломатической службе и сделался турагентом.

– Боже правый, – вздохнул Альфред. – И Бэзил туда же?

– Но он не так безнадежен, как бедный дорогой Дэвид, – поспешно произнесла я, – потому что здесь не замешаны ни лжефилософия, ни жена, ни приемный ребенок, и, по крайней мере, у него есть работа и нечто вроде перспектив. Он не бездельничает все время. Как бы я хотела понять, где мы сделали ошибку с этими мальчиками…

– Возможно, это просто современное поветрие, а не наша вина.

– Где он сейчас? – спросила я.

– Завтракает с дзен-семейством в столовой. Дэвид сегодня спустился в домашнем халате – выглядит отвратительно. Они принялись придираться друг к другу – я не смог этого выносить и забрал свой кофе в библиотеку.

– Придираться по поводу чего?

– Похоже, – (фальцет), – бородачи всегда не ладят со стилягами. Ладно, я должен идти, мне надо быть в Министерстве иностранных дел.

– Острова Менкье?

– Да, Менкье, Европейская армия, Гвинея, оружие арабам – у меня впереди ужасное утро.

– И молодой человек, который нарушает авторские права Диора?

– Нет, с этим справляется мистер Сток, хвала Создателю! Увидимся.

Моим следующим посетителем был Бэзил. Я увидела, что имел в виду Альфред: в своей свободной куртке, обтягивающих брюках и с курчавящимися сзади волосами он напоминал трубадура. Хотя я предпочитала его внешность внешности Дэвида (он был абсолютно чистым, по сути дела soigné [78]), мне бы так хотелось, чтобы оба они были обыкновенными, элегантно одетыми англичанами. К счастью, мы сумели отправить двух младших в Итон; можно допустить, что те, по крайней мере, когда повзрослеют, будут выглядеть как все прочие люди.

Бэзил присел ко мне на кровать.

– Послушай, старина Дэвид совсем одичал. Конечно, все знают, что он святой и все такое… тем не менее…

– Как долго ты его не видел?

– Около года.

– Дэвид сказал мне, что это именно он посоветовал тебе выбрать другую дорогу или что там ты выбрал.

– Неужели? Какое самомнение! Это правда, он строчил мне длинные душеспасительные письма этим своим несусветным библейским шрифтом, но я, естественно, никогда их не читал.

– Я беспокоюсь о вас, мальчики. Какие у тебя планы, Бэз?

– Ну, дела обстоят так. Испанский сезон завершился, слава богу. Я пригнал стадо крупного рогатого скота. Утром выпустил их попастись в Лувре, а сегодня днем переведу в Версаль. Но эти маленькие туры – мелочь; мы хотим, чтобы наша афера продолжалась, пока дедуля не придумает какое-нибудь новое разводилово. И черт возьми! Он уже стряпает какую-то панаму!

У меня сжалось сердце. Я не вполне поняла, о чем говорил Бэзил, но ощутила протест против разводилова и панамы. Они явно не обозначали такую работу, какую одобрил бы Альфред.

– Ты не мог бы говорить по-английски, дорогой?

– Да, дорогая мама, могу по-английски. Я тащусь, когда думаю о своем старом дедуле. Значится так, с капиталом бабули Сумасбродки (она, между прочим, шлет привет) он строит эскадру телерасслабушных экскурсионных автобусов. Улавливаешь мысль? Профессиональные беды британского туриста – это ноги и рот. Их ноги ужасны – даже мое жестокое сердце кровоточит, когда я вижу, как они страдают после часа-другого в музее. Сегодня к вечеру многие будут в слезах. Всегда найдутся какие-нибудь старые кошелки, которые наотрез откажутся выходить из автобуса к концу дня. Они просто сидят на парковке, пока их товарищи влачатся по золоченым салонам, мечтая увидеть, где музицировали глумливые аристократы старых времен. Иногда наступает гангрена – в Портбоу у нас было две ампутации, – очень скверно для бизнеса: именно такие вещи отвращают людей от прелестного отдыха в латинских землях. Другая беда, рот – еще хуже. Британцы в буквальном смысле не могут переваривать континентальные харчи: они вызывают у них диарею и черную рвоту аналогично тому, как бы это сделало ядовитое зелье из болиголова. Все эти головы, которые я держал, – мне ли не знать. Вскоре они валятся и умирают в агонии – для них поездка за рубеж окончена. И вот я докладываю обо всем этом старине дедуле, и он хлопает себя по лбу и говорит: «Я знаю один блестящий трюк», и вот так запросто этот гениальный человек изобрел теле-расслабушный автобус для туристов. Когда они прибывают в то место, какое хотели увидеть, например Прадо или какой-нибудь старинный город на холмах Тосканы, то просто продолжают сидеть в автобусе и комфортабельно смотреть все это по телевизору, поедая при этом добропорядочную жратву, замороженную в Британии, и попивая благодатную киа-ору[79], подаваемые на пластиковых подносах, как в самолете. Если им понадобится чуток местной атмосферы, водитель может распылить вокруг запах чеснока. Подожди, ма, это революционизирует туристический бизнес. У дедули трудится совет экспертов, отрабатывающий технические детали, и мы надеемся получить первые такие автобусы к будущему лету. Считаем, что это спасет много британских жизней, в том числе мою, потому что им больше не понадобится курьер.

– Ах! Тогда чем же ты будешь заниматься?

– Особыми случаями. Миллионерами и тому подобными вещами. У нас наклевывается такой интересный случай в следующем месяце, и я приехал, отчасти чтобы заняться этим. Дедуля надеется захватить рынок доброхотов: по его мнению, это открывает в будущем большие перспективы – ну, ты знаешь, все эти досужие стариканы, подписывающие письма в «Таймс» против пороков. Так вот, они и их прихвостни постоянно мотаются за границу, чтобы отстроить школы, которые французы разбомбили, или спасти животных, тонущих на плотинах, или помочь людям вырваться из тюрем Франко. У них много денег, и дедуля полагает, что невредно будет выжать из них какой-то процент.

– Нехорошо наживаться на людских идеалах, Бэзил, даже если у тебя самого таковых нет.

– Кто-то же должен организовывать для них эти экспедиции. Так вот, мой дедуля придумал, видишь ли, особенно соблазнительное мероприятие – атомный марш. Эти доброхоты не похожи на обычных британцев, у них ноги из чистого чугуна, и они любят хорошую долгую прогулку. Но у них есть Британия. Они побывали в Джон о’Гроутс и тому подобных местах и знают каждый дюйм пути до Олдермастона. Поэтому мой дедуля считает, что им может понравиться прошагать до Сакле, где тусуются французские физики-атомщики, и там сделать пересадку. Если это пройдет у них успешно, они могут продолжить путь к великому атомному городу в Сахаре. Мы называем этот маршрут ОСС – они стартуют, как обычно, в Олдермастоне, далее следует Сакле, потом – Сахара. Ну, мам, ты бы видела предварительные заявки на бронирование. Дедуля просто напал на золотую жилу. Сейчас он занят расчетами стоимости. Он заставит их внести наличными определенную сумму, вполне существенную – понимаешь, это ведь не та публика, что едет на отдых в Испанию, а гораздо богаче. И есть идея устроить потом дополнительные развлечения, за которые они заплатят отдельно, – интервью с атомными министрами и все такое прочее. Я думаю, отец оказался бы там полезен.

– Я бы не стала на это рассчитывать.

– Тогда Норти может…

– Что я могу? – спросила Норти, вновь появляясь, уже с Филипом. – Горячая новость! Премьер-министр опять собирается пасть – не из-за национальных парков, а из-за воскресного ограничения скорости. Так что мы будем чаще его видеть. Красота!

– Блеск! – насмешливо бросил Бэзил.

– Боже, – произнес Филип, – неужели еще один малый в маскарадном костюме? В роли кого вы пожаловали, позвольте спросить? Право же, Фанни, ваши дети! Вы знаете, что посол только что был вынужден поехать на набережную Орсэ в такси, потому что Дэвид послал Жерома с «роллс-ройсом» за дзен-мастером?

– Нет! Это слишком дурно со стороны Дэвида – я не потерплю, чтобы он поступал так. Иди наверх, Норти, и вели ему сейчас же явиться сюда.

– Это бесполезно – на данный момент они вовсю дзенят за запертой дверью. После завтрака они опять отправляются в постель, чтобы очистить ум. Сюзанна никогда не может попасть туда до ланча, чтобы прибраться. Там такой бедлам, вы не поверите. Ты бывала у них наверху, Фанни?

– Я подумала, что лучше этого не делать.

– Вчера я заходила поболтать с Дон, пока Дэвид отсутствовал. Это увлекательно. Никогда бы не подумала, что столько мусора может явиться из одной холщовой сумки. Потом они повсюду наклеили изречения: «Какое чудо: я набираю воду, и я везу топливо» и изображение обруча со словами: «Человек и его миска риса скрылись из виду».

– Когда тебе удается пообщаться с Дон, о чем она говорит?

– Беседу веду я. Она просто сидит и молчит. Дон может объяснить насчет десяти стадий духовного мытья посуды, но не очень сильна в обычной беседе. Я обожаю ее и прелестного Чанга. Если бы только Дэвид отгреб и оставил здесь их обоих…

– Норти, если ты еще раз произнесешь это слово, я отправлю тебя обратно в Шотландию.

– Норти, – обратился к ней Бэзил, – ты знаешь каких-нибудь атомных министров?

– Да, есть один очень милый, по имени Бюссон, на улице Варенн, постоянно взвинченный по поводу своей любимой бомбы. Он собирается взорвать ее в шестидесятом году.

– Неужели? – усмехнулся Филип. – Спасибо за подсказку. Наконец-то твой шпионаж принес какие-то осязаемые плоды.

– Сказать по правде, я прочитала это в еженедельнике «На слуху».

– Могла бы ты добыть разрешение встретиться с ним нескольким людям? – спросил Бэзил.

– Что за люди?

– Британцы.

– Скорее всего, – кивнул Филип. – Он просто души не чает в британцах, он всегда околачивается здесь, под британским флагом, в ожидании кого-либо из них.

– Остроумно, – сказала Норти. – Да, Бэз, думаю, получится. Ты должен изложить это на бумаге. Во Франции можно добыть разрешение на что угодно, если послать письменный запрос. Пойдем в мой кабинет, я тебе его отпечатаю. – Она устремила на Филипа долгий взгляд из-под ресниц, который привел бы в восторг любого из ее воздыхателей, и покинула комнату вместе с Бэзилом.

Когда они ушли, я обратилась к Филипу:

– О, дети! Какое с ними мучение. У Бэзила на подходе очередная отвратительная афера. Ладно, не важно. А между тем я решила, что должна избавиться от семейства Дэвида.

– Раз уж вы это упомянули… Мне не хотелось самому… Но как?

– Пока не придумала способ. В конце концов, наш дом – это их дом. Мы не можем их выгнать, если они не хотят уходить, Дон скоро рожать, и этот милый Чанг… как позволить Дэвиду тащить их в Китай? С другой стороны, бесполезно с ним спорить, он изучал философию и знает все ответы.

– Кроме того, он очковтиратель. Вся эта дребедень о том, что время ничего не значит… Однако я заметил, что они довольно точно являются в столовую, и гуру тоже бывает наготове, когда Жером едет за ним – не пропустит возможности прокатиться.

– Да, да, – кивнула я. Бедняга Дэвид, было легко критиковать его и над ним смеяться, но это ни к чему нас не приводило.

– Должен ли ваш дом быть его домом теперь, когда он женат?

– Пожалуй, мальчики никогда не покажутся мне взрослыми. Да, мне нравится, когда они чувствуют, что тут они у себя дома. Все было бы ничего, если бы это не огорчало Альфреда. У него сейчас столько проблем, и я вижу, что Дэвид страшно действует ему на нервы. Я должна его уберечь – попытаться убедить их вернуться в Англию. Дэвид, со своей квалификацией, всегда найдет там работу.

– На что они живут?

– На крохотное вспомоществование, которое я им даю.

– Не можете ли вы отменить его и сказать, что он должен найти работу?

– Его несчастное пособие? Нет, вряд ли.

– Не надо быть ясновидящим, чтобы понять: они проживут здесь те самые семь лет.

– Не уверена, Филип. Я часто добиваюсь своего – ведь леди Леон удалилась довольно быстро, вы заметили? О! – воскликнула я, выпрямляясь в постели и хватаясь за телефон. – Дэви! Мы должны его вызвать – я позвоню ему сию же минуту!

Глава 14

Дэви прибыл в спешном порядке в середине следующего дня.

– Очень правильно было за мной послать. О… эта комната? – недовольно произнес он, когда я повела его наверх. Прежде он останавливался в Фиолетовой комнате, но сейчас она была занята Дэвидом и Дон, и мне пришлось переселить его в другую. Я села на его кровать.

– Я объясню тебе причину. Она напрямую связана с тем, почему я попросила тебя приехать.

– Не начинай пока. Я должен прогуляться. Когда имеешь три почки, требуется много двигаться. Если движения недостаточно, то ты склонен видеть вещи несоразмерными.

– Это не сработает. Мы тут все пытаемся сохранить чувство меры. Можно мне пойти с тобой? Я с удовольствием прогуляюсь. Ты хочешь пойти в какое-то конкретное место?

– Да. – Дэви открыл свою аптечку и вынул кусок стекла. Я внимательно смотрела на него, задаваясь вопросом, для какой части его тела оно предназначено.

– Служанка отбила это от моего любимого канделябра. Я хочу пойти на улицу Сентонж и выяснить, там ли по-прежнему человек, который выдувал это стекло. В последний раз я видел его сорок лет назад. Поскольку Париж таков, каков он есть, я совершенно уверен, что мы его найдем.

– Где эта улица Сентонж?

– Я тебе покажу. Получится прогулка по красивым местам.

Прогулка действительно получилась красивой. Мы пересекли сад Тюильри, прошли через Кур Карре, площадь Пале-Рояль, а затем – мимо домов, таких, какими, наверное, их видели Вольтер и Бальзак, характерного для Иль-де-Франса цвета – среднего между бежевым и серым, с высокими аспидными кровлями и кружевными коваными балконами. Дома построены в едином стиле, создающем архитектурную целостность каждой улицы, однако беглый взгляд за их величественные, пышно декорированные двери обнаруживает внутри богатство разнообразия. Одни спроектированы широко и просторно и имеют прекрасные лестницы и окна, увенчанные улыбающимися масками; другие так узки, темны и таинственны, так перестроены на протяжении столетий, с такими старинными, мрачными кроличьими ходами, ведущими из них, что трудно представить, что в них обитает современный человек. И действительно, порой из них появляются ведьмообразные старухи и похожие на гномов старики – но также и здоровые смеющиеся дети, хорошенькие девушки на каблуках-шпильках и их процветающие отцы с орденом Почетного легиона в петлице. В большинстве дворов стоят один-два автомобиля – часто это «ситроен» или «ягуар», – вперемежку со старинными ручными тележками и педальными велосипедами. Первые этажи отводятся под магазины, мастерские, гаражи, кафе. Изначально эта архитектура была так хорошо спланирована, что и по сей день может служить почти любой цели.

Мы с Дэви радостно шагали, вглядываясь, восклицая и призывая друг друга подойти и посмотреть. Я сказала:

– Буш-Бонтан и другие французы часто повторяют, что старый Париж полностью утрачен. Теофиль Готье умер от горя из-за того, что натворил здесь архитектор Осман. В одной моей книге, написанной в тысяча девятьсот одиннадцатом году, говорится, что Париж сделался американским городом. Но даже при этом здесь, вероятно, осталось гораздо больше прекрасных старых домов, чем в любой другой столице мира. Мы с тобой прошагали полчаса и не увидели ни одной уродливой улицы.

– Что меня печалит в современных зданиях, – произнес Дэви, – это то, что, когда увидишь наружную часть, уже точно знаешь, какой будет внутренняя.

– Норти говорила то же самое о Нотр-Даме. Но надо признать, что она торопилась попасть к Ланван.

Сама улица Сентонж населена ремесленниками. Ее дома семнадцатого века, выстроенные изначально для аристократов и зажиточных буржуа, не были снесены (за исключением одного квартала, где департамент Сена учинил кошмар), но истерзаны, искромсаны, поделены и переподелены людьми, жившими и работавшими в них последние две сотни лет. Вот какие ремесла процветают на этой улице: выделка сафьяна, меха, каучука; золотое и серебряное ремесло, ювелирное дело, изготовление пуговиц, ключей, лент, наручных часов, париков, обуви, искусственных цветов, стеклянных колпаков. Здесь есть импортер губок, мастер по ремонту швейных машин, специалист по ремонту автомобилей, печатник, повивальная бабка. Их может быть еще много больше, только скрытых; остальные же выставляют рекламные вывески, чтобы видели прохожие.

В конце улицы мы дошли до искомого стеклодува, который по-прежнему был там, очень улыбчивый. Они с Дэви поприветствовали друг друга так, будто в прошлый раз виделись не сорок лет назад, а всего неделю. Кусок стекла, извлеченный из кармана Дэви, был изучен. Да, его можно скопировать, причем легко, но придется подождать примерно два месяца.

– Это не имеет значения, – сказал Дэви на своем идеальном литературном французском. – Моя племянница живет тут, она жена нашего посла. Когда заказ будет готов, отошлите его ей.

Снова улыбки, комплименты, торжественные заверения в любви:

– Как мы беспокоились о вас, когда Лондон бомбили.

– А как мы беспокоились о вас во время оккупации. В тысячу раз хуже, когда они маршируют по улицам, чем когда пролетают над головой.

– Да, пожалуй. Мой сын был выдворен… мой зять убит – c’est la vie [80]!..

Оказавшись опять в саду Тюильри, мы сели, чтобы начать нашу, как говорят политические деятели, дискуссию о Дэвиде. Я описала прибытие «святого семейства» и их последующее поведение. Дэви заинтересовался.

– Дорогая моя! Недоброжелательные французы! Как они это восприняли?

– Мило и вежливо, как всегда, по отношению ко мне.

– Жаль, я не могу слышать, что они говорят друг другу наедине. Конечно, я видел отчет Мокбара о дзен-буддистах и не обратил на него внимания, но, похоже, в кои-то веки в его бреде содержится зерно истины. Послушай, посмотри на эту статую древнего галла. Что он делает?

– Похоже, ест пекинеса – или целует его?

– Нет… это его собственная борода, но почему он держится за нее обеими руками?

– Весьма своеобразно.

– Ты могла бы сообщить, что мой крестник женился.

– Никто не знал. Епископ города Бери увидел это в газете – Альфред звонил ему, и они погоревали вместе. О, Дэви, ну разве современный мир не тягостен?!

– Отвратителен. Нет больше никаких норм поведения.

Мы сидели, грустно глядя на галла.

Потом Дэви произнес:

– Я знаю, что мы должны сделать для Дэвида. У него, вероятно, старый стереотип эмоциональной нестабильности и отсутствия рационализма плюс серьезное нарушение работы желез. Ему наверняка потребуется серия инъекций и курс психотерапии. Я рассчитываю, что Юнгфляйш найдет нам подходящего специалиста – там, где есть американцы, в изобилии есть кушетки психиатра. Сумасшествие – их национальная индустрия. Что тут смешного?

– Иными словами, пошлите за доктором. Дэви, как это похоже на тебя!

– Нет, Фанни. Разве я вызывал врачей для Полины? Разве я ее выгонял?

– Хорошо, признаю`. И, возможно, в твоих словах что-то есть. Но будет ли он сотрудничать, хотела бы я знать. Он стал таким трудным.

– Он обрадуется. Он очевидный эксгибиционист – это подтверждается его бородой, трубкой, странной одеждой и китайским ребенком. Чем больше обращать на него внимания, тем больше он будет доволен. Говори что хочешь о современном мире, мы должны выкрикнуть троекратное «ура» науке. Посмотри на меня! Родись я на пятьдесят лет раньше, я бы сейчас кормил червей.

– Не исключено, поскольку тебе было бы тогда сто шестнадцать лет. Дядя Мэттью часто повторяет, что ты самый крепкий человек, какого он встречал в своей жизни.

– Нехорошо со стороны Мэттью, когда он прекрасно знает, какой я хрупкий. – Дэви был раздражен. Он поднялся и сказал, что должен идти домой и отдохнуть перед обедом.

– Мы пригласили несколько человек повидаться с тобой.

– Боже! Кажется, вы всегда обедаете в одиночестве, так что я составил маленький план на обед у Милдред. Там можно рассчитывать на интересный разговор.

Когда мы с Дэви добрались до площади Согласия, то увидели, что там что-то происходит. Толпа мужчин в макинтошах, вооруженных фотокамерами, толкались друг с другом на мостовой перед отелем «Крийон». У вращающихся дверей отеля стоял, прислонившись к стене, Мокбар. Я никогда не могу устоять перед толпой.

– Давай выясним, кого они ждут? – сказала я.

– Это может быть только какая-нибудь отчаянно скучная кинозвезда. Никто другой в наши дни не вызывает подобного интереса.

– Но только если мы не подождем, то позднее услышим, что случилось нечто захватывающее, и будем злиться. – Я указала ему на Мокбара: – Вот он, враг. Он больше похож на фермера, чем на репортера отдела светской хроники.

– Леди Уинчем – как поживаете? – Это был репортер из «Таймс». Неожиданно я поняла, что не могу припомнить ни его имени, ни имени Дэви.

– Вы знаете друг друга? – тихо промолвила я.

Мое замешательство было прервано шумным прибытием полицейских на мотоциклах.

– Кто это? – прокричала я человеку из «Таймс».

– Гектор Декстер. Он выбрал Свободу. С минуты на минуту ожидается прибытие его с женой из аэропорта Орли.

– Напомните мне…

– Тот американец, который поехал в Россию прямо перед Берджессом[81] и Маклейном[82].

Я смутно что-то припоминала. Поскольку все казались взволнованными, я видела, что он, вероятно, очень важный человек. Шум стих, когда полицейские сошли со своих мотоциклов. Дэви произнес:

– Ты должна его помнить, Фанни, – в то время был ажиотаж. Его жена – англичанка, твоя тетя Эмили была знакома с ее матерью.

На большой скорости прибыли новые полицейские, расчищая путь автомобилю. Я остановилась перед отелем, журналисты были оттеснены назад. Полицейский распахнул дверцу машины, и из нее с трудом вылез крупный мужчина в помятом бежевом костюме, с перекинутым через руку пальто и с портфелем. Он стоял на тротуаре, моргая и судорожно сглатывая, с позеленевшим лицом. Мне стало его жаль, он выглядел больным. Некоторые журналисты выкрикивали вопросы, тогда как другие вовсю сверкали вспышками фотокамер.

– Как это было, Гек?

– Ну же, Гек, как там, в Советском Союзе?

– Почему вы уехали, Гек? Сделайте заявление.

Мистер Декстер молчал, слегка покачиваясь. Кто-то подсунул ему под нос микрофон.

– Расскажите о своих впечатлениях, Гек, что там за жизнь?

Наконец он открыл рот.

– Жестокая! – произнес он. Потом торопливо добавил: – Извините меня, джентльмены, я все еще страдаю от авиадискомфорта. – И он поспешил в отель.

– От чего он страдает? – заинтересовался Дэви.

– Имеется в виду воздушная болезнь, – объяснил журналист «Таймс». – Когда же мы получим его заявление, хотел бы я знать. Декстер был раньше болтуном – наверное, ему действительно очень плохо, раз он вдруг сделался таким неразговорчивым.

В салоне автомобиля мы вдруг увидели розовое колено. Затем появилась женщина, такая же очевидная англичанка, каким очевидным американцем был Декстер. Она просто бросила в сторону щелкающих и сверкающих вспышками фотографов слово «дерьмо». Загородившись журналом «Нью-Стейтсман», женщина пошла за мужем. Ее место занял толстый тип, с лицом, похожим на пудинг, который стоял, позируя, широко улыбаясь и жуя резинку, пока присутствующие не потеряли к нему интерес. Я увидела, что локти Мокбара приходят в движение, а за ними следует старчески-ревматическое, как у престарелого конюха, движение нижних конечностей, и все это направлено ко мне.

– Идем, – сказала я Дэви. – Мы должны быстро выбраться отсюда.

Филип был приглашен на обед к Милдред, так же как и Дэви, и на следующее утро пришел с отчетом. Возвращение Декстеров являлось, разумеется, единственной темой разговора. Когда выяснилось, что Дэви был непосредственным свидетелем его приезда, он стал героем вечера.

– Они сбиты с толку, бедняги, – произнес Филип.

– Кто? Юнгфляйши?

– Местные американцы. Не знают, как воспринимать новость. Хорошая она или плохая? Что она означает? Как ее расценивает мистер Хрущев? Что скажет Госдепартамент? Для наших друзей настоящая мука решать, следует ли им посылать цветы или нет. Вы же знаете, как для них невыносимо быть нелюбимыми, даже Декстером – им неприятно ощущать, что они не поприветствовали старину Гека так, как подобало. В то же время с его стороны было неправильным покинуть западный лагерь, и им претило смотреть на это сквозь пальцы. Магическое бессмысленное слово «солидарность» – это одно из их заклинаний. Старина Гек не был принципиальным, и это с его стороны совсем не по-американски. Но надо помнить, что старина Гек теперь снова выбрал Свободу, он по собственной воле вернулся в западный лагерь, и они хотели бы вознаградить его за это. В общем, они в замешательстве. Было решено, что Милдред даст званый обед для высокопоставленных политиков. Известные американские журналисты Джо Олсоп, Эльза Максвелл, мистер Галлахер и мистер Шин – все должны прилететь на него. Но большинство из них не смогут добраться сюда ранее конца недели. Мы не узнаем большего, пока с ними не проконсультируются. А между тем возникает вопрос о цветах. Либо ты посылаешь их сразу, либо вообще не посылаешь. Как им поступить? Дэви предложил послать букеты без визитных карточек, чтобы впоследствии, если захочется, можно было бы спросить: «Вы получили мои розы, Гек?»

– Ну разве Дэви не восхитителен?

– Это было воспринято очень плохо. Они были шокированы.

Дэви занялся своим крестником. Пришел доктор Лекер и сделал много анализов, Дэвид при этом вел себя спокойно. Американцы, обедавшие у миссис Юнгфляйш, единодушно порекомендовали доктора Джора, психоаналитика при НАТО. Прежде чем сопроводить его наверх, к пациенту, Дэви привел его в Зеленую гостиную, чтобы сначала он поговорил со мной. Врачу хотелось собрать предварительную информацию. Это был долговязый, нескладный молодой человек, который выглядел значительно моложе своих лет. Дэви вроде бы отнесся к нему одобрительно. Я старалась побороть предубеждение и сделать то же самое. Когда я рассказала ему все, что знала о своем сыне, возвращаясь в его младенчество, даже пытаясь вспомнить, как приучала его к горшку («Кажется, я его шлепнула»), доктор Джор прочистил горло.

– Как я это вижу в подобном случае, госпожа жена посла… хотя, конечно, я могу быть не прав, поскольку ни одна система психиатрии пока не является непогрешимой, а человеческий фактор играет, как и должен играть во всех человеческих делах, свою роль, и поскольку мы лишь стремимся к прозрению… так что могу сказать, что система, которой лично я руководствуюсь, ныне совершенствуется, вышеуказанное сомнение должно быть принято во внимание. Тогда, с этим сомнением, четко принятым во внимание, то, что я собираюсь сказать, может быть рассмотрено для того, чтобы аппроксимировать факты, каковы они, вероятно, есть. Ваш сын, госпожа жена посла, в дополнение к состоянию патологического безволия, которое наверняка связано с воспитанием и с каковым возможно бороться, но которое, скорее всего, будет трудно, сложно и длительно, иными словами, нелегко преодолеваться, ваш сын имеет неосознанную тягу к Востоку. Точка.

– Тягу к Востоку? – переспросила я.

– Пожалуйста, дай доктору Джору договорить, – строго сказал Дэви.

Доктор Джор слегка поклонился и продолжил:

– Я мог бы изложить суть дела более кратко и ясно, сформулировав парадигму, которую считаю неопровержимой. Человеческие существа, по моему мнению и по мнению других, более квалифицированных, чем я, условно подразделяются (в отношении того, что я собираюсь вычленить, в меру моих стараний и без возможности ознакомления с делом) на две категории: на тех, кто подвержен тяге к Востоку, и на другую, я рад отметить, ощутимо более обширную группу людей, которые подвержены тяге к Западу. Пожалуй, я мог бы объяснить это более доступно, если мне будет позволено обозначить, что те люди на европейском континенте, которые ощущают неодолимое желание и стремление посетить Англию, Ирландию и обе Америки, чувствуют слабое желание или стремление поехать в Россию, Китай и Индию, тогда как те, что настоятельно притягиваются к Китаю, России и Индии…

– Не хотят ехать в Америку.

– Пожалуйста, позволь доктору Джору закончить свою мысль, – сварливо произнес Дэви. – Это так интересно, Фанни…

– Разумеется, – кивнула я. – Если зайти достаточно далеко на Восток, то придешь на Запад. Если бы вам удалось продвинуть моего сына немного дальше, мы сумели бы привести его в Голливуд. И тогда он смог бы присоединиться к поэту Одену, – сказала я Дэви, – и Джесси[83] могла бы за ним приглядывать. Вероятно, это и есть решение?

Дэви глубоко вздохнул.

– А сейчас, полагаю, нам будет позволено услышать, что скажет врач?

Пока я говорила, доктор Джор прикрыл глаза. Затем, снова приоткрыв их, произнес:

– Госпожа жена посла, мадам, вы попали в самый центр проблемы.

Я победоносно посмотрела на Дэви.

– Это момент, который никоим образом не ускользнул от ученого профессора, первым провозгласившего доктрину притяжения к Востоку в противовес Западу. Так вот, это притяжение (к Востоку или к Западу) возникает у людей, в большей или меньшей степени подверженных его магнетизму, и мы, практикующие психиатры, находим возможным лечить или обуздывать его в соответствии с его силой. Позвольте разъяснить мою точку зрения. Если тяга, будь то к Востоку или к Западу (тяга к Западу, разумеется, гораздо более желательна, чем ее противоположность, и редко нуждается в том, чтобы ее лечили, хотя в весьма крайних случаях ее следует обуздывать), если эта тяга очень сильна, ее сравнительно легко вылечить. Если она чрезвычайно сильна, пациента требуется только поощрить ей следовать, и в нашу эпоху реактивных перелетов он в удивительно короткое время окажется там же, откуда начинал свое путешествие. Точка. Однако, госпожа жена посла, в случае с вашим сыном эта тяга, судя по тому, что я сумел понять, слабая. Она протащила его через Ла-Манш и Нормандию до Парижа. Здесь, похоже, она его покинула. Там, где мне предстоит сражаться со столь малой силой, случай труден. Поэтому, когда ваш дядя предложил мне работать в сотрудничестве с врачом общей практики, я с радостью согласился. Я чувствую, что путем регулирования работы определенных желез будет возможно нарастить силу воли вашего сына, дав мне, таким образом, базис, на котором можно продолжать. А теперь я должен затронуть другой, более серьезный аспект тяги. Если вдруг пациента будут привлекать манеры, обычаи и образ мысли восточных краев – он станет сидеть на полу, поедая рис. Если на Елисейских Полях ему будет слышаться призыв муэдзина, если он будет мечтать о развертывании войск на Красной площади и предпочитать японское искусство искусству Микеланджело – тогда того, что я называю реактивным лечением, будет недостаточно. Тогда мы попробуем вернуть его к манерам, обычаям и образу мыслей западной цивилизации, и это мы должны сделать посредством его подсознания. Здесь сыграет свою роль звучание во время сна долгоиграющей граммофонной пластинки, подкрепленное ежедневными личными беседами со мной или одним из моих ассистентов. Точка.

Доктор Джор закрыл глаза, и воцарилось молчание. Я не отваживалась нарушить его. Наконец Дэви произнес:

– Превосходно. Это тот самый вывод, к какому пришел я сам. Теперь, я полагаю, вам следует повидать своего пациента в его собственной среде – я провожу вас наверх, в его комнату.

Доктор Джор провел с Дэвидом примерно час, после чего направился в комнату Дэви, чтобы провести с ним консультацию. Вскоре Дэвид спустился вниз, ко мне.

– Вы с дядей Дэви думаете, будто я сошел с ума, – сердито сказал он.

– Нет, дорогой. Почему ты так говоришь?

– Тогда зачем вы пригласили этого америкоса?

– Дэви… ты же знаешь, какой он… он решил, что ты неважно выглядишь.

– Тут он совершенно прав. Я не чувствую себя на все сто. Но разве мало доктора Лекера, чтобы с этим справиться? Зачем мне психиатр?

– Ты должен спросить Дэви, – тихо ответила я. – Он твой крестный, он беспокоится о тебе, это не имеет никакого отношения ко мне.

– Ты рассказывала этому врачу о том, как учила меня писать в горшок, не так ли?

– Он спросил.

– Да, что ж, в следующий раз, пожалуйста, пусть себя спрашивает. В конце концов, это было сугубо личное дело между нами, я нахожу бестактным с твоей стороны обсуждать это с посторонним. Еще одно, мам, если доктор Джор будет приходить сюда каждый день, как он собирается, то доведет меня до бешенства. До настоящего сумасшествия.

– Я понимаю, о чем ты.

– Я слышал, как он говорил Дэви, что собирается опустошить мой ум и заново наполнить его современными западными идеями. А ведь мой дзен-мастер опустошает мой ум и наполняет его древним восточным стремлением забыть выученное. Будет неправильно, если они станут наперегонки опустошать и наполнять мой ум, правда?

– Должна признать, это звучит странно. А ты не хочешь подумать о том, чтобы отказаться от дзен-мастера?

– Я не желаю говорить с тобой о дзене – знаю, ты считаешь его нелепым, – ты ведь сейчас смеешься, мам. Вот почему так трудно тебе доверять, ты насмехаешься над всем.

– Дорогой, над тобой – никогда, – виновато произнесла я.

– В таком случае я единственный. Ты – не что иное, как насмешливая материалистка, как и все твое поколение. Если твои дети негармоничны, тебе приходится винить только себя.

– Ты думаешь, вы с Бэзилом отличаетесь от других людей, потому что я насмехалась? – Это мнение меня огорчило.

– Отличаемся от других людей… Отличаемся от кого? Ты идешь по миру с закрытыми глазами. Если ты их откроешь, то увидишь тысячи людей – таких же, как я и Бэзил. Бородачей и стиляг полно во всех сферах. В следующий раз, когда поедешь в этом твоем ужасном громадном катафалке, просто выгляни в окно. Ты заметишь, что мы не так отличаемся от других людей, как все это…

– Тогда в каком отношении, по-твоему, вы дисгармоничны?

– Мне не хватает уверенности в себе и силы воли. Так считает доктор Джор.

– И у тебя нет ощущения, что он сумеет тебе помочь?

– Говорю тебе, доктор Джор доведет меня до психушки. Только два человека могут мне помочь. Одна из них – Дон, а другой – дзен-мастер. Они понимают. Я бы никогда не смог их оставить, ни одного из них.

– Нет, дорогой, ты и не должен. Я абсолютно согласна насчет доктора Джора – он зануда.

– Ну вот, в этом ты вся, со своей шкалой фальшивых ценностей! Ты делишь человеческие души на зануд и не-зануд. Я зануда, а Бэзил – нет, это я всегда знал. Тебе следует подумать, где находится каждый человек в универсальной схеме, вместо того чтобы над ними насмехаться и называть их занудами.

– Однако в данном случае наши различающиеся методы приводят нас к одним и тем же выводам. Я говорю, что Джор зануда; ты утверждаешь, что положение Джора в универсальной схеме низкое. Мы оба считаем, что Джор должен уйти.

Услышав мои слова, Дэвид сделался более покладистым. Он любезно признал, что хотя я прискорбно легкомысленна, но все же не лишена определенного понимания. Он опять слегка поцарапал мое лицо своей бородой, и мы расстались тепло.

Дэви был в большей степени уязвлен, чем удивлен, когда я сказала ему, что он должен отделаться от Джора. Объяснила, что, по моему мнению, этот врач рассчитан на то, чтобы вызывать у любого, кто вынужден часто с ним видеться, нервный срыв, и я отказываюсь отдавать в его руки одного из своих родных детей.

– Дэвид видеть его не может, – добавила я. – Уверена, от него будет мало толку.

– Он гораздо лучше, чем дзен-мастер, – заметил Дэви, которому, в отличие от меня, было позволено встретиться со столь легендарной фигурой.

– В это я легко могу поверить. Однако Дэвид так не думает. Надо позволять людям отправляться в ад своей собственной дорогой.

– Жаль, что Дэвид невзлюбил Джора. Я подумал, что его диагноз поразителен – он с одной попытки буквально попал в яблочко. Милдред говорит, что он просто гениален; верховный главнокомандующий консультируется с ним каждый день.

– Как он может терпеть его рассуждения?

– Ты должна помнить, что американцы стараются выражать себя на языке, который они как следует не выучили. Им нужны научные рассуждения; та разновидность стенографии, на какой говорим мы, была бы для них бесполезна.

Следующим вечером Дэви был достаточно благодушен, чтобы обедать дома. Мы ждали Альфреда и потягивали коктейли.

– Почему нет Норти? – поинтересовался Дэви, и именно в этот момент дверь открылась, и в щель просунулось хорошенькое личико.

– Послушайте, что случилось с Дэвидом? Он только что набросился на меня, как жеребец, у меня в кабинете.

– Прекрасно, – усмехнулся Дэви. – Вероятно, заработали инъекции доктора Лекера, регулирующие работу желез.

– Право, Дэви, я считаю это неуместным! – воскликнула я. – Что будет со всеми молодыми женщинами в канцелярии? Ведь мне, как ты знаешь, положено отвечать за их моральный облик.

– Это Париж. Им, уверен, не в новинку иметь дело с сатирами.

– В Буа – возможно, но не в посольстве. Это так необходимо – превращать бедного парня в сатира?

– Пожалуйста, Фанни, я должен попросить тебя больше не вмешиваться в мое лечение Дэвида.

– Хорошо. Ты обедаешь с нами, дорогая?

– Нет, наверное. Я охочусь за газетой «Франс-суар». Представляешь, биржа вновь обрела свою мощь, но, увы, мои акции отреагировали неблагоприятно на речь месье Бургиба. Теперь будет пауза на самодиагностику, помяни мое слово. Вот уж беспокойство!

– Где Бэз? – спросила я.

– Отгреб. Вернется на следующей неделе.

– Отгреб? – рассеянно повторил Дэви.

– Послушай, Дэви, хоть ты ей скажи, что так нельзя!

– Да все в порядке, я знаю, что нельзя, и изо всех сил стараюсь не говорить.

– Он организует поход атомщиков на следующей неделе?

– Никаких жвачных до конца месяца. Он усиленно занимался этим маршем – провел вчера несколько часов с ненаглядным Эми, договариваясь с ним об информационном фоне. Для меня есть какие-нибудь задания, Фанни? Скажи «нет», дорогая, и одолжи мне твой норковый жакет, а то мне надоел мой кролик.

– При условии, что ты исправишь свою речь. Куда ты собираешься?

– Мы с Филлис Макфи идем на представление «Возвращение останков» вместе с месье Круа. Он, бедный, не может повести нас в нормальный театр. Ну, Фанни, напряги ум, – тело Наполеона возвращается в Дом инвалидов. Так я иду и возьму жакет? Мне повезло, что ты такая добрая… Приятного вечера.

– О ней говорили у Милдред, – сказал Дэви. – Похоже, она вовсю флиртует с Валюбером.

Я не могла удержаться от того, чтобы заметить:

– Всегда можно рассчитывать, что услышишь там что-нибудь хорошее.

– Фанни, серьезнее. Неужели ты об этом не беспокоишься?

– Я беспокоюсь в отношении Валюбера больше, чем в отношении остальных. Но, в общем, не особенно. Норти – неплохой маленький ребенок.

– Есть определенные женщины, которые идут по жизни в облаке кажущейся невинности и под прикрытием ее ведут себя весьма нецеломудренно.

– Да, например, моя мать. Но если Норти такова, я не понимаю, что мы можем с этим поделать. Я уже отругала ее за то, что она полночи проговорила с Валюбером по телефону, и она ответила, что, если бы между ними было нечто предосудительное, она была бы с ним в постели, а не просто болтала. Весьма резонно, пожалуй.

– Да, действительно. Насколько она напоминает тебе Линду?

– По внешним признакам – очень напоминает. Но есть и отличия. Норти далеко не так сосредоточенна. Когда Линда была влюблена, ее никогда не заботили поклонники – они проявлялись только тогда, когда она охладевала к одному мужчине и еще не успевала влюбиться в другого.

– А разве Норти влюблена?

– Она тебе не говорила? Считается, что она безумно любит Филипа. Полагаю, это правда, но порой спрашиваю себя, так ли это? Норти не ведет себя как лунатик, что делала Линда. Ты помнишь эти пасьянсы, постоянные взгляды в окно, полное отрешение от реальной жизни? Норти живет в спешке, имея по меньшей мере штук двадцать воздыхателей. Когда же у нее появляются свободные полчаса, я уверена, что она идет и перекидывается словечком со святым Экспедитом насчет Филипа.

– Святой Экспедит, – промолвил Дэви, – как это уводит меня в прошлое! Он хороший святой, если когда-либо был таковой, – я должен пойти и вновь повидать его, но только по старой памяти, увы! В моем возрасте у человека нет этих отчаянно безнадежных желаний. Значит, Норти влюблена в Филипа – как это было бы превосходно! А что, она ему не нравится?

– К несчастью, Филип любит Грейс. Но я замечаю в последнее время, что Норти начинает ему нравиться больше, чем ему кажется, и в конечном счете все может устроиться.

– Поэтому важно немедленно пресечь эту историю с Валюбером. Вспомни, хотя Наташа Ростова была влюблена в князя Андрея, это не помешало ей свалять дурочку.

– Да. То же и с Крессидой[84]. Молодые женщины глупые.

– Тебе следует с ним поговорить.

– Что? С Валюбером? Дэви, какой ужас! Как ты можешь просить меня об этом?

– Тогда Альфред. Ему будет легче это сделать.

– Нет! Не говори Альфреду – у него и так хватает неприятностей. Дети – моя забота, я никогда не позволяю ему о них беспокоиться, если могу этого избежать. Кстати, он опаздывает! Чем Альфред может быть занят?

– Филип сказал, что он ушел на футбольный матч, но матч уже должен был закончиться.

Когда наконец Альфред появился, он выглядел измученным.

– Извините за опоздание – мне пришлось быстро принять ванну – я был весь пропитан тухлыми яйцами на матче Франции и Англии. Господи, как же я ненавижу спорт! Потом у меня была долгая встреча с ирландским послом по поводу тех проклятых коров.

Глава 15

Шарль-Эдуар де Валюбер давно предлагал мне поехать с ним в гости к старой герцогине де Советер, в ее загородный дом Шато-де-Буадорман. Он сказал, что она хочет поговорить о своем внуке, маленьком Фабрисе. Мы дважды строили планы этой поездки, но по той или иной причине они закончились ничем. Наконец был выбран день, устраивавший всех нас. Грейс ждала ребенка и чувствовала себя неважно. Она решила остаться дома. Я всегда нервничала при мысли о долгой поездке в автомобиле наедине с Валюбером, который смущал меня, но с момента разговора с Дэви я этой поездки просто страшилась. Если действительно мой долг – поговорить о Норти, сейчас было самое время. Однако, сидя на переднем сиденье нового «ягуара», за рулем которого находился Валюбер, я вскоре поняла, что физический страх превосходит моральный.

– Не правда ли, у меня есть собственный стиль вождения? – спросил он, лавируя по улице Лафайет. – Я не езжу по внешним бульварам, они слишком уродливые.

Стиль заключался в том, чтобы никогда не снижать скорости. Я начала молиться, чтобы на светофоре зажегся красный и остановил его; моя нога была крепко прижата к воображаемому тормозу так, что болели мышцы. Страх усилился, когда Валюбер принялся имитировать стиль других водителей: молодого шофера маршала Франции, старого шофера некой американки, водителя полицейской машины, который никогда не держал руки на руле, и месье Буш-Бонтана. Он посматривал на меня, желая увидеть, смеюсь ли я, что действительно происходило. Вскоре Валюбер, по-моему, вообще перестал смотреть на дорогу.

– Пожалуйста, будьте собой! – попросила я и пожалела об этом, когда Валюбер неожиданно рванул вперед.

Когда мы выбрались из Парижа и миновали аэропорт Ле-Бурже, я успокоилась. Он полностью контролировал машину, хотя двигался слишком быстро. Мы приятно общались, и я поняла, что Валюбер совсем не страшный, гораздо менее опасный, чем кажется, когда встречаешь его на парижском приеме. Когда мы проехали перекресток у Гонесса, он перечислил имена всех людей, которых знал и которые погибли там в дорожных авариях, после чего воцарилась тишина. Наконец я произнесла:

– Я беспокоюсь о Норти.

– Я люблю эту маленькую девочку.

– Да. Это меня и волнует. – Я поражалась собственной храбрости.

– Ах… нет! – Валюбер выглядел удивленным, но не смущенным. – Я не влюблен в нее… я имею в виду, что Норти мне очень нравится.

– Я беспокоюсь не о вас. Это она может вас полюбить. Она сказала мне, что подумывает о том, чтобы стать конкубиной.

Он покатился со смеху.

– Не в моем гареме, смею вас заверить. Да ведь она только на два года старше Сиги… а по умственному развитию и вовсе в два раза моложе.

– Однако это никакая не гарантия, правда?

– С моей стороны это гарантия. Так уж получилось, что меня не привлекают дети… Во всяком случае, пока. Без сомнения, это возникнет как один из ужасов старости. И мне не нравится ощущение греха.

– Я полагаю, оно добавляет пикантности.

– Чрезвычайно, если дурачишь какого-нибудь старого зануду, с которым вместе учился в школе. Но соблазнить Норти – это означает причинить ей вред, а также нажить себе неприятности. Я обожаю ее и ненавижу неприятности. Нет, мы должны выдать замуж Норти за Филипа – я над этим работаю. Если он думает, что я за ней ухаживаю, и если кажется, что она к нему остыла, то это, учитывая человеческую натуру, может принести желаемый результат. Филип уже достаточно долго вздыхает по Грейс, это становится скучным. Таким образом, надеюсь одним выстрелом убить двух зайцев.

Меня все это не вполне разубедило, но больше мне было нечего сказать. Был еще один погожий день. (Когда я мысленно оглядываюсь на наши первые месяцы во Франции, то кажется, будто мы наслаждались непрерывным бабьим летом.) Мы с Валюбером сейчас пересекали край Сена и Марна, где все имеет огромные масштабы. Аллеи тополей устремляются к безбрежным горизонтам и опоясывают землю; по окаймляемым ими дорогам крупнейшие, белейшие лошади везут повозки, груженные свеклой размером с футбольный мяч. Каждая ферма со своим basse-cour [85], псарнями, коровниками, конюшнями, амбарами и сараями занимает место, которого хватило бы для целой деревни. Земля дышит процветанием; преобладающий цвет в это время года – золотой.

– Это поле битвы на Марне, – произнес Валюбер, – где тысячи молодых мужчин были убиты в четырнадцатом году, в такие же дни, как этот, чуть ли не прежде, чем смогли осознать, что находятся на войне. Уланы со своими пиками, кирасиры, сверкающие начищенными доспехами, вступили в бой верхом на конях. Те сражения больше напоминали рыцарский турнир, чем современную войну, – читать о них сейчас все равно что о битве при Азенкуре или Креси. Сложно поверить, что они произошли на памяти нынешнего поколения и что все еще живы много известных нам людей, принимавших в них участие.

Мы приехали в деревню из выбеленных домов с красными и темно-синими крышами, расположенных вокруг церкви двенадцатого века.

– У меня есть дядя, он был ранен здесь, в Сен-Супле. Когда дядя поступил в госпиталь, ему сказали: «Вы участвовали в битве на Марне». Он был в совершенном изумлении. Дядя помнил, что видел нескольких немцев вокруг постоялого двора через дорогу, а потом его сразила пуля, но он понятия не имел, что участвовал в чем-то таком важном, как сражение.

– Ватерлоо в описании Стендаля похоже на это – обыденное и нестрашное.

– Я люблю этот край, но теперь, когда приезжаю сюда, мне становится грустно. Мы должны смотреть на него внимательно, потому что лет через десять он станет совершенно иным. Не будет больше пшеницы или куч навоза, крестьян в синих комбинезонах, лошадей и телег… Ничего, кроме мотористов на тракторах и грузовиках. Деревья исчезают с пугающей быстротой. В прошлый раз, когда я ехал по этой дороге, вдоль нее росли яблони. А теперь вы видите пеньки. Какой-то почитатель художника Бернара Бюффе поставил вместо деревьев эти телеграфные столбы.

– Все равно здесь пока очень красиво, – произнесла я. – Я не видела тех яблонь, поэтому не горюю о них так, как вы. Когда приезжаю в деревню, всегда недоумеваю, как мы можем жить в городах, – это кажется просто безумием.

– Уверен, вы так не думали, когда были в возрасте Норти.

– Когда была в возрасте Норти, я как раз жила в сельской местности и думала лишь о том, как бы перебраться в Лондон.

– Естественно, молодым людям нужна городская жизнь, чтобы обмениваться идеями и видеть, что делается в мире. Позднее ритм жизни замедляется, и мы стремимся к мирным наслаждениям вроде садоводства или просто сидения на солнышке. Лишь немногие молодые люди чувствительны к красоте, вот почему так мало поэтов.

– Да. Но сейчас почти невыносимо думать о том, что человек упускает, находясь в городе. Между тем дни и месяцы пролетают мимо. Плохо узнавать времена года лишь по цветочным и овощным магазинам.

– Я бы назвал это неблагодарным с вашей стороны. Ведь ваше посольство расположено в лесу.

– Да. Однако наш оксфордский дом – нет.

– Когда вы родились?

– В тысяча девятьсот одиннадцатом году.

– А я на год позднее. Значит, мы помним старый мир, каким он был тысячу лет, такой прекрасный и разнообразный, который лишь за тридцать лет разрушился. Когда мы были молодыми, каждая страна имела собственную архитектуру, обычаи и еду. Можете ли вы забыть первое впечатление от Италии? Эти коричневато-желтые дома, все разные, каждый со своим характером, со своими trompe-l’oeil [86] росписями на лепнине? Причудливые, чарующие и странные даже для провансальца вроде меня. А теперь сплошная тусклость! Окраины городов единообразны, и, пожалуй, только в самом центре несколько старых памятников печально выживают, будто в витрине. Венеция по-прежнему чудесна, хотя подступы к ней заставляют меня содрогаться, но большинство итальянских городов заполнены небоскребами и сплетением проводов. Даже Рим перенял эту американскую моду! «Roma senza speranza»[87], – прочитал я в одной итальянской газете. – Валюбер тяжело вздохнул. – Однако наши дети не видели тот мир, поэтому не могут разделить нашу грусть. Это еще одна из многих вещей, которые нас разделяют. Между нами и ими огромная пропасть, порожденная неразделенным опытом. Никогда в истории прошлое и настоящее не были столь разными, а поколения не были так разделены, как сейчас.

– Если они счастливы и благополучны в новом мире, то все это не имеет большого значения, – заметила я.

– Будут ли они счастливы? Полагаю, современная архитектура – это величайшее антисчастье из когда-либо существовавших. Никто не может жить в этих клетках, там нельзя ничего делать, кроме как есть и спать. В свои часы досуга и во время отпуска они выбираются из них. Вот почему молодая пара скорее готова иметь автомобиль, чем что-либо еще, – не для того, чтобы попасть в какие-то определенные места, а чтобы вырваться из того механизма, в каком они существуют. Американцы живут так, между небом и землей, уже на протяжении целого поколения, и мы начинаем видеть результат. Тоска, истерия, сумасшествие, самоубийство. Если все человеческие существа должны к этому прийти, стоит ли продолжать бороться с миром за существование? Так что? – сказал он, едва избежав столкновения с «ситроеном», который на скорости сто миль в час с грохотом выскочил на нас из правого поворота. – Положим ли мы этому конец?

– Нет, – произнесла я, – нам следует подождать и посмотреть. У меня есть несколько дел, которые я должна оставить в порядке, когда уйду, – Норти, мальчики. Все может оказаться не так плохо, как мы предполагаем. Согласна, сейчас меньше счастья, чем когда мы были молодыми, но и несчастья меньше. Я надеюсь, что все уравнивается. Когда бы вы хотели родиться?

– В любое время между Ренессансом и Второй империей[88].

– Но только будучи привилегированным лицом? – усмехнулась я.

– Если бы я им не был, то был бы не я.

Верно. Такие мужчины, как Валюбер, мой отец, дядя Мэттью, не были бы собой, не будь они всегда королями в своих собственных маленьких за`мках. Их племя исчезает, так же как и крестьяне, лошади и аллеи, чтобы, как и они, замениться на нечто менее живописное, почти утилитарное.

– Наверное, русские освоят какую-нибудь симпатичную пустую планету и позволят людям вроде нас отправиться туда жить, – произнесла я.

– Мне это не подойдет, – возразил Валюбер, – я и сантима не дам за океаны, по которым никогда не плавал Улисс, за горы, не пересекавшиеся Ганнибалом и Наполеоном. Я должен жить и умереть европейцем.

Теперь мы молча мчались по древним дорогам, ведущим в Священную Римскую империю, каждый был погружен в свои мысли. Меня больше не пугала скорость, я находилась в приподнятом настроении. Высоко в небе две параллельные белые линии, прочерченные двумя крохотными черными крестиками, показывали, что молодые люди в самолетах наслаждаются жизнью в этот прекрасный день. Вскоре указатель с надписью «Буадорман» возвестил, что мы приближаемся к цели нашего путешествия.

– Мадам де Советер… – сказала я. – Объясните мне…

– Вы никогда ее не видели?

– Прошло уже столько лет. Однажды я когда-то гостила у одной старой женщины по имени леди Монтдор…

– Той, знаменитой?

– Да, полагаю, она была знаменита. Когда мне было восемнадцать лет, я встретила там Советера и его мать. Это единственный раз, когда я его видела.

– Бедный Фабрис! Он был самым обаятельным человеком, какого я знал за долгое время.

– Такой же была и моя кузина Линда.

– Le coquin! [89]Вы говорите, что он прятал ее в Париже месяцами и никто об этом понятия не имел?

– Она не была в разводе. Кроме того, она очень боялась, что дознаются ее родители.

– Да. И война только началась и не казалась тогда серьезной. Все считали, что впереди бесконечная жизнь. Также я думаю, что у Фабриса был кто-то еще, – вот и дополнительный повод для секретности.

– Вы были очень близки?

– Да. Его мать – моя двоюродная бабка. Фабрис был старше меня лет на двенадцать, но, как только я вырос, мы стали закадычными друзьями. С моей стороны это было обожание. Тяжело думать о нем как о мертвом даже сейчас.

– Его мать…

– Вы увидите, что она – опытная пожилая женщина. Фабрис был единственным смыслом ее существования. Теперь, когда его нет, она живет ради денег и еды, в скупости и жадности. Неимоверно богата, ни семьи, ни наследника. Вот почему важно, чтобы она увидела мальчика.

– С вашей стороны благородно взять на себя все эти хлопоты. Вы должны помнить, что он может не расплатиться сполна. Дети непредсказуемы – в его возрасте старики вызывают скуку, а деньги и вовсе не существуют.

– У него хорошие манеры, и он похож на отца. Я удивлюсь, если он ей не понравится.

Сейчас мы находились на небольшой проселочной дороге, вьющейся между разросшихся живых изгородей. Вокруг буквально искрился обильный урожай ягод; я подумала, что с самого детства не видела таких алых ягод. Вскоре мы подъехали к каменной стене парка, покрытой штукатуркой, – и там, примостившись в одном ее углу, словно птичье гнездо, стояла маленькая круглая крытая соломой беседка.

– Не типично ли французское все это? – сказал Валюбер. – Что делает его таким, хотел бы я знать? Цвет той стены?

– И та развалина на холме, с растущим из нее орешником; и деревья в парке, такие высокие, тонкие и аккуратные.

От ворот парка к дому вела аллея каштанов, их листья лежали на подъездной дорожке, невыметенные. Стадо овец под присмотром пастуха с посохом паслось на темно-зеленой траве. Дом, старая крепость, выстроенная вокруг трех сторон квадрата, был окружен рвом, башенки по его углам были увиты плющом и напоминали четыре огромных таинственных дерева. Валюбер заглушил мотор и произнес:

– Я не доверяю этому подъемному мосту. Отсюда мы пойдем пешком.

Пожилой дворецкий открыл парадную дверь задолго до того, как мы к ней приблизились. Он приветствовал Валюбера, как старый слуга человека, которого знает и любит с детства. Дворецкий проводил нас наверх, в круглую белую гостиную, солнечную и уютную.

– Она спустится ровно через четверть часа, – сказал Валюбер. – Грейс считает, что она не может начать делать макияж, пока не увидит, что мы действительно подъезжаем, из страха, что мы попадем в дорожную аварию, и тогда вся пудра, и румяна, и краска для ресниц пропадут зря. Они с Одино сейчас этим занимаются. Он – ее личная горничная, а также дворецкий, сторож, лесник, водитель, садовник и егерь. Никто никогда не был настолько à tout faire [90]. Тот изысканный ланч, что нам предстоит отведать, был выловлен из реки, отстрелен и выращен Одино, а приготовлен его сыном. Жак занимает ответственную должность в Париже, но обязан приезжать сюда и заниматься стряпней, когда у моей тетушки гости. Должен заметить, это бывает раз в сто лет.

– А в Париже он работает шеф-поваром?

– Ни в коем случае! Жак Одино управляет огромным электрическим концерном – он будет производить всю атомную энергию будущего. Жак весьма влиятелен и очень привлекателен, его можно встретить на многочисленных званых обедах – вон его «мерседес», припаркован около огорода.

– Какая очаровательная комната!

– Да, нет ничего прелестнее, чем château-fort [91], заново отделанный в восемнадцатом веке. Эта панельная обшивка работы Пино. Посмотрите на эти кипы иллюстрированных журналов – им свыше пятидесяти лет. Однажды мы с Грейс ждали, пока она спустится, и начали их рассматривать (я особенно люблю художника Матания… вакханалии… гребцы на галере… поединки на копьях и тому подобное). Из них буквально излился дождь банкнот, причем все уже вышли из употребления. Да, она скряга в истинном смысле этого слова.

Вскоре появилась хозяйка, и я подумала, что она выглядит как лет двадцать семь назад, в Хэмптоне. Ей было за пятьдесят, теперь – за восемьдесят. Она казалась пожилой уже тогда. Вероятно, в молодости она была хорошенькой, с маленьким вздернутым носом и черными глазами, но, еще не достигнув среднего возраста, стала тучной; в ее внешности проглядывало нечто свиноподобное. Было сложно представить, что она могла дать жизнь неотразимому Фабрису. Едва не наступая ей на пятки, вновь явился Одино и громко провозгласил:

– Кушать подано!

Мы завтракали в узкой комнате, с окнами по обеим сторонам, из тарелок севрского фарфора, которые, полагаю, в буквальном смысле стоили столько золота, сколько в них было весу.

– Они принадлежали Бофремонам – ты знаешь их очень хорошо, мой дорогой Шарль-Эдуар. Я никогда не позволяю Жаку Одино мыть их. Он прекрасный повар, но весьма ненадежен в других делах.

Ради такого ланча действительно стоило совершить наше путешествие. Мы начали с brochet [92]. Почему brochet так хороша, а щука невкусная, хотя словари утверждают, что это одно и то же? Затем куропатки, за которыми последовали сочные французские отбивные котлеты, совершенно непохожие на огрызок мяса на ломкой кости, который английские мясники выдают за это блюдо. Они были нормально прожарены снаружи, внутри же почти сырые. Вскоре подали вареные яйца с маслянистыми тостами, на случай если кто-то еще не наелся. Потом сыр бри на подложке из соломы и шоколадные профитроли. Я уже начинала привыкать к таким трапезам, но после них всегда пару часов чувствовала тяжесть в желудке.

Попробовав салат, мадам де Советер сказала:

– Уксус!

– Жак в отчаянии, госпожа герцогиня, он забыл привезти лимон.

– Это неприемлемо. Он всегда что-нибудь забывает. В прошлый раз это были трюфели. Слава богу, у меня нет акций его концерна.

– Слава богу, у меня есть, – сказал Валюбер, – потому что они каждый год удваиваются в цене.

Герцогиня задала много вопросов о посольстве, особенно интересуясь, что стало с теми англичанами, кого она знавала там в прошлом.

– Et cette adorable Ava – et la belle Peggy – et ce vieux type si agréable du Service, Sir Charles?[93]

Когда она поняла, что я мало могу рассказать ей о любом из них, то посчитала меня именно тем, кто я есть, – провинциалкой. Валюбер, однако, знал все ответы. Он рассказал ей, что она уже видела меня, в Хэмптоне, после чего герцогиня переключилась на леди Монтдор и ее круг. Тут я справилась лучше.

– Да, она умерла перед войной от сердечной недостаточности, когда ей делали операцию в Швейцарии.

Я не уточнила, что это была операция по пластике ног, которой, вопреки настоятельным предостережениям врачей, ее убедил подвергнуться Седрик, нынешний лорд Монтдор. Он заявил, что отказывается вновь появиться с ней на пляже Лидо, пока это не будет сделано. Ее сердце, изношенное диетами и непосильной светской жизнью, не выдержало наркоза. Поскольку это случилось в очень удобный для него момент, вся история показалась подозрительной, и многие люди открыто говорили, что Седрик ее убил. Вскоре после этого разразилась война, и он удрал в Америку.

– Дорогая, вы же не можете всерьез представить, чтобы он устремлялся в атаку?

Действительно, это была странная мысль. Однако, убив леди Монтдор и отказавшись убивать немцев, он был скверно принят в Англии, когда вернулся сюда после войны. Скоро он уехал обратно и обосновался на своем родном континенте.

– Нынешний Монтдор? Да, он живет в Вест-Индии. Я скучаю по нему. Полли? Она счастлива, у нее много детей, но она утратила свою красоту.

– Фабрис всегда говорил, что так и будет. А любовник леди Монтдор – ce vieux raseur [94] – забыла его имя?

– Малыш Дугдейл? Он стал одним из наших крупнейших биографов.

– А теперь расскажите мне о себе, charmante Ambassadrice[95]. Я слышала, ваши два мальчика учатся в школе вместе с этим маленьким чудовищем Шарля-Эдуара? Я мало знаю о молодых людях, поскольку никогда их не вижу, но слышишь такие истории…

– Неужели? – воскликнул Шарль-Эдуар. – Какие же истории проникают в Буадорман, ma tante[96]?

– Вам судить, насколько это верно, – обратилась она ко мне, – но мне сказали, что мальчики и девочки в наши дни против рождения.

– Против рождения?

– Против того, чтобы быть рожденными.

– Тетя имеет в виду, что их больше не волнует, принадлежат ли они к хорошим семьям или нет.

– Понимаю. – Я-то предположила, что она имеет в виду нечто связанное с контрацепцией. – Но вы думаете, молодые люди когда-нибудь беспокоились о таких вещах?

– Когда я была молода, беспокоились. В любом случае выступать против этого – возмутительно. Внуки одной моей подруги основали газету против рождения – я нахожу это отвратительным, и, таким образом, конечно, одна из девочек вышла за кого-то, кто не был рожден…

– Да, – произнес Валюбер, насмешливо посмотрев в мою сторону, – так не годится. Мы не можем допустить подобное поведение в обществе, хотя, должен заметить, нерожденный молодой человек довольно массивен для бестелесного духа.

– Ты сейчас смеешься, Шарль-Эдуар, но когда твои дочери вырастут, ты будешь видеть это в совершенно ином свете. Расскажите мне больше о ваших мальчиках, мадам. Я слышала, что одного из них зовут Фабрис?

– Он сын моей кузины, которая умерла. Я усыновила его.

Внезапно обе мы поняли, что не можем продолжать этот разговор. Мы посмотрели на Валюбера, и он сразу пришел нам на выручку.

– Когда все трое приедут на рождественские каникулы, я привезу их сюда на несколько дней.

– Да, непременно. Старый Одино может научить их кататься на велосипеде – детям это нравится. Вы отапливаете посольство углем или мазутом?

Глава 16

Когда мы вернулись в посольство, Филип как раз пересекал двор. Шарль-Эдуар отказался от чашки чая. Объяснил, что Грейс мечтает услышать, как прошел наш день, и ему, вероятно, лучше отправиться домой. И он сразу же уехал. Филип вошел со мной в дом.

– Мне очень нравится Валюбер, – произнесла я.

– Особенность сердцеедов в том, что они пожирают женские сердца, – ворчливо заметил он. – Эта ослица Норти опять обедает с ним сегодня вечером.

– Одна?

– Не знаю. Вы читали сегодняшние утренние газеты?

– Нет. Я спешила.

– Не видели Мокбара?

Я замерла. Мы остановились на середине лестницы.

– Что еще?

– Он раскопал, что тот знаменитый француз, который выиграл вашу мать в лотерею, не кто иной, как бедный старый Буш-Бонтан. Мокбар говорит, что в состоянии доказать, что французский премьер – это один из экс-отчимов жены посла леди Уинчем. – Филип вытащил торчавшую из кармана газету. – Вот… способен доказать, да… Ее шестидесятитрехлетняя мать, продолжает он… да, послушайте, это берет за живое… бывшая леди Логан, бывшая миссис Чеддсли-Корбетт, бывшая виконтесса Тринг, бывшая мадам Буш-Бонтан, бывшая миссис Рол, бывшая миссис Плаг, бывшая сеньора Лопес, бывшая миссис Хризолит ныне замужем за человеком из Пимлико по имени «Дедушка» Марксон, двадцати двух лет, организатором «Дедушкиных туров». Проинтервьюированная в Лондоне, миссис Марксон сообщила, что потеряла связь с мужем номер четыре. «Мы были безумно влюблены», – добавила она. На вопрос, правда ли, что месье Буш-Бонтан выиграл ее в лотерею, она ответила: «По-моему, то была томбола».

– А дальше?

– Буш-Бонтан в бешенстве, я уже раз десять говорил с ним по телефону. Он утверждает, что прекрасно помнит жизнь с этой дамой, отчаянной, но хорошенькой и забавной, и кажется, они находились вместе два или три месяца, но он определенно никогда на ней не женился.

– Боже! – воскликнула я. – Это ставит его в неловкое положение. Все равно как спросить человека, когда он собирается перестать бить жену. Если он женился на Сумасбродке, это скверно, но, если он на ней не женился, получается, что это еще хуже?

– Нет-нет, вы не понимаете французов, как сказал бы Дэви. Если он на ней женился, то это конец его карьере, но если он только жил с ней, никто здесь этого не осудит. Не могли бы вы позвонить ей и выяснить?

– Боже милостивый! Но я боюсь, она называет его, – (я смотрела на заметку Мокбара), – мужем номер четыре. Идемте, сейчас позвоним.

Выяснилось, однако, что в этом нет необходимости. В Зеленой гостиной поверх моих послеполуденных писем лежала телеграмма: «Никогда не выходила за него дорогая это было одностороннее обязательство не давала интервью все вопросы к Ворчуну который обещает завтра опровержение ”Дейли пост” Сумасбродка».

– Ну что ж, – сказал Филип, когда я протянула ему телеграмму. – Это облегчает проблему. Если они действительно дадут опровержение в «Дейли пост», французские газеты это не перепечатают. Они гораздо больше завязаны на достоверности, чем наши.

– Вам не кажется, что Мокбар зашел слишком далеко? Не могут ли его уволить?

– Только не его! Вероятнее, что он получит надбавку и сможет лучше кормить свое отродье, пока очередное повышение стоимости жизни не вынудит его сорвать новый куш. – Филип поднял телефонную трубку. – Кэти, соедините леди Уинчем с председателем Совета министров.

– Это мой отчим? – спросила я и рассмеялась. – Слушайте, я получила телеграмму от моей матери, которая, по мнению Филипа, все исправит. Она пишет, что газета собирается дать опровержение относительно ее замужества. Добавляет, что это было лишь одностороннее обязательство.

– Одностороннее обязательство? – с подозрением уточнил Буш-Бонтан. – Что это такое?

– Как будет одностороннее обязательство по-французски? – обратилась я к Филипу и повторила вслед за ним: – Acte unilatéral [97], но у вас здесь такого нет. Понимаете, это означает, что она взяла вашу фамилию.

– Неужели? Не было никакого документа. Но с какой стати ей было брать мою фамилию?

– Для соседей, наверное.

– Но chère Mme l’ Ambassadrice[98], это же было в Харэре[99]! Соседями были эфиопы… Впрочем, не важно, продолжайте.

– Суть в том, что завтра появится опровержение. Боже, мне так жаль… хотя это совсем не моя вина.

– Но все это не имеет значения до тех пор, пока меня не будут считать biganme… Как это по-английски? Двоеженец. Вот это было бы очень досадно. В Верхних Пиренеях это не понравится, как не понравится и родственникам моей покойной жены Пуселярам (текстиль Пуселяр) из Лилля. Единственный человек, кто будет в восторге, – моя невестка: она меня ненавидит, это вполне вознаградит ее за то, что она замужем за внебрачным ребенком. Теперь, конечно, мне припишут сотрудничество с британской разведкой, но поскольку единственным французом, о котором так не говорят, является генерал де Голль, то, полагаю, я это перенесу. Святая Доротея! Она действительно ваша мать? Странно! Не существует двух более непохожих женщин – хотя сейчас я вижу разительное сходство между ней и Норти.

– Я всегда стараюсь этого не видеть!

Закончив разговор с Буш-Бонтаном, я отправилась искать Норти. Ее комнату заполнял писк новорожденных.

– Мелюзина родила шестерых прелестных малышей, умница.

– По-моему, ты говорила, что она старая.

– Да. Они – чудо-детки.

– Ну так что теперь? Не лучше ли, чтобы кто-нибудь сразу их утопил? Прежде чем она к ним привяжется?

– Фанни!

– Я понимаю. Но мы не можем держать их здесь.

– В этом огромном доме? Я только вчера видела во дворе дохлую крысу.

– Значит, это была пришлая крыса. В доме их нет, и у нас живет превосходная кошка на кухне.

– Ладно. Раз ты такая черствая, я их отдам.

– Да, обязательно. Тебе понравилось «Возвращение останков»?

– Это было прелестно. Мы все кричали Vive l’Empereur [100]– немного поздновато, но ничего.

– Я слышала, ты опять идешь куда-то с месье де Валюбером?

– По делу, Фанни. Мне надо серьезно поговорить о porte-feuille [101]. Если assainissement de notre place [102]продолжится в том же духе, все мои прибыли исчезнут, и какой тогда будет моя старость? Сможешь ты себе позволить платить мне пенсию? Я начинаю всерьез беспокоиться об этом.

– Ты говоришь еще хуже, чем Грейс. Постарайся придерживаться какого-то одного языка. Полагаю, ты читала сегодняшнего Мокбара?

– Умненький человечек. Между прочим, Дэви просил меня передать тебе «до свидания».

– Так Дэви отгреб?

– Фанни! Ладно, не бойся, я не скажу Альфреду. Да. Он объяснил, что чувствует, как с каждым вдохом, сделанным в Париже, он наживает себе рак легких.

– Чепуха! Среди всех этих деревьев! Тут совсем не пахнет бензином.

– Он говорит, что именно лишенные запаха выхлопные газы, которые тяжелее воздуха, наносят самый сильный ущерб.

– Должна заметить, что это уже перебор. Сначала он превращает Дэвида в сексуального маньяка, а потом оставляет нас нести на себе это бремя.

– Он храбро вернется, когда декарбонизируется, чтобы проверить, как дела у Дэвида. А тем временем доктор Лекер сделал Дэвиду успокаивающий укол, так что все наши добродетели на данный момент спасены. Вчера вечером Кэти пережила с ним страшный момент – она говорит, что была на волосок от гибели. Эта борода и эти ступни… и как только бедная Дони может… Почему ступни дзен-буддистов всегда такие ужасные? – Норти содрогнулась.

– Жаль, что доктор Лекер не сделал успокаивающий укол Мокбару.

– Нет, Фанни, он же флиртует. Это было бы несправедливо.

– С кем он флиртует?

– Ну, например, с Филлис Макфи.

– Скажи мне кое-что, Норти. Филлис Макфи на самом деле существует?

Широко распахнутые глаза, обиженный вид.

– Что значит «на самом деле»?

– Ты, случайно, ее не выдумала?

– Она моя давняя подруга на веки вечные. (Бедняки не заводят новых друзей – о, не напоминай мне о бедности! Эта проклятая парижская фондовая биржа!) Надеюсь, мне позволяется такую иметь?

– Тогда я не понимаю, почему ты никогда не приведешь ее со мной познакомиться?

– Она работает.

– Где?

– Всемирное что-то.

– Но ведь наверняка не по вечерам?

– Особенно по вечерам, потому что, понимаешь, Земля круглая и в Америке все наступает позднее. Когда это великое, пульсирующее, многолюдное, бурлящее сердце маленького старого Нью-Йорка начинает биться, Филлис Макфи, уравновешенная, квалифицированная, улыбающаяся (не улыбаться – грех), надлежащим образом одетая в свой новейший костюм от Майнбочера, с безупречной прической и красными ногтями, должна быть на Трансатлантической линии. У нее нет времени, чтобы тратить его на людей вроде тебя.

– Тогда как-нибудь приведи ее на ланч.

– Она слишком занята. Не может себе позволить больше, чем un queek dans un drog, что означает французский ланч в аптеке. Только представь, первоклассная жратва среди медицинской ваты… Заставляет задуматься, признай…

– Ну что ж, тогда не приводи. Я не возражаю. Похоже, она работает гораздо усерднее, чем некоторые люди, кого мы знаем.

– Это намек? Не очень добрый, Фанни. У Филлис Макфи есть амбиции, она хочет обниматься со своим шефом (что по-французски означает «начальник», если только это, случайно, не повар). Я не хочу.

– Коль скоро мы заговорили о невидимых существах, то есть еще один человек, которого я никогда не вижу, – месье Круа.

– Он робкий. Ему бы не хотелось, чтобы ты его видела. Да, в качестве твоего секретаря – в такой же степени идущего в ногу со временем, такого же исполнительного и расторопного, как Филлис, – позволь напомнить тебе, что у вас с Альфредом на повестке дня Национальный день Северной Кореи, после чего вы идете на ранний обед с итальянцами, а потом – на чудесную пьесу о холодильниках в театр де ля Вилль. Везет же некоторым!

Вскоре, почувствовав себя свободной, я поднялась в спальню и постаралась забыть о своих тревогах в горячей, ароматной ванне.

Нам потребовалось время, чтобы добраться из посольства Северной Кореи в итальянское. Между семью и восемью часами все американцы, живущие в Париже, выводят свои машины размером с грузовик, сияющие, броские и безвкусные, и отправляются встречаться друг с другом, пить виски и «освежать» свой акцент. Так получается, что в это же время парижане возвращаются с работы домой, и сделать им это непросто.

Когда мы двигались к мосту Альма со скоростью примерно одна миля в час, Альфред сказал:

– Ты выглядишь озабоченной, дорогая. Тебя что-нибудь тревожит?

– Множество разных проблем.

– Например?

– Начать хотя бы с Мокбара. Полагаю, ты не видел эту газету…

– Видел. Филип подсунул мне ее. Редко мне доводилось читать что-то еще более глупое. Буш-Бонтан говорит, что это совершенная неправда, а он должен знать. Право же… если это все…

– Ох, как бы мне хотелось, чтобы было так. Еще меня беспокоит Норти.

– Норти? Почему?

– Любая девушка, столь же привлекательная, как она, должна вызывать беспокойство, пока не выдашь ее замуж. Ее воздыхатели…

– Коллективная ответственность определенно не так опасна.

– Есть один или два, кого я не считаю безопасными. – Мне не хотелось конкретно указывать Альфреду на Валюбера, не имея более веских доказательств его реальной угрозы.

– А тебя удивляет, что они по ней вздыхают? На днях – это было после твоего званого ланча – она провожала вниз мадам Майстерзингер. Я только что проводил бирманцев, а затем направился в комнату миссис Тротт, чтобы позвонить. Когда я вышел, холл был пуст – слуга усаживал пожилую женщину в машину, и у них за спинами, на верхней ступеньке, Норти исполняла некую пантомиму из иронических реверансов. О, я не могу описать, как смешно это было! Конечно, ей было невдомек, что кто-то смотрит на нее. Благодаря этому я осознал, что можно быть безумно влюбленным в это маленькое существо.

– Мы все и влюблены, – произнесла я, – за исключением Филипа. Так хочется, чтобы у Норти была счастливая жизнь, не такая, как у Сумасбродки.

Неожиданно Альфред изрек нечто примечательное:

– Как бы глубоко я ни осуждал твою мать и ее деяния, не думаю, что ее можно назвать несчастной.

Я удивленно посмотрела на него. Мы в семье так привыкли осуждать поведение Сумасбродки, что считали естественной ее огромную неудовлетворенность, к которой оно должно было привести, пусть даже нам просто того хотелось.

– Тебе следует постараться увидеть вещи такими, какие они есть, Фанни. Было ли ее поведение желательным или нет – это одно, а сделало ли оно ее несчастной – совсем другое. Я не считаю, что сделало; полагаю, она абсолютно счастлива и всегда была такой.

– Пожалуй. Тем не менее ты не хотел бы такого счастья для Норти. Я молюсь о том, чтобы она вышла замуж за Филипа и угомонилась.

– Согласен. Я тоже не желаю ей такого счастья. Но я также не желаю ей выйти замуж за него, потому что если Норти это сделает, то, помяни мое слово, все равно не угомонится. Она продолжит свои сумасбродства.

– Альфред, почему ты так говоришь?

– Филип ее не удержит. Недостаточно фантазии и многого другого. Во всех отношениях он превосходит Тони Крейсига, однако не является его противоположностью. Как Тони Крейсиг не годился для Линды [103], так и Филип не подойдет для Норти.

– В известном смысле ты прав – оба они богатые, традиционные англичане, но, право же, это несправедливо по отношению к Филипу.

– Я его люблю, я просто говорю, что он неподходящий муж для Норти.

– К счастью, это не в нашей власти – они должны уладить это сами. Ты что, на старости лет начинаешь интересоваться людьми, дорогой?

– На старости лет? – Фальцет.

– Вероятно, это так. Ты раньше насмехался надо мной, когда я строила подобные предположения.

– Я интересуюсь нашими детьми и считаю Норти одной из них.

– Порой мне хочется, чтобы она была у нас одной-единственной. Нет, конечно, я так не думаю, но мечтаю, чтобы Дэвид и Бэз вошли в этот свой сложный период не в то время, когда у нас полно проблем. В данных обстоятельствах мы мало чем можем им помочь.

– Мы приютили Дэвида и его семью, обеспечили ему медицинскую помощь и все прочее. Бэзил появляется и исчезает, когда хочет, – что еще мы могли бы сделать? Думаю, хорошо, что мы заняты, это отвлекает от мыслей о них. Беспокоиться тут бесполезно, и у нас нет причин упрекать себя. Они просто страдают от болезни роста – ничего слишком серьезного.

– Нет, я упрекаю себя за то, что мы не послали их учиться в Итон. Если бы мы это сделали, они могли бы стать иными.

– Вряд ли. Итон выпускает такой же большой процент чудаков, как другие учебные заведения. В любом случае мы не были тогда достаточно богаты. Мы делали для них все, и нечего тут обсуждать.

– Мы должны благодарить судьбу за то, что есть. С каким нетерпением я жду дня Святого Андрея[104], чтобы забрать домой наших младших мальчиков. Вот они идеальны.

– Идеальны? – Снова фальцет.

– Я имею в виду, такие же, как все.

– Значит, быть такими, как все, идеально? Грейс сказала мне, что они не думают ни о чем, кроме джаза.

– Это фаза развития.

– Без сомнения, как и выкрутасы Бэзила и Дэвида.

– Мое мнение, что учеба в Итоне сведет к минимуму опасность подобных экстремальных фаз в случае Чарли и Фабриса.

– Unberufen[105], – произнес Альфред, и мы въехали во двор отеля «Дудевиль», где находилось итальянское посольство.

Глава 17

Слово «unberufen» прозвучало непривычно в устах Альфреда. То ли из-за возраста, то ли из-за нового статуса – он, похоже, смягчился. Год назад Альфред перевел бы наш разговор в машине на иные темы и не произнес бы «unberufen». Однако, когда на следующий день перед ланчем Кэти сообщила мне, что его лично вызывает по телефону Виндзор, я поняла, что его желание не сглазить было напрасным. Альфред как раз уехал в Компьенский лес отмечать Компьенское перемирие. Я ответила, что приму звонок сама. Без сомнения, случилось нечто неприятное, и напрасно я малодушно молилась, чтобы это оказалась моральная, а не физическая неприятность. Некоторое время на линии была неразбериха: «Алло, Виндзор… говорите, Виндзор…», во время которой в голове моей промелькнуло множество ужасных предположений. В тот момент, когда я услышала голос тьютора, явно недовольный, но не печальный, я приободрилась: значит, Чарли и Фабрис были по-прежнему живы. Тьютор сообщил мне, что мальчики уехали.

– Сбежали? – воскликнула я, пожалуй, слишком жизнерадостно.

– Люди в наши дни больше не сбегают. Хныкающий мальчик, которого стаскивает с почтового дилижанса младший учитель, остался в прошлом.

Я истерически рассмеялась.

– Нет, едва ли это можно так назвать, – продолжил он. – В любом случае побег – спонтанное действие, и оно может вызвать даже сочувствие. Это же был заранее обдуманный, организованный отъезд. Они попросили разрешения поговорить со мной после утренних занятий и объявили о своем отъезде, вполне вежливо, должен заметить. Потом все трое сели в «роллс-ройс», судя по всему, нанятый для этой цели, и укатили…

– Все трое?

– С ними был Валюбер.

– Ах, вот как! А они назвали какую-то причину?

– Причиной была еда – иными словами, никакой причины, поскольку, полагаю, еда у нас превосходная. Я сам ее ем. Они сослались на бедного маленького Билли, который в прошлом полугодии – вы помните эту трагедию – из-за нее якобы намеренно бросился в водослив плотины. Заявили, что возник выбор между групповым самоубийством и немедленным отъездом.

– Негодники! – Я подавила смешок.

– Едва ли мне нужно говорить вам, что я не смогу после этого забрать их обратно. Драма разыгралась на публике – учащиеся видели, как они уезжают. Похоже, они сделали остановку в Слау, чтобы Фабрис попрощался со своей любовницей и тремя детьми.

– Чепуха! – раздраженно бросила я. – Я слышу об этой любовнице из Слау всю свою жизнь – еще с тех пор, как в школе учились мои двоюродные братья. И о семерых женах короля Сиама, живущих за почтой. Типичные итонские байки.

– Не исключено. Я рассказываю вам только для того, чтобы вы поняли, как это действует на остальных учеников. Я не могу игнорировать подобное поведение.

– Да. А месье Валюбер знает?

– Еще нет. Я позвоню ему прямо сейчас.

– Только скажите мне, куда они поехали, хорошо?

– Не имею представления.

– Вы что же, их не спросили?

– Разумеется, нет.

Меня охватил гнев. За что мы платим этому типу? С невероятным легкомыслием он позволил этим детям, которых мы вверили его попечению, служа родине за рубежом, сбежать. Хорошо ему быть таким беспечным – он-то навсегда от них избавился. Мои же беды только начинались, но это, очевидно, оставляло его равнодушным.

– То есть вам больше нечего сказать?

– Боюсь, что нечего.

Я велела Кэти держать линию свободной, на случай если вдруг позвонит мадам де Валюбер. Вскоре я спросила ее:

– Что там с Норти? Я не видела ее сегодня утром.

– Она не спала всю ночь, возилась с котятами. Вроде бы у Мелюзины нет молока – слишком старая, вероятно, – поэтому приходится кормить их из пипетки. Бедная Норти старалась немного поспать, и я ее сменяла каждые два часа. Да еще один из них плохо сосет. По-моему, на линии мадам де Валюбер… это был голос ее дворецкого…

– Фанни, вы au courant [106]?

– Да, конечно. Этот идиот позвонил сначала нам. Я просто в ярости.

– Старый Тартюф! Вы когда-нибудь слышали нечто подобное?

– Это позор, Грейс. Я скажу Альфреду, чтобы ни пенни не платил за это полугодие.

– Мальчики никогда ему много не стоили – Сиги жил на посылки, которые я переправляла ему из Hédiard[107]. Негодяй! Спокойно звонит, дабы сообщить, что позволил мальчикам уехать, даже не взяв на себя труд выяснить, куда они направляются! Я думаю, их всех, бедняжек, в эту самую минуту убивает в тумане сексуальный маньяк…

– Надеюсь, что нет…

– Вы же знаете, что такое Англия, дорогая. А нельзя ли porter plainte [108]против школы?

– Что говорит Шарль-Эдуар?

– Он уехал в свой избирательный округ по случаю перемирия. А Альфред, как я понимаю, уехал в Компьен? Что нам следует сделать? Так ужасно думать, что эти дети совсем одни в Лондоне.

– Мы даже не знаем точно, поехали ли они в Лондон.

– Зная Сиги, я уверена, да. Кто будет их кормить?

– Мне очень хочется туда поехать и посмотреть, что с ними, – сказала я.

– Невозможно. Там, как обычно, туман. Вы разве не заметили, что нет английских газет? А здесь, только посмотрите, такой божественный день…

– В любом случае что толку, если я буду блуждать по Лондону, разыскивая их, подобно матери Томаса Беккета, не имея путеводной нити. Полагаю, нам лучше подождать и посоветоваться с нашими мужьями, когда они вернутся. Будем на связи. Давайте встретимся завтра и все обсудим. Надеюсь, к тому времени мы будем знать больше.

– Вы оптимистка, – произнесла Грейс. – Тогда à demain[109], если раньше не появится каких-нибудь новостей.

Однако во время чаепития она вновь позвонила.

– Ужасная досада, – сказала она, – я только что звонила отцу, на случай если он что-то знает, и конечно же, он накормил их всех ланчем в «Уилтоне». Безусловно, старик на их стороне – а как же иначе? Как все англичане, он и сам вечный школьник. Отец говорит, они съели все, что попало под руку. Дети показали ему меню всех трапез, которые были у них в это полугодие, – они сохранили его как pièces justificatives [110], – и, по его словам, непонятно, как они выдержали столько времени. Естественно, никакого упоминания о моих посылках. Это было хитро со стороны Сиги – путь к сердцу моего отца всегда лежал через его желудок.

– Негодяи! – воскликнула я, перенеся часть ярости с тьютора на мальчиков, что, как я заметила, сделала и Грейс.

– Что меня возмущает, – продолжила она, – так это его признание, что он дал им денег.

– Сколько?

– Он делает вид, будто не помнит, – мол, несколько фунтов. Насколько я знаю отца, у него при себе должно было иметься по меньшей мере фунтов пятьдесят, а насколько я знаю Сиги, он выманил их все. Во время ланча они были все еще живы, хотя и ситуация хуже, чем если бы он с ними не увиделся.

– Разве вы не выяснили, где они остановились?

– Естественно, поинтересовалась. Отец ответил, что не у него. Уж он не станет доставлять себе никаких неудобств!

В это время в разговор вклинилась Кэти и спросила:

– Мы принимаем звонок из Лондона за счет вызываемого абонента?

– Да, – сказала я. – Это наверняка кто-либо из мальчиков. Я вам сразу же перезвоню, Грейс.

– Мама! – Это был Бэзил. – Слушай, ма, вот какое дело. Старина Чарльз, Фабрис и Сиги со мной.

– Бэзил, я так волновалась!

– Значит, тебе известно, что они покинули свой психушник?

– Да, их тьютор звонил сегодня утром, и, конечно же, мы с матерью Сиги пребываем в ужасном состоянии, терзаясь вопросом, что с ними.

– Я подозреваю, что ты решила, будто их кто-нибудь укокошил! Твоя способность к беспокойству превосходит все, о чем я когда-либо слышал. Но так или иначе, зная тебя, я подумал, что лучше облегчу твою душу. Они вполне живы, и никто им не навредил, пока во всяком случае.

– Что они собираются делать?

– Пуститься здесь во все тяжкие. Сейчас они отправились на эстрадное шоу, увидеть своего идола Янки Фонзи.

– У них много денег?

– Вот в этом ты вся, со своей старой буржуазной сущностью. Деньги! Разве ты не знала, что они не имеют значения в современном мире? В наши дни они есть у всех. Собственно, ребята, похоже, вполне прилично ими обеспечены, поскольку объединили сбережения Чарльза, деньги за фотокамеру Фабриса и то, что старый предок Сиги дал им прямо сейчас.

– Где они живут?

– Мой дедуля поселил их в одной хибарке, которой он случайно владеет.

– Тогда быстро назови мне адрес… у меня карандаш… Хорошо. Есть телефонный номер?

– Мне не велено его давать. Они не хотят, чтобы С.П. ворчали на линии, особенно Сиги не желает.

Я знала, что С.П. означает «старые пары», иными словами, нас и Валюберов.

– А они не боятся, что С.П. могут приехать и ворчать напрямую?

– Вообще-то нет. Считают, что наш отец слишком занят, мать Сиги беременна, отец Сиги не станет ронять свое достоинство, а если приедешь ты, с тобой они справятся.

– Да что ты! Позволь сказать тебе, Бэз, я редко была такой взбешенной.

– Это неразумно с твоей стороны, мам. Не понимаю, как ты можешь ожидать от ребят, что они станут по-прежнему терять лучшие годы жизни на этой старой фабрике болтунов.

– В любом случае, дорогой, с твоей стороны было правильно позвонить…

Альфред удивил меня, восприняв новость скверно.

– Не понимаю, почему ты расстроен из-за этого больше, чем из-за Дэвида и Бэза, – удивилась я. – В конце концов, те – интеллектуалы, гораздо более способные, чем младшие мальчики, и очень печально, что им вдруг взбрело в голову вести себя столь эксцентрично. Но вчера ты согласился, что это всего лишь фаза развития, болезнь роста. Так что и с остальными, вероятно, то же самое.

– Я меньше расстроился из-за Дэвида и Бэзила именно потому, что они умнее. У них есть дипломы. Когда они оценят бесперспективность своего нынешнего состояния, то смогут вернуться к более плодотворным занятиям. Кроме того, у них в головах кое-что есть. Мы можем досадовать на них за то, что они не следуют по тому пути, который мы для них наметили, но как человеческие существа они имеют полное право решать сами, чем намерены заниматься. Младшие же мальчики находились лишь на полпути своего обучения – и я не понимаю, как может когда-нибудь быть заполнен этот пробел в их образовании. Для их поведения нет философского обоснования; оно проистекает из безответственности. Ты знаешь, что я думаю по поводу образования.

Я видела, что Альфред, что бы он ни говорил, так же, как и я, рассчитывал, что магия Итона произведет двух типичных, достойных, если даже не особенно ученых молодых людей, и был как разочарован, так и озабочен этой новой вспышкой нонконформизма.

Приехали Валюберы. Шарль-Эдуар был в ярости, а Грейс, похоже, злорадствовала.

– Конечно, бедный Шарль-Эдуар злится на меня, что я была права. Как жаль посылать ребенка в Итон, когда мы могли бы держать его здесь, откармливать и отдать учиться к иезуитам на холм Святой Женевьевы.

– Моя дорогая Грейс, Сиги никогда бы не приняли в лицей Людовика Великого. Это школа для умных мальчиков. Нет. Я послал его в Итон за образованием, а не за назиданиями. У Сиги птичьи мозги, ты должна это признать. Я хотел, чтобы он был по крайней мере хорошо одетой птичкой с приличными манерами. Кроме того, я могу выдерживать его общество лишь в ограниченном объеме. Теперь он опять будет круглый год у нас на руках, если я не сумею убедить принять его в Ле-Рош.

– Если он убегает из Итона, то никогда не останется в Ле-Роше. Придется отдавать к иезуитам – ты должен сходить встретиться с настоятелем.

– Когда пойдете, не могли бы вы попросить его порекомендовать тьютора для наших двоих, – произнес Альфред. – Полагаю, нам придется поселить их здесь, где мы сможем за ними присматривать. Они сумеют, по крайней мере, получить хорошую базу французского языка, прежде чем начнут готовиться в Оксфорд.

– Поселить их здесь? – переспросила я, так же обескураженная этой перспективой, как и Валюбер. Мне казалось, у нас достаточно забот из-за святого дзен-семейства, каравана ухажеров Норти и внезапных появлений Бэзила и его рискованных афер.

– Что еще мы можем сделать? – воскликнул Альфред. – Та школа, которую называют исправительным Итоном для несовершеннолетних, могла бы их принять – но подумай, каких друзей они там приобретут!

– Тогда «Гэббитас и Тринг»?

Альфред обхватил голову руками.

Тут Грейс резонно заметила, что мы забегаем слишком далеко вперед. Мы должны забрать их из Лондона и той лачуги, что нашел для них мой отчим, вернуть их под свое влияние, а потом уж строить разные планы. Мы решили подождать до того времени, когда у них должна будет закончиться наличность, и тогда один из нас поедет туда и привезет их домой.

– Но как насчет вашего отца, Грейс? Если он продолжит их обеспечивать, то деньги у них никогда не переведутся.

– Рада сообщить, что сейчас он уехал из Лондона на охоту и будет отсутствовать по меньшей мере месяц.

Тогда стало очевидным, что именно меня делегируют ехать за ними. Единственной альтернативой этому был Валюбер, а он сам сказал, что слишком зол и непременно потеряет самообладание, когда их увидит. Слова «если приедешь ты, с тобой они справятся» издевательски звенели у меня в ушах, но выбора не оставалось. Я приняла на себя эту миссию.

Так мы все это спланировали для наших сыновей, надеясь исправить тот вред, который они себе нанесли. Нам не приходило в голову, что они откажутся подчиниться. Вскоре нам предстояло осознать свою ошибку.

Мы подождали до конца ноября, затем я послала им телеграмму с оплаченным ответом, попросив их пообедать со мной в отеле «Ритц» на следующий день. Они были достаточно любезны, чтобы принять приглашение. Альфред сказал, это свидетельствует о том, что они голодают и будут легко пойманы, как звери на снегу.

– Теперь они оценили свое положение. До них неизбежно станет доходить, что значит оказаться одним в Лондоне, без денег. Правильно, что мы выждали время.

В день Святого Андрея я прибыла в «Ритц». Когда я распаковалась и приняла ванну, у меня еще оставалось примерно полчаса до назначенной встречи. Заняться было нечем, поэтому я спустилась вниз, села на один из тех маленьких диванчиков под альковом, где регулярно усаживалась всю свою жизнь, и заказала бокал хереса. Не имея собственного дома в Лондоне, я всегда находила «Ритц» приятным, приезжая сюда на день или на пару ночей; это было место, где можно встречаться с людьми, оставлять посылки, писать письма или спрятаться от дождя. Он и сейчас, спустя годы, не изменился. Кружевные салфеточки все так же прикреплены к креслам шпильками, фонтан журчит, как и пятьдесят лет назад. Полы устланы толстыми коврами. И повсюду царит атмосфера роскоши и благополучия. Как и в парижском «Ритце», владельцы были достаточно умны, чтобы не менять убранство, спроектированное Ш. Мевесом, превосходным архитектором, нанятым С. Ритцем. Мне говорили, что покойная леди Колефакс однажды отказалась от заказа переоформить первый этаж, заявив, что было бы неправильным что-либо переделывать.

Я потягивала херес и размышляла о непомерной длине человеческой жизни и любопытных поворотах, какие она совершает, причем ход этих мыслей всегда навевало какое-то место, с которым я сталкиваюсь давно, с нерегулярными интервалами. Многих людей огорчает краткость жизни; меня же, напротив, поражает, как долго она длится. Чем дольше, тем лучше. Как я и надеялась, Париж излечил меня от проблем среднего возраста. Если порой я там тревожилась, то не чувствовала себя подавленной, скучающей или бесполезной, как это бывало в Оксфорде. Я справлялась с работой гораздо тщательнее, чем ожидала. Я не поцеловала президента, не погасила Вечный огонь, и даже, насколько знаю, не совершила никакой серьезной оплошности. Поскольку я не застенчива, а большинство людей, с которыми я встречалась, занимались ответственной, а значит, интересной работой, мне было совсем нетрудно общаться с ними. Филип поделился со мной парой полезных уловок. (Слова: «Я полагаю, вы очень устали, господин министр» «открывали шлюзы».)

Альфред имел несомненный успех с французами, что бы там ни утверждал Мокбар. Он больше соответствовал их представлению об англичанине – неторопливом, серьезном, неразговорчивом, чем сэр Льюис, который любил побивать их на их собственном поле. Все мои переживания касались только детей. Тревоги Альфреда были серьезнее. Он был обязан оказывать давление на французов, добиваясь создания Европейской армии, хотя сам к этому времени убедился в ее неприемлемости. Острова Менкье также по-прежнему доставляли ему много проблем. Однако министр, мистер Грейвли, был, похоже, вполне удовлетворен тем, как решались эти дела. Американцы уверили его, что с Европейской армией все в порядке. Он считал, что сам уже убедил месье Буш-Бонтана отдать острова и что сейчас их переход к Британии – лишь вопрос времени.

От этих мыслей меня отвлекли двое мужчин, которые прошли мимо моего дивана.

– Когда я явился на фабрику, – говорил один, – мне сказали, что семь девушек залетели – ну, в смысле забеременели. Это все новая немецкая машина.

– Ничего удивительного, – усмехнулся другой, – эти новые немецкие машины просто бомба.

Я в своей жизни нечаянно подслушала много мимоходом брошенных замечаний, но ни одно из них не озадачило меня больше. Размышляя над ним, я увидела три фигуры, семенящие в мою сторону от входа с Арлингтон-стрит. Несмотря на стильную одежду, спутать их видовую принадлежность было сложно. Со своей сутулой, беспечной походкой; вялыми ладонями, будто отделенными от длинных, разболтанных рук; с приоткрытыми ртами и дрожащими фигурками, словно их одежда, чересчур маленькая, совершенно их не грела, они бы, несмотря на всю маскировку, даже на Луне мгновенно распознавались бы как итонцы. Передо мной были элегантные, воспитанные англичане, какими я так страстно желала видеть своих сыновей; этот образ, знакомый мне с ранней юности, казался таким правильным, и его мне не хватало в грубой, скороспелой мужественности двух других моих мальчиков. Чарли и Фабрис сменили одежду, но не отказались пока от своей индивидуальности. Какое облегчение!

Глава 18

– Мы не думали, что опаздываем.

– Вы не опоздали. Это я пришла раньше.

– Красивое платье, мам. Мы принесли тебе цветы.

– О, как мило. Большое спасибо… Розы! – (Но это было довольно скверно – розы дороги в день Святого Андрея; вероятно, у них еще оставались какие-то деньги.) – Мои любимые! Отдай цветы портье, хорошо, Чарли? И попроси поставить их для меня в вазу. Ну вот… идемте обедать.

Я подумала, что мальчики так же сильно смущены, как и я, и рассчитывала, что еда всех нас раскрепостит. Они заказали, как я и ожидала, копченую семгу и жареного цыпленка, а затем вежливо попытались сделать так, чтобы я почувствовала себя непринужденно.

– Ты хорошо долетела?

– «Виконтом»?

– Видела новую пьесу Ануя в Париже?

– Вы читали «Пинфолда»?

На все вопросы я ответила «да», но была слишком поглощена другими мыслями, чтобы развивать эти темы. Общий разговор в данных обстоятельствах казался невозможным; я заказала бутылку вина и произнесла:

– Может, теперь вы мне расскажете, что все это означает?

Чарли и Сиги посмотрели на Фабриса, который, очевидно, был у них главным.

– Ты на нас злишься? – спросил он.

– Я больше тревожусь, чем злюсь. Ваши отцы действительно очень сердиты. Но почему вы так поступили?

– Чудовищная еда… – тоненьким голосом возопил Сиги.

– Не надо мне рассказывать про еду, поскольку я прекрасно знаю, что она не имеет к этому отношения. Пожалуйста, назовите реальную причину.

– Ты должна постараться поставить себя на наше место, – сказал Фабрис. – Мы тратим лучшие годы своей жизни, каждый день бесценен, и нужно прожить его, будто он последний. Тратим их в этом темном, мерзком, захудалом месте со всеми этими старыми придурками, талдычащими нам что-то с утра до вечера, и теми несчастными ребятами, что гниют с нами в одной могиле. Это не жизнь, а каторга, мам; нас донимают месяцами. В конце концов стало выше человеческих сил это выносить. Ты нас винишь?

– Что у тебя на джемпере, Чарльз?

– «Янки – парень для меня». Тебе нравится?

– Кто такой Янки?

– Кто такой Янки? Янки Фонзи, конечно, Бомба из Бирмингема. Я-то думал, даже ты слышала о Янки – том самом долговязом Янки из Брума – крутейшем парне на планете. Он – поп-звезда.

– И он парень для тебя?

– Естественно. Конечно, он мужской герой, и ты не можешь впечатлиться им, как мы; многие девчонки не впечатляются, тем более старики. Но мы – его фанаты, его кричащие болельщики, мы следуем за ним с концерта на концерт. Как же он нас заводит!

– Вы должны сходить и сами посмотреть, – посоветовал Сиги. – Tout comprendre c’est tout pardonner! [111]

– Вы считаете, я бы поняла?

– Если бы увидела, то поняла бы, – произнес Фабрис. – Янки, который ломится прямо в атаку, обращается с парнями так, будто выжимает апельсин… Этот чертов микрофон – словно мягкая глина в его руках. Он катается с ним по полу… использует как ружье… швыряет в разные стороны, вертит его, рычит в него. Затем внезапно все меняется, он утихает до набожного речитатива: «Я пересчитываю их, каждую в отдельности, мои четки». Отсюда начинается Шехера-джаз[112]: «Бледные руки, что я любил близ садов Шалимара». «О, Шенандоа, я жажду тебя услышать». А заканчивает чем-нибудь патриотическим: «Прострели, если должен, эту старую седую голову, но пощади флаг моей страны, сказала она». Для каждого что-то найдется, понимаешь?

– Мам, напрягись же и постарайся понять, что чудесная лодочная прогулка не хуже рисового пудинга.

– Предположим, я пойму. Но все это не имеет связи с реальной жизнью, которая очень длинная, серьезная и к которой в вашем возрасте вам следует готовиться.

– Все дело в том, что мы сейчас слишком стары, чтобы готовиться. Перед нами жизнь, она уже началась, мы хотим жить.

– Дорогие мои, это решать вашим родителям. Поскольку мы вас содержим, то должны получить разрешение влиять на ваши поступки.

– Ага! Но я как раз к этому подхожу. Подростки в наше время определенно обладают деловой хваткой. Это не то, что было в старые времена – у какого-нибудь Дэвида Копперфилда. Современному Копперфилду не требуется топать в Дувр и находить тетушку Бетси. Нет, он богат, зарабатывает девять фунтов в неделю. Вот сколько мы зарабатываем. Неплохо для начала?

– Девять фунтов в неделю? – Я опешила. Ничего себе голодающие животные на снегу! Наверняка это сделает мою задачу трудной, если не вовсе невозможной. – За что, могу я поинтересоваться?

– Упаковка.

– Это почти пятьсот фунтов в год!

– Точняк.

– Что же вы упаковываете?

– Бритвы – ну, то есть электробритвы.

– Вам это нравится?

– А разве кому-нибудь нравится работа?

– Разумеется, когда она интересная. В этом и состоит смысл уроков – в том, чтобы человек мог в итоге получить работу, которая более приятна, чем упаковывание.

– Да, об этом мы слышали. Мы в это не верим. Думаем, что все работы одинаковы и своей жизнью ты живешь только в свободное время. Нет смысла тратить бесценные годы, готовясь к работам, которые могут оказаться много хуже, чем упаковывание, когда мы будем старыми и неспособными чувствовать что-либо, хорошее или плохое. В сложившихся условиях мы имеем два выходных и вечера. А между этими просветами нас воодушевляет Янки.

– Но, мои дорогие дети, вы не можете продолжать упаковывать до конца своих дней. Вы должны подумать о будущем.

– Неужели? Вот вы, старики, все думали и думали о будущем, горбатились на это будущее, и куда оно вас завело?

– Вашего отца это завело в Париж.

– А какой ему от этого прок? Сколько выходных он имеет? Как проводит свои вечера? Кто его кумир?

– В любом случае мы хотим наслаждаться сейчас, а не когда станем гнить на корню лет в тридцать или в каком-нибудь наводящем страх возрасте.

– Объясните мне, – продолжила я, – вы что, были несчастны в Итоне? По моему опыту, такого практически никогда не случается.

Они переглянулись.

– Нет… не то чтобы несчастны. У нас было это самое чувство, что жизнь проходит впустую.

– Это не пертширская шайка тому виной? – Я знала, что, когда они только прибыли в Итон, их дразнили (согласно их собственным заявлениям, а по моим представлениям, обесценивали и буквально тиранили) шотландские мальчишки, крупнее и старше их, один из которых был фаг-мастером Сиги и якобы украл у них деньги, а также одолжил и сломал такие сокровища, как фотокамера.

– Да, черные демоны из шотландских Питлохри и Баллачулиша! – воскликнул Фабрис. Остальные затряслись от смеха, видимо, над старой и излюбленной шуткой. – Нет, теперь, когда мы уже больше не детки, они не могут над нами измываться.

– Значит, вы сбежали не из-за них?

– Нет, не из-за них.

– И вас не секли в этом полугодии?

– Секли. Меня высекли за то, что я обсыпал парня тальком, а Сиги – за то, что он засунул голову мальчика в ванну с водой.

– Сиги! – В моем голосе прозвучал такой ужас, что он вздрогнул и быстро произнес:

– Но я не удерживал ее там так долго, как они подумали.

– Мам, никто не против порки, вообще-то.

– Говори за себя, Чарли, – усмехнулся Фабрис.

– Конечно, противно ходить взад-вперед по комнате перед этим, но этого недостаточно для побега. Наши мотивы были положительными, а не отрицательными.

Остальные кивнули.

– Просто у нас возникло ощущение, будто жизнь проходит мимо и мы не извлекаем из нее максимальную пользу.

– Упаковка и рок-н-ролл тоже не лучший выбор. Скоро они перестанут приводить вас в восторг, и где вы тогда окажетесь?

– К тому времени уже ничто не будет иметь значения. Наши подростковые годы останутся позади, и мы умрем. Разве это не грустно?

– Очень грустно, однако это не совсем так. Вы, конечно, состаритесь и умрете, но после окончания вашего подросткового возраста и до вашего смертного одра будут бесконечные годы, которые надо будет чем-то заполнить. Вы что, собираетесь провести их все – все эти тысячи дней, – упаковывая бритвы? Ради этого вы были созданы?

– Ты не поняла, как мы и боялись.

– Почему бы вам не поехать со мной в Париж завтра утром?

Они нервно переглянулись.

– Видишь ли, мы считаем, что в нашем возрасте лучше жить в Лондоне. Париж не особенно хорош для подростков.

– Определенно менее доходный.

– Так вы не поедете? – спросила я.

– Мы подписались на свою работу.

Было бесполезно обсуждать этот вопрос, поэтому мы заговорили о другом. Они спросили, как там Норти.

– Кстати, – сказала я, – она подросток, но абсолютно счастлива в Париже. Норти его обожает.

Они заметили пренебрежительно, что она никогда не изображала подростка.

– «Изображала» – вот подходящее выражение, – произнесла я, начиная терять самообладание. – Изображать и пускать пыль в глаза. Если вы должны были покинуть Итон, почему вам нельзя было сбежать в конце семестра, вместо того чтобы устраивать сцену со своим тьютором и нанимать «роллс-ройс» для отъезда на глазах у всех? Это так вульгарно, мне стыдно за вас. Жаль, что вы не видите, как по-детски выглядите в этих глупых маскарадных костюмах.

– Этот званый обед катится под откос, – вздохнул Фабрис.

– Определенно, – кивнул Сиги.

– Чудовищно, – сказал Чарли.

– Да. Я устала после перелета.

Я посмотрела на своих сыновей и подумала, как мало я их знаю. Я гораздо лучше разбиралась в Дэвиде и Бэзе. Без сомнения, потому, что эти, младшие, всегда были неразлучны. Как с собаками, так и с детьми; один щенок, который сам по себе, становится тебе более близким питомцем, чем двое или трое. Смерть моего второго малыша оставила пустое место между Дэвидом и Бэзилом; каждый из них пребывал в детской поодиночке. Но, пожалуй, я вряд ли когда в жизни бывала наедине с каждым из двух других; я плохо представляла, что они собой представляют на самом деле.

– Не уставай, – произнес Фабрис. – Мы подумали, что могли бы повести тебя в Финсбери-Эмпайр[113]. К сожалению, там будет не Янки (он в Ливерпуле), а очень хорошее поп-шоу.

– Дорогой… нет, я не могу. Я обещала позвонить матери Сиги и сообщить новости. Она ожидает ребенка, Сиги.

Если я надеялась смягчить его этим заявлением, то меня ждало разочарование.

– Знаю! – зло бросил он. – Это скверно с ее стороны. Как насчет непроизводственных доходов? Если она будет продолжать в том же духе, никому из нас ничего не останется.

– К счастью, ты такой спец по упаковке. – Я почувствовала, что заработала очко.

Как только ребята покончили с пудингом, я уплатила по счету и попрощалась с ними. Казалось бессмысленным продолжать эту беседу лишь для того, чтобы услышать, как отвратительно сложились наши с Альфредом жизни, как мы упустили свою молодость – и ради чего? Я действительно устала и, по правде сказать, была подавлена и огорчена. Я не смогла дотронуться до обеда; мне очень хотелось оказаться одной, в темноте. Однако я все-таки позвонила Грейс. Альфред, как я знала, сегодня обедал вне дома, я намеревалась поговорить с ним утром. Она не удивилась, услышав об эстрадном певце.

– Это продолжалось все лето в Бельандаргю – долговязый Янки, парень из Брума; под конец мне хотелось их убить. Это просто мания. Но опять-таки, Фанни, разве они не в стесненных обстоятельствах?

– Я к этому перехожу, – сказала я, точь-в точь как Фабрис. – Держитесь, это худшая часть. У них есть работа – они вполне обеспечены деньгами. Угадайте, сколько они зарабатывают.

– Вероятно… не знаю… вряд ли они стоят больше трех фунтов в неделю?

– Девять.

– Девять фунтов в неделю? Каждый? Это настоящее безумие. Теперь мы никогда их не вернем.

– Вот именно.

– За что они столько получают?

– Упаковка, Грейс. Они занимаются упаковкой целый день, пять дней в неделю, ради того чтобы освободить вечера для Бомбы из Бирмингема.

Последовала долгая пауза, а потом Грейс воскликнула:

– Человек, который дает Сигизмунду девять фунтов в неделю, чтобы тот для него паковал, наверное, не в своем уме! Вы бы видели его вещи, когда он приезжает из школы!

На следующий день в Орли, в толпе встречающих около входа я заметила прелестное личико Норти. При одном только виде этой девушки у меня поднялось настроение, которое, увы, больше не могли улучшить собственные сыновья. Оказывается, она запрыгнула в «роллс-ройс», когда он отъезжал от посольства.

– Все сгодится, чтобы отлынуть от работы на час или два, – откровенно призналась она. – Горячая новость!

– Нет, Норти!

– Я имею в виду хорошую новость – у Кофирепа прибыток. Ой, я так взволнована!

– Это кто, барсук?

– Фанни, напряги память и сосредоточься на моей жизни. Кофиреп – это мои акции. Так что я богата, моя старость обеспечена, ну порадуйся же!

– Не могу выразить, как я рада, особенно тому, что это не барсук.

– Как бы он мог в одиночку обзавестись потомством, бедняжка? Весной я добуду ему милую маленькую жену – я уверена, что он устроил там, в норе, брачные покои. Мы же не хотим, чтобы барсук чувствовал себя разочарованным? Ох, я умирала от желания кому-нибудь рассказать. Альфред толком не слушал – он в бешенстве из-за мальчиков. Филип сказал только, что ему хотелось бы знать, есть ли действительно конкурентоспособная нефть в Сахаре. Святых деньги не заботят, или, во всяком случае, так они говорят. Я заметила, что мне всегда приходится платить за такси, когда мы едем вместе. Это плохо, когда рядом нет никого, кто бы заинтересовался, – слава богу, что ты вернулась.

Больше Норти ни слова не сказала о мальчиках; либо проявляла такт, либо была слишком поглощена собственными делами – я подозревала последнее. Она продолжала болтать, пока мы не приехали домой. Когда мы остановились во дворе, я увидела группу людей, явно не поклонников Норти, ждавших у входа в ее жилище.

– Мистер Уорд, – пояснила она, – любезно позволил мне разместить объявление в сети Г. Смита с предложением моих котят в хорошие руки. Это создает мне много дополнительной работы – наведение справок и тому подобное. Хозяева должны быть людьми особенными, как ты понимаешь. Они должны пообещать… не кастрировать котят, жить на первом этаже с садом (я сама еду и проверяю), и, главное, они не должны быть связаны ни с каким ученым, фармацевтом или меховщиком. Котята пока не готовы покинуть нас с Кэти; это все рассчитано на будущее.

Конечно, Мокбар надлежащим образом возвестил миру, что сыновья посла покинули Итон, потому что директор школы пригрозил их выпороть, и теперь задействованы такой-то лондонской фирмой в своем отделе упаковки. Мокбар уже меня почти не раздражал и даже не вызывал кривой усмешки. Я начинала привыкать к его стилю и наблюдениям, которые сопровождали все наши действия. Заметки Мокбара больше не заставляли меня переживать за карьеру Альфреда. Шесть миллионов человек читали их, как сообщалось, и, очевидно, считали приятным вымыслом. Слишком часто адвокаты какой-нибудь жертвы обязывали Мокбара отказаться от своего заявления, чтобы публика больше доверяла его слову.

Несколько дней спустя Шарль-Эдуар спешно улетел в Лондон. К моим тайным ярости и раздражению, он вернулся в тот же самый вечер, таща за собой молодого Сигизмунда. Об этом рассказала мне Грейс, добавив:

– Он щелкнул кнутом, дорогая. Слава богу, что я замужем за французом. Что ни говорите, а они все же обладают в семье кое-каким авторитетом!

– Дело в том, что Альфред не может туда поехать прямо сейчас. Мне не следует беспокоить его, подстрекая это сделать. У него трудное время, он очень занят.

– Еще бы. Англичане! Не описать словами, что я чувствую! Они, попросту говоря, ведут себя ужасно. Уверена, сэр Альфред не может этого одобрять. Этот Ниам с его официальным визитом! Фанни, это предел! Этот колониальный царек буквально съел сотни французов, а теперь получил заем от Сталина… Да, я знаю, но по мне они все Сталины, я не могу постоянно заучивать их новые имена… так что теперь он сможет схватить и съесть новые сотни.

– Грейс, в профиле доктора Ниама, который я читала, сообщается, что он вегетарианец и очень профранцузский в душе.

– Они хотели сказать, в желудке. Ладно, у меня получилась шутка, я должна рассказать Шарлю-Эдуару. В последнее время я неважно себя чувствую.

– Утверждают, что он привержен западному миру и обладает юмором.

– Неужели? Англичане нам союзники или нет?

Как мне хотелось выяснить, каким таким кнутом щелкнул отец Сиги, заставив сына повиноваться. Похоже, ни я, ни Альфред не были способны на подобное. Когда наши мальчики отказывались прислушиваться к голосу разума, мы просто опускали руки. До меня начинало доходить, что как родители мы потерпели провал. Пока бунтовали все три мальчика, я еще могла это выносить; теперь же, когда Сиги подчинился родительской власти, дурное поведение наших двух высветилось ярче. Несомненно, нам тоже следовало найти какой-то способ справиться с ними.

– Горячая новость! – провозгласила Норти. – Угадай, почему Сиги вернулся?

– Месье де Валюбер поехал туда и щелкнул кнутом.

– Ну, если ты действительно хочешь знать, то он туда поехал, потому что у Сиги возникли проблемы с полицией. Его поймали за руку, когда он тырил бритвы.

– Что он делал, дорогая?

– Они упаковывали бритвы… тебе ведь это известно, не так ли? И получали девять фунтов в неделю, что, между прочим, заставляет предполагать, что квалифицированным секретарям в посольствах недоплачивают, но не будем об этом. Умный Сиги обнаружил, что если каждый день тырить по нескольку штук (нет, Фанни, перестань меня спрашивать, что означают слова, напряги мозги и слушай), то можно увеличить навар на целый фунт. Но поскольку он пока не привык красть, его поймали, и поднялся страшный шум. Шарлю-Эдуару пришлось поехать и выкупить Сиги, а не то бы его упекли в исправительный дом для несовершеннолетних или куда там еще. Представляешь?

Я почувствовала превосходство.

– Бедная Грейс, – промолвила я, – как ужасно.

– Кстати, старой иностранной даме не надо об этом рассказывать.

– А! Совершенно верно – не надо. Так что, Шарль-Эдуар в ярости?

– Ничуть. Он считает, что это забавно, и радуется, что Сиги передали в его руки. Теперь тот все-таки будет вынужден отправиться к строгим иезуитам.

– Вряд ли даже строгие иезуиты принесут этому парню много пользы – он все равно плохо кончит.

– Чарли и Фабрис теперь получили хороший навык, – усмехнулась Норти.

– Навык тырить?

– Да. Сиги говорит, что по дороге домой он изобрел метод защиты от дурака и любезно позвонил им, чтобы сообщить. Мол, теперь они в одночасье разбогатеют.

Глава 19

Дэвид стал, бесспорно, выглядеть лучше с тех пор, как за него взялся доктор Лекер, он даже стал немного опрятнее. Похоже, в нем возрождался интерес к мирским, не дзеновским делам. Однажды Дэвид пошел со мной в Лувр и даже посмотрел вместе с Дон картины. Я привязалась к ней, а это показывает, что речь не является существенным фактором в межличностном понимании. (Норти сказала: «А кто в этом сомневался? Подумай о Божьих тварях и о том, как хорошо мы с ними ладим без слов».) Я очень надеялась, что, если улучшение в состоянии Дэвида продолжится такими же темпами, он вернется в университет и займется карьерой.

Недавно он сказал мне, как бы между прочим, что они с Дон собираются возобновить путешествие на Восток. Да, мне было жаль, что это будет Восток, а не Запад, тем не менее я испытала такое облегчение, что поначалу едва ли озаботилась тем, какое направление они выберут. Присутствие в доме Дэвида приносило неудобства. Слуги и весь персонал Альфреда его не любили. Английские политики и важные чиновники, которые приходили к нам, не получали удовольствия, видя за завтраком Дэвида в балахоне и с босыми ногами. Он действовал на нервы отцу. Всякий раз, когда у Мокбара не было на примете подходящей истории для публикации, он прибегал к написанию какой-нибудь злорадной заметки о сыне посла. Как отрадно сознавать, что дзен-семейство наконец пришло в движение! Скрывая улыбку, я произнесла:

– Ты сообщишь мне, когда тебе понадобится, чтобы Жером отвез тебя на вокзал?

– Не на вокзал, на дорогу. Отправь нас в Провен; после этого мы позаботимся о себе сами.

– С Дон в ее теперешнем положении? Нет, Дэвид, это неразумно.

– Беременные женщины имеют поразительные способности к выживанию. Это было давно доказано. Но все-таки я думаю, что мы оставим маленького Чанга здесь.

Волна облегчения отхлынула, радость исчезла. Я могла бы и догадаться, что где-то появится подводный камень.

– Нет, так нельзя, – возразила я. – Кто будет о нем заботиться?

– Миссис Тротт и Кэти его просто обожают.

– Мы все его просто обожаем, но дело не в этом. Ни у миссис Тротт, ни у кого-либо другого здесь нет времени нянчить маленького Чанга. Он твой подопечный, ты за него отвечаешь. Ты его усыновил, никто не просил тебя об этом! В любом случае зачем тебе это было?

– Мы хотели брата для нашего малыша, чтобы они могли расти вместе. Мне в детстве не нравилось, что я был на три года старше Бэзила. Мы с Дон не собираемся повторять эту вашу ошибку.

– Но если он будет здесь, а ваш малыш на Востоке…

– Как только наш ребенок родится, он должен будет присоединиться к маленькому Чангу. Я сразу же отправлю его к вам, чтобы они могли развертывать свое сознание вместе.

– То есть я должна взращивать твою семью?

– Тебе это будет во благо. Женщины среднего возраста, которым нечем заняться, – это одна из серьезнейших проблем, с какими сталкивается современный психолог.

– Но у меня уже намного больше дел, чем я успеваю выполнять.

– Фуршеты… примерка одежды… ничего такого, во что можно окунуться с головой. Ты должна постараться не быть такой эгоистичной. Подумай о бедной Дон, ты же не можешь заставлять ее таскать половину колыбельки, как она это делала. Чанг набрал вес, а она не очень хорошо себя чувствует.

– Оставь ее здесь. Я с удовольствием подержу ее у себя. Тогда Дон сможет родить своего малыша в нормальных условиях, бедняжка.

– Я женился на Дон не за тем, чтобы оставлять ее. Она нужна мне постоянно.

Неожиданно пришла Дон с гражданином мира на руках, издающим яростные китайские звуки. Я подумала, что она выглядит слабой.

– Дон, Дэвид только что сказал мне, что снова отправляется в путь. Почему бы тебе не остаться тут с маленьким Чангом и всеми нами, по крайней мере пока не родится ребенок?

Я забыла о ее немоте; взгляд ее огромных глаз устремился на лицо мужа, и тот ответил за нее:

– Видишь ли, у нее нет никакого желания с комфортом оставаться здесь. У Дон никогда в жизни не было такого буржуазного дома.

Я пошла в свою комнату и позвонила Дэви. Умоляла его приехать и спасти ситуацию. Он был неуступчив и неотзывчив. Сказал, что в настоящее время не имеет возможности приехать.

– Портьеры в моей гостиной непригодны – слишком короткие и узкие. Их нужно переделать, и я должен находиться здесь, чтобы присмотреть за этим. Подобного рода вещи раньше делала твоя тетя Эмили; при ее жизни все в доме было идеально. Плохо быть вдовцом; с ее стороны было очень дурно умереть.

– Дэви, ты не понял, насколько все серьезно с Дэвидом.

– Моя дорогая Фанни, ты проявляешь по отношению ко мне неблагодарность. Ты просила меня, чтобы я от него отделался; ну так он уезжает, разве нет?

– Да, но…

– Если Дэвид едет на Восток, а не на Запад, то это твоя вина, потому что ты не настояла на докторе Джоре. Я говорил тебе, что в сочетании с обычным врачом требуется психиатр. Доктор Лекер укрепил его силу воли, работая с его железами и корректируя его инертность. Доктор Джор изменил бы направление его мысли. Отвергнув доктора Джора, ты отдала Дэвида на откуп дзен-мастеру. В другой раз, возможно, ты позволишь мне судить, как следует поступать.

– Я бы так не возражала, если бы не Дон. Я считаю, он убьет ее, бедняжку.

– Нет, не убьет. Женщины практически несокрушимы, знаешь ли.

– Тогда подумай о нас с Альфредом, нам придется заново обустраивать ясли. На сей раз китайские.

– Сожалею, – произнес Дэви. – А сейчас я должен идти, а не то опоздаю на встречу с Арчерами. – И он положил трубку.

Дэвид и Дон отбыли во второй половине дня. «Роллс-ройс» довез их до Бар-ле-Дюка и вернулся только на следующий день. Дэвид одолжил деньги у всех без исключения людей в посольстве. Все они, сочувствуя положению Дон и, вероятно, уверенные, что я верну им долг (как, разумеется, и случилось), выложили столько, сколько смогли. Это составило весьма кругленькую сумму. Миссис Тротт нашла крепкую крестьянскую девушку из Бретани, чтобы ухаживать за Чангом.

– Горячая новость! – сказала Норти Альфреду. – Верный Эми получил указания от лорда Ворчуна обеспечить вам первосортное обслуживание.

– Неужели? – Фальцет. – А как оно отличается от того, что я получал до этого?

– Как отличается? До настоящего времени вы получали только третий сорт, смягчаемый при этом бесценным Эми по причине того, что он очень любит нас всех.

– Эми любит меня?

– Да, он всегда говорит: мне нравится этот человек. Он преклоняется перед вами. Для него тягостна его обязанность писать все эти отвратительные и не вполне правдивые вещи про нас, когда он спит и видит стать частью семьи.

– Частью семьи? В каком качестве, могу я спросить?

– Вы могли бы его усыновить.

– Спасибо. У нас уже есть Чанг и барсук, вряд ли нам нужны еще какие-то питомцы.

– Бедняга.

«ПРОВАЛ

Не секрет, что деятельность сэра Альфреда Уинчема в Париже обернулась провалом, и Уайтхолл ныне желал бы заменить его более энергичной личностью. Хорошо известная склонность сэра Альфреда к университетской интриге не продвинула его далеко по извилистым тропинкам французской внешней политики. Чувствуется, что нужен более опытный профессионал, а тем временем англо-французские отношения никогда не были хуже.

ДРУЖБА

Принимая во внимание старую дружбу месье Буш-Бонтана с матерью леди Уинчем (впервые обнародованную в этой колонке), французские политические круги понимают, что посольство отдает печальное предпочтение его партии. Члены оппозиционных партий больше не принимаются. Сэр Альфред оторван от французского общественного мнения.

РАНГУН

Хорошо информированные круги делают предположения относительно будущего сэра Альфреда, и ходит слух, что он скоро может быть переведен в Рангун[114]».

Норти и Филип наперегонки прибежали ко мне в спальню в то утро, когда появились эти едкие заметки. Она плюхнула Чанга на мою постель. Я всегда немного занималась им после завтрака и находила мальчика очаровательным – довольный, здоровый ребенок, смешливый и всегда готовый порадовать. Когда я была с ним, то думала, что, вероятно, его поколение в будущем отвергнет антишарм, который сейчас в моде, может, даже выработает чувство юмора и будет стремиться привлекать, а не отталкивать. Если мой внук окажется хотя бы наполовину так мил, как гражданин мира, я совсем не буду сожалеть о том, что мне приходится воспитывать их обоих.

– Наконец-то Мокбар пал жертвой собственной глупости, – усмехнулся Филип. – Полагаю, это требует принятия мер. Альфред должен поговорить со своим адвокатом, и, не исключено, мы даже сумеем избавиться от него.

– Тогда бедняжка будет голодать, – заметила Норти.

– Пусть.

– Фанни, это жестоко. Как насчет его малышей?

– Они выживут, – сказала я. – А что, англо-французские отношения действительно так плохи, Филип?

– Боюсь, в этой части он прав. Это не вина Альфреда, но отношения накалились и грозят серьезным кризисом. Мы полны решимости заполучить те чертовы острова и помочь американцам перевооружить немцев.

– Кажется безумием, не правда ли?

– Нет, если мы действительно намерены привлечь их в качестве союзников.

– Не понимаю, почему люди хотят иметь немцев на своей стороне? – удивилась Норти. – Мне еще не доводилось слышать, чтобы они выиграли войну.

– Они были бы хороши с французскими генералами.

– Хоть бы все это разрешилось! Биржу сильно лихорадит от этого.

– Еще бы! – воскликнул Филип.

– Я должна покориться судьбе. Оставить тебе Чанга? – спросила она. – У меня уйма работы.

– Да, оставь его, – ответила я. – В последнее время твоя работа была удовлетворительной. Ты умница, и я тобой довольна.

– Это хорошо известное лекарство от разбитого сердца, – промолвила Норти, трагически посмотрев на Филипа.

– Продолжай, – сказал он. – Мне это нравится.

– Дорогая, что ты делаешь сегодня вечером? – спросила я.

– Доктор Лекер.

– Lecoeur soupire la nuit le jour, qui peut me dire si c’est l’amour?[115]– произнес Филип.

– Да.

– И я полагаю, – продолжил он, – что всякий раз, как ты проходишь мимо Бурбонского дворца, статуи Сюлли и Л’Опиталя сходят со своих постаментов и кланяются тебе?

– Да, кланяются. Это англичане меня не ценят. Всем пока.

Когда Норти ушла, мы с Филипом рассмеялись.

Он сказал:

– Принимающие у себя гостей жены здешних дипломатов негодуют на Норти, потому что к числу ее поклонников примкнул Тони де Ламбеск – да, Фанни, этот маленький белокурый парень, которого ты встречаешь повсюду. Они рассматривают его и меня как единственных в городе пригодных холостяков – мы должны обслуживать все их званые обеды. Существуют сотни одиноких французов, которые хотели бы быть приглашенными, но вы же знаете, каковы эти женщины – слишком робкие, чтобы попробовать кого-нибудь нового. В этом случае им, возможно, придется иметь дело с неожиданным диалогом, а этого нельзя допустить. Разговор должен течь по знакомому руслу, в соответствии с некой избитой старой формулой. Предположим, кто-то упоминает графа Пьера[116] – конечно, правильно будет сказать, что он просто обожает свою невестку[117]! А вот чужак мог бы спросить, имеете ли вы в виду исследователя Пьера Радиссона. Или, того хуже, графа Пьера из «Войны и мира»? И вся компания почувствует, что был взят неверный тон, – они даже могли бы начать использовать свои мозги. Это неприемлемо. Они любят вялую игру в мячик и не желают, чтобы умные молодые технари нарушали границы. Мы с Ламбеском знаем правильные ответы, хоть разбуди нас среди ночи. Но теперь он всегда либо идет куда-нибудь с Норти, либо надеется на это. Выжидает до последнего момента, молясь, чтобы она была не занята. Бесполезно приглашать его заранее. Единственная надежда – позвонить ему в половине девятого и заставить прийти, раздосадованного в таком случае. Это сильно разладило светскую жизнь. Пора уже Норти выходить замуж, такие вот дела.

– Да, но за кого?

– Кто там есть? Буш-Бонтан малость староват… тот начальник канцелярии (всегда забываю его имя) уродливый… Круа вроде бы беден…

– А это имело бы значение?

– В случае с Норти? Она бы мгновенно извела бедного человека.

– А Круа вообще существует? Я до сих пор его не видела, а вы?

– Кто-то же научил ее французскому; она тараторит со скоростью сто миль в час. Затем Лекер – он слишком занятой… Шарль-Эдуар слишком женатый (к сожалению)… посол Нормандских островов имеет рыночного грузчика, которого обожает… А вот еще Эймиас, как насчет него? Подходящий вдовец.

– Я против, – сказала я.

– Тогда остается Ламбеск, хотя ему нужно позолотить свой герб[118].

– А почему бы вам на ней не жениться? – бесстрашно спросила я.

– Что ж, знаете, я бы мог. Несмотря на всю ее суету, теперь, когда я к ней привык, не могу представить жизнь без Норти. Полагаю, она – последняя из очаровательниц. Девушки с «конскими хвостами», похоже, не интересуются ничем из того, что я люблю, и меньше всего сексом. Они примыкают к стилягам и битникам и кочуют с ними по Европе, деля постель при случае. Бывает, что в постели трое, если так дешевле, и, вероятно, ничего не происходит! Секс совершенно несуществен. Появляется ли по ходу дела ребенок или нет? Они не очень-то и замечают. А что касается Норти, она – порочная штучка, но по крайней мере способна доставлять радость, и, честное слово, как же хорошо это у нее получается!

– Норти вовсе не порочная, – возразила я. – Даже думаю, что она добродетельна.

– В любом случае Норти – человеческое существо. Не исключено, что в итоге я к ней посватаюсь.

– Только, Филип, не откладывайте это слишком надолго, а то, знаете, она влюбится в кого-нибудь другого!

Глава 20

Вскоре приехал сэр Харальд Хардрада, чтобы прочитать свою лекцию. Она была блестящей и имела большой успех, ведь сэр Харальд являлся одним из немногих ныне живущих англичан, которые, как признавали даже французы, мастерски владеют языком. Поскольку им ненавистно слышать, как его коверкают, и они не любят слышать никакого другого, иностранных лекторов в конце их выступления чаще хвалят из лести, чем искренне (впрочем, они не чувствуют разницы). Все мы отправились в Сорбонну, где и состоялась лекция, а затем Милдред Юнгфляйш дала званый обед. Там присутствовали сэр Харальд, месье Буш-Бонтан, Валюберы, Гектор Декстер с женой, американская пара Джоргман, Филип и Норти и мы с Альфредом. Декстеры получили от Госдепартамента реабилитационный документ, к огромному облегчению их соотечественников в Париже. Похоже, будучи сытым по горло политической деятельностью, мистер Декстер теперь действовал как лицо, поддерживающее связь между ведущими французскими и американскими арт-дилерами.

Миссис Юнгфляйш жила в доме в стиле модерн, 1920 года, неподалеку от Булонского леса. Гостиная, выкрашенная в сияющий белый цвет и без всяких декоративных украшений, имела неестественно высокий потолок и лестницу, ведущую на галерею. Это создавало эффект плавательного бассейна. Возникало ощущение, что кто-то может в любой момент нырнуть, например, премьер-министр Англии или какой-нибудь улыбающийся молодой кандидат на американский трон. Почти что единственным предметом мебели был огромный пуф в центре комнаты, на нем людям приходилось сидеть спинами друг к другу. По обычаю всех американцев Милдред оставила час между прибытием гостей и объявлением обеда, во время которого можно было выпить бурбон.

Буш-Бонтан присутствовал на лекции. Они с сэром Харальдом были старыми друзьями. Теперь они сидели на пуфе, выгибая шеи, чтобы пообщаться друг с другом.

– Превосходно, мой дорогой Харальд! Ничто не могло быть более важным и умным, чем ваше сообщение о Фашоде[119] – не зря вы получили Королевский Викторианский орден! Мне очень понравилась встреча между Китченером и Маршаном на Аргоннском фронте – когда-нибудь вам надо прочитать страницу из Киплинга, где он описывает наивную радость французских солдат, которые были очевидцами этого. Они думали, будто топор войны был зарыт навсегда, и если мы выиграем войну, les Anglais [120]станут близкими друзьями и оставят нам наши немногочисленные владения. В общем, не важно…

– Как все французы, – вежливо произнес сэр Харальд, обращаясь ко всем гостям, которые выворачивали шеи, чтобы следить за разговором, – господин премьер в своем сердце великий поборник нашей империи.

– Мы защищаем себя, как только можем, – сказал Буш-Бонтан. – Бедный Маршан, я хорошо его знал.

– Вы уже жили в Фашоде с Сумасбродкой, когда он прибыл?

– Нет. Каким бы я ни был акселератом, в полугодовалом возрасте я еще жил с родителями.

– Вы не представляете, как заинтригованы были мы все, узнав, что знаменитым французом в ее жизни был не кто иной, как вы, собственной персоной. Я всегда воображал старого таможенника с бородой и деревянной ногой.

– Вовсе нет. Веселый молодой этнограф. Доротея… была так мила…

– Я и понятия не имела, что у вас такое африканское прошлое, Жюль. Чем вы там занимались?

– В те дни я страстно увлекался этнографией. Мне удалось попасть в экспедицию Джибути – Дакар.

– О! Все становится ясно как день. Значит, это вы увезли харэрские фрески?

– Увез? Мы их обменяли.

– Любезно сообщите миссис Юнгфляйш и ее гостям, на что вы их обменяли?

– Хороший обмен – это ведь не грабеж, полагаю. Харэр приобрел несколько восхитительных настенных росписей в ранней манере вашего покорного слуги и даровитой матери вашей гостьи. Как мы были деятельны и счастливы, рисуя эти грандиозные фрески! Пожалуй, то были счастливейшие дни в моей жизни. Все были так довольны – «Фуззи-Вуззи»[121] гораздо больше предпочитали нашу живую и яркую живопись тем старым заплесневелым штукам, что находились там прежде.

– Мы не говорим «Фуззи-Вуззи», – произнес сэр Харальд.

– Правда?

– Да. Как и ваша внешняя политика, это старомодно.

– Hélas! Я старомоден, а также стар. C’est la vie, n’est-ce pas, Mees? [122]

– Когда вы опять падете? – спросила Норти. – (Черт возьми, у меня болит шея!) Мы теперь никогда вас не видим, это скучно.

– С помощью нынешнего окружения это должно случиться со дня на день. Что вы готовите для нас, Харальд?

Сэр Харальд порозовел и выглядел виноватым. Гектор Декстер, который при слове «фрески» навострил уши, поинтересовался:

– А где харэрская роспись сейчас, господин премьер?

– Благодаря мне – в безопасности, в запасниках Лувра, где ни один человеческий глаз никогда ее не узрит.

– У меня есть клиент в Штатах, он занимается африканским искусством безупречного происхождения. Нет ли еще каких древних фресок в Харэре или его окрестностях?

– Нет, – ответил сэр Харальд, – лягушатники все умыкнули.

– Мы больше не говорим «лягушатники», – заметил Буш-Бонтан, – это старомодно, как отнятие чужих островов.

Наступило молчание. В бокалах позвякивал лед, миссис Юнгфляйш предложила всем икру. Сэр Харальд отвернулся от Буш-Бонтана к противоположной стороне пуфа и сказал:

– А сейчас, Гек, мы хотим услышать о России.

Гектор Декстер прочистил горло и заговорил нараспев:

– Мой повседневный опыт пребывания в Советской Социалистической России был запечатлен на долгоиграющей грампластинке, которая будет свободно предоставляться всем членам Североатлантического альянса. Копию вы сможете получить, подав заявку своему послу в НАТО. Я пробыл там, как вы, возможно, знаете, восемь с лишним лет, но по прошествии самой первой недели пришел к заключению, что образ жизни советского социалистического гражданина неприемлем и никогда не сможет быть приемлемым для того, кто узнал американский образ жизни. Затем мне потребовалось восемь с лишним лет, чтобы найти какой-то способ покинуть страну, с помощью которого я мог бы без проблем вывезти с собой Кэролин и юного Фостера. Для меня стало еще важнее выбраться оттуда потому, что мой сын Фостер, которому сейчас пятнадцать лет, лишь на десять пунктов не дотягивает до гения, и этот гений был бы безуспешным и излишним, иными словами, растраченным понапрасну за железным занавесом.

– Почему? Там не может быть так много гениев?

– Там присутствует этот устарелый, недальновидный взгляд на жизнь. Они не оценили широких потенциальных возможностей, огромного неосвоенного богатства мира искусства. У них зацикленность на литературе. Они не осознают, что письменное слово уже пережило свои лучшие дни. Книги – это устаревший концепт. Мы в Америке, с упреждением в один шаг вас, западноевропейцев, перестали их покупать. Вы никогда не увидите женщину или мужчину, читающих книгу в нью-йоркской подземке. А вот в московской подземке это делает каждый пассажир.

– Это плохо, Гек, – веско произнес мистер Джоргман.

– Почему это плохо? – спросила я.

– Книги не содержат рекламы. Публика большого современного индустриального государства должна читать журналы или смотреть телевидение. Русские несовременны, они не реалисты, источают затхлый дух прошлого.

– Значит, юный Фостер будет заниматься искусством?

– Да, сэр. Я планирую, что, когда моему мальчику исполнится двадцать один год, он будет распознавать точно авторство любого изображения на любом холсте (или дереве, или штукатурке), фабричный знак каждой известной марки фарфора и каждого известного изготовителя серебра, фабрику, изготовившую каждый ковер и каждую шпалеру…

– В общем, – произнес сэр Харальд, – он будет способен различать художников Руо и Форда Мэдокса Брауна.

– Не только. Я хочу, чтобы он изучил рынок произведений искусства от начала и до конца. Он должен научиться очищать арт-объекты, упаковывать их в клети и ящики, равно как и обнаруживать их, приобретать и перепродавать. От блошиного рынка до будуара Джейн Райтсман, если можно так выразиться.

– Подобный талант мог бы использоваться в Зимнем дворце.

– Слишком много предубеждений против Запада. Русские не обладают корректным мышлением. У меня был неприятный опыт полемики с отдельными гражданами, чьему мышлению настолько не хватало объективности, что стало понятно: оно эмоционально обусловлено и может измениться только благодаря смене мировоззрения. Кроме того, гипотезы, теории, идеи, обобщения, осведомленность о существовании вопросов, не получивших или не имеющих ответов, не являются частью их умственного багажа. Поэтому ментальные контакты, которые Кэролин, я и юный Фостер Декстер могли поддерживать с гражданами Советской Социалистической России, были весьма неудовлетворительны.

– Но, Гек, – произнес озорной сэр Харальд, – можно было бы вас спросить… Не то чтобы я вас об этом спрашивал, но любой из нас мог бы задать этот вопрос, если бы вы спросили нашего совета… Зачем вы вообще туда поехали?

– Как только вернулся сюда, три или четыре недели назад, я счел бы этот вопрос трудным или даже вообще не имеющим ответа. Однако, когда прибыл в Париж, я передал себя в руки блестящего молодого врача, рекомендованного мне Милдред, – в руки доктора Джора. Я хожу к нему каждый вечер, после того как он заканчивает работать с Главнокомандующим. Так вот, доктор Джор оперативно диагностировал мое расстройство. Похоже, в то время, когда я покинул эту страну восемь с лишним лет назад, я страдал от тяги в Востоку, которая в моем случае была столь подавляюще мощной, что ни одна человеческая личность не могла бы ей противиться. Как только доктор Джор отослал свой отчет в Государственный департамент, они полностью освободили меня от всякого подозрения в антиамериканском образе действия, отклонении от добродетели, бесчестности, приспособленчестве и всем таком прочем и признали, что я, повернувшись спиной к Западу, был больным человеком.

– Бедняга Гек, – сказали Джоргманы.

– Еще бурбон? – спросила миссис Юнгфляйш.

– Спасибо. Со льдом.

Сэр Харальд поинтересовался:

– А как он подходит к лечению тяги к Востоку?

– В моем случае, конечно, я уже подвергся весьма эффективному воздействию, состоявшему в моем долгом пребывании там. Но мы должны воспрепятствовать любому рецидиву болезни. Что ж, лечение доктора таково. Я ложусь на его кушетку, закрываю глаза и представляю Нью-Йоркскую бухту, Эмпайр-стейт-билдинг, Уолл-стрит, Пятую авеню и универмаг «Бонвит Теллер». Затем очень медленно я перевожу свой мысленный взгляд на статую Свободы. Все это время мы с доктором Джором тихо, в унисон декламируем Геттисбергскую речь[123]. «Восемь десятков и семь лет назад наши отцы образовали…»

– Да, да, – почти грубо, как мне показалось, произнес сэр Харальд, вторгаясь в пламенную интерпретацию мистера Декстера. – Прекрасно, но мы все ее знаем. Она есть в «Оксфордском словаре цитат».

Мистер Декстер выглядел задетым; последовало недолгое молчание. Вскоре Филип спросил:

– Виделись вы там с Гаем и Дональдом?

– Когда Гай Берджесс и Дональд Маклейн впервые приехали, мы все проживали на даче. Не могу сказать, что это было счастливое товарищество. Они держались со мной не так учтиво, как следовало бы. Искомой англосаксонской солидарности не наблюдалось. Они почти не слушали записанный и подробно излагаемый мной анализ ситуации в Советской Социалистической России, смеялись там, где никакой смех не предусматривался. Они даже как будто сторонились моего общества. Я не очень знако́м с обстоятельствами их отъезда из Западного лагеря, но склонен думать, что он был мотивирован предательством. Я не слишком жалую предателей.

– А как вы ускользнули?

– В конечном счете легко. После восьми с лишним лет в СССР, когда президиум обрел абсолютную уверенность в моей честности, я смог убедить их отправить меня с миссией по установлению фактов. Объяснил, что по прибытии сюда, когда сопровождение меня женой и сыном придаст моей реинтеграции в Западный лагерь видимость необратимости, я легко уверю своих соотечественников, что отринул всякую склонность к коммунизму. Когда их доверие ко мне полностью восстановится, я получу возможность отсылать обратно, в Кремль, большое количество такой информации, в какой они нуждаются.

– Nom de nom![124]– воскликнул Валюбер.

Буш-Бонтан со смехом покачал головой:

– C’est excellent! [125]

Альфред и Филип переглянулись.

Джоргманы заметили:

– Это было умно с вашей стороны, Гек.

– А сейчас не хотите ли пойти пообедать? – предложила миссис Юнгфляйш.

Мы поднялись и, как стадо гусей, принялись вытягивать шеи. Этот час на пуфе оказался настоящей мукой.

На следующий день после лекции сэра Харальда Альфред должен был передать на набережную Орсэ жесткую ноту по вопросу островов Менкье. Французам предлагалось немедленно отказаться от притязаний на эти острова, поскольку они были совершенно несостоятельными, противоречили их собственным интересам и подрывали Западный альянс. Одновременно с этим в Лондоне была запущена антифранцузская кампания беспрецедентной жесткости. В ход пустили весь арсенал средств – от дубинки до булавки. Доктор Ниам в должном порядке нанес свой визит, о котором сообщалось в манере, специально рассчитанной, чтобы вывести из себя французов. Буш-Бонтана грубо призвали к ответу в парламенте и газетах за преступное упорство, с каким он отказывался создавать единую Европу. В ООН англичане голосовали против французов по важному вопросу. После этих ударов дубинкой последовали булавочные уколы. Газеты писали, что испанское шампанское лучше подлинного. Туристам советовали ехать в Германию или Грецию и игнорировать дорогостоящую Францию. Женщин побуждали покупать одежду в Дублине или Риме. Несколько ведущих критиков обратили внимание, что у Франсуазы Саган меньше таланта, чем раньше признавалось.

Когда артподготовка по этим направлениям была проведена, кампания сосредоточилась на своей истинной цели – островах Менкье. Были выставлены напоказ факты и цифры, над ними неодобрительно качали головами и выносили суровые суждения. Обнаружилось, что после тысячи лет французской администрации на островах нет дорог, почты, услуг общего пользования. Острова не посылали представителя в Париж, не было обеспечения старости, дети не получали витаминов и не вакцинировались против дифтерии, не было культурной жизни. Тот факт, что там не было и обитателей, конечно, замалчивался. Добросердечная английская публика была сокрушена всеми этими разоблачениями. В качестве жеста солидарности с островами организовали экспедицию с целью построить медицинский центр на острове Метресс (Дедуля на этом заработал). Туда немедленно отправили «Передвижные одеяния». Эти зловещие тюки полны кошмарных старых одежд, собранных во времена голландских наводнений. С тех пор они вновь и вновь колесят по миру, принося утешение пострадавшим от торнадо, землетрясения, извержения, цунами, погорельцам, людям, лишившимся гражданства; интернированным, голодающим. Любые сообщества, страдающие от чрезмерных несчастий или неумелого управления, заслуживают внимания «Одеяний», которые так превосходно организованы, что прибывают на место происшествия едва ли не раньше, чем произошла катастрофа. Есть молчаливое понимание, что их нельзя упразднить, – и действительно никто, как бы ни было велико его желание, не рискнет выпустить на свободу паразитов и болезни, которые могут вылететь оттуда, как из ящика Пандоры. Получатели воспринимают их присутствие как своего рода счастливое предзнаменование или открытку с соболезнованиями. (Будет справедливо добавить, что в крайне бедственных ситуациях за «Одеяниями» часто следует денежный дар.) Времени хватило только на то, чтобы сфотографировать тюки при отливе на скалах острова Метресс перед тем, как перенаправить их в Окленд, штат Калифорния, где гигантский пожар уничтожил небоскребы.

Французы резко негодовали на все эти оскорбления. Их пресса и радио, которые по меньшей мере не глупее наших, когда дело касается обливания кислотой, сейчас же обнаружили ужасающие глубины ненависти к своему давнему дружку из-за Ла-Манша. Правительство месье Буш-Бонтана, на каком уже было поставили крест, невредимым выдержало дебаты по несезонным овощам, которые в обычное время его уничтожили бы. Ни одна из оппозиционных партий не хотела перенимать на себя руководство посреди такого кризиса. Когда за несколько дней открылось все вероломство Альбиона, французское общественное мнение было взбудоражено, наэлектризовано, воспламенено до ярости. Сами граждане начали выражать общественные чувства. Магазин «Старая Англия» был переименован в «Новую Англию». Витрины У.Н. Смита вдребезги разбили. Английские ордена и медали, подписанные фотографии короля Эдуарда VII и котята Норти были сданы на хранение в посольство, сопровождаемые оскорбительными заявлениями. Англо-французские спортивные события отменили. Лицензии на ввоз рождественских пудингов не были предоставлены. Грейс, конечно, вышла из себя. Она объявила, что собирается выкачать из своих жил английскую кровь и заново наполнить их из банка крови Седьмого парижского округа.

Альфред отправил в Министерство иностранных дел тревожный отчет, но ему заявили, что эти волны враждебности набегают и отступают и их не надо принимать всерьез. Филип, однако, заметил, что никогда не видел, чтобы две старые дамы так злились друг на друга.

Глава 21

Ни в какое время года не бывает Париж так прекрасен, как в начале декабря. Существует любопытное освещение, специфичное для Иль-де-Франса и правдиво передаваемое живописцем Мишелем, которое выявляет все оттенки, от бледно-желтого до темно-синего, и подразумевается в бежевом и сером цветах пейзажа и зданий. Река превращается в стального цвета полноводный поток, под стать громадным тучам, катящимся над ней. Поскольку, в отличие от поры жатвы и первых теплых дней весны, это время не из тех, что вызывает почти животное стремление к полю и лесу, то вы можете сидеть у огня, смотреть в окно и мирно наслаждаться картинами природы. Однажды днем в Зеленой гостиной я занималась именно этим, с удовлетворением размышляя о том, что до конца недели у нас нет светских мероприятий (они отменились, причем недавно). Я писала тете Сэди, сообщая ей новости обо всех нас, и особенно о ее внучке Норти, но мое перо зависло в воздухе, потому что я замешкалась, подыскивая какой-нибудь любопытный факт для концовки.

Неожиданно мое внимание привлек какой-то шум снаружи, непонятный гомон. Я подошла к окну, взглянула вниз, в сад, и поразилась тому, что там увидела. На лужайке собралась большая толпа, подталкиваемая вперед все нарастающей массой других людей, напиравших с авеню Габриель. Между толпой и домом, подобно ленивым служанкам, вяло помахивающим пыльными тряпками, несколько полицейских без энтузиазма манипулировали своими пелеринами. На данный момент они удерживали толпу под контролем, но чувствовалось, что по-настоящему решительный напор легко их сметет. Когда в Версаль нахлынули торговки рыбой [126], первым побуждением королевы было найти своего мужа. Такое же намерение возникло теперь и у меня. Альфред же, подобно Людовику XVI по аналогичному поводу, искал меня. Мы потеряли несколько минут, разыскивая друг друга в громадном доме. Я побежала в канцелярию – он оттуда уже ушел и обнаружил Зеленую гостиную пустой. Вскоре мы встретились в кабинете Норти, рядом с приемной наверху лестницы.

– Сходи в детскую, дорогая, – велела я ей, – и принеси Чанга. В саду какой-то бунт. Нам лучше держаться всем вместе.

– Французы сыты этим по горло, и я их вовсе не виню, – произнес Альфред. – Я написал в своем последнем донесении, что так все и закончится; и вот, пожалуйста. Может, это и неплохо, поможет встряхнуть оба правительства и заставит одуматься. А тем временем, надеюсь, хулиганы вспомнят, что личность посла священна, а территория посольства неприкосновенна.

– Насчет территории они не вспомнили. Они погубили все наши чудесные кустарники – сходи и посмотри.

Мы вернулись в Зеленую гостиную и стали смотреть из окна на бунтовщиков.

– Я подам жалобу. Полицейские силы, на мой взгляд, несостоятельны. Что они там кричат? Звучит как лозунг.

– Послушай… нет, я не могу разобрать. – Мятежники вроде бы выкрикивали два слова и топали в унисон.

Задыхаясь, вбежал Филип – он явился из своей квартиры.

– Улица Фобур полна демонстрантов, – сообщил он. – Боже мой, сад тоже. Иными словами, мы полностью окружены. Они кричат: «Менкье франсэ» – «Острова Менкье французские». Вы слышите?

– Да, конечно, именно это, – сказал Альфред. – «Менкье франсэ, Менкье франсэ». Надеюсь, это покажет Министерству иностранных дел, что есть пределы некомпетентности, за которые им заходить не следует. В следующий раз, пожалуй, они будут прислушиваться к человеку на своем месте.

Я сказала:

– Они уже почти приблизились к веранде – не следует ли тебе дать знать Буш-Бонтану?

– Всему свое время, – ответил Альфред, – незачем паниковать. Он за нас отвечает.

Появилась Норти с Чангом на руках, ворча насчет своего барсука.

– Жаль, что мы не можем находиться в безопасности вместе с ним в норе, – вздохнула я.

– Я только что разговаривала с Б.-Б., – сообщила Норти. – Он истерически хохочет, только представьте. Говорит, что, вероятно, нам придется выдержать длительную осаду, и надеется, что у нас достаточно испанского шампанского. Утверждает, что не может заставить полицию делать больше, там всего лишь толпа детей.

– Да, они действительно выглядят молодо – я об этом уже думала. С какой стати мальчишкам и девчонкам заботиться об островах Менкье?

– Агитаторы. Толпу можно настроить на любую тему.

– Б.-Б. в восторге. Он говорит, считалось, что местные подростки не думают ни о чем, кроме джаза, – а посмотрите на них сейчас! Просто нашпигованы патриотизмом.

– Значит, он не собирается спасать нас?

– Только не он!

– Тогда кто? Как начет НАТО?

– Про НАТО нам доподлинно известно лишь одно – эта организация не может доставить силы на поле боя менее чем за шесть недель.

– В общем, – сказал Филип, – сейчас как раз то время, когда доктор Джор занимается Главнокомандующим. Никому не дозволено прерывать их, в эту самую минуту у них в самом разгаре Геттисбергская речь – разве вы не слышите? «Во-осемь деся-атков и се-емь ле-ет наза-ад на-аши отцы-ы образова-али…»

– Только не уверяйте, что у Главнокомандующего тяга к Востоку.

– Конечно. Она у всех пациентов доктора Джора.

Альфред сказал:

– Вы должны постараться обуздать этот скрытый антиамериканизм, Филип, – я уже говорил с вами об этом.

– Да, сэр.

– Сейчас я иду в канцелярию сделать несколько звонков. А вы заберите Норти и Фанни к себе в квартиру, хорошо? Мятежники могут в любую минуту проникнуть через веранду – эти немощные полицейские не собираются останавливать их.

– Менкье франсэ! Менкье франсэ! – еще громче доносилось из сада.

– Мне бы хотелось, чтобы они прекратили топтаться, ведь они губят лужайку.

– Французское правительство будет обязано устранить любой причиненный ущерб.

– Пойдемте, – произнес Филип. – Альфред прав, вам будет лучше там. Кроме того, я хочу увидеть, что делается на улице Фобур.

Мы пересекли двор, вошли в квартиру Филипа и поглядели из окна его столовой на улицу, которая была заполнена молодыми людьми, топающими и кричащими: «Менкье франсэ». Я заметила плотные полицейские силы, очень, как мне показалось, позабавленные происходящим, но не подпускавшие толпу к нашим воротам и демонстрировавшие больше власти, чем те, что в саду.

– Посмотрите! – воскликнула Норти. – Вон добрый маленький Эми – храбрая душа.

– Я его не вижу.

– Да, в лавке старинных безделушек, притворяется дрезденской статуэткой. – Она высунулась из окна и помахала рукой Мокбару, который выглядел робким и, по-моему, не видел ее. Тогда она крикнула: «Эми!», после чего он принялся что-то царапать в своем блокноте.

– Он тебя стыдится, – усмехнулся Филип. – Как бы там ни было, я рад, что вижу его за работой. На сей раз нам пригодится любая огласка. Это единственный способ остановить глупую потасовку – устроить Буш-Бонтану и нашему министру иностранных дел небольшую встряску. Полагаю, им не нужна настоящая война.

– Вряд ли это вина Б.-Б.

– Было бы гораздо лучше, если бы он передал вопрос об островах в Гаагу, чтобы там его решили раз и навсегда.

Внезапно крики, топот и хлопанье в ладоши стихли, и толпу охватила зловещая тишина. Филип тревожно сказал:

– Мне это не нравится. Надеюсь, они не ждут сигнала.

Не успел он это произнести, как толпа пришла в движение. Она всколыхнулась на узкой улице, словно стремясь разнести дома; в выкриках появилась леденящая кровь нота. Чанг принялся во все горло орать; гам стоял оглушительный. Теперь полиция наконец оттеснила мятежников от входа в наш двор. К своему ужасу, я увидела, что громадные деревянные ворота медленно открываются.

– Смотрите, – сказала Норти, – ворота… предатель…

– Боже мой, – пробормотал Филип и рванулся к лестнице.

– Не оставляйте нас…

Я боялась за ребенка, которого могли ранить, если бы толпа хлынула внутрь. Я снова выглянула в окно. Полиция как будто контролировала ситуацию. Посреди кричавшей толпы по улице ползло лондонское такси в сопровождении полицейских. Его вел Пэйн; дядя Мэттью, выгибая шею, высовывался из окна; на крыше такси, одетые с головы до ног в сияющий черный пластиковый материал, были наши мальчишки, Фабрис и Чарли, вместе с еще одним парнем, мне незнакомым, в сияющем белом. Детина махал гитарой в сторону толпы, словно думая, что ее вопли и визги адресованы ему. Чем чаще люди кричали «Менкье франсэ», тем сильнее он скалился и махал им рукой в знак признательности. Полицейские расчистили проход для такси, препроводили его во двор и закрыли за ним ворота. Мы все сбежали вниз.

Чарли и Фабрис помогали выбраться из машины дяде Мэттью. Третий парень суетился вокруг, прищелкивая пальцами. Он выглядел сердитым и нетерпеливым.

– Легко возбудимый народ эти иностранцы, – произнес мой дядя. – Как поживаешь, Фанни? Вот твои ребята, целые и невредимые, спасибо Пэйну. Мы нашли их в самолете, или, по крайней мере, они нашли меня, я-то, конечно, их знать не знал. Они заметили меня и залезли в такси. Мы все перелетели на эту сторону – об этом позаботился твой отчим, весьма компетентный человек.

– А это Янки Фонзи, мам, – сказал Фабрис, указывая на третьего парня. Это был невзрачный неоперившийся юнец с бледным одутловатым лицом, слюнявым ртом и прической как у королевы Александры после тифа. – Ну разве не чудесный прием оказала ему ребятня? Ты слышала, как они кричали: «Янки Фонзи, Янки Фонзи»? В Лондоне такого не было.

– Ты хочешь сказать, что это ужасающее буйство организовано ради него?

– Это лишь буйство энтузиазма, – объяснил юнец. – Ребята никогда не хулиганят и не занимаются смертоубийством. Они покупают мои диски и болеют за меня. Почему их отгородили? Где я могу выйти и помахать им рукой? Почему нарушаются договоренности? Где мой французский агент? – Он выпаливал эти вопросы в каждого из нас по очереди, щелкая пальцами. Похоже, он был в плохом настроении.

Теперь, когда ситуация предстала в этом новом, курьезном свете, Филип громко расхохотался и направился в дом, как я предположила, разыскать Альфреда.

– Он, конечно, неказистый, – произнес дядя Мэттью, указывая на мистера Фонзи, – и его одеждой только ворон пугать, но, должен сказать, он вышибает из этой своей гитары чертову прорву звуков. Мы всю дорогу слушали его мотивчики.

Я взяла Чарли под руку и увела от остальных.

– Объясни мне, что все это значит? Ваша упаковочная деятельность… вы ее оставили?

– Бросили.

– Скажи мне честно, Чарли, вы не крали бритвы?

– Нет, мам, почти совсем. Ведь даже ты не хотела, чтобы мы продолжали их паковать до конца жизни? Это оказалось чудовищным, и в этом нет никакого будущего. Нет, мы пошли дальше. Теперь мы в шоу-бизнесе, где сколачиваются целые состояния. На самом деле мы рекламные агенты Янки. Дедуля устроил нас туда – он потрясающе опытный предок! Это он придумал прибыть сюда вот так, со звездой джаза на крыше. Обалдеть, какой трюк! Континентальный дебют Янки начался с настоящего взрыва, не правда ли? Вокруг этого притона собрались, вероятно, тысячи ребятишек.

К нам подошел Фабрис.

– Послушай, мам, ребята требуют Янки, ты же понимаешь. Они могут легко превратиться в чудовищ, если вечно держать их запертыми на этом дворе.

– Определенно, – кивнул Чарльз.

– Но как они узнали, что он приезжает?

– Это все сделал Сиги, наш парижский агент. Первоклассная организация!

Неоперившийся юнец сейчас вел себя как примадонна.

– Куда я могу выйти, чтобы побыть со своими фанатами? Что здесь происходит? Если они тотчас меня не увидят, то станут опасными. Послушайте, парни, что-то пошло не так. Пожалуйста, пришлите мне немедленно моего парижского агента.

– Я здесь, – словно из-под земли возник Сиги.

– Молодец, Сиги, – улыбнулся Фабрис, – чертовски великолепное шоу.

– Пока да, – согласился Янки, – но мы должны держать темп. Где сейчас ребятишки? Я хочу быть с ними.

– Они все двинулись на другую сторону дома, – сообщил Сиги. – Там большой сад и балкон, откуда ты можешь дать свое представление. Я только что настроил микрофон. Идемте, нельзя терять время. Извините, – обратился он ко мне вежливо, целуя мою руку, – но если они вскоре его не увидят, то все здесь разнесут. – Сиги побежал в дом, а за ним и остальные.

Я повернулась к дяде Мэттью, понимая, что во всей этой суматохе уделила ему недостаточно внимания.

– Как поживаете, Пэйн? – потом спросила я.

– Пэйн только что перемолвился с вашим привратником, – сказал дядя Мэттью. – Похоже, улица сейчас свободна, так что мы тронемся в путь. Я совсем не собирался тебя беспокоить – Париж не входил в наши планы, – мы приехали сюда, чтобы сделать одолжение тем парням.

– Но раз вы уже здесь, останьтесь. А куда вы направляетесь, кстати?

– В Ипр, – ответил дядя. – Мы с Пэйном решили, что хотим опять повидать бельгийский Ипр. Один товарищ в палате лордов сообщил мне, что там есть сектор, где сохранилось все как прежде. Мы пережили там один из лучших моментов своей жизни, верно, Пэйн?

– Сказать по правде, милорд, я с не меньшей охотой посмотрю на все это в нынешних обстоятельствах.

– Вздор! Это все покажется скучным, хотя, конечно, лучше, чем ничего.

– Но ведь спешить некуда, не так ли? – заметила я. – Не уезжайте сразу. Коли уж вы здесь, погостите несколько дней.

– Мое дорогое дитя, но где?

– У нас, конечно.

– У вас, наверное, нет комнаты.

– Милый дядя Мэттью – в таком огромном доме? Жером, наш шофер, покажет Пэйну, куда поставить такси, где заправить и все такое.

– Это очень любезно с твоей стороны, Фанни. Я действительно чувствую себя усталым. А бывают тут коктейльные вечеринки?

– Разумеется, почти каждый вечер. Я знаю, что несколько человек должны скоро прийти.

Дядя Мэттью устремил на меня высокомерный взгляд и произнес:

– Я знал, что рано или поздно они и здесь станут модными. Что ж, это великолепно. Если мне можно увидеть свою комнату, я пойду туда и посижу несколько минут, а потом буду готов ко всему.

– Отвези своего дедушку наверх на лифте, – велела я Норти. – Мы отведем ему Фиолетовую комнату. А затем пошли Жерома позаботиться о Пэйне, будь добра. Я должна пойти и посмотреть, что там затевают эти парни.

На лестнице меня перехватил Филип.

– Этот ужасный Сиги, – вздохнул он.

– Где Альфред?

– Уехал на набережную Орсэ, жаловаться – вышел через канцелярию, как только улица начала расчищаться. А теперь послушайте, Фанни…

– Да, но поспешим. Я должна остановить все это…

– Это важно. Не говорите Альфреду. Уверен, журналисты на улице Фобур не сообразили, что к чему. Я надеюсь, что в этот самый момент они спешно передают в редакции сообщения о мятеже по поводу Менкье. Альфред уже проинформировал Министерство иностранных дел. Если нам удастся поддержать жанр, этот так называемый бунт будет иметь великолепный эффект. Обе стороны почувствуют, что зашли слишком далеко, и наступит красивое примирение.

– Это было бы идеально, но, боюсь, это слишком хорошо, чтобы быть правдоподобным. Они все по-прежнему в саду, если верить Сиги.

– Да, я только что туда заглянул. Парень распевает, фанаты обмирают и все такое прочее. Но все те люди, которые похожи там на журналистов, пишут для джазовой прессы – их писанина не попадет в серьезные новости, и они даже не подозревают, что находятся в посольском саду. Сейчас я иду в отель «Крийон», встретиться там с газетчиками. В общем, рот на замке, хорошо? И вышвырните Янки, это ваша задача.

– Да, конечно. Но, Филип… вам придется умаслить Норти, а не то милый маленький Эми все узнает. Я думаю, она понесла в детскую Чанга.

– Хорошо, я сделаю это в первую очередь.

Я побежала дальше, в Желтую гостиную, где обнаружила мальчиков, которые вовсю изображали идиотов. Французские окна были распахнуты настежь; на маленьком балконе Янки Фонзи ревел в микрофон; позади него на паркете мои мальчики и Сиги притопывали и прихлопывали, в то время как огромная толпа в саду уже потеряла всякое управление. Впоследствии эта сцена была живо и ярко воспроизведена в журнале «Дискофил», и мне остается только его процитировать: «L’atmosphère fut indescriptible. Ce jazz-man chanta avec une passion qui n’appartient qu’aux grands prédicateurs. On dansait, on entrait en transes, on se roulait au sol tout comme les convulsionaires de Saint Médard. Le gazon était lacéré, les arbustes déchiquetés – affligeant spectacle»[127].

Я рванулась вперед и втащила мистера Янки обратно в комнату, затем отсоединила микрофон и захлопнула окна посреди этого мучительного зрелища. Он был так сильно удивлен этим непривычным поведением, что не оказал сопротивления. Сиги вновь отворил окна, вышел на балкон и закричал:

– Tous au Vel d’Hiv! [128]

Этот клич был мгновенно подхвачен толпой. Скандируя «Янки Фонзи! Янки Фонзи!», фанаты убрались в направлении реки.

– Простите, – это было сказано, как всегда, вежливо, – но это был наилучший способ избавиться от них.

– А что дальше? – спросила я. Я была так зла на Сигизмунда, что едва могла с ним говорить. Но надо заметить, что из мальчиков он был единственным адекватным. Остальные все еще раскачивались и притопывали, словно безумцы, по-настоящему доведенные до экстаза.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, сейчас мы уходим. Я заберу Янки, Чарли и Фабриса в клуб, встретиться с герцогом. После этого мы присоединимся к молодежи на велодроме д’Ивер, где состоится незабываемая поп-тусовка Янки Фонзи, рекламу которой вы, несомненно, видели на всех киосках.

– Клуб? Герцог? – Передо мной возникла яркая картина: Янки в белой коже и мои мальчишки в черной, сваливающиеся на голову герцогу де Роменвилю в Жокей-клубе.

– Французский поп-клуб. У нас там встреча с герцогом Эллингтоном.

– Послушай, Сиги, я не собираюсь оставлять этого парня у себя.

– Нет, нет! – рассмеялся Сиги, напомнив мне своего отца. – У него покои для новобрачных в отеле «Георг V». Я ходил туда проверить, все ли в порядке, потому и опоздал. Вы не представляете, какие там цветы и шоколадки. Я ухитрился спереть несколько штук и отдать привратнику от вашего имени.

– Необычайно мило с твоей стороны. А сейчас уходите, умоляю, и больше не используйте этот дом для своей сомнительной деятельности.

– Можете на меня рассчитывать! – улыбнулся он.

Глава 22

Когда пробило шесть часов, в Зеленой гостиной наблюдалась демонстрация английской пунктуальности. Дядя Мэттью стоял на изготовку у камина, тогда как через Желтую гостиную шествовала знакомая мне на сегодняшний день процессия. Редкий день проходил без этого. Первым шел дворецкий Браун. За ним по пятам вышагивали двое изысканных, с прямой осанкой мужчин, обманчиво моложавых с виду, но с седыми прожилками в волосах, хотя и без единой морщины и без малейшей заботы на лицах. Это были, как я знала, члены консервативной партии, из одной или другой палаты парламента. Две пожилые жены, пыхтя, ковыляли за ними, стараясь не отстать. У каждой одна рука была оттянута тяжелой сумкой, какими пользуются консервативные дамы. В них они хранят невероятную массу хлама и малое количество наличных. Двое или трое молодых людей, с манерами, возвещавшими о том, что они лишь недавно окончили Итон, тащились за ними. Далее – две или три хорошенькие, жизнерадостные, элегантные школьницы, которые, похоже, оценивали своих родственников довольно беспристрастно. Им, вероятно, вот-вот предстояло перейти под опеку «семей», и меня попросят приглядывать за ними. Они, без сомнения, были готовы на все, и я лишь надеялась, что на меня не возложат ответственность, когда у них что-нибудь случится.

Одновременно из двери, ведущей в его комнату и в библиотеку, появился Альфред, которого я не видела со времени мятежа. Я лишь успела сообщить ему: «Альфред, здесь дядя Мэттью, он приехал на несколько дней. Представляешь, он привез двоих наших младших мальчиков – все они прибыли в разгар волнений!» – как консервативные жены, неожиданно перейдя на ускоренное ковыляние, ухитрились догнать Брауна, обогнав в двустворчатых дверях своих мужей.

– Мы привезли всю семью! – Громкие английские голоса. – Подумали, что вы не будете возражать!

Кажется, я не знала никого из них, хотя по телефону, когда они напросились в гости, прозвучало что-то о том, что в былые времена мы встречались в Монтдор-хаусе. Я старалась выглядеть радушно, но мне не терпелось пообщаться с Альфредом.

– Что будете пить?

– Дорогая моя! Жидкий огонь, если он у вас есть! Водка – именно то, что нужно! Мы полностью, целиком и абсолютно измотаны! С утра по магазинам, разумеется, чтобы только взглянуть, – цены высокие! Затем – ланч, он дорогой. Потом мы пошли навестить мадам, у которой будет квартировать Миртль, – вот тут у меня записано имя (знаете, я не смогла вспомнить его вчера по телефону). – Рытье в сумке и извлечение на свет божий помятого клочка бумаги. – Графиня де Лян-галь-лью-ир – просто язык сломаешь! Вы никогда о ней не слышали? Я лишь надеюсь, что здесь нет ничего сомнительного. Квартира на бульваре Осман не слишком чистая, и, когда мы пришли, выяснилось, что мадам ушла в полицию – сбежала одна из девушек.

– Нет, мама, вскоре оказалось, что она не сбежала. Ты хорошо знаешь, что она только ушла куда-то на ланч и забыла об этом сообщить.

– Поэтому мы увиделись с месье – зловещий маленький горбун.

– Привратник был весьма мил. – Миртль была явно намерена остаться преданной мадам при любых обстоятельствах.

– Был еще сын, он выглядел совершенно идиотичным и пугающим.

– Да, но я совсем не буду его видеть, поскольку целый день буду проводить в Сорбонне.

– В общем, когда вернулась сама мадам, мы подумали, что она довольно приятная.

– У нее была стрижка бобриком, – сказал один из мальчиков.

– А лицо у нее разумное.

Пока все это продолжалось, мужья-консерваторы выражали изумление при виде дяди Мэттью, которого хорошо знали, но он их не помнил.

– Пегги, это лорд Алконли.

– Как поживаете? Я большая подруга Дженнифер.

– Помилуйте! Что вы в ней нашли?

– У вас тут возникла маленькая неприятность сегодня днем? – говорил Альфреду второй член парламента.

– Не было причинено никакого вреда; лично я думаю, что это будет иметь хороший результат. Обеим сторонам придется занять более примирительную позицию – виноваты обе. Это может разрядить атмосферу.

– Я сам не понимаю, зачем сеять рознь из-за этих островов. Массильи[129] рассказывал мне, что большую часть времени они покрыты водой.

– Никогда еще не бывало более бессмысленной ссоры, – заявил Альфред. – Надеюсь, что вопрос будет передан в Гаагу и мы больше о нем не услышим.

Пока все оживленно щебетали, Альфред пробормотал мне:

– Ты сказала, что Чарли и Фабрис здесь?

– Их привез дядя Мэттью.

– Как любезно со стороны старика. Где они сейчас?

– Ушли на концерт с Сиги.

– Это хорошая новость. Теперь мы должны предпринять серьезные шаги – определить их в лицей, если сможем…

Вновь появился Браун и объявил:

– Госпожа герцогиня де Советер и господин маркиз де Валюбер.

– Мы только что услышали о вашем мятеже, – произнес Шарль-Эдуар, – и зашли узнать, живы ли вы. Когда привратник сообщил, что вы дома, мы вошли. Тетя Одиль приехала в Париж на несколько дней.

– Как вы добры. – Я была в отчаянии, не зная, какие имена «прицепить» к громким консервативным голосам. К моему облегчению, всех представил друг другу Альфред. Когда он добрался до дяди Мэттью, я сказала:

– Мой дядя соприкоснулся с мятежом теснее всех нас, поскольку появился, когда волнения были в самом разгаре, и проехал через самую гущу толпы на машине, в сопровождении полицейских.

– Это очень храбро, – заметил член парламента.

– Дорогой мой, это совершенно безвредный народ – просто толпа детей. Я была о них невысокого мнения – если это самое большее, на что они способны…

– Никогда не надо недооценивать французскую толпу, – заявила герцогиня. – Я говорю со знанием дела. Три мои бабки погибли во время Террора.

– Три! – повторил дядя Мэттью, заинтересовавшись. – А что, дедов у вас тоже было трое? Что случилось с ними?

– Мы говорим «бабки», когда подразумеваем прародительниц, – пояснил Шарль-Эдуар.

Герцогиня же ответила:

– Много чего. Один из них был убит во время Жакерии[130], а моя лучшая горничная была застрелена во время волнений при деле Ставиского[131]. Так что не говорите мне, что французская толпа безвредна.

Дядя Мэттью, похоже, силился что-то вспомнить и наконец выдал:

– Жанна д’Арк – разве она не плохо кончила? Полагаю, она тоже была вашей родственницей?

– Разумеется, коль скоро она была из Орлеанского дома, как считает сейчас большинство людей.

– Неужели? – усмехнулся Шарль-Эдуар. – Почему они так считают?

– Voyons, mon cher! La Pucelle d’Orléans! [132] Разве она не сидела за королевским столом? Один только этот очевидный факт является тем доказательством, которое мне нужно. Ведь для женщины, которая не была рождена сидеть за столом короля Франции, это стало бы не менее великим чудом, чем божественные видения.

– Моя тетя не принимает во внимание исторических персонажей, если они не являются ее родственниками. К счастью, почти все они таковыми являются. Карл Десятый был прадедом, так что это предполагает родство со всеми законными королевскими семьями каждой страны, кроме России, тогда как ее бабка – родственница маршала Мюрата добавляет сюда Наполеона и маршалов Империи.

Мадам де Советер попросила Альфреда показать ей библиотеку, заново отделанную во времена сэра Льюиса Леона. Она сказала, что видела ее цветные фотографии в журнале, который привез в Буадорман Жак Одино.

– Он знает, что я люблю издания с картинками, поэтому привозит мне те, какие уже прочитал, когда приезжает навестить отца. Вы не поверите, какой он расточительный – выписывает все на свете, а вы же знаете, сколько это сейчас стоит. Люди становятся слишком богатыми, это не очень хорошо.

– Я хочу увидеться с Жаком Одино, – произнес Шарль-Эдуар. – Я слышал, у него есть картины Моро-старшего, он не прочь продать их.

Дядя Мэттью принялся рассказывать консерваторам о Янки.

– Вы должны запомнить это имя – Янки Фонзи, – услышала я, – и спрашивать его пластинки, потому что он получает деньги за каждую проданную. Конечно, я не сравниваю его с певицей Галли-Курчи…

Я взяла Валюбера под руку:

– Я должна с вами поговорить. – И громко добавила: – Пойдемте со мной. Национальная галерея прислала нам большую унылую картину, и я хочу, чтобы вы посоветовали мне, где ее повесить. – Мы вышли в Желтую гостиную. – Вы видели Грейс сегодня вечером?

– Еще нет. Когда мы вернулись из деревни, мой привратник сказал про этот мятеж, поэтому я поехал прямо сюда, узнать, в чем там дело.

Я обо всем ему рассказала. Валюбер смеялся, особенно когда я сообщила о клубе и герцоге.

– Но, моя дорогая Фанни, что теперь? Что думает Альфред?

– Вы же понимаете, мы не должны говорить ему, что мятеж оказался ненастоящий. Если это всплывет, Альфред будет выглядеть круглым дураком… кстати, я не сказала Грейс…

– Нет, не надо. Жаль портить ей удовольствие – антианглийский мятеж как раз по ней – она будет в восторге!

– Филип говорит, если мы поддержим вымысел, то есть некоторая надежда заставить их всех одуматься. Что же касается мальчиков, Альфред не знает всего. Когда уйдут все эти люди, мне придется объяснить ему насчет Янки и шоу-бизнеса. Шарль-Эдуар, уж эти дети!

– Не беспокойтесь. Мы скоро сбудем их с рук – в тюрьму.

– А вот и Филип, как хорошо! Что там?

– Нормально. Уйдя от вас, я провел все это время с газетчиками. Лучшая постановка года. Ни один не догадался. Сообщения будут потрясающие, вот увидите.

Газеты подыграли точь-в-точь как рассчитывал Филип. Те, что заслуживали уважения, сообщали вполне взвешенно и корректно, что несколько сотен студентов собрались возле британского посольства, выкрикивая лозунги, и через полчаса добровольно разошлись. Эти репортажи сопровождались комментарием редакции, где говорилось, что если между Францией и Англией имелось серьезное недопонимание, то настало время разрешить его. Вероятно, англичане использовали не самые тактичные методы, заявляя свои законные притязания на острова Менкье. Нет сомнения, что было необходимо оказать гостеприимство доктору Ниаму (ныне находящемуся в Пекине), однако время его визита оказалось неудачным. Что же касается Европейской армии, то хотя мы в Англии и осознали ее желательность и неизбежность, но не проявили большого понимания трудностей Франции в этом отношении. В общем, нам следует стремиться поддерживать хорошие отношения с нашими друзьями, поскольку врагов у нас достаточно. Французские газеты были еще более лояльны, углубляясь в историю Антанты и утверждая, что такому крепкому содружеству не могут угрожать несколько студентов, демонстрирующих дурные манеры.

Группа Ворчуна доложила о происшествии в своем оригинальном стиле:

«ЧЕЛОВЕК ИЗ ”ДЕЙЛИ ПОСТ” НА МЯТЕЖЕ В ПАРИЖЕ:

Я ШЕЛ РЯДОМ С ДЕСЯТЬЮ ТЫСЯЧАМИ ПРОТЕСТУЮЩИХ»

Согласно Мокбару, устрашающая толпа, алчущая британской крови, собралась на улице Фобур, совершенно не контролируемая полицией, которая выглядела так, будто готова примкнуть к бунтовщикам. Это напомнило ему худшие дни Парижской коммуны. Никакого упоминания об укрывании среди старинных безделушек. Героический Мокбар толкался в гуще молодых дьяволов, которые, догадайся они, что он британец, уничтожили бы его на месте. В то время как в стенах посольства стенали женщины и плакали дети («Это вы с Чангом, Норти», – сказала я), сам посол улизнул через заднюю дверь и укрылся на набережной Орсэ. А его первый секретарь пил в баре ближайшего отеля.

В редакционном комментарии лорда Ворчуна говорилось: британские жизни в опасности, британское имущество под угрозой. И где же? За железным занавесом? В диких землях за морями? Ничего подобного. Это происходило в Париже. Как же наш посол, наш пасторский теолог ответил на бесчинство? Находился ли он на своем посту? Мы считаем, что должно быть проведено всестороннее расследование событий этого черного дня в истории британской дипломатии. Если сэр Альфред оказался не в состоянии выполнить свой долг, он должен уйти.

Высказывания лорда Ворчуна, как обычно, доставили большое удовольствие. Они были прочитаны с восторгом, хотя остались не замеченными несколькими миллионами англичан. На той же неделе Альфред отправился на родину доложить о ситуации, ныне значительно улучшившейся, и вместе с экспертами из Министерства иностранных дел обсудить, что можно сделать, чтобы возродить Антанту. Задача облегчалась фактом, что Сынок по ту сторону Атлантики раздражал Мамашу и Тетушку поведением, которое выучил, можно сказать, держась за материнскую юбку. Под хитрым предлогом антиколониализма американцы подминали под себя торговлю в тех частях света, где прежде главенствовали французские и английские интересы. Ссора по поводу островов стала выглядеть глупо; как только газеты потеряли к ним интерес и переключились на более важные темы, дискуссия была потихоньку передана на рассмотрение Гаагского суда, где острова присудили Англии. В соответствии с духом времени, мы затем даровали им полную независимость.

Во время англо-французского медового месяца, который сейчас начался, Бэзил высадил своих участников атомного марша в Кале. Все они были в маскарадных костюмах – мужчины в килтах, женщины в брюках. Погода выдалась ясная и не слишком холодная; вся экспедиция была с самого начала пронизана праздничной атмосферой. Поскольку во Франции нет противников использования атомной энергии, и буквально единственным общественным вопросом, по которому все французы сходятся во мнении, является желательность собственной атомной бомбы, французы тотчас предположили, что марш является поздравительным жестом с целью объединить Олдермастон и Сакле. Слово jumelage [133] широко использовалось газетами; оба движения стали отныне сестрами-близнецами, друзьями навеки. Когда британцы сошли со своего судна, их встречали цветами, флагами, речами и вином. С момента своей высадки они практически не просыхали. Никто из них совсем не знал французского, поэтому, с умелой подачи Бэзила, они сделали вывод, будто этот прием означает, что и все население чувствует то же, что они. На веселом кермессе [134] они больше танцевали, чем маршировали по Нормандии. Им не позволялось платить за еду, выпивку и кров. Бэзил и его дедуля, который выдоил огромные суммы за поездку «все включено», получили хорошую прибыль. В Сакле их приветствовал сам атомный министр, присланный Норти. Тут цветов и флагов было еще больше, вино – крепче, а речи – длиннее. Британцев сердечно пригласили поехать в Сахару и стать очевидцами первого французского ядерного взрыва, когда такой вдруг состоится. В счастливом тумане пьяного заблуждения они были затем на официальных государственных автомобилях, с эскортом мотоциклистов, отвезены в аэропорт Орли и авиакомпанией «Эр Франс» бесплатно отправлены домой.

«Никогда со времен войны не были англо-французские отношения такими безоблачными», – писала «Таймс». А в «Дейли телеграф» говорилось: «Мудрое и тонкое маневрирование сэра Альфреда Уинчема в трудной ситуации имело триумфальный успех». Лорд Ворчун заявил, что хитрые французы еще раз накрутили хвост британскому льву и их лакея Уинчема следует немедленно отослать в Рангун.

Глава 23

– Я не возражаю, чтобы мальчики называли меня папой, – сказал Альфред (который на самом деле был против и приложил немало усилий, успешных в случае Дэвида и Бэзила, чтобы его называли «отец»), – но не «бедолагой».

Это было утром после мятежа. Грейс и Шарль-Эдуар приехали на очередное совещание на тему, что делать с детьми. Наши двое перед этим завтракали с Альфредом; у них произошел долгий и бесплодный спор по направлениям, которые становились уж чересчур знакомыми. Искренне стараясь использовать язык, понятный Альфреду, они объяснили: представители шоу-бизнеса являются аристократами современного мира, Янки – его король, и они в качестве его камергеров занимают самое завидное положение по сравнению с любым из ныне живущих подростков. Альфред спросил, каковы их планы на ближайшее будущее. Ответ был: «Чёс с Янки по России». (Кажется, «чёс» на языке шоу-бизнеса означает «гастроли».) Им предстояло чесать через Францию, Швейцарию и Чехословакию, вероятно, с заездом на Балканы. Конечной их целью была Москва.

– Как удачно, что все мы выбрали в школе русский язык.

– И где бы мы ни появились, – сказал Фабрис, – молодежь будет вопить и реветь от восторга, потому что в тех странах у всех есть диски Янки, которые они покупают на черном рынке. Ты бы видел фанатские письма, которые он получает от подростков.

Затем заговорил Альфред, на языке наших предков. Он мобилизовал всю свою мудрость, все свое красноречие, он исторг слезы из своих глаз, обосновывая позицию в защиту цивилизации. Мальчики вежливо слушали в течение часа. Когда они убедились, что Альфред закончил и они ни в коем случае его не перебивают, то ответили, что его судьба послужила им примером. Они не могли не заметить, что он год за годом влачит жалкое существование, старея и не испытывая никакого удовольствия, радости или наслаждения, и в конечном счете оказался в этом достойном сожаления, старомодном анекдотическом заведении – английском посольстве в Париже.

– Когда я выходил из комнаты, – сказал Альфред, изложив нам все это, – то услышал, как Чарли говорит Фабрису: «Бедняга, он безнадежно отстал!» Думаю, это прекрасно резюмирует их отношение. Мы – бедняги, Валюбер, и мы безнадежно отстали. Да, даже вы.

– Не понимаю, почему вы говорите «даже вы». По-моему, я – особенно.

– Вы человек действия, и поэтому у них может быть к вам определенное уважение. Конечно, они хорошо знают, что у вас за плечами успешная война, но для них это ничего не значит. Им решительно наплевать на свободу, равенство и братство и на любую из наших ценностей – а еще меньше их заботят король и страна. Альфа и омега их существования – хорошо проводить время. Они считают, что прекрасно смогли бы танцевать под рок-н-ролл при Гитлере, – и действительно смогли бы. – Альфред закрыл лицо руками и с горечью добавил: – Чернокожие утверждают, что мы находимся в полном упадке. Эти мальчики – типичные представители своего поколения. Варвары придут им на смену без особого труда. Мы были против них последним бастионом. По крайней мере, мы можем этим гордиться. Но вы сражались напрасно, работа всей моей жизни пошла насмарку, и, весьма вероятно, эта должность – самая бессмысленная ее часть.

– Дорогой мой посол, – произнес Валюбер, – вы воспринимаете все это слишком трагически. Молодые люди в условиях процветания живут для удовольствия. Всегда так было и, без сомнения, будет. Когда я думаю о том, какими были мы с Фабрисом, вплоть до самой войны… Кроме женщин и охоты, у нас не возникало ни одной серьезной мысли. Конечно, когда мы были в возрасте Сиги, наши мозги были повернуты в сторону усердной работы силой экономических санкций. Если бы мы могли зарабатывать девять фунтов в неделю, упаковывая бритвы, неужели вы думаете, мы остались бы в лицее хотя бы на час? Кстати, держу пари, мы нашли бы какой-нибудь надежный способ подворовывать.

– Извините, Валюбер, но я не могу с вами согласиться. Многие подростки, даже богатые, любят учебу ради нее самой. Я знаю, потому что в мою бытность доном через мои руки прошли сотни богатых и цивилизованных молодых людей.

– Но с этими мальчиками вы должны признать факт, что они не будут интеллектуалами. Тяжело для вас, понимаю, тем не менее двое из четверых в вашей семье получили хорошее образование – вполне приличный процент. Остальные двое такими не станут, хоть за сто лет. В итоге же они, вероятно, все равно будут вполне консервативными традиционалистами.

– В наше время никакая достойная карьера не открывается перед людьми без диплома.

– Рассуждая практически, Сиги будет очень богат – мне самому никогда не приходилось работать, поэтому я не могу винить его за безделье. Маленькому Фабрису надо только наилучшим образом распорядиться своими картами, удержаться от того, чтобы бросить их в лицо тетушке Одили, и он окажется в тех же самых обстоятельствах.

– Но Чарли должен зарабатывать себе на жизнь.

– Разве ты не видишь, дорогой, – вмешалась я, – ведь он уже зарабатывает. Чарли наживал те огромные суммы в Лондоне, а сейчас, в шестнадцать лет, он один из королей шоу-бизнеса! – Мне хотелось верить, что в этих моих словах нельзя было уловить нотку гордости.

– Неужели мы всё делали для него лишь затем, чтобы наблюдать, как он организует поп-концерты?

– Но, дорогой мой, как мы этому помешаем? Шарль-Эдуар совершенно прав. Сейчас все, что мы можем сделать для мальчиков, для любого из них, – это смотреть на их выходки с терпимостью и обеспечить поддержку, когда она потребуется. – Я ощутила угрызения совести: достаточно ли хорошо я отнеслась к Дэвиду?

Валюбер кивнул:

– Вот именно. Они взрослые. Каждый человек сам за себя отвечает. Отпустим их – пусть будут самими собой. Сиги сказал мне, что они отбывают завтра вместе с Янки Фонзи, забирая двадцать процентов его доходов плюс их издержки и все, что они сумеют прикарманить. Ладно, считайте это гран-туром. Они посмотрят мир – это лучше, чем паковать бритвы. Когда вернутся, если им к тому времени исполнится восемнадцать лет, они могут пойти в армию, как и другие. Только отправьте сегодня Фабриса повидать тетю Одиль.

– Ты француз до мозга костей, Шарль-Эдуар! – рассмеялась Грейс.

– Горячая новость! – Норти вошла с моим завтраком. – Бомба из Брума отгреб!

– Уже? А мальчики даже не пришли попрощаться?

– Дело в том, что он не взял их с собой. Вчера в клубе «Поп» возникла крупная ссора, и он уехал.

– Неужели? Что случилось?

– Это связано с рекламой. Понимаете, когда Янки увидел тех людей на главной улице – самый радушный прием, о каком он не мог и мечтать, – он подумал, что ему никогда так не везло. Янки рассчитывал попасть на первые полосы газет. Решил, что дедушка в такси придал всему этому ту изюминку, которую так любят журналисты; потом эти толпы, полиция, Альфред, отправляющийся на набережную (должна признаться, мне так хотелось сообщить об этом моему милому другу)…

– Если бы ты это сделала, Норти…

– Да, да, но я ведь не сделала. Так вот, Янки подумал, что мальчики гении, и, честное слово, Фанни, в определенном смысле так и есть. Тут надо отдать должное Сиги – ведь это он мобилизовал ту грандиозную толпу. Потом был аншлаг на велодроме, вероятно, каждый парижский тинейджер находился там, и доход побил все рекорды. В клубе Янки поздравляли с такими чудесными агентами, и он был очень доволен, постоянно подписывал дорожные чеки и раздавал их парням. Конечно, он не мог дождаться, когда увидит все это в газетах. Но вот настало утро – и quelle horrible сюрприз! Как ты знаешь, милый Эми и все его собратья направили свои усилия не в ту сторону – Янки мог бы с тем же успехом оставаться в Лондоне, по иронии судьбы, весь этот шум был отнесен на счет тех глупых старых островов. Его имя в новостях вообще не упоминалось – никаких фотографий Янки с ликующей молодежью, рекламный трюк с такси пошел псу под хвост. Было несколько строчек в разделе «Увеселения», где сообщалось, что он приехал в Париж и пел с балкона на авеню Габриель. Разумеется, появится материал в джазовых изданиях, но они и так всегда на его стороне, а на сей раз он рассчитывал на ежедневные газеты. Короче, Сиги сотворил чудеса, однако предупредил только джазовых журналистов, и все они находились в саду. Он совершенно не подумал сообщить другим – ему, конечно, и в голову не могло прийти, что на главной улице появится такая толпа. В общем, весь пар вышел в свисток. Янки сказал, мол, вот что бывает, когда имеешь дело с дилетантами. Он позвонил в Лондон своему прежнему агенту, который всегда на него работал, и как только тот прибыл, они отгребли…

– Норти! Это интересно и неожиданно! А как мальчики это восприняли?

– Лично я считаю, что им полегчало. Они уже начали понимать, что Янки весьма неприятная личность. И знаешь, Фанни, по моему мнению, они уже сыты по горло зарабатыванием себе на жизнь. Сейчас они признают, что бритвы были ужасно нудным занятием – кажется, будто ты заперт в каком-то адском месте, от которого болит голова. Чёс был бы занятием повеселее, но не с Янки. Он отвратил их от шоу-бизнеса, и им не очень понравились люди в клубе (кроме герцога, который великолепен). Они все были на стороне Янки и заставили мальчиков чувствовать себя людьми третьего сорта. А потом один из друзей по Итону пригласил их в гости, на молодежную охоту. Судя по всему, гостить в том доме одно удовольствие, потому что старички там знают свое место. В общем, мальчикам хотелось бы опять стать обыкновенными – они готовы все отдать, чтобы вернуться в Итон.

– Ну, об этом не может быть и речи… маленькие идиоты. Нам надо подумать, что можно с ними сделать… Вероятно, придется определить их в лицей Кондорсе, прежде чем они начнут готовиться к поступлению в Оксфорд. А пока наступают рождественские каникулы, и они могут поехать на эту их охоту. Ох, дорогая, ты не представляешь, какая гора свалилась с моих плеч!

За ужином в тот вечер мальчики вели себя прилично. Они оделись в смокинги, их волосы, которые раньше стояли дыбом, теперь были смочены водой и причесаны. Сами они были чистыми. Мальчики бросали на нас взгляды, которые я хорошо помнила по их раннему детскому возрасту. Они словно говорили: если все может быть забыто и прощено, мы опять станем вести себя хорошо. Называли Альфреда «отец» и просили его рассказать про Европейскую армию. Спрашивали меня, какие книги я прочитала; я буквально ожидала услышать: «Были ли вы недавно за границей?» – обычное начало беседы с малознакомыми людьми. В общем, были приветливы и внимательны по отношению к дяде Мэттью и обсуждали охоту, на которую собирались поехать. Его старое лицо светилось, потому что когда-то тот дом принадлежал его родственнику и он гостил там много раз.

– Кому он принадлежит теперь?

– Отцу нашего друга Бигля. После войны он сколотил девять миллионов.

– Как благословенный Жак Одино, – пробормотала Норти себе под нос.

– Правда? В Сэлли-Бедс надо быть начеку, когда охотишься на холме. Однажды Феллер чуть не изрешетил меня там. А где сегодня вечером ваш Фонзи?

Смущенные взгляды.

– Уехал в Москву, – сказала Норти.

– Зачем ему это? Мы с Пэйном закусывали в заведении, где обедают таксисты. У них нет таких мест, как у нас; это просто кафе. Пища вполне подходящая. Мы там разговорились с русским, он был недоволен своим правительством – вы не поверите, какие вещи он нам рассказывал. А молодой Фонзи – галантный парень. Он дал мне много своих пластинок, подписанных. Конечно, подпись ничуть их не улучшает – в том смысле, что ее все равно не слышишь, – но он, бесспорно, сделал это от души.

– Чем вы занимались сегодня, дядя Мэттью?

– После ланча мы пошли в музей. Видели куртку старика Фоша[135], много чучел лошадей и несколько картин сражений, которые нам очень понравились. Затем я вернулся сюда узнать, не намечается ли коктейльная вечеринка, но вас не было дома.

– Ох, да! Это же был национальный праздник, нам пришлось уйти.

– Не важно. Я все равно изрядно устал.

После обеда он сказал, что пора спать и лучше он с нами попрощается.

– Завтра нам рано вставать – я не буду будить тебя утром, Фанни. Знаю, что от тебя никогда не было толку до семи часов, а я хочу выехать в половине шестого. Огромное спасибо. Мы с Пэйном получили удовольствие.

– Приезжайте еще, – улыбнулась я.

Все трое мальчиков получили приглашение погостить в Буадормане. Перед их отъездом я собрала в кулак всю свою храбрость, чтобы провести так долго откладываемую беседу с Фабрисом. Это был момент, которого я всегда страшилась, ведь мне предстояло рассказать ему, кто был его отцом. Он знал, что его матерью была моя кузина Линда, и, наверное, считал, что его отцом был ее муж Кристиан Тэлбот, чью фамилию он носил. Фабрис никогда не видел Кристиана и не проявлял к нему никакого интереса, и поскольку не задавал вопросов, я не поднимала эту тему.

– Фабрис, дорогой, сейчас тебе шестнадцать лет…

– Да.

– То есть ты совсем взрослый. Фактически теперь ты самостоятельно распоряжаешься своей жизнью, ты уже не ребенок. Полагаю, я могу поговорить с тобой откровенно.

– Если это выговор, не лучше ли мне позвать Чарли?

– Нет. Выговор не делают в присутствии третьих лиц. Я просто хочу побеседовать о твоих родителях. Я ведь говорила тебе, что твоей матерью была моя дорогая кузина Линда.

– Да. А моим отцом был сын этой старой женщины, к которой мы едем в гости.

– Да, но как ты узнал?

– Мама! Конечно же, я знаю с девяти лет – с того самого момента, как впервые увидел Сиги в Истерфилдсе. Он слышал, как няньки рассказывали друг другу, когда думали, будто он спит.

Я опешила. Такие же эмоции переполняют матерей, которые обнаруживают, что их дочери с самого детства знают, откуда берутся дети. С одной стороны, хорошо, что мне не пришлось пускаться в долгие объяснения. С другой – я все-таки огорчилась, что Фабрис все годы скрывал это от меня.

– Значит, Сиги, – вздохнула я. – Ладно. Так что, дорогой, будь приветлив со своей бабушкой.

– Тогда она сможет усыновить меня и оставить мне кучу денег?

– Какой же ты бесчувственный…

Но я понимала, что молодые люди часто напускают на себя бесчувственный вид, поскольку на самом деле они очень ранимые.

– Сиги думает, мы сумели бы организовать синдикат по выуживанию из нее всего, что удастся, – продолжил Фабрис. – Она может занять в нашей жизни место Янки.

– Удачи вам! – усмехнулась я. – Полагаю, герцогиня в состоянии о себе позаботиться, так же как и Янки. Вы, мальчики, не так умны, как вам кажется.

– Ошибаешься, мама.

Они прогостили в Буадормане неделю и вернулись в прекрасном настроении, отлично проведя время. Одино каждый день водил их на охоту, а Жак Одино, державший в ближайшем аэроклубе небольшой самолет, позволил им прыгать из него с парашютом. По вечерам они слушали, с настоящим, непритворным интересом, бесконечные рассказы герцогини о ее семье и истории Буадормана. Они делали записи эпизодов, подходящих для включения в свето-звуковое шоу и другие представления для туристов, которые планировали выпускать там следующим летом. Жаку Одино предназначалось заниматься техническими деталями, Сиги предстояло стать агентом по рекламе в Париже, тогда как наши мальчики, в сотрудничестве с Бэзилом и Дедулей, должны были обеспечивать бесконечный поток британцев. Прекрасному Буадорману было явно предначертано однажды стать французским Вобурном[136]. Поскольку эта деятельность едва ли могла навлечь на мальчиков неприятности и легко сочеталась с учебными занятиями, я радовалась. Жак Одино, молодой и энергичный, похоже, за одну неделю оказал на них гораздо больше влияния, чем мы с Альфредом за всю их жизнь. Они только о нем и говорили. Он заявил, что они должны очень усердно трудиться и сдать все экзамены, которыми донимают современного ребенка. Затем он возьмет их в свой бизнес, и они будут счастливы. Что же касается герцогини, то, по словам Валюбера, она призналась, что Фабрис оправдал ее ожидания. Увидев дядю Мэттью, она сразу поняла, что семья bien[137]. Вскоре и сам Фабрис завоевал сердце герцогини сходством с ее покойным сыном и демонстрацией прекрасных манер. А завещание было, кажется, уже изменено в его пользу.

Глава 24

После Рождества Филип был командирован в Москву. По-моему, все либо уже уехали, либо направлялись туда. Месье Буш-Бонтан, в меховой шапке, вел в Кремле переговоры с господином Х.; французские газеты были полны сообщений о России. Ни одна фотография не обходилась без ее луковицеобразного купола. Во второй день Рождества, во время снежной бури, на пути между Омском и Томском родился ребенок Дэвида и Дон, причинив максимальное беспокойство коллеге Альфреда в Москве; телеграммы летели туда и сюда. Они находились на советской территории нелегально; было нелегко добыть для них разрешение остаться там до тех пор, пока Дэвид окажется вне опасности. (Остальные двое не обратили внимания на это испытание, но его оно едва не убило.) Однако добрая жена посла приняла их всех под свое крыло. Зная по опыту, как трудно будет снова сдвинуть их с места, я почувствовала жалость к послу. Янки Фонзи наслаждался своим триумфальным сезоном в Большом театре. Бэзил с Дедулей только что получили визы и собирались в Москву – устраивать долгосрочный обмен туристами.

Известие о том, что нам предстоит расстаться с Филипом, стало скорее ударом, чем неожиданностью. Мы знали, что Филипа ждет переезд и его оставили в Париже лишь затем, чтобы помочь нам обжиться в посольстве, после чего он должен отправиться советником куда-то еще. Когда он пришел ко мне сообщить эту новость, я произнесла:

– Скажите мне о тяге к Востоку – я чувствую, будто живу в последнем акте «Трех сестер». Единственный, кого мы получили из Москвы обратно, это Гектор Декстер – слабая замена вас и Норти.

– Почему меня и Норти?

– Полагаю, вы ее забираете с собой. Вы же не оставите Норти здесь с разбитым сердцем?

– Фанни, вы думаете, мне нужно, чтобы весь Президиум околачивался возле моей дачи? Не говоря уже о верных волках и славных сибирских воронах в моей спальне?

– Как только она выйдет замуж и родит ребенка, все это прекратится. Как ваша любовь к Грейс?

– Безнадежна – то одно отвлекает, то другое. Я сам виноват, что рассказал Норти о святом Экспедите. Всякий раз, как я прихожу в церковь Святого Роха, она оказывается уже там, усердно расставляя свечки. Это просто нелепо – святой не знает, в какую сторону повернуть, как сказала сама Норти недавно, когда мы там встретились.

– Филип, женитесь на ней!

– Вы просто сводница.

– Пора уже пристроить бедную голубку. Кроме того, подумайте, как одиноко вам будет в Москве без нас.

– Это хорошо для дела, – заметил он. – Продвижение по службе, важный пост и так далее, но не могу сказать, что я жду этого с нетерпением. Мне, безусловно, было бы намного веселее, окажись там со мной Норти. Но как вы сами будете без нее?

– Я приглашу ее сестру Джин. Тот богатенький хлыщ из Челси уже нашел другую девушку, у которой денег больше и тиара крупнее, и теперь Джин ищет работу.

– Боже, как я ненавижу принимать важные решения!

– Ну же, Филип! Сейчас самое время. Норти у себя в кабинете – идите и сделайте ей предложение сию же минуту.

– Ладно. При условии, что вы осознаете, что это целиком ваша ответственность. – Он поцеловал меня в обе щеки и удалился.

Теперь меня начали одолевать сомнения. Предоставленный самому себе, разве не продолжил бы Филип колебаться и болтать всякую чушь и в конце концов уехал бы, так и не приняв решения? Я подвигла его посвататься, намеренно проигнорировав мудрые соображения Альфреда, хотя знала, что в них содержится много правды. По внешним признакам Филип имел задатки превосходного мужа. Привлекательный, добрый, умный, веселый, не скучный, он был также очень богат. Тем не менее чего-то не хватало, какой-то яркости или пылкости, которая, обладай он ею, вполне могла бы завоевать Грейс или, в давние оксфордские дни, меня саму. Более того, Филип был влюблен в нас так, как не был сейчас влюблен в Норти. Она влюбилась с первого взгляда, а значит, ей нравился образ, который сама придумала и который может быстро исчезнуть. Однако, твердила я себе, не существует правил для успешного брака. Норти и Филип подходили друг другу – она задорная, он хладнокровный. Ее энергичность, материнский инстинкт, который она щедро расточала на животных, повернет в надлежащее им русло, когда у них появятся дети. Норти привычна к посольской жизни.

Еще один фактор повлиял на мое решение. С недавних пор Мокбар сделал Норти героиней его странички. Для читателей «Дейли пост» не являлось секретом, что маркиз де Валюбер, всегда сопровождавший самых красивых женщин мира, был ее «другом». Его жена-британка ждала пятого ребенка. Мокбар намекал, что после счастливого события Валюбер объявит о своей помолвке с Норти.

«Дорогая, – сказала Грейс, – мне придется выяснить, что полагается надевать на свадьбу жене жениха». – «Бедняжка, – отреагировала на статью Норти, – он узнал правду о беспорядках и теперь обижается. Перед ним трудная задача умаслить лорда Ворчуна, а тут еще детки входят в такой возраст, когда к пище требуется бокал вина, понимаешь? Однако сегодня есть горячая новость. Месье Круа обручился с Филлис Макфи!»

Мне стало интересно, почему оба этих персонажа вдруг ликвидируются. Возможно, месье Круа и существовал в действительности, но Филлис Макфи определенно была плодом воображения Норти. Оба играли полезную роль в том, что Филип называл «ухажерством». За последнюю неделю они трудились необычайно усердно – дня не проходило без упоминания одного или другой. Со стороны Норти казалось опрометчивым так резко покончить с ними. Я почувствовала легкое беспокойство.

«Разумно ли одним ударом избавляться от них обоих?» – спросила я. – «Как бы я ни скучала по тем, кого люблю, мне приходится принимать в расчет их счастье. Один за всех, и все за одного. Они отгребают на долгий-долгий медовый месяц в Малую Азию».

Учитывая все обстоятельства, разве не было моим долгом перед Луизой по возможности выдать замуж это непредсказуемое создание?

Норти стояла в дверях. Ее глаза сияли, как два голубых бриллианта. Она излучала счастье.

– Это я, Фанни! Я помолвлена! – воскликнула она.

– Дорогая… да, я знаю. Не могу выразить, как я рада!

– Ты знаешь?

– Филип мне сказал.

– Но я сама ему только что сказала.

Я поняла, что проявила бестактность. Конечно, Норти могло не понравиться, что Филип предварительно обсуждал этот вопрос со мной.

– Он везде искал тебя и, видимо, ощущал себя таким счастливым, что не мог устоять и все мне рассказал.

– Ясно… Филип действительно любезно сделал мне предложение. Подумай только, Фанни, каких-нибудь две недели назад я бы его приняла! – Она передернула плечами.

– Но, дорогая, я не понимаю. Ты же сообщила, что помолвлена.

– Да. Я помолвлена с Жаком Одино.

Примечания

1

Причесана (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Накрашена (фр.).

3

Надушена (фр.).

4

С маникюром (фр.).

5

С педикюром (фр.).

6

Молодежная субкультура, возникшая в начале 50-х го- дов ХХ века в Великобритании. Тедди-бои носили брюки- «дудочки» с высокой талией, длинные сюртуки с двойным воротником и узкие галстуки.

7

Ислингтон – район Большого Лондона.

8

Персонаж книги Дж. Барри «Питер и Венди».

9

Имеются в виду бывшая танцовщица леди Нора Докер и ее третий муж сэр Бернард Докер, прославившиеся своими экстравагантными поступками. Получила запрет на въезд в Монако после инцидента, в котором разрывала национальный флаг этой страны.

10

Группа доков в восточном Лондоне, к северо-востоку от Собачьего острова.

11

Отсылка к роману Н. Митфорд «Любовь в холодном климате».

12

Краснокирпичный университет – университет, основанный в конце XIX – начале XX вв.; здание обыкновенно строилось из красного кирпича; университет второго разряда, то есть любой, кроме Оксфордского, Кембриджского и Лондонского.

13

Бывшие (фр.).

14

Госпожа жена посла (фр.).

15

Британский профсоюзный руководитель и государственный деятель.

16

«Еще минуточку, господин палач» (фр.). Фраза приписывается Жанне Дюбарри, официальной фаворитке французского короля Людовика ХV.

17

Арендатор, который уже занимает помещение, особенно при смене владельца.

18

Символ Французской республики, а также прозвище Франции с 1792 года.

19

Светская дама (фр.).

20

Генри Джеймс (1843–1916) – американский писатель, который с тридцати лет жил в Европе, а за год до смерти принял британское подданство.

21

Это ты, дорогая? О, простите, мадам, произошла ошибка (фр.).

22

На набережной Орсэ в Париже находится дворец министра иностранных дел Франции.

23

Экономическая и социальная программа, проводившаяся администрацией президента США Ф. Рузвельта с 1933 по 1939 год.

24

Маленькая тюремная камера в калькуттском Форт-Уильяме, где в ночь на 20 июня 1756 года задохнулось много оборонявших город англичан.

25

Апостольский ну́нций – постоянный дипломатический представитель папы римского в государствах, с которыми Святой Престол поддерживает дипломатические отношения.

26

Хаим Сутин (1893 или 1894–1943) – французский живописец еврейского происхождения. Один из крупнейших мастеров «Парижской школы».

27

Ничего себе! (фр.)

28

Очевидно, что это не сэр Льюис (фр.).

29

Приглашение (фр.).

30

Хабиб Бургиба-младший – тунисский государственный деятель и дипломат, министр иностранных дел Туниса.

31

Желчный пузырь (фр.).

32

Буйабес – рыбная похлебка с чесноком и пряностями, распространенная на юге Франции.

33

Отрывок из поэмы У.М. Теккерея «Баллада о буйабесе». Перевод А. Солянова.

34

От англ. «Большой северный»; таким образом, имя Норти является производным от слова North – «Север».

35

Светские люди (фр.).

36

Известный французский военачальник XVI века, которого Генрих IV называл смелым из смелых. Его храбрость стала нарицательной.

37

Англичан (фр.).

38

Отсылка к роману Н. Митфорд «В поисках любви».

39

Чатем-Хаус, или Королевский институт международных отношений, – британский аналитический центр в области международных отношений.

40

Комедия дель а́рте, или комедия масок (фр.).

41

Конфедерация кельтоязычных народов, живших на северо-востоке современной Шотландии.

42

Какой ужасный (фр.).

43

1957–1958 годы стали периодом глубокого политического кризиса IV Республики. Затяжная война в Алжире, безуспешные попытки сформировать Совет министров, экономический кризис.

44

Вязальщицы (фр.) – французские женщины из простонародья, которые во времена Великой французской революции регулярно присутствовали на заседаниях Конвента и казнях.

45

Улица в центре Лондона, название которой стало нарицательным обозначением британского правительства.

46

Наши британские друзья (фр.).

47

Произошедшее в 1950-е годы восстание народов Кении против английской практики отъема земли у африканцев.

48

Элегантный, женственный, романтичный стиль одежды, предложенный Кристианом Диором в 1947 году.

49

Ненужное зачеркнуть (фр.).

50

Старший ученик, которому прислуживает младший, в мужской привилегированной частной средней школе.

51

Это более благоразумно (фр.).

52

Приверженец де Голля.

53

Отсылка к первой книге данной трилогии «В поисках любви».

54

В древнеримской мифологии – нимфа-прорицательница.

55

Человек с Верхних Пиренеев (фр.).

56

Черные куртки (фр.) – молодежная субкультура, получившая популярность в 1950-е годы в Соединенных Штатах.

57

100° по Фаренгейту = почти 38° по Цельсию.

58

Перочинный нож (фр.).

59

Дозирование (фр.).

60

Французский государственный деятель, трижды занимавший пост премьер-министра Франции, бывший президентом Франции.

61

Французский политический и государственный деятель, журналист, премьер-министр Франции.

62

В конечном счете (фр.).

63

Французский предприниматель; имел один из самых успешных племенных коневодческих заводов в Европе.

64

Дети мои! Это лучший день в вашей жизни… (фр.)

65

Лобстер по-американски (фр.).

66

Господин президент, я вас люблю (фр.).

67

Британцев (фр.).

68

Довольно милой (фр.).

69

Вот человек бандитской наружности (фр.).

70

Недурная малютка (фр.).

71

Мастер-краснодеревщик.

72

Порт и промышленный город на севере Франции. В 1940 году, во время Второй мировой войны, британская армия была окружена при Дюнкерке германской армией, но тысячи британских солдат спаслись и были перевезены обратно в Англию на небольших лодках.

73

Собаки, вы хотите жить вечно? (нем.)

74

Город и муниципалитет во Франции, в регионе Иль-де-Франс.

75

Жена банкира и модная лондонская хозяйка салона.

76

Вооруженные силы французского патриотического антинацистского движения «Свободная Франция» времен Второй мировой войны.

77

В древнем Риме незамужняя женщина низшего сословия, находившаяся в сожительстве с мужчиной.

78

Опрятным, ухоженным (фр.).

79

Концентрированный фруктовый напиток.

80

Такова жизнь (фр.).

81

Британский аристократ, ведущий «Би-би-си», сотрудник контрразведки MI5 (1939–1941). С 1944 по 1951 год – сотрудник Министерства иностранных дел Соединенного Королевства. Являлся агентом советского НКВД и КГБ СССР.

82

Британский дипломат, бывший также агентом советской разведки. Член Коммунистической партии Великобритании с 1932 года. Член КПСС с 1956 года.

83

Персонаж романа Н. Митфорд «В поисках любви».

84

Героиня трагедии У. Шекспира «Троил и Крессида».

85

Птичий двор (фр.).

86

Изображение, создающее иллюзию реальности (фр.).

87

Рим безнадежен (ит.).

88

Период бонапартистской диктатуры в истории Франции с 1852 по 1870 год.

89

Проказник (фр.).

90

Для всяких надобностей (фр.).

91

Укрепленный феодальный замок (фр.).

92

Щука (фр.).

93

И эта очаровательная Ава… и прекрасная Пегги… и такой приятный старый чудак из разведслужбы, сэр Чарльз? (фр.)

94

Этот старый зануда (фр.).

95

Очаровательная жена посла (фр.).

96

Тетушка (фр.).

97

Односторонний акт (фр.).

98

Дорогая госпожа жена посла (фр.).

99

Город на востоке Эфиопии.

100

Да здравствует император! (фр.)

101

Бумажник, кошелек (фр.).

102

Финансовое оздоровление нашей биржи (фр.).

103

Персонажи романа Н. Митфорд «В поисках любви».

104

Праздник апостола Андрея; отмечается 30 ноября.

105

Только бы не сглазить (нем.).

106

В курсе дела (фр.).

107

Французский бренд деликатесов.

108

Возбудить судебный иск (фр.).

109

До завтра (фр.).

110

Документальное подтверждение (фр.).

111

Мы почти всегда извиняем то, что понимаем (фр.).

112

Джазовая симфония, написанная на основе «Шахерезады» Н. Римского-Корсакова американским джазовым музыкантом и аранжировщиком «Скипом» Мартином.

113

Театр-варьете в Лондоне.

114

Крупнейший город Мьянмы (бывшая Бирма).

115

Лекер вздыхает день и ночь, не от любви ль ему невмочь? (фр.)

116

Отец князя Монако Ренье III.

117

Принцесса Грейс, американская киноактриса Грейс Келли.

118

«Позолотить герб» означает, что обедневший аристократ женится на деньгах.

119

Фашодский кризис – конфликт между Великобританией и Францией в 1898 году, вызванный борьбой за господство в Африке.

120

Англичане (фр.).

121

Стихотворение Р. Киплинга, где описывается уважение рядового британского солдата к храбрости воинов хадендоа, сражавшихся с британской армией в Судане и Эритрее.

122

Увы! Такова жизнь, не так ли, мисс? (фр.)

123

Геттисбергская речь Авраама Линкольна – одна из известнейших речей в истории Соединенных Штатов Америки.

124

Черт подери! (фр.)

125

Это великолепно! (фр.)

126

Поход женщин на Версаль – массовое шествие парижского простонародья 5 октября 1789 года к королевскому двору в Версале.

127

«Атмосфера была неописуемой. Этот джазмен пел со страстью, присущей только великим проповедникам. Мы танцевали, впадали в транс, катались по земле, как в конвульсиях Сен-Медара. Трава рваная, кусты рваные – зрелище мрачное» (фр.).

Конвульсии Сен-Медара – речь идет о могиле Франциска Парижского на Сен-Медарском кладбище, которая славилась якобы происходившими на ней чудесами и исцелениями больных, которых охватывали при этом конвульсии.

128

Все на велодром д’Ив! (фр.)

129

Французский дипломат, посол Франции в Турции и Великобритании.

130

Антифеодальное восстание французских крестьян в 1358 году.

131

Финансово-политическая афера, обострившая политическую борьбу во Франции и вызвавшая кризисную ситуацию в стране в период с декабря 1933 по февраль 1934 года.

132

Ну же, мой дорогой! Орлеанская дева! (фр.)

133

Побратимы (фр.).

134

Празднование престольных дней в Западной Европе.

135

Французский военный деятель, маршал.

136

Сафари-парк, расположенный в Вобурне, Бедфордшир, Англия.

137

Хорошая (фр.).

Content

Нэнси Митфорд
Не говорите Альфреду

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания