Сильвия Аваллоне

Элиза и Беатриче. История одной дружбы

Посвящается моему отцу

– В чем смысл жизни?

– Не знаю.

– И я не знаю, но думаю, смысл не в том, чтобы выигрывать[1].

ДЖОНАТАН ФРАНЗЕН

Поправки

Silvia Avallone

UN’AMICIZIA

Un’amicizia, Silvia Avallone © 2020 Mondadori Libri S.p.A.

Published by arrangement with MalaTesta Lit. Agency, Milano and ELKOST International Literary Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

Questo libro è stato tradotto grazie a un contributo del Ministero degli Affari Esteri e della Cooperazione Internazionale italiano

Эта книга переведена благодаря финансовой поддержке Министерства иностранных дел и международного сотрудничества Италии

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2023

Дневники

Болонья, 18 декабря 2019 года 02:00

Темная глубина – вот что больше всего пугало меня в детстве. Достаточно было спуститься в гараж, не включив там света, или же зайти в подвал и прикрыть дверь, как возникала она: безмолвная и густая. Ждала в засаде.

В темной глубине могла притаиться любая опасность. Ведьмы, страшные звери, монстры без лица или даже вообще ничего, пустота. Думаю, это и заставило меня спать вместе с матерью до совершенно дикого возраста, который я даже стесняюсь назвать.

Теперь, в тридцать три, я гляжу в темную глубину своей комнаты и словно бы слышу, как поскрипывают мои старые дневники, которые я, потеряв тебя, похоронила заживо в этом тайнике. Мои мысли, вместившие пять лет лицея и один год университета, изложенные летящим почерком маркером с серебристыми блестками, – безмолвные и потухшие, как заброшенный реактор.

С тех пор как мы перестали быть подругами, я больше не отслеживаю свою жизнь.

* * *

Я сажусь в постели. В приступе зрелости понимаю, что пришло время вспоминать – встретиться с тобой лицом к лицу. Иначе я так и не смогу ничего толком решить насчет тебя.

Я беру в чулане лестницу, поднимаюсь на две перекладины и замираю, чувствуя себя воровкой. Но что я собираюсь украсть? Собственное прошлое?

До верха я добираюсь с колотящимся сердцем. Тянусь руками в пыль на шкафу и достаю из темной глубины все шесть дневников.

Несу их к лампе на тумбочке. То, что они тут, рядом, – это как удар под дых. И глядя на эти розовые обложки с цветочками и позолотой, я считаю необходимым сразу же прояснить: мир между нами невозможен, Беатриче.

Кладу руку на сиреневую обложку дневника за 2000–2001 годы. Искушение велико, но открыть его я не решаюсь. Пока я борюсь с собой, пальцы, ускользнув из-под контроля, самовольно погружаются в страницы. Дневник распахивается, выпадает выцветшая фотография: это отец снимал на «Поляроид».

Подбираю ее, подношу поближе к лампочке. Узнаю себя: рост метр с кепкой, короткая стрижка, толстовка с Misfits, испуганная улыбка. И узнаю тебя, мою полную противоположность. Волшебная грива, красная помада, лиловые ногти; ты обнимаешь меня и хохочешь. Не могу больше смотреть.

Переворачиваю фотографию. На обороте надпись: «Дружба до гроба». И дата: «14 июня 2001 года».

Из глаз льются слезы, хотя я уже и не помню, когда в последний раз плакала.

Часть I

До того, как все о ней узнали

(2000)

1

Украденные джинсы

Если уж эта история должна иметь начало, – а оно должно быть, – то начать я хочу с украденных джинсов.

И неважно, что хронологически это вовсе не исходная точка, так как на тот момент мы с ней уже были знакомы. Как целое мы родились именно тогда, улепетывая на скутере.

Но прежде я должна объяснить кое-что. Это тяготит и нервирует, однако нечестно было бы прикидываться, будто Беатриче – это просто Беатриче, и все тут. Читатель спокойно приступит к книге, но, обнаружив, что речь в ней о тебе, подскочит на стуле: «Так это она?!» И почувствует, что его надули. И потому я, как бы мне этого ни хотелось, не могу откреститься от того факта, что девчонка из моих дневников превратилась в популярную личность, причем из тех, кого слишком много в публичном поле. Я даже скажу, что в этом смысле ты, Беатриче, держишь пальму первенства.

* * *

В общем, я о Беатриче Россетти.

Да-да, о ней самой.

Только прежде чем о ней узнали все на свете, прежде чем все оказались в курсе того, что она сейчас делает и во что одета в любое время дня и ночи, Беатриче была обычной девочкой и моей подругой.

Лучшей подругой и, если уж честно, то единственной за всю мою жизнь. Вот уж чего никто бы никогда не подумал – да и я сама до сих пор старалась не проговориться.

Все это было много лет назад; это сейчас мир заполонили ее фотографии и нельзя просто так произнести ее фамилию – сразу галдеж, изнурительные дискуссии, жестокие сражения; это сейчас северный и южный полюс, суша и океаны сотрясаются от лукавого взгляда, брошенного публике, от нового костюма, от романтического ужина на крыше небоскреба Бурдж-Халифа. А тогда для большей части человечества даже интернета еще не существовало.

Я никогда не нарушала данный себе обет молчания насчет нашей дружбы. И если делаю это теперь, то лишь с целью прояснить кое-что для себя. И исповедь эта, кстати, родится и умрет здесь, в моей комнате, за закрытыми дверями. Я вообще могу писать только так.

Я не собираюсь болтать лишнего и уж тем более как-то на этом наживаться. Да и кто мне поверит? Даже если бы я и бросила коллегам что-нибудь вроде: «Я знаю Россетти, мы вместе в школе учились», мне бы потом проходу не дали, проявляли бы нездоровое любопытство, не сомневаясь при этом, конечно, что мы с ней просто пару раз поздоровались, пару раз пересекались взглядом; какие уж там сообщницы – такая, как она, и такая, как я.

Захотели бы вытянуть из меня пикантные подробности, лучше что-нибудь грязноватое, что помогло бы спустить ее с небес на землю. «Признайся, у нее ведь везде силикон?»; «Кому она дала, чтобы стать такой популярной?»

Вот только они бы ошиблись адресом. Я не знала Россетти, я знаю только Беатриче. Все пробелы в биографии, оставленные без ответа вопросы журналистов, все пустоты и белые пятна, которые невозможно заполнить, – все это у меня на хранении. Вместе с воспоминаниями о наших дерзких детских выходках, которые никому не интересны, но от которых у меня до сих пор мороз по коже.

После нее у меня были попытки дружить еще с кем-то, но особо я не старалась. В глубине души я сознавала, что все это волшебство – наши секреты, наши убежища, наши торжественные клятвы – могло случиться лишь в четвертом классе лицея с абсолютно незаметной Элизой Черрути и фантастически популярной Беатриче Россетти. Я потеряла ее, и какое мне дело, что все вокруг ее обожествляют, идеализируют, ненавидят, распинают и при этом думают, будто знают ее?

Они знают меньше чем ничего. Вот так.

Потому что она была моей лучшей подругой еще в те безобидные времена. И я досидела до утра, прочитав все пять лицейских дневников и один университетский. А потом долго смотрела на стол у окна и на компьютер, которым раньше пользовалась только для работы. Смотрела со страхом, потому что в детстве была уверена, что прекрасно пишу, и даже собиралась стать писательницей. Вот только мне не хватило мотивации. А Беатриче взлетела и превратилась в «мечту».

И все же я чувствую, как та Беа, которую никто не знает, просится наружу. Я так долго жила с этой пустотой в душе, что теперь уже все равно, окажусь я на уровне или нет. Я ничего и никому не собираюсь доказывать. Только рассказывать. Признаваться, что к две тысячи девятнадцатому я так и не избавилась от разочарования, ярости и ностальгии. Не знаю, что это будет – капитуляция или освобождение; пойму в конце.

А сейчас я лишь хочу вернуть себе начало.

* * *

Итак, об украденных джинсах.

Одиннадцатого ноября двухтысячного года, как следует из дневника за первый лицейский год, омерзительным субботним днем, когда дождь барабанил по стеклам, а мне, как и всем моим сверстникам, настойчиво советовали пойти повеселиться и завести кучу новых друзей, я мрачно сидела у себя в комнате и ничего не делала. В ту пору Беатриче тоже не пользовалась особой популярностью, хоть звучит это теперь и странно. Очевидно, друзей у нее было еще меньше, чем у меня, потому что примерно в полтретьего, после обеда, она взяла и позвонила мне домой.

То есть ухватилась за последнюю соломинку. Я жила в этом городе чуть больше четырех месяцев и за это время не только не адаптировалась, но и не нашла для этого причин. Я хотела лишь одного – умереть.

После школы я, как обычно, в полном молчании пообедала с отцом, потом уединилась в своей комнате, всунула в уши наушники, включила плеер и снова принялась за список прилагательных для описания платана, росшего на заднем дворе: одинокий, рыжий, старый. В конце концов мне даже слова надоели, и я швырнула дневник на пол. Когда папа постучался, я сидела на кровати, скрестив ноги, и злобствовала на весь мир. И, разумеется, не ответила. Только выключила музыку. Папа подождал, постучал еще. Я снова не отреагировала. Это у нас было что-то вроде состязания «кто первый не выдержит». Наконец он приоткрыл дверь и заглянул – ровно настолько, чтобы меня не рассердить:

– Тут тебе одноклассница звонит, Беатриче.

У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди.

– Давай, она ждет, – торопил отец, видя, что я не двигаюсь с места.

Он явно был рад: решил, что я начала обзаводиться подругами. Вот только он ошибался. До этого звонка мы с Беатриче вовсе не были подругами. Лишь один раз она создала такую иллюзию, а потом все время меня игнорировала. В школе постоянно смотрела сквозь меня. И это полное равнодушие было еще хуже, чем насмешки остальных.

– Поехали со мной в центр? – спросила она, едва я приложила трубку к уху.

Надо было отказаться и нажать на «отбой». Но я сразу сдалась:

– Когда?

– Через полчаса, час?

Пройтись вместе по корсо Италия у всех на виду – да это просто зашибись! «Не ведись, – пыталась предостеречь я сама себя, крепче сжимая трубку. – Думай: ты ведь ее скомпрометируешь. Тут какой-то подвох. И потом, что за наглость, после всего-то?» Я разозлилась. Но в то же время, сама того не желая, ощутила воодушевление.

– И что мы будем делать в центре? – пустила я пробный шар.

– Не могу говорить по телефону.

– Почему?

– Потому что это секрет.

– Говори, или я не пойду.

– А, так ты пас…

Я не ответила. Уж ждать-то я умела. Беатриче, поколебавшись, в итоге все же не вытерпела и зашептала:

– Я хочу украсть джинсы. Уже решила какие.

У меня перехватило дыхание.

– Одна я не справлюсь, нужен сообщник, – призналась она. – Ты не представляешь, это не просто джинсы… Они стоят четыреста тысяч лир! – вполголоса выпалила она.

Я представила, как она прикрывает рот рукой, чтобы не услышали домашние.

– Если придешь, я и для тебя украду какие-нибудь. Обещаю.

Папа высунулся из кухни, где он убирал со стола, и бросил взгляд в коридор, на мою застывшую у телефонного столика фигуру. Он бы все отдал, чтобы я начала выходить, гулять, осваиваться в этом городе, казавшемся мне таким враждебным. А я хотела только одного: вернуться назад, к прежней жизни, и никогда больше его не видеть.

Я ненавидела его, хоть он мне ничего и не сделал. Вот в этом «ничего» как раз и заключалась суть. Пустые, свежевыбеленные к моему приезду стены комнаты. Пустая кровать, в которой я каждую ночь отчаянно и безрезультатно пыталась нашарить руку или колено кого-нибудь из своих. Квартира, в которой больше не болтали, не ссорились, не звали меня – да просто самым категорическим образом отсутствовали люди.

– Я в деле, – ответила я наконец.

И почувствовала, как Беатриче улыбается оттого, что раскусила меня. Со стороны может казаться, что такая, как я, не способна на воровство. Но Беатриче не обманешь. Я написала, что она была обычной девочкой, и это правда, но у нее был дар: читать людей по словам, по жестам, по одежде. Она, добившаяся успеха благодаря внешности, знала, что суть человека, как и книги, – в недосказанном. В том, что не на виду.

– В полчетвертого на Железном пляже. Знаешь, где он?

– Знаю.

Она положила трубку. И я, стоя с телефонным проводом в руках, вернулась к жизни. Несмотря на все мое нежелание, недоверие и четырехмесячную кому.

* * *

Поспешно одевшись, я буркнула отцу «пока» и без каких-либо объяснений вышла из дома. А все это время думала, что Железный пляж слишком далеко.

Называли его так из-за темного песка и обломков старого рудника; и, конечно, это вовсе не центр. Я случайно вышла на него в июле, в один из тех дней, когда в одиночестве бесцельно моталась по окрестностям на скутере. Берег каменистый, дно резко идет вниз; заброшенное, второсортное, забракованное туристами место: я тут же ощутила с ним родство. Однако в тот ноябрьский день, когда я ехала на скутере и дождь мочил мне штаны и куртку, я никак не могла понять, почему Беатриче назначила встречу именно там.

Потому что стыдится меня, вот почему. Или это просто розыгрыш, и она не придет.

Вдоль Железного пляжа не было ни домов, ни магазинов, и уж тем более не могло там быть джинсов за четыреста тысяч лир. На каждом светофоре я останавливалась и оглядывалась назад, испытывая вполне объяснимое искушение развернуться. Но все равно ехала вперед.

Я была «иностранкой». Так меня за спиной называли в школе; достаточно громко, чтобы я расслышала. Словно я явилась из Аргентины или Кении, а не из соседнего региона. Стоило мне зайти в класс, как меня тут же всю оглядывали, критикуя обувь, рюкзак, волосы. Каждая «е» и «з», которые я произносила не так, как они, вызывала смешки. Беатриче тоже смеялась. Ни разу не заступилась, ни разу не подошла на перемене. И чего она теперь от меня хочет? Чтобы для нее на стреме стояла?

Да я просто идиотка.

С тяжестью на сердце и в мыслях я закладывала повороты с видом на море, выезжая из населенной зоны. Дождь ослабел, и в огромных черных тучах появились просветы. Все вокруг было мокрое – асфальт, дома, песок. Невозможно, чтобы такая, как она, хотела со мной дружить.

Она уже красится, каждое утро словно от парикмахера является. А я? Лучше уж промолчу. Кто-то должен был научить меня заботиться о своей внешности, но мне с этим не повезло.

На перекрестке при выезде из города я остановилась у знака «стоп» и вдруг ощутила себя настолько незаметной даже в собственных глазах, что посмотрелась в зеркало заднего вида. Бледное, веснушчатое лицо; наверно, стоило бы наложить какую-нибудь основу, какой-нибудь тональный крем, вот только в этом доме не осталось ни грамма косметики, ни следа пребывания женщины. Я свернула на дорогу, спускавшуюся к краю ветреного мыса, не сомневаясь, что это все розыгрыш. Я буду там одна, прочувствую высшую степень одиночества и брошусь вниз со скалы. Я снова ошиблась; только это и умею.

Беатриче была на месте.

Сидела на своем новеньком скутере «реплика». Ждала меня под разбухшим свинцовым небом со шлемом в руках, закутанная в длинный темный дождевик, из-под которого виднелись лишь сапоги на таких шпильках, что ни один простой смертный, независимо от возраста, не смог бы вести в них скутер под дождем. Ветер жестоко трепал ее длинные, до самой попы, волосы, которые в 2000 году еще не были ни кудрявыми, ни темно-шоколадными: каштановые, с осветленными по тогдашней моде кончиками, выпрямленные утюжком. Значит, это не вранье и не издевательство и она правда хотела со мной встретиться.

Сбавив скорость, я остановила свой подержанный «кварц» (хуже того, что смог купить мне отец, нельзя было найти; да еще и весь залеплен идиотскими наклейками: средний палец над задней фарой, бульдоги с ирокезом и анархистской символикой – панковские штучки, к которым я не имела отношения). Я затормозила в нескольких сантиметрах от ее «реплики».

С замершим сердцем, не дыша, с ватными руками и ногами я сняла шлем и подняла взгляд – и сейчас, двадцать лет спустя, я по-прежнему четко вижу ее лицо. Не то, которое миллионами копий смотрит с рекламных баннеров и обложек журналов и которое заполонило интернет. А то, каким оно было в тот день, затерявшийся в глубинах моей юности, в тот единственный раз, когда я видела ее на улице без макияжа. Когда мы стояли друг против друга на пустой гравийной парковке Железного пляжа.

Бледная, раздраженная, покрытая прыщами кожа. Лоб и подбородок усыпаны черными точками и следами от выдавленных угрей. Не то чтобы от этого исчезла вся ее вызывающая красота, но без привычной грунтовки черты лица казались несовершенными, припухлыми и даже грустными. Досадливо сжатые губы, потрескавшиеся от холода, без помады потеряли выразительность. Но глаза – да, глаза остались: восхитительные, изумрудного оттенка, какого не сыщешь в природе, с длинными ресницами, не нуждающимися в туши, с непроницаемым взглядом, словно заключающим в себе какую-то тайну. Те самые глаза, которые знает вся планета – вернее, думает, что знает.

– Скутер у тебя отвратный. Но, знаешь, наклейки мне даже нравятся. – Она улыбнулась своей обезоруживающей улыбкой, обнажив белые ровные зубы. На щеках появились ямочки.

– Это не я наклеила, – призналась я, – а мой брат.

Лишь по этой причине я их и не сдирала.

– Я тебе вначале соврала, но ты бы иначе не приехала. Мы едем не в центр, а в Марину-ди-Эссе; твой «кварц» слишком заметный, оставь его здесь.

– Здесь? – Я оглянулась по сторонам. Безлюдное местечко, кусты вереска и можжевельника стелются по земле под натиском мистраля, неприветливое море.

– Я не поеду. Это километров десять как минимум.

– Двенадцать, – уточнила она.

– Мы не можем тащиться туда на пятидесяти кубах. Отец полицию вызовет, если я не вернусь к ужину! – Я соврала: явись я домой к полуночи, отец бы обрадовался, что я нормальный четырнадцатилетний подросток.

– Я на своем восемьдесят выжимаю, вообще-то. Я же не из Биеллы, как ты. Если будем шевелить поршнями, к семи вернемся сюда. Я уже давно этот план вынашиваю. Ты, что ль, мне не доверяешь? Почему?

Потому что ты не сможешь все двенадцать километров выжимать восемьдесят километров в час на этих каблуках. И потому что однажды ты положила руку мне на плечо, а потом исчезла. А когда появилась снова, то игнорировала меня и смеялась, когда другие меня подкалывали.

Самое ужасное было то, что я ее уже простила.

– Давай, забирайся, – бросила она, скользнув вперед на сиденье и освобождая мне место.

Я в нерешительности слезла со своего скутера. Металлолом, конечно, но другого у меня нет, и отец с его безразличием к тому, как вещь выглядит, точно не купит мне еще один, посимпатичней.

– Боишься, что его украдут? – засмеялась она. – Кто, чайки?

Я забралась на сиденье позади нее. Беатриче ракетой сорвалась с места: движок и правда форсированный. Вперед по ухабистой тропе, мимо обсерватории и маяка, зигзагами сквозь пахнущие солью кусты, по влажной земле, среди дикой живности, прячущейся под сенью дубов.

Я уцепилась за нее, преодолевая смущение, прижалась грудью к ее спине. Беа не противилась, ощущая мой испуг. Такая скорость была мне незнакома. Колеса пробуксовывали на влажном асфальте, а она все прибавляла газу. Каждую секунду мы были на грани падения.

Выехали на пригородное шоссе: прямая двухполосная дорога, забитая грузовиками и легковушками, и ни одного скутера. И понеслись на скорости семьдесят в час, лавируя, обгоняя всех, как скорый поезд со светящимися окнами, мчавшийся вверх, на север, туда, где осталась моя жизнь.

На западе, над сосновой рощей, накаленное добела солнце разорвало облака и спускалось к морю. На востоке изрытые пещерами холмы уже погружались в тень. Мы мчались, балансируя на сплошной линии, разделявшей встречные потоки, под мигание фар и звуки клаксонов, предупреждавших, что так быстро нельзя, что вдвоем на пятидесяти кубах запрещено. Я закрыла глаза, раскаиваясь, что уступила ей, что вообще вышла из дома. И тогда Беатриче сняла одну руку с руля.

Шерстяной перчаткой нащупала мою, неприкрытую, и пожала.

Мы почти ничего не знали друг о друге; я не имела понятия о ее страдании, она – о моем, но все же что-то мы тогда почувствовали, потому что ее пальцы скользнули в мои и погладили их, и мои пальцы ответили. И, наверное, поэтому, а может, из-за холода мои глаза наполнились слезами.

* * *

Бутик назывался «Роза Скарлет». Скорей всего, его уже давно нет, но в ту зиму в Марине-ди-Эссе он процветал: шесть сверкающих витринных окон на главной улице, украшенных к Рождеству раньше остальных. Просто космический корабль какой-то, со всем этим светом.

Какое-то время мы с Беатриче мерзли у входа. Глядели, как туристы, приезжавшие сюда из Флоренции и даже Рима, складывают зонтики, заходят внутрь с миллионами в кармане.

Марину-ди-Эссе брали штурмом, как бывает лишь в выходные и в высокий сезон. Людской поток был настолько плотный, что не давал перейти улицу. Повсюду стояли передвижные столики с попкорном, продавцы воздушных шаров и аккордеонисты, которым уставшие и нагруженные пакетами покупатели кидали в шляпы монеты.

На меня всегда наводили тоску прибрежные городки, обреченные нести бремя курорта в силу своего местоположения. Марина-ди-Эссе как раз из их числа – горстка домов вокруг улицы с модными магазинами, скромный порт, походивший на большой склад, и никакой истории; лишенное индивидуальности место, временами обретающее лицо и наполняющееся ароматами вафель, печенья и пиццы навынос. В тот день она правда показалась мне великолепной.

Беатриче крепко держала мою руку. Боялась, что я вдруг передумаю? Но разве я могла? Я упивалась тем, что оказалась в субботу на главной улице: это ведь было в первый раз; да еще и не одна, а под руку со сверстницей. Хоть и понимала, что такое возможно лишь там, где нас никто не знает, что Беатриче – вопиющий случай! – не накрашена и скрыта под черной хламидой, а не окутана облаком страз; но такова наша цель – сохранить анонимность, быть незаметными и незапоминающимися. И потому она застегнулась наглухо и набросила капюшон. Стояла, набираясь смелости. Сейчас, вспоминая, я думаю, как это чудесно: никто, кроме нас, не знает, что означали те мгновения.

Решившись, она потянула меня к третьей витрине. В самом центре в лучах света переливались – как несложно было догадаться даже мне – джинсы. Каждый сантиметр усыпан стразами «Сваровски», сидят в облипку, точно русалочий хвост. Верх манекена не одели, разумеется: такое великолепие соседства не терпит.

– Моя мать сказала, что не купит их мне, – объясняла Беа, не отрывая глаз от джинсов. – Даже на Рождество, даже если мне ничего другого не надо. Сука. – Она повернулась ко мне: – Ты не представляешь, какая она сука. Никто не представляет.

Я не ответила: эта тема была у меня под запретом. И у нее, как я поняла, тоже, потому что больше она ничего не прибавила. Но потом, подумав, взглянула мне в глаза с решимостью, которой я никогда не забуду.

– Когда-нибудь, – торжественно заявила она, – я приду сюда и скуплю весь этот магазин. На свои деньги, которые сама заработаю. Все будет мое, я все вынесу, подчистую. Клянусь тебе. Я никогда не воровала и никогда больше не буду. Но сегодня мне это нужно позарез. Понимаешь?

– Понимаю, – ответила я. Потому что и правда чувствовала, что эта кража – вопрос жизни и смерти. И я пообещала себе, что помогу ей, пусть даже меня поймают, задержат, сдадут в полицию. В кои-то веки вызволять нужно будет меня, а не брата; за мной приедет отец, и тогда я смогу ему крикнуть: «Видишь, до чего я тут докатилась? Как мне здесь плохо, как я несчастна? Отвези меня в Биеллу, прошу тебя!»

Беатриче сняла плащ, спрятала его в сумку, поправила волосы. И, словно по волшебству, преобразилась.

Мы зашли внутрь. Все продавщицы были заняты, но это не помешало одной из них заметить нас, скользнуть глазами по Беатриче и задержаться на мне – сначала удивленно, потом недовольно. Поясню очень кратко, поскольку момент крайне напряженный, каким чучелом я выглядела. Не только в тот день, но и вообще. Я просто запускала руку в шкаф и доставала оттуда что-то с единственной целью: прикрыть себя и сделаться незаметной. Вот только в том магазине эффект это произвело обратный. Беатриче, в свою очередь оглядев меня, с запозданием поняла, что не только мой скутер, но и я сама тут белая ворона.

Но представление уже началось. А никто во всем мире не умеет так играть, как Беатриче. Приблизив губы к моему уху, она прошептала:

– Прикинься глухонемой.

* * *

Сначала надо сказать, как была одета Беатриче. И не только потому, что весь ее будущий успех, вся ее слава и богатство – результат ее магической способности преображаться, подстраиваясь под наряд; собственно, вся эта затея с джинсами, ее осуществимость, основывалась на таком преображении.

Материнское пальто сливочно-белого цвета, короткое и стянутое на талии поясом с пряжкой слоновой кости, придавало ей настолько благородный вид, что она казалась старше лет на пять.

Потом сапоги, которые я уже упоминала: из мягкой, глянцевой черной кожи.

Наконец, бархатная юбка до пола, тоже черная, с морем оборок и вставок из органзы; не помню, от какого стилиста, – а вот продавщица вспомнила. Та, что нас разглядывала, и попалась в ловушку. Едва освободившись от клиентки, она подошла к Беатриче и сообщила, что ее юбка – настоящее произведение искусства и что если она хочет подобрать к ней что-то, то пришла в нужное место. Беа тут же сочинила, будто купила юбку во Флоренции: там она и живет вместе со своей бедной маленькой сестренкой, то есть со мной.

На самом деле нам обеим было по четырнадцать, только Беатриче в тот вечер выглядела на двадцать, а я на десять. С самого начала автоматически установилось такое правило, что она главная. И это оно определило все наше будущее. Даже вот этот финал, в котором я сижу здесь, спрятавшись от всех, и пишу, а она – там, в центре мира, у всех на устах.

Продавщица повела нас мимо манекенов. Беатриче начала говорить, что ей, вероятно, нужна блузка. Сняла сумку, пальто, отдала мне; провела руками по разложенным на столе блузкам, футболкам, топам. Я заметила, что ее глаза точно по волшебству сделались еще более зелеными, хищными.

– Я примерю все, – заявила она и двинулась к кабинкам.

Я пошла за ней, послушно осталась ждать снаружи. Пока она переодевалась, я мельком видела то руку, то плечо. Рука высовывалась из кабинки: «Нет, эта не нравится! – выкрикивала Беа. – Следующую». Уверенно, повелительно. Потом выходила. Шла к зеркалу. Разглядывала себя: «Нет, мне не идет». Сердилась.

Она требовала все новые блузки, кофточки, кардиганы, свитера.

– А! – воскликнула она в какой-то момент из кабинки. – Есть у вас какие-нибудь джинсы интересные?

Продавщица уже совершенно ошалела. И в кабинке, и перед ней скопились горы одежды. Беа тем временем не прекращала рассказывать, что ее отец – известный журналист, ее тетя работает в Париже в модном ателье, у ее сестры – ох! – такая вот редкая болезнь, что она не растет и не разговаривает, и наша мать от этого чуть не впала в серьезную депрессию. Она плела и плела, приукрашивала и приукрашивала; рассказчица она была просто невероятная. Наконец ей принесли с витрины джинсы.

– Последний тридцать восьмой остался.

Беатриче замолчала, скользнула глазами по рукам продавщицы, где, как живые, удобно устроились джинсы. Взгляд у нее сделался темный, точно ночной лес.

– Нет, слишком броские, – отрезала она.

– Поверьте, они прекрасно сядут. Можно надеть их на Новый год. Даже с простой маечкой будут выглядеть великолепно.

– Ну, если вы настаиваете… – нехотя произнесла Беатриче.

Потом забрала джинсы и скрылась за шторкой. Едва продавщица удалилась, она выглянула и сделала мне знак зайти.

Она была без одежды. Лифчик да треугольничек снизу. Меня накрыло сильное, не очень ясное ощущение, что-то между неловкостью и влечением; Беатриче ничего не заметила. Взяла этикетку, зажала ценник большим и указательным пальцем и продемонстрировала мне: четыреста тридцать две тысячи лир.

– Видела? – спросила она, округляя полные возбуждения глаза. – Представляешь?

Я потеряла дар речи – но не оттого, что вошла в роль. И не из-за непомерной цены. Ее тело без одежды ошеломляло, сокрушало. Как Ника Самофракийская, как Дафна в исполнении Бернини. А еще как лава – что-то стихийное. Никогда я не думала, что от красоты может стать больно.

Опустив глаза, она медленно надела джинсы. И подождала какое-то время. Прямо как мой отец с «Поляроидом»: не переворачивал карточку, пока не проявится изображение, пока из пустоты не проступят очертания, открывая правду – или ложь. Беатриче держалась двадцать секунд, стоя перед зеркалом с закрытыми глазами. Потом открыла их. На ее лице читалось удовлетворение.

В белом свете дневных ламп, в укромной тесноте кабинки этот новорожденный образ в джинсах и лифчике притягивал к себе, точно магнит.

Я, загипнотизированная, не могла оторвать от нее глаз.

Чтобы такую, как она, отвергали? Чтобы пренебрегали, игнорировали? Невозможно; только любить и завидовать всем миром.

Беатриче словно догадалась, о чем я думаю:

– Ты заметила, что я у всех как заноза в заднице? Изображают дружелюбие, а на самом деле ненавидят, никогда в компанию не возьмут. Представь, если я вдруг в этом в школу приду? Как все говном изойдут! И мать моя тоже подавится от зависти, потому что я молода, а она нет, и потому что я красивее ее. Понимаешь теперь, зачем мне это нужно?

На самом деле я по-прежнему не понимала, но хотела быть ее подругой.

Беатриче взяла меня за руки, точно жених невесту:

– Ты готова?

– Готова.

Она улыбнулась, заглянула мне в глаза:

– Тогда нужно, чтобы тебе сейчас стало плохо.

Не снимая джинсов, она натянула сверху юбку и, поспешно одеваясь, крикнула:

– Господи, Элиза!

Что она знала о моем прошлом? Ничего. Однако поручила мне сделать именно то, что у меня выходило лучше всего: заблокировать легкие, потерять пол под ногами и ощутить, как срывается в галоп сердце и вот-вот разобьется вдребезги. Паническая атака – так это называется, но для меня это всегда были приступы одиночества; начались они однажды утром, в детстве, и я даже могла бы рассказать, как именно, вот только воспоминание это слишком болезненное.

Я вывалилась из кабинки, хватая ртом воздух. Беатриче принялась кричать, сея панику. Меня трясло. Все собрались вокруг, кто-то догадался принести воды.

– На воздух, на воздух! – умоляла Беатриче, волоча меня к выходу и рыдая. Предложили вызвать скорую помощь, и она с отчаянием в голосе воскликнула:

– Да, скорее! Мамочка, папочка! – призывая наших воображаемых родителей. Я аж посинела от нехватки воздуха. Беатриче незаметно сняла обувь, спрятала в сумку. Распахнула дверь. И дальше я знаю только то, что мы побежали.

Неслись со всех ног, что есть духу, по улице, где не пройдешь, прокладывая себе дорогу локтями, и потом дальше по тускло освещенным переулкам, вдоль припаркованных в два ряда машин, задевая руками стены. Мы едва не умерли от инфаркта, пока добрались до скутера, брошенного у выезда на Аврелиеву дорогу. Беатриче надела шлем, протянула мне мой, отогнула подножку и расхохоталась.

– Ты была великолепна, Эли! Великолепна!

Она назвала меня Эли. И мне показалось, что мы с ней ужасно близки, связаны неразрывно, как сиамские близнецы. Я гордилась собой, гордилась нами. Я так не радовалась, даже когда закончила начальную школу со сплошными «отлично»; даже когда закончила среднюю со сплошными «отлично» и похвальной грамотой.

Мы ринулись в подсвеченную фарами темноту, в субботний вечер, в котором, как в фильмах, сконцентрировался смысл жизни. Короткая остановка на заправке – и дальше на семидесяти в час, а где получится, то и быстрее. Когда мы вернулись на Железный пляж, лишь свет луны освещал берег моря и воду. В ясном небе можно было разглядеть даже Стрельца и Близнецов.

Я слезла с «реплики» и забралась на свой «кварц».

– Жаль, что не получилось и для тебя украсть, – сказала Беатриче, заглушив мотор. – Я тебе свои одолжу. – Она подняла юбку, демонстрируя добычу, и в холодном свете луны стразы загорелись белым.

– Беа, – начала я, впервые обращаясь к ней так, – ты что, я же не могу их надеть.

– Почему?

– Ты меня видела? – улыбнулась я, как бы в оправдание.

– Ты ничего не понимаешь, – серьезно ответила она. – В понедельник после обеда приходи ко мне домой – виа Леччи, семнадцать, – и я покажу тебе кое-что, чего никто не видел.

– Не знаю, смогу ли я…

– Сможешь.

Было поздно. Не прибавив больше ни слова, мы помчались вниз по тропе: Беатриче впереди, я следом. Как и все последующие годы. Она по эту сторону (зеркала, объектива, компьютера) – я по другую. Она на свету – я в тени, она говорит – я слушаю, она продвигается – я наблюдаю.

Хотя в тот вечер мы просто неслись вперед и играли в догонялки: она на новеньком коне, а я на старой колымаге. Подпрыгивая на колдобинах, уворачиваясь от прорезавших землю сосновых корней, с криками и воплями. Две ненормальные.

В город въехали уже в десятом часу. На кругу с виа Орти Беатриче уехала направо, а я налево. Мы расстались, посигналив друг другу, связанные невидимой нитью: обещанием встретиться в понедельник после школы.

Потом волшебный сон закончился. Паркуясь у дома, я вновь ощутила, как желудок наполняется безысходностью. На первом этаже в кухне горела лампа, и лишь отец ждал меня там.

2

Чужие друг другу

Калитка была приоткрыта, дверь не заперта, словно отец узнал звук двигателя или же – что еще хуже – все это время просидел у окна, дожидаясь меня.

Если бы у меня был выбор, я бы поехала куда-нибудь еще. Эта темная квартира, эти погруженные в молчание комнаты лишний раз доказывали, как мы одиноки.

Я несмело, точно гость в чужом доме, пошла по коридору. Хотелось есть, в воздухе висел аппетитный запах рыбного соуса. В грязных ботинках и в заношенной куртке брата я появилась на пороге кухни.

Стол был накрыт заботливо, по-настоящему, не в мамином небрежном стиле. Скатерть чистая и выглаженная, глубокие тарелки стояли на плоских сервировочных, вместо обрывков бумажных полотенец лежали тканевые салфетки. На плите на минимальном огне кипела вода, рядом ждали своей очереди две порции спагетти. По телевизору шел очередной выпуск «Суперкварка», за которым папа внимательно следил.

На часах было без двадцати десять.

Обернувшись, отец спокойно спросил:

– Кидаю макароны?

Я кивнула. Роль глухонемой мне удавалась прекрасно: сказывались месяцы тренировок. Папа встал, снял с кастрюли крышку, прибавил огонь.

– Можешь разуться и снять куртку, если хочешь, и вымыть руки.

Его вежливость раздражала, а помешанность на чистоте – тут я вообще молчу. В моей прошлой жизни никто никогда не говорил мне мыть руки. Мой брат отсчитывал деньги за курево, зажимал гашиш между большим и указательным пальцами и грел его над зажигалкой, потом теми же пальцами лез в пакет с картофельными чипсами. Иногда эти чипсы составляли его ужин.

Я подошла к раковине, выдавила немного жидкости для мытья посуды и быстро потерла ладони и пальцы. Не снимая, впрочем, куртки и ботинок-амфибий фиолетового цвета с железными носами, в которых я была похожа на Чарли Чаплина: у меня тридцать шестой размер, а они сорокового; до этого они принадлежали Себо, лучшему другу Никколо, теперь же составляли мне компанию.

– Послушай передачу, – отец показал на экран, где проплывали планеты и туманности. – Очень интересно. Астрономию в классическом лицее всего три года изучают, к сожалению.

Я не имела понятия, когда у нас начнется астрономия; я только-только перешла в старшую школу. Его попытки завязать разговор, особенно на научные темы, нервировали меня еще больше, чем его прекрасные манеры.

– Меня завораживает мысль, что вселенная изучена всего на десять процентов, – продолжал отец, помешивая спагетти. – А все остальное, то есть несоизмеримо большая ее часть, по-прежнему остается загадкой.

К глубокому сожалению, я его слушала. И даже шпионила за ним – точно так же, как и он за мной. Проходя мимо его кабинета, косила туда глазами, а когда он говорил по телефону с коллегами – подкрадывалась и подслушивала. На самом деле мне мало что удавалось понять. Но ему везло еще меньше: я ни с кем не говорила по телефону, всегда закрывала дверь своей комнаты, а если шла в ванную, то запиралась на два оборота и открывала все краны.

Вроде отец и дочь, а на деле словно посторонние. Трудновато начинать отношения с четырнадцатилетним опозданием.

Тем ноябрьским вечером я в своей пилотской куртке окопалась на стуле у горячей батареи. Внутри пузыря, наполненного нетерпимостью и злобой и не желавшего разрываться. На заднем плане Пьеро Анжела объяснял разницу между эллиптическими и спиральными галактиками. Отец попробовал макаронину.

– Всемирная паутина сейчас устроена похожим образом, – прокомментировал он. – Все, что доступно, – это не более одного процента. – Он попробовал вторую макаронину и решил сливать воду. – Но ты только представь, как благодаря этому проценту изменится жизнь на планете. Вам ведь в школе объясняли, что такое интернет? Какой это неисчерпаемый источник информации?

Для меня в последние месяцы это был источник раздражения. Потому что, когда отец подключался к интернету, телефон не работал. И плевать мне было на его сайты и чаты. А вот то, что он в десять вечера готовил мне спагетти с морепродуктами, – впечатляло. И тревожило. Поэтому я нервничала еще больше. Словом, наши совместные ужины превращались в сплошное мучение.

– Хочу в ближайшее время завести тебе электронную почту, Элиза, – произнес отец, перемешивая спагетти с соусом.

Я испуганно застыла: я понятия не имела, что такое электронная почта, да и звучало такое словосочетание довольно неприятно.

– Это будет замечательно, – продолжал он. – Я даже думаю, что тебе просто необходимо иметь электронный адрес. – Он подошел к столу, разложил еду по тарелкам, поставил на плиту пустую сковородку. – Вы могли бы спокойно переписываться целыми днями и не ждать, почувствовали бы себя ближе друг к другу. Вы с мамой.

– Мне это не надо, – тут же отрезала я слабым голосом.

– Почему? Ты увидишь, как это удобно. И быстро.

– У нас телефон есть, – ответила я, обходя молчанием тот факт, что звонит он крайне редко.

Отец намотал на вилку спагетти.

– Приятного аппетита, – сказал он.

Я начала есть. Было вкусно, но я ему об этом не сказала. Сидела, не поднимая глаз от стола.

– По-моему, прекрасная возможность начать общаться по-новому, спокойно, всем вместе. Что думаешь?

А думала я, что хочу встать, швырнуть тарелку, все расколотить, убить его.

– Телефон для нас не самый подходящий вариант. Разговаривать нам, очевидно, не очень комфортно. А вот писать – совсем другое дело. Есть время подумать, подобрать верные слова, изменить их при необходимости.

«Да ты кто такой? – подумала я. – Откуда ты знаешь, как писать, – ты, технарь хренов?»

– Компьютер там, – продолжал он. – Можешь приходить в мой кабинет, когда захочешь. Сиди спокойно столько времени, сколько нужно. Я, наверное, и твоей матери на Рождество компьютер подарю.

Я закашлялась, слюна встала поперек горла, вызвав рвотный позыв. На самом деле мне просто хотелось заплакать, но показывать это было нельзя. Мама и Рождество в одном предложении провоцировали короткое замыкание. Отец протянул мне стакан воды. Подошел, снял с меня куртку Никколо, погладил по влажным от пота волосам. Потом убрал руку. Жест был невыносимо ласковый.

– Обещаю тебе, что мы отлично отпразднуем Рождество. Я найду способ убедить их приехать сюда и остаться до Эпифании. В крайнем случае мы с тобой к ним поедем. Не волнуйся.

В крайнем случае я сбегу, и ты меня больше не увидишь.

Спрячусь в библиотеке, в особняке Пьяченца, до конца жизни.

Как только мне исполнится восемнадцать.

Эта мысль меня успокоила. Вот так же и моего брата всегда успокаивала мысль о совершеннолетии. Мы на финишной прямой, и это испытание необходимо стойко вынести; в конце концов нам больше не придется подчиняться идиотским решениям родителей.

Отец вернулся на свое место, и я подняла голову, чтобы взглянуть на него. Очевидно, вид у меня был расстроенный. Я поняла это по виноватому выражению его лица.

Он старался. Сидящий напротив меня сорокасемилетний мужчина с проседью в бороде и волосах, в очках с толстой черной оправой, с лицом типичного ботаника, занимался тем, что суетился у плиты, мыл, стирал, убирал ради своей дочери. Взял полугодовой отпуск на работе, чтобы заботиться обо мне и вести хозяйство.

Вот только я в этом не нуждалась. Чтобы меня любил какой-то незнакомец. Мне нужна была мама, которая не звонила; брат, который укуривался косяками. А не этот образованный, с широким кругом интересов отец, вымаливающий у меня улыбку, знак внимания. Бедолага, которому вдруг ни с того ни с сего пришлось жить с дочерью-подростком.

Вроде меня.

Я ходила с мужской стрижкой и морковно-красными волосами, как моя мать. Унаследовала от нее глаза орехового цвета и даже веснушки. Рост у меня был никакой, вес тоже не особо – килограммов сорок пять. Ни бедер, ни груди; можно было спокойно носить то, из чего мой брат уже вырос, или то, что забраковали подруги моей матери, прореживая шкафы дочерей. Как следствие, я носила широкие джинсы-варенки, детские блузочки с круглым горлышком, толстовки с Sex Pistols на два размера больше и клетчатые юбки в складку. И, разумеется, была плохо социализирована. Впрочем, в моей семье в той или иной степени все этим страдали.

Зазвонил телефон, и я подскочила. Мое существование в буквальном смысле определялось и диктовалось этим серо-белым аппаратом с надписью «Телеком Италия».

После первого же звонка я сорвалась со стула и выскочила в коридор. Я знала, что это она: кто еще будет звонить в такой час в субботу? С молниеносной скоростью я схватила телефон и крикнула:

– Мама!

Потом повалилась на пол, вдавив трубку в ухо, так что они стали одним целым. Вцепилась в нее обеими руками, прижала к ней губы. Я была так счастлива, что обо мне не забыли.

– Как ты, девочка моя?

– Хорошо, – соврала я и тут же разразилась вопросами: – Что вы сегодня делали? Снег шел? Ты ходила передать от меня привет Соне и Карле? – Мне хотелось знать все про Биеллу и про жизнь, которую они вели там без меня. – А Никколо дома?

– Нет, милая, он в «Вавилонии».

От одного упоминания «Вави» на сердце потеплело, вспомнились проведенные там ночи: Никколо в ангаре дергается под панк-рок, мы с мамой ждем его в машине снаружи; сиденье опущено, ноги прикрыты пледом, окна открыты даже зимой. Как же сладко мне засыпалось вот так – мама рядом пьет из бутылки пиво, курит, а вокруг расстилаются рисовые поля.

– Снег был, но только в Андорно, – ответила она. – Горы все белые.

Едва она сказала «горы», я тут же их все увидела: Кресто, Камино, Мукроне. Они для меня были как живые. И я с ума сходила от тоски.

– А в библиотеку ты ходила?

– Ну какая библиотека? Суббота же сегодня. Если мы зашиваемся, я и после обеда работаю, ты же знаешь.

На самом деле я совсем ничего не знала о ее новой работе на фабрике головных уборов. Не участвовала в ее нынешней жизни, и это было очень грустно. А ведь когда-то я часами читала на пьяцце Лиабель, дожидаясь ее, знала всех ее коллег, ее расписание.

– А ты чем занималась? – спросила она.

– Ничем.

– Так не бывает.

– Гулять ходила, – призналась я.

– Вот это отличная новость! А с кем?

От ее радости мне было больно: она совсем не ревновала.

– С одноклассницей. Беатриче.

– Дружба – это очень важно, Эли, не забывай об этом. Передашь трубку папе на минуту?

Что, уже? Мое сердце покрылось трещинами. Разлетелось на кусочки.

Почему ты меня так мало любишь, мама?

Я позвала отца, протянула ему трубку. Он был прав: телефон нам для семейного общения не подходит. Потому что мы и не семья вовсе.

Я больше не желала слышать, как они разговаривают, будто бы меня не существует, и закрылась у себя в комнате.

Несколько коробок после переезда до сих пор стояли на полу у стены нераспечатанные, заклеенные скотчем. Так они создавали впечатление, будто я здесь временно, и однажды мама с братом приедут забрать меня. Я бросилась на кровать, схватила свой кассетный плеер – тоже, можно сказать, обноски брата, наряду с его куртками и толстовками. Он собирался выбросить его, но подарил мне, когда купил себе новый CD-плеер. А я ради развлечения запускала пальцы в кассету Blink-182, вытягивала ленту и поглаживала ее, не имея возможности дотронуться до брата.

Я поискала в шкафу роман, который не вернула в библиотеку перед отъездом. И пижаму в сердечках, которую в последнюю минуту вытащила у мамы из чемодана. Взяла все, прижала к себе, ощущая эту грандиозную способность вещей: сохранять впитанные когда-то запахи, голоса. Воскрешать воспоминания.

У меня больше ничего не осталось, ничего.

Я взяла плеер, книгу и пижаму с собой в кровать, под одеяло: это все, что сохранилось у меня от прошлой жизни после кораблекрушения. Ни одной фотографии, где мы втроем, ни единого доказательства нашего счастья. Лишь мой дневник с замочком, где я тренировалась фиксировать впечатления, чувства, чтобы хоть в словах оставалось что-то мое.

Я выудила из-под матраса ключик и отперла дневник.

На чем я остановилась? Я пролистала страницы. На «пожилом».

А можно так сказать про дерево? Я уже перечислила пятьдесят два определения для платана за окном; я часами глядела на него каждый день, но так и не решила, какое выбрать.

Какой он, этот платан, Элиза?

Я не знаю. Если бы пришлось описать его кому-то, кто его не видит, что бы ты сказала? Что он грустный, наверное. Весь высохший, почти без листьев; стоит там один, на заднем дворе, замурованный в бетон.

Да, он грустный. Или это ты грустная?

Интересно, а у Беатриче есть дневник? Что видно из ее окна? Какой у нее дом? На каком этаже она живет? В понедельник у меня будут ответы. Сердце ожило, забилось снова. Я встала за справочником, чтобы в паутине улиц найти виа Леччи, 17. Оказалось, это в отдаленном районе, на холме. Я прочертила ручкой путь от своего дома до дома Беатриче и невольно улыбнулась. У меня появилось что-то, за что можно зацепиться, и это успокаивало мою боль. Облегчало хоть немного.

«Пожелтевшее», – продолжила я. «Полуголое». И даже: «одинокое». Никто из класса ни разу не спросил, где находится Биелла, что там интересного. Говорили: «Шевели поршнями» или «Биелла-белены-съела». Тупой, дебильный юмор того, кто ничего не знает и не хочет знать. Я подняла глаза от дневника, прислушалась к повисшей в доме тишине. Отец, дойдя до точки, резко бросил трубку. Разговор был окончен. Мама больше не хотела общаться со мной. Я поглядела на пустые стены, освещенные лампой под абажуром. На эти заградительные щиты. На эту одиночную камеру в сиротском приюте.

Как ты могла оставить меня здесь?

Увезти Никколо и бросить меня?

Почему, мама?

3

Прощание с пейзажем

Мы переехали в Т. все втроем. Поначалу. Двадцать девятого июня двухтысячного года загрузились в «альфасуд» с тремя чемоданами и четырьмя граммами гашиша, потому что мама, потеряв работу на фабрике «Лиабель», внезапно решила начать все сначала с папой.

Хотя бессмысленно говорить «решила» в случае с мамой: она обычно действовала импульсивно. Как-то в апреле или в марте она вернулась домой, бросилась на диван в гостиной, где я делала уроки, а Никколо рисовал дракона для своей будущей татуировки. Так и вижу ее: задорные вихры, короткое морковно-красное каре без единого седого волоска, вздернутый носик, веснушки, желтоватые глаза, подведенные фиолетовым по подростковой моде. Я бы дала ей вдвое меньше лет, учитывая еще и смешной рост и худобу ее нервного тела. Она зажгла сигарету и объявила:

– Ребята, мы уезжаем.

Я была в третьем классе средней школы, Никколо – в четвертом классе старшей. В тот момент мы и близко не догадывались, о чем речь.

– Меня уволили, – продолжала мама, выпуская дым. – За какую-то пару трусов, – она изумленно улыбнулась. – Катастрофа, но мы превратим ее в удачную возможность.

Тут она поднялась и направилась в коридор; мы за ней, в неведении и тревоге. Мама же пребывала в эйфории, словно только что нашла ключ от счастья. Она взяла телефон, набрала номер. И все произошло на наших глазах, в прямом эфире.

– Я тут подумала… – начала она в трубку, – давай дадим себе второй шанс, Паоло. Мы еще молоды, мы этого заслуживаем. Нашим детям нужны родители. Мне нужен ты. Нужно сменить обстановку, изменить жизнь! Прошу тебя.

И она стала совать нам трубку, в которой был отец: бестелесный голос в телефоне, в лучшем случае – молчаливая фигура на Пасху и Рождество. Она с воодушевлением потрясала этой трубкой перед нашими лицами:

– Давайте, скажите что-нибудь!

Сначала брату, потом мне. А мы так растерялись, что даже не смогли выдавить обычное: «Все хорошо, в школе нормально».

Дело в том, что, когда маме взбрело все это в голову и она внезапно вынудила нас поломать нашу жизнь, оставить город, где мы родились, дом, где мы выросли, и переехать за пятьсот километров, мы понятия не имели, что за человек наш отец. Он был тот, кто посылал нам деньги, кто звонил по утрам в воскресенье и кого мы теоретически должны были любить. Вот и все.

Мы никогда не страдали от его отсутствия.

Да и с Т. были не очень знакомы. Пляж, на котором мы скучали две жаркие суматошные августовские недели, когда мама отправляла нас к отцу и каждый обед и ужин был точно тяжкий крест; променад под иссохшими пальмами и олеандрами; исторический центр с вечными ремонтными работами. Два-три приятеля по пляжу, с которыми мы обменялись адресами и которым никогда не писали; за год они изменялись так разительно, что на следующее лето казались незнакомцами. Но когда мы в тот день стояли с трубкой в руке, то, наверное, самым страшным было вот что: они двое вместе. Абсолютная несуразность того факта, что этот сдержанный мужчина, профессор университета, мог запасть на нашу мать, сделать двух детей, да еще и дать ей второй шанс – причем теперь, а не в те времена, когда мы еще не выросли и, возможно, захотели бы иметь отца, который бы забирал нас из школы.

Мы воспротивились. Всеми силами души.

Никколо – всегда более непосредственный, чем я, – швырнул телефон в стену.

– Ты с ума сошла! У меня тут друзья, баскетбол, у меня тут все! – кричал он. – Мне год остался до выпуска, а ты меня в другую школу переводишь? Совсем сбрендила? Сама с ним жить езжай! Я уже не мальчик, которого можно мотать туда-сюда. Иди ты в жопу, мама!

Он разломал стул, окопался в своей комнате, перестал есть вместе с нами за столом, ходить в школу, провалил экзамены. Я ограничилась игрой в молчанку: не отвечала на вопросы, не поддерживала беседу. И всегда выигрывала.

Через несколько дней я взяла свою кровать – каркас, матрас, подушку – и сама перетащила ее из маминой комнаты, где всегда спала, в комнату брата. Я не могла заснуть без ее запаха, ее дыхания; мне ее не хватало до слез, но я держалась. Никколо каждый вечер возвращался все позже, воняя куревом, спотыкаясь о мебель, чем будил меня. Утром, когда я вставала, он храпел. Дом постепенно превращался в склад коробок. А мы, забаррикадированные ими, бастовали против чистоты, слов, тепла. Мама пыталась обнимать нас, но мы выскальзывали. Ревновали как сумасшедшие.

Помню, как-то в субботу вечером Никколо отказался пойти с нами, и мы с мамой отправились вдвоем в пиццерию напротив вокзала. Что случалось часто, когда ей не хотелось готовить. Сидели друг против друга за столиком в зале для курящих, под постером с видом Неаполя времен Марадоны. Мама плеснула мне каплю своего вина. Откинув с глаз челку, сказала:

– Эли, я не знаю, что из этого выйдет, но в любом случае неправильно, что вы совсем не живете с отцом. Может, сейчас и незаметно, но, когда потом окажется, что вам чего-то не хватает, будет уже поздно. Нужно выстроить с ним отношения. Обычные, будничные. Настоящие. Хоть вы и не осознаете пока, но вам это нужно как воздух.

Я выпила каплю вина, и у меня тут же закружилась голова. «Неправда, неправда, неправда», – возражала я в уме.

– Тебе не любопытно, как у нас все сложится? У нас четверых?

Я молчала как партизан. Смолотила пиццу, не поднимая глаз, продолжая отвечать ей про себя. Что мы не нуждаемся в чужих, что она предпочла его нам, что мы прекрасно жили втроем, что Т. – морской курорт, где летом полно народу, а зимой все вымирает, и что я не хочу туда ехать.

Покончив с ужином, я достала из сумки книгу «Ложь и чары»[2] и отгородилась ею.

Сделала вид, что читаю. И услышала, как мама весело фыркнула и потом заговорила с официантом:

– Моя дочь – интеллектуалка, знаете ли. Куда ни придет – тут же книгу открывает. На почте, в супермаркете. С ней не соскучишься.

В «Луччоле» мы чувствовали себя как дома. Постоянно праздновали там Новый год. Мама, Никколо и я: неразлучная троица. Невозможно было представить, что я больше не увижу эти розовые скатерти, стулья в едином стиле со столами, солонки с рисинками внутри, картины с Везувием и Неаполитанским заливом – экзотика для нас тут, на севере, на краю Пьемонта. Это было так чудовищно несправедливо, что хотелось кричать.

Но я не изменила своему молчанию.

Учеба завершилась, начались экзамены. В доме была полная разруха. Горы коробок, ожидающих отправки, следы от картин на стенах; везде все упаковано, кроме нашей с братом комнаты: ни одного чемодана, те же простыни, что и два месяца назад. Никогда мы с ним не были такими сплоченными, как в тот период. Просто монолитная стена. Сквозь которую мама проходила легко – в трусиках и бюстгальтере, с ворохом одежды в руках. Спрашивала: «Как по-вашему, пальто на юге пригодятся?»

Часть мебели она легкомысленно продала, остальное было накрыто пленкой. В один миг я лишилась всех своих детских игрушек: мама собрала их и сдала в благотворительную организацию. «Пора взрослеть, Элиза». Однако это последнее, чего бы мне хотелось.

Вывесили результаты экзаменов, и я отправилась смотреть их вместе с ней. Шла рядом вся деревянная, злая. Потому что идти-то больше не с кем.

Подруг у меня не водилось. Если и наметились какие-то симпатии в начальной школе, то в средней все улетучилось. Я была застенчива. Мои одноклассницы дефилировали по проспекту Италии в фиолетовой помаде и с пирсингом в носу, обсуждали отношения с мальчиками – тему, не имевшую для меня смысла. У меня рядом не было бабушек-дедушек, теть-дядей, кузенов. И, в отличие от брата, я не участвовала ни в каких играх, соревнованиях. Меня не отдали ни на музыку, ни в театральный кружок; кроме дома и школы, я бывала только в детской библиотеке. Еще до того, как меня окрестили «иностранкой» в Т., я стала «асоциалом» в Биелле.

В тот день у входа в школу Сальвемини перед нами плотной толпой стояли другие родители. На расстоянии сантиметра – и словно на другой планете. Никто не удостоил нас взглядом. И понятно почему: все матери были в летних костюмах пастельных цветов, в шелковых блузках, в жемчугах, а моя – в рваных джинсах и кедах. Все отцы улыбались, шутили со своими отпрысками, коротая время, а на месте моего зияла пустота. Наверное, были там и неряшливые, усталые, плохо одетые родители, но я их не замечала.

Когда открылись двери и нас запустили внутрь, списки только-только вывесили на стенде. Все сгрудились перед ними, выискивая свой результат, обсуждая, сравнивая с другими: это несправедливо, они заслужили больше (или не заслужили так много). И тут я такая.

В самом верху, на первом месте. Асоциал, да. С сумасшедшей матерью. В клетчатых штанах и мокасинах. Та, кого не зовут на дни рождения. Единственная, кто еще не целовался с мальчиками. И единственная с высшим баллом и похвальной грамотой.

Мама наклонилась погладить меня по щеке:

– Что тебе подарить? Вот уж заслужила так заслужила!

Я попыталась подумать на эту тему. У меня не было мечты. Я ничего не понимала в подарках: в вещах, которыми владеешь лично ты, которые останутся у тебя навсегда. Я читала одолженные где-то книги, носила отданную кем-то одежду, которую не приходилось выбирать. В реальном мире я любила только места: окна «Луччолы», из которых виднелось желтое здание вокзала, парковку фабрики «Лиабель», где я ждала маму после работы, нашу квартиру на третьем этаже, на виа Тросси, и больше всего – палаццину Пьяченцу.

Я, кажется, была на грани слез: почему тебе нас двоих мало, мама?

– Давай, проси что хочешь, – настаивала она.

Я прервала свою бессловесную забастовку:

– Хочу остаться.

Улыбка испарилась с ее лица, взгляд потемнел. Я замерла, узнавая эти признаки, понимая, что сейчас будет.

Мама рванула меня прочь на глазах у всех, словно я провалила экзамены. Протащила до машины, потом вверх по лестнице, потом до клоаки, в которую превратилась комната, где мы окопались. Выдернула брата из постели, надавала пощечин; таскала меня за волосы. Мы пытались защищаться, но безуспешно. Она потеряла всякое терпение. Тыкала нас носом в чемоданы, словно нагадивших на ковер котят. Царапалась. Заставила собрать всю одежду, чистую и грязную, и сложить в пакеты. Быстро, сию минуту. Выкрикивала такое, что я здесь не могу повторять. Не хочу. И это был самый первый и самый ужасный переезд в моей жизни.

* * *

Прежде чем продолжить, нужно вытащить на свет одно мучительное воспоминание. Я никому об этом не рассказывала, даже Беатриче и отцу. Но раз уж я решила писать все как есть, то какой смысл скрывать это от себя?

Я вообще на короткой ноге с литературными персонажами, потому что много читаю. На страницах книг я встретила множество девочек – сирот, неудачниц, жертв притеснений и насилия. Но зло на них не отразилось: все такие светлые, талантливые, нацеленные на освобождение. Хотелось бы, конечно, изобразить себя этакой маленькой героиней.

Но только я ведь теперь знаю конец истории. Освобождение мое довольно-таки условное. К тому же я тут не роман пишу, просто хочу показать, какая я есть, без всяких прикрас. Вот спросите меня в упор: «Почему, Элиза, твоя встреча с Беатриче оказалась настолько решающей, что определила всю твою дальнейшую жизнь?»

И если честно, то мне придется ответить: «Потому что до нее я была одинока».

Зима, темнота, раннее утро. Мой последний год в детском саду. Никколо завтракает на кухне, я болею и дрожу в ознобе. Мама не знает, с кем меня оставить. Я и сейчас ясно вижу ее у телефона – звонит всем подряд, плачет, умоляет: «Пожалуйста, только сегодня утром! Она будет спать все время!» И каждый раз разочарованно бросает трубку. Но потом ей пришла идея: «А ну-ка, одеваемся».

Она закутала меня: два свитера, пуховик, шапка, шарф; я пылала жаром и умирала от холода. Потом она взяла меня на руки, и мы спустились в гараж вместе с Никколо, который через каждые два шага останавливался слепить снежок и бросался в нас, доводя маму до бешенства. Она усадила меня рядом с собой на переднее сиденье. Никколо возмутился, но все же залез назад. Мы выехали с трудом. Снова пошел снег, на дорогах были лед и соль.

Мама высадила брата у школы и поехала на пьяццу Ламармора. Припарковалась перед зданием, которое я никогда не видела, дождалась, пока на первом этаже зажжется свет. Подняла меня, понесла вверх по лестнице, открыла дверь с рифленым стеклом. Внутри стояла удушающая жара, яркий неоновый свет ослепил меня. Мама устроила меня на какой-то подушке, развернула один за другим слои шерсти, в которые я была закутана, дала последнюю таблетку парацетамола. «Ш-ш-ш, – прошептала она, приложив палец к губам. – Я еду на работу, а ты не волнуйся, к часу вернусь».

Я по-прежнему помню, как в груди, бухнув, замерло сердце.

Помню чувство брошенности, заполняющее грудную клетку и льющееся через край, трясущиеся от страха ноги, тотальное ощущение неустойчивости.

Я даже не смогла заплакать. Свернулась калачиком, спрятав голову в ладони. Обложенное горло горело, мысли и эмоции сковало жутким льдом.

В библиотеке было пусто: все либо учились, либо болели дома. В любом случае о них кто-то заботился. Я была уверена, что мама не вернется.

Не имею понятия, что она наплела библиотекаршам, как их обманула. Через неопределенное время одна из них, более пожилая, положила мне руку на лоб проверить температуру и спросила, не хочу ли я пить или сходить в туалет. Я не хотела ничего. Когда парацетамол подействовал и у меня нашлись силы сесть, я оглянулась вокруг и сразу возненавидела их. Эти книги.

Что они себе вообразили? Что могут заменить мне маму?

Карла и Соня, к которым я потом сильно привязалась, вернулись со сборником сказок Базиле. Теперь, вспоминая об этом, я испытываю прилив нежности. Соне было чуть за сорок, она никогда не хотела заводить детей и понятия не имела, как подступиться к ребенку моего возраста; а шестидесятилетняя Карла, которой иногда приходилось сидеть с внуками, страдала ишиасом и прихрамывала. И вдруг на них свалилась я, да еще в разгар работы. Но они не вызвали полицию, а принесли мне книжку сказок.

Я полистала ее с минуту, не зная, что делать: читать я не умела. Картинки были маленькие, буквы – большие и грозные. Закрыла, но вцепилась в нее обеими руками, чтобы не упасть.

Паника – или, точнее, одиночество – очень простое, примитивное состояние. С одной стороны – необъятный, неведомый, угрожающий мир, с другой – малюсенький ты. Без матери никто не может выжить. Эту истину я прочувствовала очень хорошо; от нее у меня в каждом внутреннем органе остались шрамы. А мама с тех пор вошла во вкус.

Удивительно, как она вообще открыла это место. Вероятно, в рекламном листке увидела или услышала от кого-то. Потому что вряд ли когда-нибудь бывала в библиотеке. Думаю, эти разноцветные комнаты с коврами и подушками, с маленькими столиками и стульчиками показались ей идеальным местом для передержки. И платить не нужно: прекрасное решение проблемы. И потому она выдумывала разные предлоги, сочиняла драмы и тихонько сбегала. Карла с Соней наверняка разоблачили ее, но жалели меня и отказались от идеи пожаловаться в социальные службы: раз уж эта странная женщина, похожая больше на девочку, все-таки возвращается и осыпает дочь поцелуями, то, наверное, ее любит.

Мама не каждый раз оставляла меня там. Когда она шла в кафе с подругами, то сажала Никколо за видеоигры, а меня на скамью рядом с собой, и я клялась, скрестив пальцы за спиной, что не буду слушать их разговоры. В магазин и в парикмахерскую мы тоже ходили вместе. Но потом я заболевала или она собиралась куда-то еще, одна или с кем-то, я не знаю. И мы опять парковались у палаццины Пьяченцы.

Если мой брат и сумел как-то спастись, пережить нормально подростковый период, с друзьями и спортом, то лишь благодаря железному здоровью и своему полу. Его привязанность к матери не повлияла на его личность.

В первые месяцы я эти книги даже не открывала.

Проводила утро, глядя в окно на горы: Кресто, Бо, Мукроне и Камино. Ничего, кроме них, у меня взамен не оставалось. Ничего материального. Соня с Карлой, едва у них выдавалась свободная минутка, приходили и садились рядом со мной на большой подушке и показывали буквы. Вот «А», вот «Д», вот «О», вот «С», вот «М». И я потихоньку начала выходить из своей скорлупы.

Я научилась читать, и время полетело, а реальность стала отдаляться. Можно было забыть себя, превращаясь в пирата, людоеда, волшебницу, принцессу. Одиночество отступало: в трудную минуту на помощь всегда приходила какая-нибудь белочка или фея. Теперь, когда мама включала поворотник и парковалась на пьяцце Ламармора, я даже, можно сказать, радовалась.

Я читала и ждала. Часами, годами. Все остальные росли – вытягивалось тело, грубел голос; у одноклассниц начинались менструации. Я же застыла, точно заколдованная. Снаружи во мне ничего не менялось, внутри же происходили поразительные трансформации. Я ни с кем не водила дружбу – только с вымышленными персонажами, которых были сотни. Призрачное существование, сумасшедшая фантазия. Лишь воображаемое происходило на самом деле; лишь за печатными строками был кто-то, кто желал говорить со мной. Вот еще почему, когда я спустя несколько лет впервые увидела Беатриче, то сразу ее узнала. Не снаружи, а изнутри.

Потому что моя мать оставляла меня среди книг.

А ведь я ее любила вообще-то. Я бы все отдала, чтобы остаться безграмотной.

Фактически, чтение стало для меня единственным способом заполнить пустоту, которую я ощущала без нее. Не всякой ли привязанности предшествует пустота?

Нужно будет вернуться к этому вопросу, когда Беа станет известной.

* * *

Я на весну не в обиде,

что снова она настала.

Я ее не виню за то, что

как всегда ежегодно она наступает.

Печаль моя, я знаю,

не остановит зелень,

и заколеблется стебель,

только из-за ветра[3].

Так начинается «Прощание с пейзажем» Виславы Шимборской – и обрывается мое детство. Двадцать лет назад, в занимающемся свете дня, в машине с закрытыми окнами, поскольку мир снаружи еще не нагрелся.

Тошнота. Пустота в желудке. Брат на переднем сиденье, свирепо глядящий на дорогу, с Enema of the State в плеере: сторона А, сторона В. Всеобщее молчание. Горы – Кресто, Бо, Мукроне и Камино – с полчаса еще виднелись позади, потом пропали.

Съежившись на заднем сиденье «альфасуда», я понимала, что этот кусочек горной гряды останется там, продолжит свое существование без меня. И не могла это принять. Моя мать насильно отрывала меня от моего пейзажа, а я крепко прижимала к груди «Ложь и чары», которые так и не вернула в библиотеку (и не прочла как положено, лишь начинала несколько раз).

Когда я повернулась и стала глядеть вперед, Биелла уже исчезла из виду. Равнина, разрезанная надвое лентой шоссе, казалась однообразной безжизненной плитой. За окном проносился чужой внешний мир.

Расти – значит терять.

Мама за рулем улыбалась. В районе Овады мы свернули с шоссе на заправку.

– Позавтракаем? – воскликнула мама, заглушая мотор. Такая радостная, словно мы просто на прогулку выехали. – Вам с кремом или с шоколадом? Круассаны?

Никколо распахнул дверцу, выбрался наружу.

– Свой сраный энтузиазм можешь в жопу себе засунуть! – Он грохнул дверью со всей силы.

Потом, за стойкой, мы с ним обменялись долгим взглядом. Пока ели булочки, которые купила мама. А она, забравшись на табурет в своей мини-юбке, жевала жвачку, точно подросток, и все на нее глазели. И без конца смотрелась в зеркальце: только и делала, что доставала его из сумочки, обновляла помаду, поправляла волосы – готовила себя для папы, в общем. Мы с братом сидели такие красные, злобные, что могли в любой момент просто лопнуть.

После еды Никколо придержал меня за руку.

– Я в туалет, – сказал он, обращаясь к маме, но смотрел при этом на меня.

– Я тоже, – подхватила я.

Мы, сбежав вниз по лестнице, зашли в мужской туалет. Никколо пристально взглянул мне в глаза:

– Давай свалим!

– Когда?

– Сейчас.

– А куда?

– Обратно в Биеллу. Будем жить на улице, сейчас лето.

У меня радостно забилось сердце. Вот он, наш шанс.

– Я одолжу палатку, – продолжал брат. – Тепло же. Устроимся поближе к Черво, чтобы можно было мыться.

– Но там вода холодная, это же горная река! – возразила я.

– Да насрать. Там будут рейвы, тусовки, всегда найдем что поесть и покурить. Одни не останемся. А потом в октябре мне стукнет восемнадцать, я пойду работать в «Вавилонию», и ты уже без проблем сможешь жить со мной.

Зашли двое мужчин, посмотрели на нас недобрым взглядом: девчонка, перед ней парень уселся на край раковины, широко расставив ноги, и собирается зажечь сигарету…

– Да, но где? – не отставала я. – Где мы будем жить зимой?

– Вселимся куда-нибудь. В бабушкин дом.

– Без отопления?

– Горелки есть. Будем воду в кастрюлях кипятить.

На секунду – всего на секунду – мне представилось, что это возможно. Перебежать автостраду, ринуться в «Автогриль» на той стороне, попросить водителя какой-нибудь фуры подвезти нас. Жить охотой и рыбалкой в долине Черво. В сентябре въехать в старый бабушкин дом, такой дряхлый, что его невозможно было ни сдать, ни продать; а власти спокойно позволят мне вот так вот жить без присмотра. Между прочим, мне не впервой.

– Ладно, – ответила я.

– Отлично, – отозвался брат и закурил.

– Эй, паренек, – прогремел чей-то голос. – Тут курить нельзя, погаси-ка сигарету.

К нам направлялся мужчина средних лет. Никколо в качестве ответа рассмеялся и выпустил дым ему в лицо. Тот молчать не стал, хотя, наверное, мог бы:

– Ах ты, грубиян! Тебя что, отец вежливости не учил?

Как и всегда, когда нажимали на эту кнопку, Никколо немедленно накрыло. Вошли еще какие-то мужчины, и я отодвинулась подальше. Миллион раз присутствовала при подобных сценах, но так и не привыкла. В какой-то момент наступало время драки, далее – воскресный вечер в участке: вызволение Никколо, задержанного за оскорбления, хранение наркотиков, применение насилия. Глядя на наглое поведение брата и на старания матери, которая лезла на стену, защищая его, я всякий раз испытывала странное ощущение, внизу, между ног: мочевой пузырь словно собирался опорожниться сам, а я им больше не управляла.

Тем утром крики, конечно же, донеслись до первого этажа, потому что прибежало много народу, и мама тоже. Я взглянула на нее и поняла, что план побега у нас на лбу написан. Мама фурией бросилась в самую гущу:

– Отстаньте от моих детей, засранцы!

Мягкие черты ее лица исказились до неузнаваемости.

Стыд за своих домашних я испытывала часто. Словно камень на шее носила, как будто это все моя вина. Год за годом.

Нас попросили удалиться, всех троих. Мы сели в машину: чертыхающийся брат, растрепанная мама и плачущая я. Мама рванула с места на четвертой передаче, на зашкаливающих оборотах, с визжащим сцеплением.

– Дай сюда то, что ты слушал! – потребовала она у Никколо, протянув руку за кассетой. Вставила ее в магнитолу, и заиграла песня, которую я больше никогда не смогу слушать, – All the Small Things[4].

Наша семейка, рассекающая по шоссе в «альфасуде», была ничтожней любого ничтожества. Брат достал листок бумаги, зажигалку, курево. Размягчил его над огнем. «Ну, вот мы и перешли все границы», – подумала я. Мама глянула на него искоса, но возмущаться не стала:

– Эти вещи не особенно полезны. Я когда-то так сознание потеряла.

– Давай, попробуй, – протянул ей косяк Никколо.

– С ума сошел? Я же за рулем! – замотала она головой, но сделала одну затяжку. И тут же вторую. Похоже, с «этими вещами» она была знакома гораздо лучше, чем хотела дать нам понять.

– Давай, Эли, затянись тоже, – обернулся ко мне брат.

– Издеваешься? – отозвалась я.

Я даже обычных сигарет ни разу не пробовала.

– Да что тебе сделается? Это же просто косяк!

Я сделала затяжку, закашлялась, и меня чуть не вывернуло. Но в итоге мы стали передавать косяк по кругу и докурили до самого фильтра. Откинувшись на спинку, я со смехом подумала, какие же мы бесполезные существа. Вот врежемся в ограждение – никто и горевать не станет. Ну, может, только о моем брате пожалеют: у него девушка, друзья. Но они все равно в Биелле остались, так что их он уже потерял. Он и в баскетбол свой давно не играл. Собирал сумку, делал вид, будто на спорт идет, а сам за спортзал заворачивал и валялся у маленькой церкви на виа Италия, словно на лугу, покуривая косяк за косяком в компании панков. Ясно, что ничего он уже в жизни не достигнет. Ну а я? Учусь хорошо, могла бы в университет поступить. Но во мне есть какой-то дефект, я никому не нравлюсь. А мама? За пятнадцать лет на рабочем месте своровала несколько тысяч трусов.

Даже он нас любить не будет, подумала я, и не сможет нас спасти. Он означало: Паоло Черрути, преподаватель инженерии программного обеспечения. Это в те времена, когда словосочетание «программное обеспечение» большинству еще ни о чем не говорило.

Мы были слишком счастливы втроем под одним пуховым одеялом в воскресенье, до самого обеда, когда мама прижимала нас к себе, точно маленьких. Опустошая пакеты с попкорном, забрасывая постель крошками, глядя по шесть часов подряд MTV. Счастливы как-то неправильно: никто не предположил бы этого в такой ущербной, проблемной семье. Но теперь, зная, куда нас все это завело, я хочу подчеркнуть, что наше счастье было самое настоящее, не показное. И потому я, сидя на заднем сиденье, сходила с ума от отчаяния, предчувствуя, что нечто смутное и искрящееся, связывавшее нас до сих пор, исчезнет, едва мы приедем в Т.

А потом в Генуе нас поразило море.

Голубой полумесяц на выезде из туннеля.

Море распахнулось навстречу, заполонило все до самого горизонта. Мы пролетели по мосту, которого ныне не существует, в дурмане, в провонявшей гашишем одежде, под Blink-182 в магнитоле, совершенно выпав из реальности. Но море все-таки заставило нас улыбнуться.

Остаток пути мы с Никколо проспали, не волнуясь о том, чем все кончится. Доедем мы или убьемся по дороге, значения не имело.

4

Комната с портретами

В понедельник тринадцатого ноября после школы небо было прозрачно-синее, словно летом. «Лето увяданья и смерти лето», как у Пасколи[5]: закутанные в пальто прохожие, узоры из оголенных ветвей. Но когда я свернула на виа Леччи, где еще ни разу не бывала, солнце стояло высоко и воздух был совсем теплый.

Жилой квартал, тихая тупиковая улица, два ряда белых типовых коттеджей сверкают в послеполуденном солнце. Я заскользила на холостом ходу, притормозила, разбирая номера на совершенно одинаковых калитках. Нашла номер семнадцать, припарковалась у живой изгороди, за которой виднелись небольшой сад и гараж. И растерялась: я воображала, будто Беатриче живет на пышной вилле, а не в типовом двухэтажном доме.

Я выключила зажигание. Меня окутала тишина, царящая среди этих новостроек, многие из которых еще пустовали. Вокруг не было ничего, кроме холмов. Я сняла шлем. С легким сердцебиением приблизилась к домофону. «Адвокат Риккардо Россетти» – гласила табличка. Я позвонила, калитка открылась. Я пошла по дорожке и как можно деликатней постучалась в закрытую дверь.

Семью Беатриче я до этого видела только раз, когда они все вместе сидели за большим столом в дорогом ресторане. И тогда они мне показались… ну, вроде семьи Клинтонов. Я вспомнила их элегантные наряды и отполированный до зеркального блеска черный автомобиль, в который они потом сели. Мне все не открывали, и я уже подумала постучать еще раз, погромче, но тут дверь распахнула женщина с тряпкой в руке. Я вошла.

И очутилась в эпицентре скандала.

Ни прихожей, ни коридора, ни пространства под лестницей, где можно было бы спрятаться. Только зашел – и ты уже на сцене: в просторной гостиной, заполненной картинами, коврами, подушками. Я сразу напряглась, чувствуя себя каким-то экспонатом. И зря, потому что никто на меня внимания не обратил.

Мать Беатриче рвала и метала. Я, замерев, разглядывала ее. Одежда, прическа, макияж как у ведущей новостей на телевидении. Невозможно встретить такую женщину в реальности. Килограмм золота, пудры, туши и лака для ногтей; тело явно выковано диетами и фитнесом. Она не переставая кричала на дочь:

– Я задала тебе вопрос! Отвечай! Ты взяла перекись? Взяла? Ты понимаешь, что ты их сожгла? Что теперь придется все состричь под ноль? Боже, что за цвет! Почему ты всегда меня разочаровываешь, почему?

Я различила Беа – в углу, в дверном проеме, – она прислонилась к косяку. На плечах полиэтиленовая накидка, волосы в пятнах краски (то ли фуксия, то ли оранжевый, не разобрать), которая течет на лоб, на джинсы, на все кругом.

– Теперь придется звонить Энцо, умолять найти окошко для нас сегодня вечером. Потому что ты в таком виде никуда не пойдешь. Смотреть на тебя не могу!

Она наклонилась, нашаривая телефон среди журналов, ожерелий и кучи других предметов, разбросанных на большом стеклянном столе. Рядом развалилась на диване старшая сестра Беатриче, Костанца, улыбавшаяся с довольным и несколько коварным видом. Черная водолазка, черные легинсы, блондинистый шиньон на макушке; на коленях – раскрытый учебник по химии.

– Мама, оставь ее, она безнадежна, – сказала она и повернулась к Беа: – От тебя реально тошнит. – На ее лице отразилось удовлетворение.

Там же, на диване, их двенадцатилетний брат Людовико, не отрывая взгляда от телевизора, сосредоточенно расстреливал из автомата полчища зомби. Никто, кроме домработницы, которая протирала окна и то и дело на меня поглядывала, не поздоровался и не заинтересовался моим приходом.

Когда Беатриче посмотрела на меня, ее глаза были полны слез. Она поманила меня к себе, и я, набравшись смелости, пошла через гостиную. Ее сестра наконец удостоила меня взглядом, настолько недвусмысленным, что я могла легко перевести его в слова: «Что за пугало ты к нам домой притащила, Беатриче?» Мать, стоявшая у телефона, скользнула по моей фигуре рассеянным взглядом. Набрала номер и, барабаня ногтями по столу, стала умолять своего доверенного парикмахера Энцо спасти то, что еще можно, сегодня же вечером, ибо ситуация сложилась отчаянная, катастрофическая. Я отметила, что глаза у нее не зеленые, как у Беа, а темные, обычные, как у других ее детей. Она жестикулировала, сверкая красным лаком на ногтях сантиметра в три длиной; с такими ногтями и делать ничего невозможно, кроме как телефонную трубку держать. Интересно, где можно работать, имея такие руки? – спросила я себя. Точно не на фабрике, как моя мама. Жаль, что ярость так исказила ее лицо: женщина она очень красивая. Я не могла понять, почему она сердится из-за чужих волос.

– Здравствуйте, – прошептала я, когда она положила трубку.

– Это Элиза, которая из Биеллы, – представила меня Беатриче. – Мы будем уроки делать.

– Только до четырех, потом мы уходим. – Мать перевела взгляд с меня на дочь: – Как тебе только в голову пришло такое перед кастингом? Ты просто чудовище!

Беатриче взяла меня за руку и повела вверх по лестнице. На втором этаже, в конце коридора, обклеенного обоями в цветочек и устланного ковролином, была ее комната. Беатриче, закрыв дверь на ключ, потащила меня в свою ванную и там тоже для верности заперла дверь.

– Ненавижу ее, – сказала она.

Открыла кран, сунула голову под струю; волосы действительно оказались частично цвета фуксии, а частично оранжевые. Краска стекала вместе с водой, но цвет сохранился – отдельными пятнами.

Беатриче промокнула волосы полотенцем, потрясла ими перед зеркалом и улыбнулась:

– Я хотела цвет как у тебя.

«Ты хотела быть похожа на меня? – подумала я. – С ума сошла?»

– Взяла, смешала две краски и устроила переполох.

Виноватой она не выглядела.

– У меня отстойные волосы, – ответила я. – А вот твои были потрясающие.

– Никакие они не мои. Мои – кудрявые, вьются как бешеные, и такого каштанового цвета, который ни о чем. Мне их Энцо с первого класса средней школы выпрямляет утюжком и красит как у моделей на обложке «Вог».

Она воткнула в розетку фен и принялась с ним дурачиться – как Деми Мур в фильме «Стриптиз», который очень нравился моему брату. Я присела на край ванны, с изумлением глядя на ее волосы. Действительно кудрявые. Подсыхая, они трансформировались в какой-то непролазный куст, ничего общего не имевший с той аккуратной прической, которую я видела каждое утро в школе. А вот макияж она нанесла профессионально: ничего общего с детской мазней наших одноклассниц. Это была настоящая маска, прорисованная с большой тщательностью, которая сглаживала контуры лица, поднимала скулы, увеличивала глаза и губы, уменьшала нос; вид у нее был благородный, возраст – неопределенный. И, конечно, ни следа прыщей.

– Прикинь, я иногда даже сплю так.

Я вздрогнула, как и всякий раз, когда она словно отвечала на мои мысли.

– Чтобы утром, когда проснешься, не пришлось ненавидеть себя перед зеркалом. Я все оставляю: пудру, помаду. Если красить водостойкой тушью и аккуратно лежать на подушке, не ворочать головой, то она не осыпается.

Тут я поняла, насколько доверительно было с ее стороны показаться мне без макияжа в тот день, когда мы ходили на «дело». И невольно ощутила прилив теплых чувств, но сдержала их. Беа включила небольшую стереосистему вверху на полочке. Из колонок полилась песенка, которую Никколо не раздумывая квалифицировал бы как «дерьмо». Кругом было столько косметики, духов, кремов, гелей для душа, что я задалась вопросом, зачем это все. В нашей ванной я держала только щетку и зубную пасту.

– Смотри! – продолжала Беа, схватив дезодорант и поднося его к губам. – Похожа я на Паолу? – Тут она сделала вид, будто поет в микрофон: – Vamos a bailar, esta vida nueva! Vamos a bailar, nai na na![6]

Она принялась изображать чувственный танец, тереться задницей о мои колени; попыталась и меня заставить танцевать под припев, щекотала бока, чтобы я встала, но я вывернулась: чтобы я занималась таким идиотизмом?

– Не любишь Паолу и Кьяру?

– Нет, – призналась я.

– А что тогда ты любишь? Их этим летом везде крутили.

Вот этого я никогда не делала. Не говорила о себе. Была уверена, что мной никто не может заинтересоваться. Десятилетия спустя психолог попытается убедить меня, что к этой моей крайне низкой самооценке приложила руку мать. Но только в тот день, в ванной, когда мама была за сотни километров, мне захотелось откровенничать. Я чувствовала, что Беатриче поймет; не вот эта ее эксгибиционистская версия, а та, что чуть раньше в гостиной выслушивала несправедливый выговор.

– В Биелле есть одно место, – заговорила я, – называется «Вавилония». Там у всех девчонок и парней волосы синие, зеленые или оранжевые с фуксией, как у тебя, и еще выбриты по бокам, а сверху гребень. Они поют под The Offspring, слэмятся, курят и показывают средний палец всему и всем на свете.

– Слэмятся? Это как?

– Ну, это когда не танцуешь нормально, а болтаешься в толпе. Толкаешься плечами, головой. Там у нас даже Rancid играли! Среди рисовых полей, в Пондерано! В Биелле совсем не так, как в Т., – заключила я.

– А тебе какие группы нравятся?

– The Offspring. И еще Blink-182.

– Это твой брат слушает? – лукаво спросила она. – Крутой он. Как его зовут?

– Никколо.

– Хочу с ним познакомиться. Одолжишь мне его как-нибудь в субботу?

Я неопределенно кивнула. Не решилась сказать, что он уехал. Произнести это вслух означало смириться. Да и потом, окажись он лицом к лицу с Беатриче, назвал бы ее сраной капиталисткой, или сраной аристократкой, или еще как-то с прибавкой «сраная».

– Да, в Т. панков нету. Все мы тут одинаково тупые и ординарные.

– Ну нет, ты-то не ординарная! А теперь вообще почти панк!

Беа рассмеялась:

– Хотела бы я так, с гребнем и пирсингом в носу, сбежать отсюда и послэмить в вашей «Вавилонии» среди рисовых полей.

– Так поехали! – предложила я, неожиданно ощутив прилив счастья.

– Забудь об этом.

– Почему?

– Сейчас объясню.

* * *

Мы вышли из комнаты, и она повела меня по коридору, где не слышно было шагов. Ее домашние по-прежнему внизу скандалили.

Мы миновали распахнутые двери в комнаты ее брата и сестры, закрытую дверь в спальню родителей. Беа толкнула последнюю дверь, и мы зашли в какую-то ужасно темную и холодную комнату: здесь словно кто-то долго болел и недавно умер. Я на ощупь продвигалась за ее силуэтом, потом она подняла жалюзи, и я обомлела.

Повсюду на стенах были фотографии, как в музее или в поминальной часовне. Гигантские увеличенные снимки, портреты, коллажи из поляроидоных снимков – в рамках, под стеклом. А там, где не висели снимки, стояли стеллажи, набитые пронумерованными фотоальбомами, и на каждом было имя: Костанца, Беатриче, Людовико. Беатриче побеждала с разгромным счетом.

– Людо пару раз снимался, но ему быстро надоело. И потом, отец воспротивился: мол, не мужское это дело. И маме пришлось уступить.

Беатриче уселась на подоконник, против света.

– Костанца красивая, но у нее ни глаз, как у меня, ни роста моего нет. Она раньше много в рекламе снималась, в детстве еще. Даже в рекламе мультиков «Мой маленький пони». А потом у нее пошли месячные, вылезли прыщи еще хуже моих, бока наросли, и больше ее уже не приглашали. – Она отгрызла заусенец, слизала крошечную капельку крови. – Так что осталась я.

Тон у нее был какой-то неопределенный, словно это одновременно и приговор, и призвание свыше. И я не понимала, гордится она грудой снимков, которыми была облицована комната, или страдает из-за них.

И вот она сидела там – теперь ее волосы походили на стекловату – и разглядывала собственные снимки так, будто на них вовсе и не она. Беа с косой и в диадеме в фэшн-рекламе – трогательно маленькая, с изумленными глазами и нарумяненными щеками. Беа с шевелюрой цвета красного дерева, лет двенадцати, на подиуме в купальнике. Непременно с выпрямленными волосами. Улыбка – уже та самая, знаменитая, почти как у Джоконды: невозмутимая, не поддающаяся расшифровке, заполонившая теперь весь интернет. Но вот мне эти образы, пригвожденные к стене, казались блеклыми, статичными, безжизненными. Наверное, это меня и тревожило: стены были словно надгробия. Глядя на них, я начинала понимать, почему ее мать так рассердилась.

– У тебя есть дневник? – спросила я.

– Какой дневник?

– Секретный. Где ты пишешь всякие мысли, что произошло за день.

– Я ничего не пишу.

Были там еще такие композиции: трое детей вместе, мать с отцом, мать одна, вся семья на Рождество, на Пасху, в Париже, на Мальдивах. Всегда в фокусе, на переднем плане, с правильным освещением; глаза открыты, лица безмятежные, улыбающиеся, приторно счастливые. Конечно, я не удержалась от сравнения. Вспомнила жалкие кучки фотографий моей семьи, сваленные как попало в коробку: горизонт накренился, головы срезаны, глаза красные; смотрим, как совы, испугавшись неожиданной вспышки. Эти прямоугольнички, от которых сжималось мое сердце и которые никто не желал пересматривать. Где всегда не хватало то отца, то матери, то нас с братом, где всегда оставались пустоты.

– А кем твоя мама работает? – не выдержала я.

– Никем.

Я взглянула вопросительно.

– Она домохозяйка, – саркастически улыбнулась Беатриче, – хотя я ни разу не видела, чтобы она гладила, стирала или готовила. Она выиграла конкурс «Мисс Лацио – 1968». Когда-то, в каменном веке, пару месяцев была кем-то. Потом вышла замуж за отца и всю себя посвятила ему, точно богу. А он в ответ при каждом удобном случае наставлял ей рога с коллегой или секретаршей.

* * *

Учебник мы в тот день так и не открыли. Даже я не смогла бы сконцентрироваться. Гнетущее впечатление оставила у меня эта комната, о которой, между прочим, Беатриче никогда потом не говорила – ни в интервью, ни в ТВ-шоу.

Когда мы спустились вниз, ее сестры уже не было, брата тоже. Лишь мать, Джинерва Дель’Оссерванца, сидела на диване, листая журнал. Бледный предзакатный свет падал на ее лицо под прямым углом, высвечивая морщины под слоем тонального крема, хрупкость, возраст – пятьдесят два.

Это зрелище тронуло меня; да и Беатриче, видимо, тоже, потому что она подошла, села рядом и прижалась к ней, как бы прося прощения. Та погладила ее по испорченным волосам:

– Ничего, мы все исправим.

Сказала нежным голосом, словно это и не она вовсе.

Я не удивилась, привыкла к такому. Я уже знала, что у матери есть два противоположных полюса, и от одного к другому она переходит без предупреждения. Ты можешь ненавидеть ее сколько угодно, но потом всегда приходит физическая тоска: тебе нужно, чтобы тебя обняли, приняли. Ты смехотворно мала, она огромна; и эта непреодолимая разница иногда может разрушить тебе жизнь, как случилось со мной и с Беатриче.

Они посидели немного, слившись в одно целое, не замечая меня. Мне было неприятно глазеть на них, но я смотрела, ощущая такое пронизывающее одиночество, словно была сиротой. И понимала, почему она уехала. То есть почему она уехала без меня. Я рисовала в воображении ее новую жизнь в Биелле: безмерное облегчение, отвоеванная свобода. Единственное, что мне было непонятно, – зачем она произвела меня на свет.

Беатриче с матерью оторвались друг от друга.

– Ну, девочки, пойдемте, – сказала Джинерва, поднимаясь, и вдруг любезно предложила мне: – А ты хочешь с нами? Элизабетта… Элена?

– Элиза, мама!

– Элиза, хочешь познакомиться с Энцо? Он бы и тебя в порядок привел.

– Нет, спасибо, мне домой пора.

Одними и теми же движениями, с одной и той же скоростью они надели пальто, обулись и подхватили свои фирменные кожаные сумочки.

– Тогда до свидания, Элиза, всегда милости прошу в наш дом. Беатриче, жди меня у калитки, я пошла за машиной.

Мы вышли, и Беа проводила меня до скутера. Я уже собиралась надеть шлем, но она удержала мои руки:

– Я тебе сегодня кучу секретов рассказала, а ты мне почти ничего. Если мы будем дружить, то так не пойдет. Должно быть абсолютное равенство.

Я тревожно взглянула на нее, не понимая, к чему она клонит.

– Ты не сказала, есть ли у тебя парень.

Шлем выпал у меня из рук и покатился по тротуару.

Я, очевидно, либо покраснела, либо побледнела. Беа прыснула:

– Значит, есть.

– Почему ты спрашиваешь?

– У тебя все на лице написано. Скажи, кто он.

– Нет у меня никакого парня.

В этот момент подъехала ее мать на БМВ, посигналила. Лирическое отступление закончилось, сейчас она торопилась и снова была в раздражении. Беатриче с неохотой отпустила меня.

– Потом все равно скажешь, – сказала она и послушно села на пассажирское сиденье.

Я глядела, как огромный черный автомобиль исчезает в конце улицы. Потом сама включила зажигание. Но вместо того чтобы поехать домой, принялась колесить по квадратной сетке улочек того квартала, который так и не достроили, – безлюдного, с неподвижными кранами, с голыми фундаментами. Выехала я из него с чувством облегчения. Спустилась вдоль бельведера, оставляя за спиной поросшие каменными дубами и можжевельником холмы. На перекрестке напротив рабочего клуба свернула направо и поехала через новый город – мимо квадратного дома, торгового центра, сквера, еще одного квадратного дома, – газуя на этих безымянных, ни о чем не говорящих мне улицах, настолько чуждых, будто я не из Пьемонта, а из Азии, с какого-нибудь островка в Тихом океане, изолированного от остального мира.

Я добралась до порта. Потом еще час ехала вдоль моря, которое зимой было таким же печальным, как и я.

Да, есть один парень.

Вернее, был.

Море разыгралось. Призрачный вечерний свет растворялся вдали за пирсами, где стояли грузовые корабли и паромы, не успевшие отправиться на архипелаг. Похолодало. Я снова была одинока.

Я остановилась у края какого-то причала. Волны бились о заграждение. Ветер хлестал в лицо – мокрый, соленый.

Я принялась яростно вспоминать этого парня.

5

Лето между до и после

Лето между жизнью до и жизнью после я провела в попытках его найти, как одержимая мотаясь вдоль побережья без всякой логики и смысла. Прочесывала какой-нибудь бесплатный пляж: ничего. Уезжала, через километр останавливалась у платного пляжа: снова ничего. Я сидела на скутере под июльским солнцем в длинных джинсах и огромной клетчатой рубашке и сканировала лежаки, полотенца, душевые кабинки. Увязала взглядом в чужих телах.

Кончик соска, волоски, коварный выступ в мужских плавках. Мимо проходили парни, старики, и яркий солнечный свет обрисовывал мускулистые или дряблые бедра; кто-то весь мокрый после купания, кто-то еще только спешит на море. «Ах ты засранка, чего уставилась?»; «Извращенка недоразвитая!» Когда меня засекали, я заводила двигатель и уносилась прочь, не надев шлема.

Я хотела снова его увидеть. Там, среди зонтов, в окружении друзей, подруг. Оценить расстояние, отделявшее меня от него и от мира, в котором мои сверстницы дефилировали вдоль берега в купальниках, якобы случайно врезавшихся в ложбинку между ягодицами, с накрашенными ногтями, с браслетами на лодыжках, зазывно облизывая чупа-чупс или мороженое. Намекая на нечто мне неведомое, недоступное. С чего такому парню, как он, выбрать меня, а не их?

Я думала о том, что невозможно пережить сразу и подростковый возраст, и этот переезд. Но сейчас самое время кое-что объяснить.

* * *

Когда мы вечером приехали в Т., мама и папа разлучили нас. Под предлогом того, что в нашем новом доме всем хватит комнат. Поселили Никколо по правую сторону коридора, а меня – по левую. «Вы уже большие», – улыбнулась мама, прижимаясь к отцу так, словно ей самой четырнадцать, и засунув руку в задний карман его брюк. Спать они ушли вместе. Возвращаясь из ванной, я слышала приглушенные смешки за их дверью. И так и не смогла сомкнуть глаз.

Смотрела в темноту, страшась снова услышать какие-то звуки из их комнаты. Какие звуки? Я не знала, и от этого моя тревога только возрастала. Ухо ловило каждый скрип, я вся подбиралась, точно жертва гона в лесу. Из приоткрытого окна доносился шум волн. Только это и было слышно: глухие вздохи моря.

В четыре или в пять утра я не выдержала и проскользнула к брату.

– Не спишь?

Он помотал головой, сидя посреди кровати спиной к стене на совершенно новых, с фабричными складками, простынях.

– Где мы, Эли? Не верится, что все это на самом деле.

Слабый свет ночника подрагивал от каждого дуновения. Мне вспомнилась колыбельная: «Пламя танцует, коровка в стойле…» Мама всегда пела мне ее в детстве. А теперь…

Нашей прежней мамы больше не было.

– Блевать тянет от этого места, – Никколо зажег обычную сигарету, поскольку гашиш кончился. Комната тут же провоняла «мальборо», как в Биелле. – Не могу я спать с этим долбаным морем. А из-за этой сраной жары окно не закроешь.

Я залезла на его полуторную кровать, вокруг которой (как и вокруг моей односпальной) громоздились нераспакованные сумки и чемоданы.

– Где я тут завтра курево найду?

– Давай я тебе помогу.

Никколо расхохотался. Он сидел в майке и боксерах. Уж его-то я видела голым миллион раз – в ванне, когда он стоял передо мной и брызгался пеной через трубочку. Я тронула его ступню кончиком своей, как в детстве. А он поцеловал меня прямо в ухо, чтобы было щекотно. Час или два мы строили планы. Побег на поезде без билета: закрыться в туалете на шесть-семь часов было вполне возможно. Убийство: в сущности, убить не так уж трудно, достаточно придушить во сне подушкой или вызвать анафилактический шок (если узнать сначала, на что у человека аллергия). Наконец мы услышали шарканье тапочек и бросились к двери; Никколо приоткрыл ее ровно настолько, чтобы можно было подсмотреть. Отец. Выскользнул из спальни. Сонный, виноватый, в пижаме. Что я помню о нем? Какие-нибудь нежности? Катание верхом на этой спине, которая сейчас удалялась в сторону кухни? Ничего.

Мы услышали, как он щелкнул выключателем, поставил кофе. Под этой лампой, которая сейчас, наверное, одна горит во всем квартале. Никколо закрыл дверь, и мы молча вернулись в кровать. Потом услышали другие звуки: льющейся воды из крана в ванной, смывной струи в туалете. Смогли бы мы жить с ним? Когда он ушел, чтобы на поезде в 6:30 отправиться в университет на последний экзамен перед каникулами, мы наконец смогли заснуть. В обнимку, под одним одеялом, при свете дня, который уже просачивался сквозь жалюзи, расчерчивая комнату. Спали всего три-четыре часа, и потом мама пришла будить нас.

Казалось, это какая-то другая женщина заявляет звенящим голосом, что мы должны сейчас же ехать на прогулку: «Исследуем этот город!» или «Познакомимся с ним!»

– Езжай сама, – ответил Никколо, – у нас другие планы.

– Какие? – спросила мама, намазывая маслом тост.

Папа накрыл нам завтрак прямо как в гостинице. Печенье, джем, очищенные и нарезанные фрукты; даже семечки из винограда вынул. Когда мы с Никколо увидели стол, то еле сдержали изумление.

– Так какие у вас планы? – повторила мама, намазывая джем.

– Курево, если тебе прямо так интересно.

Мама не донесла тост до рта и ткнула им в Никколо.

– Все, Никколо, с этим покончено. Твой отец ничего не знает. Он взбесится. Будет зол как черт – на меня.

– Меня это не колышет, знаешь ли.

– Это опасно. Можно мозг так себе в итоге повредить.

– Пытаешься быть нормальной матерью? Зря энергию тратишь.

– Не ссорьтесь! – вмешалась я, разбитая после бессонной ночи, но полная решимости оберегать этот наш, возможно, последний день вместе, втроем: – Можно ведь совместить. Прогулку и курево.

Мама снова окинула взглядом Никколо:

– Если отец тебя застукает с травкой, я тебя убью, клянусь!

Снова прежние мы, со своими правилами, привычками. Это все временно, убеждала я себя. Одно дурацкое лето, и все.

Оставив в раковине груду чашек и тарелок, а на столе и на полу под ним груду крошек, мы отправились все вместе в ванную. Мама принимала душ, я чистила зубы, а Никколо укладывал воском волосы. Потом, наспех одевшись и обувшись, мы загрузились в наш «альфасуд». Опустили стекла вниз до упора, древняя магнитола хрипит: The cruelest dream, reality[7].

– Мам, увидишь панка, останови, – произнес мой брат, разочарованно глядя в окно.

Пока мы ползли в пробке вдоль моря, стало очевидно: не будет тут ни «Вавилонии», ни старинных дамб, как в Турине, ни социальных центров, ни музея кино, ни ангаров с рейв-вечеринками. Никакого уличного искусства, надписей на стенах, символов анархии. Застывший город, пленник своей безвестности.

Я, конечно, сгущаю краски: место было замечательное. Волшебное море, ни одного пафосного отеля, россыпь случайных зонтов на берегу, а оборудованных пляжей мало; и знаменитый бастион в строительных лесах. Но не спрашивайте, где это, и не просите, чтобы я вместо «Т.» писала целиком его название. Это родной город Беатриче, а ее биографию найти нетрудно. Но тот Т., про который я рассказываю, – мой. И никто не имеет права заявлять, что, мол, эта улица не там, тут наркоту не продают, а наши девушки так легко не раздеваются.

И лезть на мою территорию.

* * *

Мама припарковалась на пьяцце Грамши, мы вышли, хлопнув дверцами, и все вокруг – я помню ясно, словно это было вчера, – пенсионеры в кафе, бармены, киоскерша, кассирши и покупатели в супермаркете «Кооп» – обернулись в нашу сторону.

Мой брат выглядел так: зеленый ирокез на голове, дюжина проколов на лице и в ушах, собачий ошейник с шипами и рваная футболка. Я, исходя из предоставленного мне матерью ассортимента, была, как обычно, в мужской рубашке до колен. Мама – в лиловом платье-комбинации, полупрозрачном, без лифчика.

Мы вступили в Т. точно инопланетяне.

Впрочем, изумление, или, лучше сказать, непонимание, было взаимным. Не знаю, как это объяснить, но мы проехали всего пятьсот километров в пределах все той же Италии, а люди уже одеваются и жестикулируют совершенно по-другому. И это мы еще не слышали, как они говорят!

В этот утренний час все, кто помоложе, были, наверное, на море или разъехались. Туристов было мало, всего несколько бледных немецких семейств. Соседние городки – более раскрученные, с развитой инфраструктурой. А тут одни пенсионеры – играют в карты, посматривая на нас.

Никколо, пройдя десять метров, ошеломленно застыл:

– Тут зал игровых автоматов!

В Биелле они уже давно вымерли. Брат постоял, изучая лица посетителей в надежде найти дилера, хотя вряд ли кому-то из них было больше двенадцати. Мама взяла нас обоих под руки и увлекла на променад по главной улице с пожелтевшими пальмами, мимо еще не открывшихся кафе-мороженых, лавочек с жареной рыбой, магазинчиков бижутерии. Когда улица закончилась, мы нырнули в переулки. В сырой каменный лабиринт, где дома стоят так близко друг к другу, что туда не проникает дневной свет. Из окон доносился звук пыхтения кастрюль, с балконов – обрывки разговоров.

Неожиданно мы оказались на солнце, на широкой площади, выходившей прямо к морю с беспорядочно рассеянными по всему берегу лодками со спящими в них кошками. И над всем этим, глядя на Тирренское море, высилось потрепанное непогодой здание в три этажа и с вековым слоем соли на окнах, походившее на заброшенный форт.

Я прочитала табличку: Государственный лицей.

Прочитала еще раз: Государственный лицей им. Джованни Пасколи.

Я недоверчиво приблизилась. Мистраль грохотал как бешеный.

Джованни Пасколи. Невероятно.

Что с середины сентября я буду здесь учиться.

Что окажусь внутри. И что в некотором смысле – правда, понимаю я это лишь сейчас – так там и останусь.

Я отвела глаза от таблички. Но они тут же забегали по этажам, по окнам. Какие у меня будут одноклассники? Какие учителя? С кем я могла бы подружиться в таком месте?

Мама с Никколо ничего не заметили. Показывали друг другу на африканцев в гавани, продававших сумки и пиратские диски. Не успела я рассказать им, что эта развалина – мой лицей и что я там учиться не собираюсь, как они взялись под руки и пошли прочь. Легко и беззаботно. Без меня. Вспомнили, что меня тоже нужно позвать, лишь когда уже превратились в маленькие фигурки на пирсе и, ступая по канатам, приценивались к солнечным очкам.

– Я потом приду, – ответила я. То ли громко, то ли шепотом.

Разницы все равно не было.

С тех пор прошло много лет, и вот я признаю: моя семья, которая была для меня всем, являлась по сути союзом двух влюбленных. Никколо и матери. Мой брат всегда был красавчик, к тому же неприкаянный. Полный отпад для таких, как моя мама. Сын, первенец, плод медового месяца. Ну а я? А я – примерно как то лето: провалившаяся попытка родителей начать все заново. Конечно, было во мне и что-то еще. Но что?

Пора повзрослеть, Элиза.

Я повернулась к ним спиной. Снова поднялась по пьяцце Марина, посмотрела на лицей, показала ему средний палец и двинулась дальше. Хотелось плакать, но я не останавливалась. Я любила их. Хотела возненавидеть, но не могла. Я шла и шла. Еще сто метров, еще двести. И потом это случилось.

* * *

Физическую девственность я потеряла несколько месяцев спустя. Разрыв девственной плевы, незнакомая боль, кровь между ног – все это мне еще только предстояло. Но вот невинность чувств, эту последнюю и очень прочную нить, державшую меня в детстве, я, очевидно, разорвала в тот день, когда вдруг неожиданно набрела на городскую библиотеку Т.

Я вошла, и аромат старых книг окутал меня, успокаивая. Помещение так себе. Не сравнить с тем, что в палаццине Пьяченце. Серые стены, металлические стеллажи, каменная плитка. Словно ты в архиве или в суде. Но зато есть читальный зал, который я со своим чутьем на всякие норки быстро обнаружила.

Я увидела его сквозь стеклянную дверь – такой тихий, уединенный. И просочилась внутрь. Зал оказался больше, чем я предполагала. Скудное освещение, длинные столы вишневого дерева, подставки для книг тут и там. И никого. Я плюхнулась на стул, как у себя дома. Восхищенно осмотрела деревянные этажерки, уставленные томами, которые нельзя брать на дом, и улыбнулась. Боюсь, даже сказала какую-то нелепость, типа «черт побери!». Закинула на стол ноги в амфибиях. Потом бросила взгляд в другой угол и чуть не поседела.

Я была не одна.

Кто-то сидел там и глядел на меня.

Я тут же скинула ноги вниз и села нормально, отдернув взгляд раньше, чем успела что-то рассмотреть. Смущенная и раздраженная. Я-то уже предвкушала, как наброшусь на эти полки, а теперь придется культурно встать, неторопливо пройти к этажерке и изучить каталоги, внимательно следя за тем, как я двигаю бедрами и задницей.

Я не была готова к тому, что на меня станут пялиться. Вся неуклюжая, неправильная, слишком из плоти и крови. Не то что Беатриче, которая прекрасно чувствует себя в купальнике перед миллионами зрителей. Я даже перед одним не способна была вести себя естественно.

Я стала искать букву «П» – «Поэзия».

Взгляд против воли скользнул по его голове.

Парень. Снова уткнулся в книгу. Светлые волосы скрыли лицо, и непонятно, какого он возраста.

А тебе-то что? Я принялась искать следующую – «Пенна».

А он вроде адекватный, не урод, одет нормально. Тогда что он делает в библиотеке тридцатого июня?

Я нашла Пенну и его сборник поэзии.

Вернулась на свое место. Можно было и другое выбрать, сесть к нему спиной, на два-три стола подальше, но я не стала.

Открыла какую-то страницу, принялась за какой-то стих:

Падает свет на доброе и на злое,

Но я, конечно, не читала. Я ощущала, как он меня изучает. Как вибрирует полумрак, шуршат страницы, падает пыль. Я не хотела, не позволяла себе, но все равно скосила на него глаза.

Мы встретились взглядом.

Я молниеносно уставилась обратно в книгу.

Падает свет на доброе и на злое,

Трепетно ими торопится насладиться[8].

Я приказывала себе не двигаться, замаскироваться, словно мое тело – это убежище, а не пламенеющий океан. Но я была как бельмо на глазу. Не спрячешься.

Интересно, что он читает?

Элиза, уходи!

Но если сейчас уйти, будет понятно, что это из-за него.

Тогда подожди пять минут и потом сваливай.

Я посмотрела на дверь. Мама с Никколо, наверное, меня ищут. Снова метнула на него взгляд. На его скулы, икры, футболку. Я и раньше видела таких парней – атлетичных, с правильным профилем, с красиво очерченными губами. И в школе, и на улице они попадались постоянно, но никогда меня не цепляли. Я была уверена, что всю жизнь проживу старой девой (при маме, очевидно). Но вот в библиотеке я похожего парня еще ни разу не встречала. И это совпадение меня ужасно взволновало, потому что я на самом деле уже миллион раз представляла себе это в мечтах.

Сконцентрироваться было невозможно. Я все бросала на него взгляд и тут же смущалась. «Трепетно ими торопится насладиться». Бессмысленный набор слов.

И он тоже продолжал тихонько на меня посматривать.

Наконец он встал, взял книгу, и я решила, что он уходит, но вместо этого он обогнул мой стол и сел рядом.

– Ты не отсюда.

Я не шевельнулась. В этот момент я узнала, как здесь разговаривают. Как произносят «е» и «о». Узнала из его уст.

– Я здесь еще никого младше шестидесяти не встречал, особенно летом.

Внешне я сумела сохранить невозмутимость.

Внутри же был хаос. Я ужасно разволновалась, и каким-то не очень ясным образом. Вдруг озаботилась своей рубашкой, которая, к счастью, скрывала грудь и бедра, коих я не имела, – но на кого я в ней была похожа? Я отупела. Превратилась в пустышку, забеспокоилась о никчемных вещах.

Он взял мою книгу:

– Что читаешь? А, Пенну.

Он знает Пенну.

– Ты вообще разговариваешь?

Нет, предпочитаю слушать. Я годами играла в одиночестве, читала в одиночестве. Моя парта в школе всегда была одиноким островком. Когда меня вызывали к доске отвечать, голос у меня выходил хриплый, клокочущий, настолько не привыкший говорить, что я его пугалась.

Вот и в то утро происходило то же самое, когда я сказала:

– Я Элиза.

– А я – Лоренцо.

Он приветственно тронул мою руку. Но она не отреагировала – так и осталась лежать камнем на столе. А когда он отвел свою, меня пронзило иррациональное желание, чтобы он повторил свой жест и я смогла бы шевельнуть рукой в ответ, коснуться его пальцев.

– Я из Биеллы, это в Пьемонте.

– А я знаю, где это. Я там был с отцом один раз, в командировку с ним ездил. Помню Святилище Оропы.

Я, кажется, улыбнулась.

– А здесь в Т. ты что делаешь? На каникулы приехала?

– Боюсь, что нет.

– В каком смысле?

Элиза, поднимайся: уже обедать пора, мама будет в ярости.

– Ты на каникулах или нет? – не отставал он.

– Нет. Но я не хочу об этом говорить.

Теперь он уйдет, подумала я. Поймет, что ничего особенного во мне нет, и попрощается. Но он остался.

– Ладно, сменим тему. Ты заниматься пришла?

Я помотала головой.

– Читать?

Я кивнула.

– А что тебе нравится?

– Поэзия.

Он улыбнулся:

– Глянь-ка!

И показал обложку своей книги. Осип Мандельштам.

– Я такого не знаю.

– Это русский поэт. Его отправили в ссылку, и он умер во Владивостоке, в снегах.

Голубые глаза, длинные светло-медовые ресницы в цвет волос. Плечи широкие, как у пловца, руки жилистые. Судя по загару, он, наверное, каждый день на море. Кисти рук крупные. Я разглядывала его тело и одновременно ощущала свое.

Вдруг мне захотелось его поцеловать. Причем не просто, а как мои одноклассницы в туалете в школе рассказывали: «Он мне засунул язык в рот, все обслюнявил, и я чувствовала его зубы». От этих откровений меня подташнивало… Теперь я хотела того же.

Мы замолчали. Увязли в тишине, которая, однако, была чем-то наполнена. Он как будто догадался, о чем я думаю. И ему понравилось.

– Значит, тебе тоже больше нравится поэзия, чем проза?

Я ответила честно:

– Дома лежит «Ложь и чары» – тысячу раз начинала, но не идет. Стопорюсь, и все. А вот с Леопарди такого не бывает. И с Антонией Поцци. И с Умберто Сабой. И с Витторио Серени.

Лоренцо казался заинтересованным.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать. А тебе?

– Пятнадцать. Никто не знает Серени. А ты знаешь.

– «Человеческие инструменты»[9], – сказала я.

Стараясь не проговориться, что это все заслуга Сони, библиотекарши из Биеллы, а не моя. Она была помешана на итальянской поэзии и сама писала стихи. Публиковалась за свой счет, рассылала свои сборники всем ныне живущим поэтам в надежде, что кто-нибудь ей ответит. Но в итоге лишь опустошила свой счет.

Однако Биеллы больше не было. Мое «раньше» кануло с концами.

– «Место для отдыха», – нахально продолжала я перечислять. – «Граница». – Я словно бы не говорила, а раздевалась. – «Переменная звезда».

– Это невозможно, чтобы ты знала все его сборники.

Видела, мама? Книги – нужная вещь.

– А какую музыку слушаешь?

Я неуверенно улыбнулась. Но ставки сделаны, к тому же я вошла во вкус.

– Металл, рок, хардкор-панк, – сгустила я краски.

– Хардкор? – изумился он.

– The Offspring, Green Day, Blink-182. И Мэрилин Мэнсон.

– Читаешь Серени и слушаешь Мэрилина Мэнсона?

Мы просто смотрели друг на друга. Нет, неправда: пуговицы, молнии, шнурки – все было расстегнуто, развязано; мы были наги. И невероятно близки.

– Почитай мне Пенну, – попросил он.

Я открыла наугад.

Тянут тяжелый плуг волы по равнине

В ярких лучах. Задуши меня поцелуем.

– Еще.

Я подчинилась:

Как пьет из фонтана мальчик, так мы с тобою

Грешны и безгрешны. Задуши меня поцелуем[10].

– Еще раз первое.

Я взглянула на него и перечитала только концовку:

– Задуши меня поцелуем.

Мне кажется, каждый из нас в тот момент чувствовал сердце другого.

– Это все Мандельштам виноват, которого я два часа читаю и уже опьянел… или Пенна… Не знаю, но, в общем, я скажу. Я всегда представлял, как однажды приду сюда и встречу девчонку вроде тебя, которая будет тут сидеть одна и читать. Ну, не то чтобы она была прямо как ты, физически, но… Черт, это и правда ты. Все так и случилось.

Я сидела не дыша.

Лоренцо придвинулся ближе. Мне хотелось отстраниться, сбежать. Но тело не шевельнулось. А даже наоборот – замерло в ожидании. Что Лоренцо приблизит свое лицо к моему. Что проделает эту штуку с языком, после которой – я тогда еще точно не знала – можно, наверное, забеременеть. Но меня это не волновало. Я была готова броситься в омут с головой. Наивно, простодушно.

Он скользнул губами по моему рту. Наши губы соприкоснулись. Приоткрылись. Запечатали друг друга. Вся моя жизнь, все мое существо словно бы перетекло сейчас сюда, в эту странную жаркую точку.

Лоренцо резко отстранился.

– Прости. – Он провел рукой по волосам, опустил глаза: – Я совсем с ума сошел.

Он поднялся. И не смог даже заставить себя попрощаться.

Сбежал в итоге он. А я осталась сидеть на стуле. Ощупывая рот и не вытирая слюны. Думая о незнакомке внутри себя – такой бесстыдной, такой непохожей на мое представление о себе.

Я целовалась. С незнакомцем. На улицу я вышла ошарашенная. Солнце в зените ослепило меня, выбило почву из-под ног. Кто-то закричал:

– Синьора, синьора! Вон та девочка, это не она?

– Где?

– Вон там, у библиотеки!

Я сфокусировалась на происходящем. Какой-то мужчина показывал на меня. Из глубины улицы бежали мама и Никколо. Я не смотрела на брата, только на нее. Она надвигалась, вырастала, точно фура. Ближе, ближе. Пощечина. Всего одна. Сплющила мне лицо.

– Никогда больше не смей! Никогда! – орала она.

И больше ни слова. Мы вернулись к машине в абсолютном молчании. Дома я даже не стала обедать. Все разошлись по своим комнатам, заперлись от остальных. Такого у нас еще не было.

Лишь ближе к вечеру ко мне постучался Никколо. Пришел рассказать, сколько меня не было: почти три часа. Они уже не знали, где искать, кого спрашивать.

– Мама совсем с ума сошла, останавливала на улице всех подряд, кричала: «Элиза!» Так громко, что люди из окон высовывались. Потом мы вернулись обратно к игровым автоматам.

– Папе сообщили?

– Нет. Мама хотела в полицию звонить, а потом ей пришло в голову, что ты можешь прятаться в библиотеке. И пришлось идти в туристический офис узнавать, где она, потому что табачник говорил одно, мороженщик – другое… Полный хаос.

От мысли, что мама знает меня как облупленную, у меня на глаза навернулись слезы. Я принадлежу ей, моя любовь к ней неизлечима. И все же.

Невинность я уже потеряла.

* * *

За ужином я все время думала только о Лоренцо. Отец, вернувшийся с последнего в этом семестре экзамена, расписывал нам белые пляжи и природные оазисы региона. Даже обещал маме свозить ее в столицу и показать университет, где он работает. А она то накручивала волосы на палец, то откидывала их назад, поглаживала столовые приборы, покусывала нижнюю губу: вылитая я с Лоренцо тем утром. Никколо, чтобы не видеть и не слышать всего этого, ел, уткнувшись в тарелку и закупорив уши наушниками плеера.

После ужина, запустив посудомойку и отдраив плиту, отец предложил маме прогуляться, и она тут же согласилась.

– А вы? – прибавили они после паузы. – Хотите тоже пройтись? Тут рядом, за мороженым?

Было очевидно, что они хотят пойти вдвоем, а мороженое – лишь предлог. Брат сидел весь багровый. Никто из нас не отозвался.

Но мы подслушивали, как они, переодеваясь в спальне, перекидываются шутками. А потом еле кивнули головой, когда пришли в кухню попрощаться с нами, все расфуфыренные. Мама в том же платье, что и утром, но на каблуках и с накрашенными губами. Отец – это надо было видеть: он явно постарался, но его фантазии хватило лишь на бермуды с безрукавкой. Они так мало подходили друг другу, но были такие счастливые.

– До скорого! – объявили они. Он обнимал ее за плечи. Она смеялась.

Едва за ними закрылась дверь, как Никколо бросился с кулаками на стул и разломал его. Потом посмотрел на меня и сказал:

– Эли, я в этом говнодоме и пяти минут не останусь! Ненавижу его, ненавижу их, в жопу все! Пошли на станцию, посмотрим поезда.

Он был прав, но я не двинулась с места. Здесь все было отвратительно, однако с нашего приезда не прошло и суток, а со мной уже случилась такая необыкновенная, сказочная вещь… Знаю, звучит, пожалуй, странно, что все перевернулось в один день. Но в четырнадцать лет живется именно так. Ты не чувствуешь времени, настолько оно стремительно. События вспыхивают одно за другим, точно петарды. Требуется лишь секунда, чтобы все переиграть.

Я больше не хотела уезжать.

6

Час эпической поэзии

Беатриче вошла в класс последней, со звонком в 8:20, ослепив нас своими умопомрачительными волосами – красными гофре.

Она деловито направилась к моей соседке по парте, которую я уже и по имени не помню, – бедной, застенчивой, с длинным носом и дефектом речи. И сказала ей пересесть, потому что теперь с Биеллой будет сидеть она.

Для меня наступил момент торжества. Потому что все всё видели, недоверчиво обернувшись в нашу сторону. И потому что это было начало нашего официального появления на публике в качестве лучших подруг. Потом я часто буду ее критиковать, не соглашаться со многими ее решениями, останусь в оппозиции, но одну вещь я за ней признаю: мужества ей всегда было не занимать.

Беатриче сняла рюкзак, пальто. Усевшись, метнула по сторонам независимый, вызывающий взгляд – мол, что, не ожидали?

Нас с ней можно было бы назвать «Барби-волосы-до-пят и иммигрантка».

Не в силах устоять, я потрогала ее волосы – мягкие, блестящие, прямо как у той Барби, что была у меня в начальной школе. Вспоминая вчерашнюю разруху на ее голове, я спросила:

– Как твой парикмахер это сделал? Просто магия какая-то!

– Не магия, а парик, – отозвалась она. – Энцо пришлось их отрезать прилично. И потом, мне теперь нужно все время держать на голове средство по уходу, восстанавливающее, с маслом. Две недели как минимум. Я сейчас совершенно непрезентабельна – так сказала мама, и даже заплакала. – Беа засмеялась.

Класс продолжал исподтишка разглядывать ее: кто с досадой, кто с восхищением. На веки она наложила тени с глиттером, словно на дискотеку собралась. Тогда за ней еще не гонялись фотографы, но она все равно каждый день сражала наповал всех в школе – просто для удовольствия. Сколько я помню, ни разу не видела на ней обувь как у остальных или куртку по моде того времени. Если ей, к примеру, взбрело в голову выглядеть как Барби выпуска 1993 года, то она – с позволения матери – это делала.

– Чувствуешь их? Все эти взгляды? – Приблизив губы к моему уху, она повела рукой вокруг: – Тебе от них не щекотно?

Нет. Щекотно мне было от ее дыхания на мочке уха. От прикосновения ее колена. Оттого, что она так открыто перешла на мою сторону.

– Я хотела такой же морковный цвет, как у тебя. Я просила. Но мама с Энцо были категорически против, и пришлось согласиться на вишневый.

Зашла преподавательница, синьора Марки, и мы затихли. Она села за кафедру, отметила все новшества – смену моей соседки по парте и прическу Беа – но сказала только:

– Страница двести двадцать, «Одиссея», песнь шестая.

Она была сурова и не допускала никакой фамильярности: «Я вам не подруга, а преподавательница итальянского, латыни и греческого». Ей было тридцать, а выглядела она на пятьдесят.

Мы с Беатриче прилежно отыскали страницу. Синьора Марки начала читать, мы внимательно слушали.

– Здесь мы живем, ото всех в стороне, у последних пределов / шумного моря, и редко нас кто из людей посещает[11].

Я подчеркивала остро заточенным карандашом, и лишь то, что произвело на меня впечатление. Беатриче же, взяв маркер, вела его не отрывая, точно валик с краской: заглавия, тексты, толкования – она выделяла все подряд; не представляю себе, как потом разобрать, где важное, а где неважное. Но мне было до смерти приятно чувствовать ее рядом с собой, поглядывать на ее пенал, ощущать в воздухе персиковый аромат ее крема.

– Здесь же стоит перед нами скиталец какой-то несчастный. / Нужно его приютить: от Зевса приходит к нам каждый / странник и нищий.

Синьора Марки остановилась, подождала, пока все поднимут головы, чтобы посмотреть нам в лицо.

– Нет для жителя Древней Греции обязанности более важной, более священной, чем гостеприимство. Это долг не моральный, не гражданский, но религиозный. Навсикая встречает нагого и грязного Одиссея, от вида которого разбегаются все служанки, но она, невзирая на его облик, принимает Одиссея как дар Зевса.

По классу пошли смешки: «Биелла – дар Зевса! Грязная девчонка, стопудово!» Я уже знала, чем кончится это сравнение; я возненавидела Марки за то, что она выбрала этот отрывок. «Голая, голая!» – слышалось за спиной. «А Мадзини как там она произносит? Ах, Маццыни!» Это было не ново, но мне стало стыдно. Не за них – за себя. Я отвернулась от книги и посмотрела в окно.

Здание лицея было ветхое, облупленное, сырое, и через пять лет его даже закроют из-за аварийного состояния и малого числа учеников. Зато расположено оно было потрясающе удачно – по-моему, лучше всех в стране. В каждом окне плескалось море.

И я, глядя на него, забывалась. Если на уроке было скучно или надо мной смеялись, я единилась с ним. Море вошло в мою жизнь, заполнив пустоту, придав форму одиночеству, которое я зашила за грудиной, рядом с сердцем. Стало особым объектом, тем местом, где, как я узнаю позже, можно похоронить чувство, не имеющее названия.

Беатриче потянулась рукой к моему учебнику, возвращая меня в реальность, и незаметно написала в углу страницы: «Кто он?»

Я не поняла. Синьора Марки снова принялась читать про Одиссея и Навсикаю. Беа, потеряв терпение, прибавила: «Твой парень! Кто?!»

Я задумалась – под аккомпанемент эпической поэзии. Решиться было вовсе не легко. Но у меня еще никогда не было подруги. А уж о такой, о настоящей Барби, я даже и мечтать не осмеливалась. И вот теперь сидела рядом с ней. Я должна была заслужить это, рассказав ей про него.

И я написала на полях ее учебника, мелко-премелко: «Покажу его тебе после урока».

* * *

Раньше я на перемене оставалась в классе наедине со своим песочным пирожным, прижавшись лбом к окну и положив руки на батарею. И эти десять минут утомляли меня больше, чем пять часов занятий. Иногда моя экс-соседка по парте тоже оставалась, грустно склонив голову и делая вид, будто что-то повторяет. Она отражалась во мне, я в ней, и мы обе молчали.

Однако в тот день Беатриче вытащила меня с периферии в самый центр. Когда мы вместе, под руку, вышли в коридор, я ощутила восторг и свободу. Наконец я познакомилась с остальной частью здания: мы прошли все лестницы и все этажи, потому что Беатриче заглядывала в каждый угол и прочесывала каждый туалет, охотясь на моего парня.

– Расскажи мне все, – потребовала она.

И я, откусывая маленькими кусочками свой ланч и едва поспевая за Беатриче (которая, по своему обыкновению, голодала), подчинилась. А все вокруг поворачивались поздороваться с ней, реагируя на мое присутствие кто с любопытством, кто с досадой; в любом случае приветствия были фальшивые: «О, какие волосы! Тебе так идет, просто божественно!»

Я начинала понимать, как мало ее на самом деле любили. Рост у нее уже тогда был метр семьдесят пять; тончайшая талия, плоский живот, упругая задница, длинные изящные ноги – думаю, она вообще никогда не обедала. Она слишком возвышалась над толпой, слишком выделялась. И всех кругом бесила. У них это на лицах было написано. Все они, по крайней мере, там, на юге, в этой богом забытой провинции, готовы были поклоняться красоткам из телевизора, но когда такая красотка оказывалась среди них – без колебаний закидывали ее камнями.

В очереди к автомату с напитками Беа не переставая дергала меня:

– Он тут? Ты его видишь?

– Нет, – повторяла я с облегчением.

Она опустила монету, выбрала ристретто. Выпила его без ничего.

– Может, он не пришел сегодня?

– Я видела его скутер утром.

– Отлично. Раз его нет внутри – значит, он снаружи.

Видя, что она не шутит, я попыталась удержать ее:

– Да ладно, потом!

До конца перемены оставалось минуты три. Беа, игнорируя мое саботажное настроение, потянула меня к запасному выходу, нажала на ручку «антипаника», и мы очутились в защищенном от ветра внутреннем дворе. Я увидела группки ребят постарше, которые курили, стоя кружком или усевшись на пожарных лестницах. Беа затащила меня на одну из этих лестниц и приказала:

– Найди его.

Было холодно, а мы вышли без курток. Сидели наверху, потирая замерзшие руки, со своими красными волосами.

Я переводила взгляд с одной компании на другую и наконец увидела его. Показала Беатриче его белую голову:

– Вон тот.

– Шутишь?! – чуть не в полный голос проговорила она. – Это же Лоренцо Монтелеоне!

Теперь я знала его фамилию. Но толку от этого не было.

– Элитное семейство. Мы даже пару раз попадали к ним на ужин, и моя мама там вся слюной изошла, подлизываясь. Его отец был мэром, теперь в администрации области. Мать вроде судья. Единственный ребенок. Что еще? Живут они на пьяцце Рузвельт…

«Сколько информации сразу, – подумала я, – чтобы заполнить месяцы фантазий, молчания, подкарауливания, ожидания». Значит, он чей-то сын. Не Робин Гуд, каким я его воображала. Не сирота, воспитанный пожилым библиотекарем, и прочее в диккенсовском духе. Я в мыслях целый роман сочинила, хотя реальность была другой и укладывалась в три слова: редкий луч солнца. Так боги, являясь смертным женщинам, совокупляются с ними в образе лебедя и исчезают.

После того поцелуя я приходила в библиотеку каждый день. Я бывала там утром, днем, вечером; приходила пешком, или меня подвозили родители. Упорно и неотступно, как животное, возвращалась на то же место: «Мне надо, надо!» Родители растерянно замечали, что сегодня воскресенье и все закрыто. Вероятно, из-за всего этого отец так спешно и купил мне скутер.

Я завела читательский билет и на два месяца забронировала себе Мандельштама. Я читала, перечитывала, учила наизусть. Весь июль и весь август. Вскидывая глаза на каждый скрип двери в надежде, что это он.

Но нет.

Снова нет.

Не дождавшись его, я вставала и отправлялась искать снаружи. Туда, где обитают нормальные ребята, которые играют в футбол на пляже и загорают. Я заклинала всех святых, чтобы найти его. И чтобы не найти. Не застать врасплох в кафе с друзьями, с песком на ногах. Или в обнимку с девчонкой за каким-нибудь камнем. Я прочесала все побережье. Доехала даже до Железного пляжа. А потом начался учебный год.

Папа в середине июля добыл мне мой «кварц» (не знаю точно где; сказал, что в интернете, но я тогда не понимала, что это). Пятьдесят кубов; неуклюжая, не пользующаяся популярностью модель, снятая с производства в девяносто седьмом. Когда я в первый раз припарковалась перед школой, то быстро поняла – он там такой один. Я так ужасно себя почувствовала и страшно разозлилась на отца: ты что, не видишь, что мне тут неуютно, я новенькая, надо мной смеются? Чего ты мне всучил эту рухлядь?

Я думаю, папа ничего не замечал. Кто как одет, причесан, на чем ездит – для него это не имело значения. Только ум шел в счет. Только знания и слова. А ты вот пойди и объясни это миру, папа! Миру вокруг! Потом Никколо тоже решил обо мне позаботиться: купил в газетном киоске упаковку наклеек и, в полной уверенности, что вносит свой вклад, добил мой «кварц», превратив его в панк-скутер.

И вот, когда я медленно ехала по парковке, я и увидела Лоренцо во второй раз. Сентябрьским утром, в седле черного «фантома». Я узнала его еще до того, как он снял шлем. Он тоже узнал меня и оторопел, с грустными глазами поднял два пальца в знак приветствия. Я развернулась и поехала искать место подальше. Я столько переживала – и из-за чего? Из-за кого? Разве я его знаю? Нет. Я просто придумала кого-то с таким именем. Но то время ушло. И пришло разочарование.

– И у него – к сожалению – есть девушка.

– Вот и объяснение, – ответила я, глядя, как Лоренцо вместе с остальными входит в здание. Звонок уже прозвенел. – Серьезно, это уже все неважно.

– Но ты сказала, что вы целовались!

– Это неправда.

Она дернула меня за рукав:

– Валерия та еще сука. Девчонка его. Он неплохой, я его знаю; странноватый немного, этакий романтик. А она заслуживает того, чтобы ей наставили рога.

Я не знала, что это за Валерия такая. И в рогах ничего не понимала. Когда мама и брат уехали в Биеллу без меня, я перестала ходить в библиотеку. Время после школы тянулось бесконечно; сделав уроки, я, пока не стемнеет, заливала в «кварц» бензина на пять тысяч лир с единственной целью – не думать. Я по-прежнему объезжала пляжи, но теперь они опустели.

Все, кроме нас, уже ушли. Начался урок. Думаю, мы обе получили замечание в журнал в тот день.

– Если ты чего-то хочешь, нужно все спланировать, – продолжала Беа. – Как мы сделали с джинсами. Ты должна выиграть.

– А что выиграть-то? – мне стало смешно.

Она испытующе поглядела на меня. Серьезная, сосредоточенная. И – на пожарной лестнице внутреннего двора лицея Пасколи – задала вопрос:

– Что ты умеешь?

Я не знала.

– Что тебе нравится?

Я попыталась подумать на эту тему.

– Не кто ты есть, не что ты о себе думаешь, не как тебя видят другие. Ты сама, в этой жизни, чего хочешь?

Я потеряла дар речи. Мы слишком дисгармонировали друг с другом на этой лестнице. Я – онемевшая. Она – с этим своим внутренним огнем. Сейчас я удивляюсь: как она в четырнадцать лет умела так пылать? И вытаскивать на свет божий сокровенные желания других?

– Может, писать? Ты говорила, что ведешь дневник.

Я жутко смутилась, словно с меня перед всем классом сорвали одежду.

– Тогда напиши ему письмо.

Посланные на наши поиски сотрудники лицея наконец обнаружили нас и стали загонять внутрь («Быстрей, быстрей!»). И пока мы шли, Беа пообещала:

– Я тебе помогу. Но сначала дашь мне прочитать, я подправлю.

* * *

Вот так мы и начали: на вырванных из тетрадей листах. Никакой электронной почты, вложений, дискет, дисков, флешек. Только ручка и бумага.

Домой я в тот день вернулась совсем смурная. Пообедала с отцом в еще более мрачном состоянии, чем обычно. Потом закрылась в комнате и до самого вечера не прикоснулась к учебникам. Сидела, как прикованная, за столом перед белым листом бумаги. Я вывела лишь одно слово – «Лоренцо» – и будто плотину прорвало.

Я-то думала, что уже отпустила его, но он остался. Скрывался внутри, дозревал. Или это был не он, а моя потребность высказаться, иметь личного дистанционного адресата, которому можно все рассказать.

С самого начала я была бесстыдно откровенна. Мне так хотелось сбросить с себя весь этот груз, дать себе волю, излить душу. Ручка летала по бумаге, залезая на поля. Я написала, чем заполнены мои дни (молчанием). Обеды, ужины, воскресенья. Как мы сидим каждый в своей комнате, мы с папой. Потом про Биеллу: горы, пьяцца Лиабель, палаццина Пьяченца. Я вся вспотела, удивлялась, что у меня получается. Описала поездки на Сесию летом, в Оропу зимой. Зарывшиеся в снег санки на Гусином лугу; как мы с братом барахтаемся в сугробе, а мама смеется с бокалом горячего глинтвейна в руках. Щемящую пустоту после расставания.

Не перечитывая, я сунула письмо в карман рюкзака. И на следующее утро принесла его Беатриче – уверенная, гордая. Она развернула письмо, быстро прочла.

– Не пойдет, – заключила она, поднимая глаза. – Тут полно ошибок, повторов. Патетики. Прямо хочется позвонить в соцслужбу. Нельзя же ему все подряд вываливать! Придерживай себя. Отфильтровывай.

Я ощутила боль, физическую. Опустошающее чувство отверженности. Потому что это было про меня. Не про мою одежду, мой акцент, мою прическу, а я про меня саму.

Но я послушалась. Второй день подряд я сидела на своем «рабочем месте». Сейчас, через столько лет, хочется отметить, какую огромную власть имела надо мной Беатриче. И что если бы не она, то я – парадоксальная вещь – так никогда бы и не начала писать.

На этот раз я попробовала контролировать себя, фильтровать, что пишу, не получая от этого никакого удовольствия. Сидела на стуле деревянная, чинная. Писала слово – и зачеркивала, другое – зачеркивала. Перевод бумаги. Невероятные усилия. Весь итальянский язык казался опасным, чрезмерным, неуместным – как и я.

Утром в пятницу я вручила Беатриче полстраницы сдавленного мычания.

– Это что? – Она недовольно вернула мне письмо. – Теперь ты ничего не написала. Скачешь от одного полюса к другому. Ты должна соблазнить его, а не зевоту у него вызвать.

Я поняла, чего она от меня хочет, и на третий день начала выдумывать, придерживаясь при этом своей первой версии. Перечитала, разорвала. Начала заново, привирая все больше и больше. Открыла «Ложь и чары»: ни разу еще не заходила дальше тридцатой страницы, а теперь разобрала на цитаты, копируя отдельные слова и целые фразы. Бессистемно, что понравится.

Я навыдумывала случаи из прошлого, которых не было. Преобразила свой дом и с виа Тросси на окраине переместила его в самый центр. Мама – работница фабрики, воровка – превратилась в художницу, одержимую муками творчества. Никколо лишился гребня и пирсинга, оделся в черное, получил черное кожаное пальто, длинные волосы и набеленное лицо, поскольку мне больше нравились металлисты. Я вошла во вкус, отбросила всякую щепетильность. Всю субботу и воскресенье я меняла свою жизнь.

«Ты должна соблазнить его», – говорила Беатриче. Я писала, перестав быть Элизой. Накидывала мантию, надевала маску, швырялась прилагательными. Вышивала на нижнем белье непроизносимое вслух. Мастерски оперировала понятиями, о которых не имела представления: не говорила прямо, а намекала, подвешивала фразы на полуслове. И все же, стряхнув с себя застенчивую Элизу и притворяясь, будто делала это уже миллион раз, я, сама того не подозревая, приближалась к той части себя, которая и являлась моей сутью.

Точно могу сказать, что Беатриче стала для меня лучшей школой писательского мастерства. Хоть она и трезвонит сейчас везде, что читать – только время терять, что ей целую империю надо двигать вперед, что романы – это чушь. Она врет. Как и я. Ничего нет на свете эротичней лжи.

В воскресенье вечером, в кровати, я перечитала результат шести дней труда. С таким интересом, будто это и не я писала. А кто, в самом деле? Этот вопрос ужасно возбуждал меня. Я вышла босиком в коридор, чтобы позвонить. Я не могла удержаться. Подняла трубку, но вместо гудка услышала металлический скрип модема. Папа качал какие-то черт знает какие университетские документы в миллиард байт. Я рассердилась, распахнула его дверь и крикнула:

– Оторвись от этой штуки, мне позвонить надо!

Тут, конечно, повлияли мои литературные упражнения. Преодолевая застенчивость, я позвонила домой Беа в девять вечера, изобрела какую-то срочную необходимость по учебе, и, когда мать передала ей трубку, умоляюще попросила:

– Завтра в семь тридцать. Встретимся у школы, пожалуйста. Это крайне важно!

Потом повесила трубку и всю ночь не смыкала глаз.

На следующее утро в школе не было ни души. Во всем вестибюле – только мы вдвоем, в куртках, с рюкзаками. И между нами письмо. Пока Беа читала, я неотрывно следила за ней, переминаясь с ноги на ногу, дрожа и вздрагивая от малейшей ряби на ее лице, от движения бровей, губ. Казалось, я сейчас умру.

– Здорово, – сказала она наконец. – В самом деле здорово, Элиза.

Глаза ее сияли, и я наполнилась безмерным, экстатическим счастьем.

Беатриче убрала письмо в конверт, попросила у сотрудника ручку, что-то написала сверху и пошла вверх по лестнице. Я за ней. Вот только она не свернула к нашему классу, а стала подниматься дальше.

– Что ты задумала? – тревожно спросила я.

Она не ответила. Только сейчас небольшими группками начали подтягиваться остальные ученики. На третьем этаже Беатриче свернула направо по коридору и двинулась к двери в глубине – кабинету пятого «C».

– Не надо! – я попыталась удержать ее, выдернуть письмо.

Но Беатриче вытянула руку вверх, лишив меня всякой возможности сделать это. Она была слишком высокая. Мои глаза наполнились слезами:

– Я не хочу, чтобы он его читал!

– А зачем тогда писала?

Я писала для нее. Чтобы она сказала, какая я молодец.

Писала для себя. Чтобы доказать, что я на что-то гожусь.

Он был настоящий, из плоти и крови; он не имел отношения ко всей этой лжи.

– Не надо, пожалуйста!

Беатриче сверкнула глазами:

– Тогда мы больше не подруги.

Я окаменела.

– Решай. Или мы сейчас идем и кладем письмо ему в парту, или – клянусь – я с тобой больше не разговариваю. Вернусь за свою парту, и тебя все заплюют.

Вот она, стерва.

Выползла наружу. Как в первый школьный день, как всякий раз, когда она смеялась над Биеллой-шевели-поршнями.

Эта стерва хотела только побеждать. Преступая любые моральные, социальные и гражданские ограничения. Дружба? В топку. Любой ценой добиться своего.

И она добилась.

Мы зашли в кабинет пятого «C». Беатриче и правда подготовилась, все спланировала – знала, куда идти: к последней парте у окна. Парта была вся изрезана надписями, в ней лежала забытая книга. Я успела прочитать название: Витторио Серени. «Переменная звезда». Меня обдало холодом; мурашки побежали по рукам, по ногам. Беатриче положила рядом с книгой конверт с надписью: «Для Лоренцо».

И мы сбежали.

7

Феррагосто. Как Б. спасла мне жизнь

«И они пожирают друг друга глазами, ищут друг друга, тянутся тайно руками по покрытому льном столу». Это не про нас с Лоренцо, хоть и из сборника «Переменная звезда». Эти двое, которые ищут и пожирают друг друга глазами, пытаясь без особого успеха действовать тайно, – мои родители.

Называется стихотворение «В воскресенье после войны». В нем звучит вопрос: «Для двоих, что вновь встретились в воскресенье после войны, может ли расцвести морская пустыня?»

Что до моей матери, то она точно расцвела. Отец стал меньше сидеть в кабинете и даже приобрел какой-никакой цвет лица. После семи лет супружества и одиннадцати лет развода – они расстались, когда я только начинала произносить что-то осмысленное, – этим идиотским, мучительным летом двухтысячного они переживали вторую юность.

Вечерние вылазки за мороженым стали традицией. Со временем нас даже избавили от формального вопроса: «Хотите с нами?» Когда отец закончил все университетские дела, у них и дня не проходило без моря. Каждый раз – новый пляж, новый природный оазис. После обеда мы с братом забирались в кровать: я – читать, а он – уже одурманенный марихуаной – спать. А эти двое уходили, благоухая кремом от солнца. Мама в соломенной шляпе и в просторном желтом пляжном сарафане, папа – в бейсболке и с романом Стивена Кинга под мышкой, на шее – неизменный бинокль для наблюдения за птицами.

Ездили они всегда на грязном отцовском «пассате» с невообразимо набитым багажником: разная техника, чтобы наблюдать и фотографировать птиц, «Поляроид», чтобы снимать маму, сама она добавила к этому надувной матрас, лежаки и полотенца.

О чем они беседовали? Не могу даже предположить. Мама ничего не знала о сойках, морских зуйках, авдотках, никогда не интересовалась животными. Интернет, софт? Меньше чем ничего. Другие галактики? Хорошо, что она хотя бы понимала, в каком регионе Италии находится. Папа закончил институт с отличием, его диссертацию опубликовали в Штатах, а мама даже до диплома не дошла. Пыталась читать, к примеру, журнал «Смеемся и поем» – и выдыхалась на первой же фразе. Настоящая катастрофа. Я гляжу на нее взрослым взглядом, и мои глаза все так же безжалостны к ней, к ее импульсивности, ее итальянскому. Тем не менее я бы все отдала, лишь бы вновь увидеть ее такой же счастливой, как тем летом.

И не на фотографии, а в реальности, каким-нибудь июльским или августовским днем 2000 года. Увидеть, как она смеется, уходя на пляж. Маленькая, веснушчатая, с длинной растрепанной челкой на глазах. Легкая и беззаботная, под стать имени: Аннабелла.

Иногда после дневного сна Никколо выныривал из заторможенного состояния и заходил за мной, или же я бросала в сотый раз перечитывать Мандельштама и стучалась в его дверь. Мы садились на кухне полдничать вдвоем, возрождая наши старые и самые дурные пьемонтские привычки: MTV, картошка фри, ноги на стол. А из окна с опущенными жалюзи доносился шум города – полного жизни, увлеченного соревнованиями по прыжкам с камней, поединками на ракетках у кромки воды.

Мы сидели бледные, недовольные. И лишь после пяти вечера осмеливались высунуть нос на улицу, вместе с пенсионерами и младенцами. Пока я неприкаянно моталась от дома до библиотеки и обратно, а брат глушил себя гашишем и кетамином с новыми убогими друзьями, мама и папа развлекались по полной.

Не хочу, чтобы показалось, будто они бесчувственные, жестокие. Они заботились о нас. Видели расширенные зрачки Никколо, мое угрюмое лицо. Но что – теперь я это понимаю – они могли поделать?

Они были влюблены.

Это было их время, не наше.

Они пытались иногда как-то вовлечь нас, особенно отец. Однажды утром он вознамерился показать нам, как работает его «Олидата-586». Серый параллелепипед, загромоздивший кабинет, больше телевизора, с выпуклым экраном; сегодня на такое без улыбки не взглянешь, но тогда у него внутри был третий пентиум. И папа без конца всем повторял: «У меня третий пентиум, у меня третий пентиум», а в глазах его сияло будущее. В тот день он воодушевился, оживился. Надо отметить, что преподавателем он всегда был прекрасным, такие западают студентам в душу. Но, как известно, дети есть дети: они не слушают. Папа водил мышкой, аккуратно кликал, показывая, как подсоединиться к интернету и открыться миру. Написал нам на бумажке имя пользователя, пароль и номер провайдера – длинную абракадабру. Мы в ледяном молчании выдержали там минут десять.

Следующий заход он сделал на тему птиц – своей второй страсти. Предложил полюбоваться великолепным зрелищем: полетом пустельг и ухаживанием морских зуйков в парке Сан-Квинтино, то есть подняться на заре, вооружившись специальными ботинками и биноклями. Этот проект мы зарубили на корню, просто молча выйдя из комнаты.

Мама изменилась и уже не смотрела на нас как раньше. Увлеченная отцом, морем, охваченная эйфорией от вновь обретенной свободы.

«О-го-го, сколько тебе еще наверстывать», – говорила она отцу смеясь, без всякой злобы, и исчезала. На два часа, на целое утро. Возвращалась к часу: в руках покупки, в волосах полно песка. А один раз даже шорты были измазаны зеленым, словно она каталась по траве. Дома ее непременно ждал накрытый стол; экс-супруг у плиты, дети перед телевизором. Бледные, как восковые свечи.

В нашем присутствии они не целовались и почти не касались друг друга, но все и так было очевидно. Если так мало тем для разговора, нужно это как-то компенсировать. Их спальня была в глубине коридора, в самой дальней от нас комнате. Мама теперь закрывалась в ванной на ключ и не пускала нас. Всегда была причесана, накрашена и благоухала. Она дистанцировалась от нас, потому что прежних «нас» больше не существовало. Были «они».

Но вернемся к изначальному вопросу: «Может ли расцвести морская пустыня?» В свои тридцать три года я знаю ответ: «Нет».

* * *

Первый признак того, что идиллия между мамой и отцом обречена, появился вечером на праздновании Феррагосто, когда я познакомилась с Беатриче. Впрочем, это скорее был не признак, а пугающий, оглушающий грохот, какой случается иногда перед цунами.

На сей раз они не убеждали нас пойти вместе, а просто поставили перед фактом: идем вчетвером в шикарный ресторан с террасой с видом на море. Отец забронировал стол за месяц, чтобы не пролететь. «Нарядимся, посмотрим салют, оторвемся по полной», – заявила мама непререкаемым тоном и с таким лицом, что можно было ожидать пощечин.

Я всегда ненавидела праздники. Это, конечно, не оригинально: я знаю, что для любой семьи – не обязательно проблемной или странной, а даже обычной – праздничные дни превращаются в наказание. Одно только Рождество чего стоило. Папа звонил в домофон в Биелле – неловкий, растерянный, с куличом в руках; прилагал неимоверные усилия к тому, чтобы что-то сказать.

На Феррагосто было примерно то же, только с отягчающими обстоятельствами в виде жары и Т. К тому же мама, которая теперь играла роль супруги, серьезно озаботилась подготовкой. Хотя раньше плевать на все это хотела, и даже больше: едва обед заканчивался и папа уезжал, она радостно влезала в треники и, оставив бардак на кухне, пела с нами на диване Ману Чао. И вот теперь она тащила нас с ней к парикмахеру.

– Панковскую стрижку обеим, – заявила она.

– Простите? – не понял мужчина, владелец заведения.

Конечно, это был не Энцо; лишь много позже я попаду в его «элитный», как напишет Беатриче, салон с космическими ценами, где тебе во время окрашивания даже приносят кофе. Нет, мама привела меня в спартанское место. Выцветшие фото старомодных причесок, женщины неопределенного возраста под сушилкой для волос.

– Чтоб были короткие и растрепанные, – перевела мама. – И главное, одинаковые у меня и у дочери.

Сидя рядом в креслах, мы держались за руки: краткий перерыв на счастье, призрачное и иллюзорное. Два почти одинаковых образа в зеркале. Две головы морковного цвета. Мама подмигивала и улыбалась мне, пока две девушки с ножницами резали наши пряди. И настолько огромна была ее власть надо мной, что, когда мы оставались вдвоем и она любила меня, для меня исчезало все – потенциальные парни, любовь, будущее; способность читать, писать. Я хотела лишь снова стать маленькой.

Когда мы вернулись домой, мужчины встретили нас синхронным «Вау!». Впервые они совпали, срезонировали. И папа тут же воодушевился, стал искать взгляда Никколо, но тот, устыдившись, отвернулся. А мы действительно были красотки, мы с мамой.

Мы с ней даже устроили шопинг. Парфюмерный магазин, галантерейный магазин, сетевой магазин одежды. Тонна трусов, лифчиков и одежды для новой жизни. С папиной кредиткой мама стала заботливой. Хотя мы по старой привычке ходили только в эконом-центры, здесь, в Т., маму будоражило, она горячилась, требовала от меня примерять босоножки на каблуке, платья-футляры – черные, серебристые, золотистые, какие не подошли бы даже Беатриче, славившейся тем, что ей идет все.

Вечером на Феррагосто, в восемь часов, мы были готовы. Настоящее счастье, что этот момент не запечатлен на фотографии. Мы словно вырядились на карнавал, а не на ужин. Мама в длинном неоново-розовом платье отлично вписалась бы в свадебное торжество где-нибудь на Балканах. Папа, стиснутый костюмом и рубашкой, казался другим человеком. По маминому настоянию он даже свой «пассат» на автомойке помыл. Никколо так и остался Никколо: если бы ему указывали, как одеться, то о нас бы уже заметка в хронике происшествий вышла. Ну а я – господи боже – и правда была в черном платье-футляре, с разрезом и декольте.

По дороге в ресторан я молилась, чтобы мы не встретили Лоренцо, чтобы он не увидел меня во всей этой обстановке.

Мы не знали тогда, что едем навстречу катастрофе. Папа рулил аккуратно, соблюдая все скоростные ограничения. Мы были как огромное взрывное устройство, спрятанное под землей. Взорвемся? Либо да, либо нет.

Мы слушали Basket Case. Помню несколько пророческих слов из нее: Grasping to control / So I better hold on[12]. Мама подпевала, отец пытался уловитькакие-нибудь позитивные аспекты этой музыки. При том что слушал он только Моцарта. Улицы были переполнены, пляжи пестрели кострами и группами молодежи, передававшей по кругу косяк в ожидании полуночного купания. В окна просачивались сирокко и наэлектризованная атмосфера. Я сумела отказаться от каблуков и оставить на ногах свои амфибии. Никколо стискивал мою руку, пытаясь прогнать нервозность. Мы когда-нибудь ездили так – мама с отцом впереди, мы с братом сзади? Ни разу в жизни.

* * *

Однажды ей придет в голову поручить кому-нибудь написать ее биографию. Я имею в виду Беатриче. Меня она, конечно, не попросит: мы уже тринадцать лет не разговариваем. Да и я сама об этом отнюдь не мечтаю – слишком хорошо помню нашу последнюю ссору. Окончательную и бесповоротную. Но я точно знаю, что во всем мире только я одна смогла бы написать такую книгу.

Мы вчетвером, робея, но черпая силы в надежности нашего бронирования, переступили порог ресторана «У Сирены». Прошли через внутренний зал, заполненный под завязку, и вышли на террасу, с которой открывался действительно великолепный вид.

На воде подрагивали отражения звезд. Звуковой фон – тихий плеск волн и гул разговоров. На столах, накрытых льняными скатертями, лежали серебряные приборы. Над головой – лишь ночной небосвод и волшебные бумажные фонарики, подвешенные на перголе. Мама пришла в восторг, Никколо не скрывал отвращения. Меня же впечатлила девочка с необыкновенно блестящими волосами светло-каштанового оттенка с золотистыми кончиками, с изумрудными глазами, в белом платье вроде тех, что надевают на конфирмацию в кругу идеальной семьи.

Почему она меня так поразила? Как это возможно, что в ресторане, набитом до отказа, мой взгляд выхватил лишь ее лицо?

Я прочитала много – тысячи – описаний невидимых сказочных героев, и теперь они помогли мне ее узнать. В том, что она волшебница, я не сомневалась: ее взгляд излучал колдовскую силу, улыбка зачаровывала. Вот я ее и выбрала, в один миг.

Не знаю, сколько я простояла, уставившись на нее, пока родители ждали, когда нас проводят к столу. Официанты, казалось, были заняты только этой семьей: мать, отец и трое детей расположились на некотором отдалении от остальных за единственным круглым столом в центре, откуда открывался самый лучший вид. На столе стояли цветы и шампанское в ведерке со льдом.

Джинерва Дель’Оссерванца, несмотря на ее черный, без декольте, строгий наряд, выглядела очень стильно. Волосы она уложила в изящную прическу. И лишь в драгоценностях отсутствовала сдержанность: бриллианты на шее, в ушах, на пальцах, запястьях. По украшениям она могла посоперничать с принцессами Монако и женами президентов из журнала «Новелла 2000», который я листала у парикмахера. Риккардо Россетти сидел с видом этакого хозяина положения: расправив плечи и подперев рукой подбородок, снисходительно слушал болтовню детей. Рубашка с галстуком не сковывала его движений, ничем не стесняла, как моего отца. Оба они улыбались, сознавая, что на них смотрят, гордые своими отпрысками. У сына на голове шапка белых волос, как у Маленького лорда Фаунтлероя. Старшая сестра бранила братика, если он пачкался, но культурно, и сама выглядела безупречно: одежда, макияж. Единственный дефект – бриллиантик в правой ноздре. Ну и, наконец, Беатриче: еще не сформировавшаяся, набирающая силу. А злопыхателям с их намеками на пластику, следовало бы побывать там в тот вечер.

Их счастье, настоящее или притворное, я узнаю позже. В тот момент я просто стояла, завороженная всей этой красотой. «Завидуйте нам», – словно бы говорили они всем своей веселостью и пылкими проявлениями чувств. Дети подшучивали над родителями, родители над детьми – ни дать ни взять дружеская компания.

Когда мы уселись за свой стол, квадратный, стоящий с краю и без цветов, я как бы взглянула на нас со стороны и потом снова посмотрела на семейство Россетти. Результат этого сравнения был настолько безжалостен, что я почувствовала себя униженной. Нам совершенно нечего было сказать друг другу, и выглядели мы ужасно. Отца мы с братом едва знали; мама без конца трогала то салфетку, то вилку, восторгалась всем, точно маленькая. Мы были какими-то дефектными. В глубине, в самой сути. И снаружи тоже: компания клоунов. У меня из платья выпирали бедра, руку я держала на груди, прикрывая декольте. Да и вообще.

Для нас там все было чересчур. Цены в меню, блюда, пианист в разгар вечера. Мы не привыкли к такому. Думаю, что мама, папа и Никколо тоже чувствовали себя ущербными, и это угнетало. Потому нас, наверное, и понесло.

Я ела, не отрывая глаз от волшебной девочки. «Сколько тебе лет? – беззвучно спрашивала я ее. – В какую школу ты ходишь? Что читаешь? Ты когда-нибудь грустишь?» Я молила ее вытащить меня отсюда, спасти меня, а за нашим столом тем временем все рушилось.

Мама перебрала вина. Это во-первых. Во-вторых, Никколо после закусок сразу поднялся и на целую вечность закрылся в туалете. С этого момента мы и начали привлекать всеобщее внимание: когда мама принялась развязно хохотать и выкрикивать скабрезные анекдоты, а Никколо вернулся из туалета белей бумаги, едва держась на ногах.

Папа все понял.

– Дорогая, не пей больше, пожалуйста, – спокойно сказал он маме.

– Дай мне повеселиться! – возмутилась она. – Хоть раз в жизни!

Когда Никколо уселся за стол, отец наехал и на него:

– Ты меня серьезно беспокоишь.

Но поскольку тот не отреагировал, отцу пришлось вновь переключиться на маму:

– Аннабелла, ты говорила, что он только иногда позволяет себе косяк-другой. А по-моему, ситуация уже вышла из-под контроля и пора обратиться к специалисту.

При упоминании специалиста мама и Никколо одновременно замерли – и тут же разразились хохотом. Они смеялись едва ли не складываясь пополам. Теперь весь ресторан смотрел на нас. Папа побледнел. У меня за грудиной росла тревога. Я перестала жевать. Никто из нас больше не ел. Мама снова потянулась за бокалом пить.

– Не думаю, что это смешно, – попытался вернуть порядок отец. – Наркотики вызывают тяжелые последствия, угнетают когнитивные способности. – Он на тон повысил голос: – Никколо ставит под угрозу свое будущее, а ты от меня это скрываешь.

Мама попыталась взять себя в руки, силясь придумать достойный ответ. Было видно, как она роется у себя в голове в поисках какой-нибудь подсказки, подходящего слова; хоть чего-то эффектного, пусть и без особого смысла, только бы на итальянском. Она старалась, но смогла лишь разразиться очередным приступом смеха.

– Какой ты зануда, Паоло! Он же подросток, в его возрасте естественно нарушать правила.

– А в твоем возрасте? – Застарелая обида отца, хранившаяся под замком в дальнем закутке, выплыла на поверхность и взяла управление в свои руки. – Ты всегда такая была – легкомысленная, эгоистичная, незрелая. Сколько я тебя помню. Но тебе уже сорок два, Анна.

– Да брось, пойдем лучше где-нибудь любовью займемся. – Мама оглянулась по сторонам, словно и вправду подыскивая место. Потом подмигнула ему: – Сразу успокоишься.

Папа посмотрел не на нее, а на меня. Серьезно, смущенно. Я, кажется, с трудом смогла сдержать слезы. Мы были похожи, да. Единственные трезвые за этим столом. Самые одинокие. Ноль и единица, как объяснит он мне потом, зимой, когда мы останемся с ним в Т. вдвоем, – это фундамент цифровой революции. Пустое и полное. Тебя нет – ты есть. Можешь на меня рассчитывать – не можешь. Мама и Никколо представляли собой ноль: небытие, обернувшееся в моей душе разочарованием. Но они оставались моей опорой.

– Думаю, нам лучше уйти, – заключил отец.

– Почему это? Мы еще основное блюдо не съели. И я хочу посмотреть салют.

– Никколо нужно отвезти проспаться. А то и в неотложку.

– С какой стати, если с ним все прекрасно!

Мой брат отрубился, но время от времени выныривал на поверхность. Что-то нес в бреду. Мама продолжала кричать, жестикулировать, устраивая шоу. Все смотрели на нас еще пристальнее. Включая идеальную семью за центральным столом, все члены которой элегантно обернулись, сочувствуя другой семье – несчастливой, разрушенной. Моей.

– Я позволил тебе погубить наших детей! – Папа тоже потерял контроль. – Надо было мне оспорить решение суда – ты даже о себе не можешь позаботиться, а уж о других тем более. Я пересмотрю все соглашения, – грозил он в ярости, – и не дам тебе превратить в клоуна хотя бы ее. – Тут он указал на меня.

Я была уверена, что во всем виновата я.

– Зачем же ты говорил, что любишь? – Мама разразилась слезами. – Что не забывал меня, что… – Она не смогла закончить мысль. – Свинья!

– Любовь – это ответственность. Посмотри на них, посмотри, во что ты их превратила!

Мама нащупала нас взглядом сквозь алкогольные пары. Сначала Никколо, потом меня. От этого взгляда мне стало больно. Что в нем было? Вроде бы ничего. То есть лучше бы там действительно ничего не было. Но я увидела в нем привязанность и любовь, которая проявлялась совершенно непредсказуемо, анархически, чрезмерно, раскачивая меня словно на качелях. И никакой ответственности. Никогда.

Мама собралась с мыслями, с силами, поправила волосы.

– А ты где был? – бросила она. Ее макияж расплылся, на платье капали черные слезы. – Недоволен результатом? Он тебе не нравится? А сам-то ты что сделал? Я их кормила, провожала в школу, ставила градусник в задницу, сдавала их сама себе по выходным. Я их целовала, давала пощечины, поддерживала, любила. А ты в университете карьеру делал. Подлец!

Отец напряженно застыл с салфеткой в руке. Стиснул ее так, что она начала крошиться. Я различила в выражении его лица чувство вины, несправедливости, бессилия. Он уже открыл рот, собрался защищаться, но в этот момент подошел официант и неловко спросил:

– У вас все хорошо?

Я вскочила, опрокинув стул. Со слезами на глазах, в этом платье, которое мешало ходить, я, под жалостливыми взглядами окружающих (вероятнее всего, хотя не знаю точно, потому что от стыда закрыла лицо руками), спотыкаясь, выбежала наружу.

Дети. В поисках убежища я наугад пошла вдоль набережной. Виноваты всегда дети. Мне хотелось провалиться в какую-нибудь дыру и исчезнуть. Я перелезла через парапет и оказалась на темном и пустом участке пляжа, вдали от костров, гитар и чужого счастья.

Я села на песок, обняв колени, и продолжала рыдать. Потому что родители, как мне кажется, никогда бы не ругались и не расставались, если бы не дети.

Я хотела умереть. В здравом уме и трезвой памяти. Никто не может выжить без семьи, а у меня семьи не было. Я ее не заслужила. Никакого будущего впереди я не видела; только море.

Погрузиться туда, как Вирджиния Вульф, – мелькнула мысль. Вернуться назад, не двигаться больше, не разговаривать, не дышать; повернуть все вспять и остаться внутри, привязанной к морскому дну.

Кто-то положил мне руку на плечо.

* * *

Это была она.

Когда я подняла голову и увидела ее, то обомлела. Страдающий бессонницей старик, или злодей, или отец, побежавший меня искать, – я ожидала кого угодно, но только не девочку из семьи за центральным столом.

– Не плачь, – сказала она мягко, с белоснежной улыбкой. На щеках ямочки – мне захотелось тут же протянуть руку и провести по ним пальцем; они то появлялись, то исчезали от движения губ. Луна подсветила ее серебристым светом. Эта девочка улетела со своей планеты, чтобы познакомиться с моей.

– Они помирятся, – заверила она меня. Соврала.

Потом сняла босоножки, уселась рядом, погрузив в песок босые ступни с покрытыми красным лаком ногтями. Я мерзла, и она, заметив это, взяла мою руку в свои.

Как это так? – безмолвно спрашивала я ее. Ты оставила свою великолепную семью, чтобы прийти ко мне в эту темноту? Бессмыслица какая-то.

– Я тебя понимаю, – ответила она. – Мои на публике никогда бы такую сцену не устроили, а дома – пожалуйста: закрыли все окна, и никто не знает, что там происходит.

– Но они хотя бы на людях не ругаются, – возразила я. – Это уже что-то.

– А что, мы с братом и сестрой не люди, что ли? В нашем присутствии они кричат друг другу: «шлюха», «бабник», обзываются по-всякому, и плевать им, что мы все это видим. А вот перед другими все должно быть пристойно.

Ее волосы были собраны в конский хвост, в ушах покачивались изумруды – точь-в-точь как ее сверкавшие в темноте глаза. В выражении лица таилась какая-то загадка: вот сейчас оно кажется грустным, а через секунду уже торжествующим.

– Ты хоть из дома выходишь спокойно, никто с первого взгляда не назовет тебя дочерью психов, – выплеснула я. – Не нужно всегда и везде сгорать со стыда – в «Автогриле», в ресторане. Ты свободна.

– Я притворяюсь.

Мне это показалось правильным: гордо скрывать бушующие внутри чувства. Казаться лучше всех. Кому какое дело до правды?

– Ты не представляешь себе, как я там, когда сидела, готова была все отдать, чтобы оказаться на твоем месте, – призналась я. – Поменять свою жизнь на твою.

– Да? Ну, тогда бы ты быстро узнала, что такое материнская пощечина. – Она, смеясь, потрогала щеку: – Один раз она мне тут синяк поставила. Потом сама же дала мне свой тональный крем, корректор. В четвертом классе начальной школы. Учительница заметила, что я накрашена, и наорала на меня: «Ты не на карнавале! Иди умойся, быстро!» Но если бы я умылась, было бы еще хуже.

– И что ты сделала?

– Попробовала сбежать.

– Из школы?

– Да, но это было нереально. Тогда я позвонила матери с телефона на охране и сказала, чтоб она меня забрала. И она мне Барби купила.

Меня поразил не столько сам рассказ, сколько тон – легкий, без тени злобы.

– Мою тоже из крайности в крайность бросает. – Я повернулась показать давний шрам внизу спины.

– Классная татушка, – прокомментировала она.

Не знаю, как мы могли вот так разговориться, не зная друг друга. Вероятно, это со всеми подростками случается – задрать одежду и мериться ранами, полученными от матери, и хвастаться ими.

– Она ненормальная, но симпатичная, – весело продолжала Беатриче. – А знаешь, что сказала моя мама отцу, когда вы пришли? Ричи, – она изобразила тон матери, – цыгане уже и сюда добрались. – Тут мы расхохотались. – А твой брат тоже кадр. Я за вами весь вечер наблюдала. Никогда не видела живого наркомана.

– Ты – за нами?

– Да, когда ты не шпионила за нами, я шпионила за вами.

Море перед нами было черное, густое, точно нефть. Вдалеке парень с девушкой разделись, побежали, нырнули. Голые, с мокрыми волосами, стали целоваться в воде. Стоял август, небо осыпало нас падающими звездами.

– Ты красивая, – сказала я неожиданно.

– Ты тоже, но платье у тебя ужасное.

Я снова восторженно рассмеялась.

Я больше не хотела умирать.

– Обними меня, – попросила я.

Сейчас я недоумеваю, как это могло случиться, что я проявила инициативу на такую тему. Я еще никому, кроме матери и брата, не давала к себе прикасаться, по крайней мере, в Биелле, и страшно боялась физического контакта. И вот в Т. мне вдруг захотелось повзрослеть.

Дело в том, что Беатриче – волшебница, и я, точно маленькая несчастная сиротка из романов, сразу это почувствовала. Она пришла из сказки, спустилась на Землю, чтобы спасти меня. Прикоснись ко мне, – думала я, – исполни мое желание. Она распахнула руки, ноги, точно говоря: «Иди сюда!» И я пошла. Я спряталась. Она укрыла меня собой, прижала к себе. Положила подбородок мне на плечо, предложила:

– Подождем, пока звезда упадет.

Так мы провели минут десять или даже пятнадцать: молча, в ожидании. Потом и правда вниз полетела точка, словно в космосе бросили зажженную спичку, и через мгновение погасла. Мы обе вздрогнули, закрыли глаза и старались думать, потом одна за другой открыли их и крикнули:

– Готово!

Не знаю, что она загадала, но свое желание – поскольку оно не сбылось – я могу рассказать: чтобы мы подружились навсегда.

Но все это было лишь краткое отступление. Как и все божественные явления, неожиданные дары, сюрпризы, длилось оно недолго. Когда на мысе начали запускать петарды, Беатриче поднялась и сказала, что ей пора.

– Как тебя зовут? – спросила я больше для того, чтобы удержать ее.

– Беатриче. А тебя?

– Элиза.

– Мы еще встретимся, Элиза, обещаю.

Но она исчезла, как и Лоренцо.

Вернулась на свою сверкающую планету, и больше я ее не видела.

Пока не наступило восемнадцатое сентября.

8

Переменная звезда

«Переменная» – изменчивая, непостоянная, нестабильная.

Первый день в новой школе был кошмаром.

Перед этим я неделю не спала от беспокойства. Хотя мама и Никколо были еще в Т. и я даже не подозревала, что через месяц они оставят меня там, жизнь у нас дома стала невыносимой.

Родители только и делали, что воевали друг с другом. Уже не по-крупному, с криками и скандалами, а экономно: уколы, вздохи, мелкие порции яда. Я ревновала. Не к отцу, а к Никколо: к тому, что он может все время сидеть с ней рядом на диване, тогда как я должна выходить и сражаться с этим устрашающим миром подростков Т.

Восемнадцатого сентября я вся на нервах приехала на пьяццу Марина в полной уверенности, что меня тут же заметят и что-нибудь скажут. Так и вышло: едва я переступила порог лицея, как двухметровый парень с тремя волосинками на подбородке сложился пополам от смеха:

– Во у нее ботинки!

И стал показывать друзьям на мои фиолетовые амфибии, которые были мне велики на четыре размера. Я пошла по коридорам в поисках своего класса, опустив голову и отгородившись от чужих взглядов. Нашла, выбрала место – нейтральную парту, не слишком впереди и не слишком сзади, – и никто со мной больше не сел.

Заходили мои новые одноклассники, сто лет знавшие друг друга. Они вместе ходили в детский сад, в младшую школу, на танцы, на плавание. А я – нет. Я сидела в майке Misfits. Они здоровались, обнимались, хмыкали: «А это кто?» И я вспомнила строки: Perdido en el corazón / De la grande Babylon / Me dicen el clandestino[13]. Будет еще кто-то новенький? Я молилась. Еще более заметный, еще больший чудик, чтобы можно было смеяться над ним, а не надо мной.

Но вместо этого я увидела Беатриче.

– Беатриче!

Я инстинктивно улыбнулась, побежала навстречу.

– Привет! – сказала я, взволнованно замерев в шаге от нее.

А она как будто и не слышала.

Посмотрела на меня так, словно никогда раньше не видела; не рассказывала о своей матери, о синяке, не обнимала. Отвернулась, прошла мимо. Поздоровалась с подругами, троекратно целуясь в щечку, и направилась к парте в другом ряду, по диагонали от меня.

«Переменная» – неточная, капризная, своевольная. Нет – стервозная.

И это было лишь начало, первая из многочисленных пыток, которым она меня подвергнет. Переменная звезда такая оттого, что она черная. У нее есть темная, погасшая сторона. Она уже мертва и вот-вот разрушится, но пока еще сверкает, сверкает вовсю. Потому что другая сторона настолько яркая, что слепит и вводит в заблуждение. Я хорошо их знаю, обе эти стороны.

Два месяца спустя, когда она дошла до угроз, – лишь бы положить письмо в парту Лоренцо, – я почувствовала, что меня предали; предали настолько глубоко и несправедливо, что было бы правильным разорвать наши отношения. Едва прозвенел звонок в час двадцать, как я вскочила, оделась, быстро собрала рюкзак и вышла, не попрощавшись с ней.

Беатриче догнала меня. Пошла рядом. Отрицать все – ее метод. Улыбаясь, она спросила:

– Ну что, сегодня к тебе пойдем уроки делать?

Стереть. Провести ластиком. Она совершала преступление и удаляла его из истории. Оставалась дыра – и она тут же наполняла ее, выдвигая какое-нибудь предложение.

– Я у тебя еще ни разу не была. Подготовимся к контрольной по латыни?

Одиночество, призраки, полный бак, ехать в никуда на «кварце» или же в сотый раз перечитывать Серени – все это мне представлялось лучшим вариантом, более надежным. Но могла ли я вернуться назад?

Меня достало жить на страницах книг.

* * *

Отец выпил последний глоток кофе, взял пульт и остановил Бритни Спирс, которая пела: «Oops!.. I Did It Again»[14]. Затянутую в красный блестящий комбинезон, сдавивший грудь, с вызывающими губами. Я, размешивая йогурт, притворялась, будто жду чего-то серьезного – панка, металла, а на самом деле изучала, как она подмигивает, намекает на что-то, и осознавала, что это и есть женская привлекательность. И тут отец ворвался в мои мысли:

– Надо бы в кондитерскую сходить.

Я глядела на него в недоумении, досадуя на эту внезапность – из-за выключенного телевизора.

– Купить вам пирожных, например, а можно и чего-нибудь несладкого.

Я поняла и вспыхнула, точно фитиль:

– У нас тут не детсадовский день рождения, Паоло!

Я назвала его «Паоло». И голос у меня был наполнен такой злобой, желанием задушить его воодушевление, унизить, сделать больно, что об остальном можно и догадаться. Ты ни разу не был на моем дне рождения, а теперь что, хочешь все исправить? Несколько поздновато.

Отец, как всегда невозмутимо, возразил:

– Вам нужно будет перекусить. От уроков есть хочется.

Он мне напомнил мать одного моего одноклассника в младшей школе. У нее была не жизнь, а катастрофа: без работы, в разводе, сын-драчун, а она только и ждет очередного праздника, чтобы выложиться по полной. В абсолютной уверенности, будто, начиняя пироги, насаживая тартинки на зубочистки и надувая воздушные шарики, можно нивелировать провалы.

– Почему ты в университет не возвращаешься? – с ненавистью спросила я.

– Я вернусь, Элиза. – Он отложил ложку. – Не нападай на меня из-за того, что я хочу купить пару кусков пиццы.

Мама никогда не раскладывала на столе ни приборов, ни салфеток. Забывала дать мне денег на школьные экскурсии, и за меня платили учителя. Она была честна: у нее других забот хватало. А эта женщина вечно била копытом, желая запрыгнуть на пьедестал для матерей. И он такой же.

– Думаешь, Беатриче будет есть эту твою пиццу? Да она ни крошки не проглотит, даже яблок не ест!

– А что, у нее какая-то непереносимость?

– Ей нельзя толстеть! – выкрикнула я, отбросив йогурт.

Папа изогнул под очками бровь: я перешла границы. Потом поднялся, поставил чашку в раковину, залил ее водой доверху, чтобы не засохли остатки сахара. «Давай, разозлись! – безмолвно просила я его. – Давай поругаемся!» Но он вытер руки тряпкой и сказал:

– Я в любом случае иду за продуктами. А на кухне можешь убраться и ты, для разнообразия.

Я еще ни разу в жизни пальцем на кухне не пошевелила. В Биелле – потому что там царил хаос; здесь, в Т., – потому что папа сам всегда очень быстро все делал. Я обвела взглядом коробку из-под йогурта на столе, полную раковину посуды, посудомойку – незнакомый мне агрегат. И ведь именно сегодня, подумала я. Прикрыла глаза, чтобы усмирить кипение внутри.

Отец вышел, хлопнув дверью сильнее обычного. «Я нападала на тебя, это правда, но знаешь, что?» – проговорила я, глядя сквозь занавески на то, как он идет по парковке: нескладный, как это бывает, когда человек вытянулся до метра девяносто, но не смог привыкнуть к этому. В «пассат» он залезал, складываясь чуть не пополам, чтобы не удариться головой. В принципе он был ничего, но слишком наивный. Нет, папа, ты не знаешь, что однажды на карнавальной вечеринке, когда все, кроме меня, были в масках, мать Де Росси поглядела на меня и, изобразив на лице сочувственную мину, громко произнесла:

– Некоторым женщинам детей иметь не следовало бы.

Тебя там не было.

Я решилась. Наполнила раковину водой, налила жидкость для мытья посуды: пусть тарелки сами моются. Взяла швабру, загнала мусор под кухонный шкаф. Скатерть вытряхнула с балкона на капот какой-то машины и, скомкав, бросила в угол. Потом села на полу перед входной дверью, ожидая, когда Беатриче позвонит, войдет и воскликнет: «Как у вас тут печально!»

Послышался рокот мотора ее скутера, он все приближался и наконец стих. И тут же раздался сигнал домофона – от неожиданности я аж подскочила и решила притвориться, что меня нет дома, хотя мой «кварц» был припаркован внизу, на самом виду. В любом случае Беатриче не купилась бы на это, продолжая давить на звонок. Я открыла. Она возникла на пороге в колготках в сеточку, в мини-юбке и с оголенным животом – и это двадцатого ноября. Вытерла ноги о коврик, окинула взглядом стены в прихожей:

– Сколько книг!

Это богатство поразило даже меня, когда я вошла сюда после долгой переправы из Биеллы. Книжные шкафы, забитые до потолка, были повсюду, включая кухню и ванную. Беатриче с любопытством приблизилась к полкам:

– У нас дома только «Имя розы», Ориана Фаллачи и еще одна книга, забыла какая. – Она заглянула в гостиную: – И тут полно! Да чье это все?

– Все его.

Она пошла смотреть кухню.

– Фантастика! – Она, похоже, забавлялась: – Его – это кого? Наркомана? – Она сунула нос в мою комнату, потом в ту, которая почти три месяца принадлежала Никколо. Ненасытное любопытство. – А тут что?

– Не открывай, там кабинет отца.

Беатриче тут же распахнула дверь и включила свет.

– Вау! – Она ошеломленно застыла.

При первой встрече Беатриче с нашим компьютером между ними пробежала искра – и, как теперь ясно, это было вполне предсказуемо. Книги ее смешили, а агрегат с третьим пентиумом внутри мгновенно внушил восторг и уважение.

– Вот это настоящий компьютер, не то что у моего отца.

– Ну, мой с ними работает.

– Мой тоже.

– Нет, я в том смысле, что у моего такая работа – компьютеры, информатика, – уточнила я, и мой голос неконтролируемо дрогнул от гордости. – Он занимается программным обеспечением, преподает в университете.

Беатриче взглянула на меня с интересом:

– Серьезно?

Впервые я ощущала не стыд, а гордость за члена своей семьи. Которого, к сожалению, я обвиняла во всех грехах.

– Вот бы мне компьютер подарили! Ужасно хочу такой!

– И что ты с ним будешь делать? – скептически спросила я.

Беатриче не ответила: она не знала.

– Давай его включим! – возбужденно предложила она.

– Нет, нет! – Я попыталась встать между ней и компьютером.

Беатриче отодвинула меня и уселась за письменный стол отца. Осмотрела клавиатуру, погладила клавиши.

– Ну давай, давай в интернет выйдем! – подстрекала она, словно звала меня на Карибы или в полет на Луну.

– Прекрати, – раздраженно бросила я. Этот серый гроб вызывал во мне какое-то физическое отвращение, и меня бесило, что Беатриче от него в восторге.

Беатриче нажала указательным пальцем на кнопку включения. Компьютер с медлительностью толстяка начал оживать. Черный экран засветился, и, к моему огромному изумлению, пиксели сложились в лицо моей мамы. На переднем плане, но не в фокусе; на берегу моря, с рассыпавшимися по голым плечам волосами. Она была топлес?

– Выключи! – потребовала я.

Беатриче постучала по маминым веснушкам:

– Вот что я с ним буду делать – загружать фотографии. Так они не выцветут.

Она наугад ткнула мышкой. Интуиция – или судьба – привела ее прямо к символу Е – иконке Internet Explorer. Нам в школе объясняли, для чего нужен интернет, но это был учитель химии, знавший еще меньше меня, так что я ничего не поняла.

Беатриче кликнула два раза. Появилась рамка для ввода имени пользователя и пароля.

– Скажи, что у тебя они есть, Элиза! Пожалуйста!

– А, тот листочек… Не знаю, куда я его сунула…

– Вспоминай, давай же!

Она упрашивала меня, вся возбужденная, словно речь шла о ее жизни. На самом деле так оно и было, хотя ни одна из нас тогда еще не подозревала об этом.

Я недовольно поднялась, чтобы найти инструкции, которые папа написал нам с Никколо на стикере несколько месяцев назад. Вероятность найти этот листок была минимальной, или так мне хотелось думать. Однако он оказался прямо перед нами, был приклеен к этажерке.

Я прочитала:

– «Сойка» – это имя пользователя. «Обыкновенная056» – пароль.

Беа допечатала, нажала «ввод», и модем вдруг ожил, замигал всеми лампочками – красным, потом зеленым, издавая пугающую какофонию звуков: прорвавшийся водопровод, полумертвый факс в табачной лавке за школой, приземляющаяся ракета плюс какой-то би-би-бип, от которого мы обе вздрогнули.

Все это длилось секунд тридцать, и воцарилась тишина. «Вы подключены» – возникло на экране. На лице Беатриче засияла улыбка – словно отражение какого-то света внутри нее, какого-то секретного знания. Повторюсь: двухтысячный год, мы в Т.; мой отец – один из немногих, у кого дома модем на 56К. Он и еще четверо энтузиастов из университета делали веб-сайты, которые только они сами и посещали. С тех пор прошло девятнадцать лет, как раз вчера, но кажется, будто это было еще при этрусках. Помню, как я глядела на веб-страницу Virgilio, словно на японский комикс манга в руках изгоя-одноклассника: с бесконечным высокомерием и спесью человека, читающего в четырнадцать лет Сандро Пенну. Ни малейшего подозрения, что впереди революция, новый виток прогресса, конец старого мира.

А вот Беатриче у меня дома в тот день тут же закрутила роман с историей. Почувствовала, догадалась.

* * *

– Ладно, пошли заниматься! – Я отобрала у нее мышку и так вдавила палец в кнопку выключения, словно хотела, чтобы компьютер под землю провалился. Я не могла понять, почему отец каждый день смотрит на мамину фотографию, если они так нехорошо расстались. Подвинув стул, я заставила Беатриче встать. Она примирительно подняла руки:

– Эй, я поняла, поняла! Но я хочу попросить твоего отца, чтобы он научил меня этому. Мой, прикинь, возвращается с работы в десять вечера, и это для него еще рано.

– Давай, он будет рад. Мы с братом сбегали каждый раз, когда он пытался нас приобщить.

– А, твой брат… – Беатриче улыбнулась. – Где он? – Она обернулась по сторонам, осознавая наконец: – А где же все?

Их отсутствие отдавалось в пустых комнатах демоническим хохотом.

– Уехали, – ответила я. Погасила свет в кабинете, дождалась, пока она выйдет.

– В каком смысле?

– Папа поехал купить нам что-нибудь на полдник. Мама и Никколо вернулись обратно в Биеллу.

Беатриче взглянула на меня, но ничего не сказала. И я была ей за это благодарна. Она подобрала с пола в коридоре рюкзак, пошла за мной в комнату. Я в задумчивости закрыла дверь на ключ – или мне это показалось? Между нами оставалась все та же недоговоренность. Слишком тяжелая, чтобы с ней могли справиться два подростка. Мы смущенно разулись, уселись, скрестив ноги, на кровать друг напротив друга, с учебниками латыни на коленях.

Беатриче взяла инициативу на себя:

– Ты начнешь или я?

– Ты, – ответила я. – Давай мужской род на – us.

– Lupus[15], lupi, lupo, – монотонно заговорила она, – lupum, lupe, lupo.

Никто этого не знает, но Беатриче Россетти занималась очень педантично. Математика, греческий, география – разницы для нее не было. Если требовалось набрать восемь баллов, она их набирала. Она не колебалась, не тратила время, как я, глядя на дерево и подыскивая слова. Вела не дневник, а ежедневник: спортзал, косметолог, фотосессия, дефиле; спала в лучшем случае шесть часов в сутки и по успеваемости в классе всегда делила со мной первое место. Но об этом никогда не говорила. Что была красоткой-ботаником. Потому что люди не любят противоречий. В этом она походила на меня: Мэрилин Мэнсон и Серени. Так что обе мы просто не могли не понравиться друг другу.

– Lupi, luporum, lupis…

– Какой он, этот платан? – прервала ее я.

– Какой платан? – она растерянно подняла глаза.

– Вон тот, за окном. Назови одно прилагательное. Только одно.

Беатриче скорчила гримасу, потом поняла, что я не шучу.

– Грустный, – провозгласила она.

Я заулыбалась: мы видели мир одинаково.

– Ты и правда этим занималась? – огорошила она меня тут же.

– Чем?

– Сексом.

Я перестала улыбаться. Это слово я использовала только один раз, в своем письме. Но одно дело вывести его на бумаге, не зная толком его значения, и совсем другое – произнести, услышать, вызвать его к реальности.

– Покажи мне, как ты сложена, – сказала она. – Сними трусы, я хочу понять: мы одинаковые или нет.

– Ты больная, – опешила я.

– Ну пожалуйста. Как я иначе пойму, правильная я или нет? Помоги мне. Ты знаешь, ты же написала. – Она не шутила. – У меня миллион фотографий, где я в купальнике, и мне непонятно, какое впечатление я на них произвожу. Но голая? Можно ли как-то догадаться, что я девственница?

– Я не могу.

– Почему? Мы же подруги. Если сделаем это, станем лучшими подругами. Лучшими, – повторила она. – То есть после этого мы будем неразрывно связаны. Сможем говорить друг другу все. Это как договор кровью подписать. Навсегда. После.

Она буравила меня взглядом. Беатриче всегда мастерски умела затронуть нужную струну, чтобы продать тебе что-то. Предложение звучало соблазнительно, но в этом «после» заключалась слишком высокая цена. Как можно ей довериться? Я набралась храбрости:

– Утром ты мне угрожала.

– Лоренцо в тебя влюбится, когда прочитает, клянусь тебе!

Я колебалась.

– Слушай. Мы ничего не будем делать. Только посмотрим.

Я поднялась с кровати. Встала на ноги и ощутила габариты тела, факт его существования: таинственное, опасное. Я начала расстегивать джинсы – медленно, нехотя. Сначала пуговицу, потом молнию. Я снова, в сотый раз, сдалась ей. А может, я сама в глубине души хотела этого?

Беатриче встала, спустила юбку, сняла ее. Стараясь не встречаться глазами, мы выполняли одни и те же движения. Она сняла колготки, я носки. Потом трусы: она стринги, я – обычные. Она взяла меня за руку, словно мы собирались прыгать в воду с высокого трамплина, и подвела к стоявшему у стены большому прямоугольному зеркалу, которое так и не повесили. Затаив дыхание, мы встретились со своими отражениями.

Две химеры. Наполовину одетые, благовоспитанные, сдержанные. Чьи-то дочери. А наполовину какие? Что там было, на другой половине?

– Мы почти одинаковые, – заключила Беатриче, сильнее сжав мою руку. Потом повернулась ко мне: – Ты порвала плеву? Я сама пробовала, но не получилось.

– Как пробовала?

– Тампоном сестры.

Тот факт, что у нас обеих внутри было это неизведанное, отгороженное пространство, проблема, требующая скорейшего разрешения (хоть и неясно зачем), вдруг приблизил меня к ней.

Я собиралась сказать ей, что это возможно, что в письме я наврала и мне еще только предстоит все изучить, что надо объединить усилия и стряхнуть с себя вот это, этот стыд. Лечь рядом, найти удобное положение, понять, как мы устроены. Я уже чуть было не предложила ей это – и вдруг мы услышали стук, и дверная ручка резко дернулась.

– Можно?

Мы подскочили на месте. Я в ужасе уставилась на ключ. Тот дрогнул, но устоял, спасая нас. Мы бросились к одежде, хватая трусы, напяливая их задом наперед.

– Секунду, секунду! – крикнула я отцу.

Носки, джинсы наизнанку, взрыв адреналина – как в тот раз, когда мы сбежали из «Розы Скарлет» с добычей на четыреста тридцать две тысячи лир. Вот так я себя чувствовала рядом с Беатриче. Ничьей дочерью. А значит, свободной. Собой.

* * *

Если подумать, то просто фантастикой кажется, как эти двое мгновенно нашли друг друга.

Отец до сих пор неустанно следит в интернете за успехами Беатриче. И я его понимаю: он ведь к ним причастен. Но он еще и упорно рассказывает о них мне, когда я ему звоню, а это уже раздражает. Мы друг от друга живем далеко, и у нас полно важных тем для обсуждения – например, его здоровье, – а он в итоге все равно съезжает в разговоре на Беатриче. Вчера она была в Токио, сегодня в Лондоне. Я теряю терпение, мы ругаемся. Я в очередной раз напоминаю ему: меня не интересуют ее идиотские разъезды, потому что мы больше не подруги. Упрекаю, что раньше он читал научную литературу, что-то умное, а теперь ударился в гламур. Ладно, сейчас надо успокоиться и вернуться опять в тот день.

Когда я наконец открыла ему и он смог просунуться в дверь с пакетами в руках, то увидел следующую картину: растрепанная Беатриче в юбке задом наперед, с двухметровыми ногами в мелкую сеточку. Наверное, его это смутило, а может, изумило. С теплотой в голосе он сказал очевидную ложь:

– Элиза много о тебе рассказывала. Добро пожаловать к нам.

– Здравствуйте, – кокетливо ответила Беатриче. – Знаете, а мне очень интересно все про компьютеры! Вы меня научите?

– Когда захочешь! – Он торжествующе поднял пакеты с покупками: – А пока вот – еда.

Думаю, это все интуиция, которой Беатриче всегда было не занимать, и моему отцу тоже. Они жили в будущем и не боялись перемен. А я со своей поэзией и дневником на замочке в четырнадцать лет уже спряталась от жизни. За словами, за бумагой. Сидела там внутри испуганно, настороженно и подглядывала за ними в щелочку. Такова уж моя участь.

– Дайте мне минуту и приходите на кухню.

Папа закрыл дверь, и Беатриче прокомментировала:

– Какой красавчик!

Хватит ломаться! Я хотела наорать на нее, но сдержалась. Мы пошли на кухню и увидели там отца, сидящего у плиты, довольно улыбающегося в бороду, а напротив него – полный стол еды, накрытый как на день рождения, который в моем случае никогда не отмечали.

Беатриче задохнулась от детского восторга, и то, что за этим последовало, никогда больше не повторялось. Она взяла печенье и сунула его в рот целиком. Схватила кусок вишневого пирога и прикончила его в два укуса. Перешла к несладкому: два куска пиццы. Горсть картошки фри. Я увидела ее с набитыми щеками, с искрящимися от удовольствия глазами.

– Никому не говорите, – промычала она с полным ртом.

Потом остановилась, точно отрезвела. Смущенно вытерла рот и подбородок салфеткой. Сказала, что ей нужно в ванную, и убежала. Вероятно, все выблевала.

Я осталась вдвоем с отцом. Представила, как на торте, подрагивая, горит свечка. Подумала, что мама не звонит уже неделю. Папа подвинулся ближе, и я, догадавшись, что он хочет обнять меня, схватила картошку и ушла к себе в комнату.

Появилась Беатриче: макияж, одежда и прическа в идеальном порядке. Мы вернулись к учебе, теперь уже серьезно. Как и почти каждый день в течение пяти следующих лет: волосы собраны заколками, на кровати разбросаны словари, пальцы в чернилах. Мы провели два напряженных часа, сидя над lupus, lupi, над мужским родом на – er и – ir и средним родом на – um. Когда Беатриче собралась уходить, я резко спросила ее:

– Как его зовут?

– Кого?

– С кем ты хочешь это сделать.

Беа только что уложила в рюкзак латинскую грамматику. Она подавила изумление:

– Ни с кем.

– Не верю.

– Мне нельзя встречаться с парнем, мать не позволяет. На первом месте моделинг, школа. И она права, иначе я кончу как она: стану чьей-то женой в провинции.

– Но ты же хочешь потерять девственность.

– В четырнадцать лет девственность – признак отсталости.

Я выждала время, пока она судорожно собиралась, дрожащими пальцами застегивала молнию на кармане рюкзака.

Первое правило для тех, кто хочет стать писателем, – читать. А второе? Наблюдать. Педантично, скрупулезно, напрягая все осязательные щетинки, ощупывая каждую деталь со всех сторон, просвечивая насквозь в поисках слабины.

– А кто тебе делал форсировку скутера?

Беатриче побледнела.

– Скотина ты, – обвинила она.

И это – третье правило.

Ее родители вряд ли пошли бы в подпольный автосервис, а друзей у нее не было. С горсткой фальшивых подруг, приходивших к ней домой, они делились тенями для век, но никак не деталями глушителя. Да, Беа, я удовлетворенно улыбнулась, ты меня многому научила.

– Мы ведь трусы снимали, – напомнила я. – Кровный договор уже работает.

Ты должна рассказывать мне это. То, что другим знать не положено. От чего нам будет стыдно и приятно до ужаса. Правду. Преступление, таящееся в повседневности. Безобразие, прикрытое хорошими манерами. С этого самого момента наши с ней судьбы начнут расходиться и разойдутся навсегда; но пока что, этой зимой, в четвертом классе лицея, мы были повязаны общими тайнами.

– Если мои узнают, они меня убьют.

– Имя.

– Мать меня в подвале на ночь закроет. Она это может.

– Имя.

Беатриче грызла ноготь, мусолила заусенец. Не хотела говорить.

– Это он тебе делал форсировку скутера?

Она кивнула.

– Он в лицее учится?

– Нет, мотокроссом занимается.

– А школа?

– Он не ходит в школу.

– Сколько ему лет?

– Двадцать один.

– О-ла-ла! – Мне стало весело.

– Нет, ты не понимаешь, как это опасно! Нельзя, чтобы об этом узнали. Меня тогда дома запрут. Отец меня убьет.

Она испугалась. Я увидела ее слабой, безоружной. И смягчилась. Ощутила свою силу. Я могла положить ее на лопатки, могла быть сукой при желании – такой же, как она. Мы могли доставлять друг другу удовольствие и причинять боль. Мы вручили друг другу ключи для доступа к нашим слабостям. И этими ключами были мужчины.

– Как его зовут? – допрашивала я.

Беатриче грызла маникюр на указательном пальце; кусочек красного лака упал на белую плитку пола. Она сдалась:

– Габриеле.

9

Адресат отсутствует

Прошло несколько дней. Каждое утро я заезжала на школьную парковку и кружила, кружила, и не торопилась парковаться. Зияющая пустота в желудке; мучительные, незнакомые прежде мурашки от висков до паха. Я исподтишка сканировала другие скутеры: может, он здесь? Дни стояли прозрачные, как часто бывает в приморских городках зимой. Тихое, спокойное вне сезона побережье; холодный ясный свет грациозно ложится на мыс. На глади моей жизни ни морщинки. Расписание, маршруты – ничего не изменилось. Парты, классы – все на своих местах.

Я входила в школу с колотящимся сердцем. Даже по дороге в туалет ребра сдавливало страхом, хоть и было ясно, что здесь я его не встречу. Я держалась подальше от третьего этажа, от дворика с курильщиками – и отчаянно хотела его видеть. Только об этом и думала. Все чувства были напряжены до предела. Беатриче на занятиях подталкивала меня локтем, не давала покоя вопросами в тетрадке: «Ну что?»

А ничего. Я серьезно решила, будто это письмо способно что-то сдвинуть с места? Может, Лоренцо его и не видел даже. Уборщица нашла прежде и выкинула. Или он его достал, развернул и сложился пополам от смеха на первой же строчке. И послал его в корзину – ура, баскетбольный трехочковый! Или даже еще хуже: прочитал перед всем классом вслух. И теперь на пороге нашего четвертого «В» вот-вот возникнут его друзья, распевая: «Шлюха, шлюха!» Разоблачат меня.

Боже мой, на какой риск я пошла!

Однако ничего такого не случилось. Лоренцо вместо уроков часто проводил время в учительской, беседуя о политике; на переменах курил со своей компанией на пожарной лестнице – по информации, тайно добытой Беатриче, которая против моего желания настойчиво выслеживала, подслушивала, расспрашивала. В час двадцать он выходил из школы и беззаботно уносился прочь на своем черном «фантоме». Вторник, среда, четверг, пятница, суббота.

Воскресенье я провела, валяя дурака в постели. Спрашивая себя, где он сейчас, что делает, с кем. Пока мой отец старательно начищал свой бинокль в ожидании прилета соек (через три месяца), я, окопавшись у себя в комнате, слушала Adam’s Song и смотрела в потолок, а мое тело горело в огне.

Лоренцо не был вымышленным персонажем, воображаемым другом. Он был реален. Встречался с девушкой. Как раз сейчас они, возможно, гуляют вместе по главной улице – влюбленные, официально помолвленные. Или укрылись за каким-нибудь утесом. Или под одеялом, в какой-нибудь комнате. Чем они занимаются? Раздевают друг друга? Эта мысль сводила меня с ума. И все мое тело – сердце, ноги, живот – сгорало от нетерпения, от жизненной необходимости увидеть его.

Я встала, наплела отцу про несуществующую договоренность с Беатриче, села на свой «кварц» и поехала его искать.

На набережной. На покрытых водорослями песчаных пляжах. На Железном пляже. В порту. Я останавливалась на углу боковых улиц, впадавших в проспект, кишащий моими сверстниками. Шпионила за ними. Они были увлечены прогулкой, неуклюжими ухаживаниями, с промасленными пакетами с картошкой фри в руках, первыми сигаретами в неловких пальцах. А я – словно за стеной, отгорожена от всех. Я никому не принадлежала. И отчаянно желала найти его. Одного на какой-нибудь скамейке. Я клялась, что если это случится, то я найду в себе смелость сесть рядом, поцеловать его, сделать что угодно, лишь бы он не вернулся к своей Валерии. Что она с ним делала? Что умела? Какие же глупости проносились у меня в голове! Я ехала дальше, и ледяной ветер забирался под шлем и резал глаза. Завидев черный «фантом», я каждый раз оживала, возбуждалась. Остановка на заправке, несколько литров высокооктанового бензина в бак – и снова в путь, рыдая из-за человека, о котором не знала ничего, кроме того, что он читал Серени.

Домой я в тот вечер вернулась в таком напряжении, что у меня раньше времени начались месячные. Я побежала к себе за прокладками, которые прятала в ящике с бельем. Пусто: закончились. Вернулась в коридор к сумке, достала бумажник, открыла: ничего. Я все потратила на бензин. Сколько часов меня не было?

Папа выглянул из кабинета, заметил мое смятение:

– Случилось что-нибудь?

Я могла бы просто попросить его: «Дашь мне денег?» – «А зачем тебе?» – поинтересовался бы он. И я могла бы ответить как есть: «В аптеку надо, за прокладками. Мне четырнадцать, у меня уже менструации, вообще-то, я больше не маленькая девочка, которую ты не знал!»

– Ничего, – отрезала я, не глядя на него. Ушла в ванную, закрылась на ключ, нарвала ваты, завернула в бумажный платочек и кое-как пристроила в трусах.

«Мама! – взывала я, сидя на унитазе. – Здесь такой дурдом, я больше не могу».

Выйдя из ванной, я поглядела на телефон, на трубку. И не подняла ее: ведь если она не ответит, я не переживу эту ночь.

Я дотянула до утра. В понедельник я убедила себя, что письмо нашли сотрудники школы. Ну и хорошо: нет ничего более пафосного, чем послание, спрятанное в парте. Что за идиотизм, кто так вообще делает? Только тот, у кого нет больше матери, а есть скверная подруга вроде Беатриче. Бумага – хрупкий носитель, слова – средство ненадежное. С какой стати парень вроде него – гордость лицея, мальчик из элитной семьи – должен на меня клюнуть? Я вспомнила Бритни Спирс – как она изгибалась, виляла бедрами. А у меня между ног была прокладка ручной работы.

Прошла еще неделя. Беатриче перестала меня дергать и выслеживать Лоренцо на переменах. Буря миновала. Разрушительное природное явление разыгралось и умерло внутри меня, практически в воображении.

Первого декабря я задержалась до половины второго, заканчивая сочинение. Педантично перечитала его дважды. Потом вручила синьоре Марки, которая любезно задержалась ради меня.

– Сколько же ты пишешь, Черрути. Я знаю, кем ты хочешь стать, когда вырастешь.

Она знала, я нет. Я вышла из школы последней. На парковке остался только мой «кварц». Доставая из кармана ключ, я издалека увидела на сиденье что-то белое.

Я замедлила шаг. Ноги будто превратились в мешки с песком. Сердце, с которым я ничего не могла поделать, гулко, точно в пустом ящике, застучало в грудной клетке.

Я надеялась. И не осмеливалась надеяться.

Я желала этого всем своим существом. И страшилась.

Конверт. Запечатанный.

С затуманенными адреналином глазами, с пережатым дыханием, я открыла его дрожащими руками. Внутри была записка.

С текстом, нацарапанным карандашом:

Завтра в 15:00.

В конце виа Рипамонти начинается тропинка. Оставь там скутер и иди пешком, пока не дойдешь до лужайки с огромным дубом. Буду ждать тебя там.

Лоренцо

Я снова сложила листок. Сунула письмо вглубь рюкзака. Села на скутер, тронулась, вдавила газ в пол. Я не ощущала ничего – только улыбалась, и все. Не замечала пролетающих мимо холмов и моря, словно их и не было. Я парила по улицам Т. в сторону дома, словно в раю.

* * *

– Он ответил.

Беатриче на другом конце провода торжествующе воскликнула:

– Я же говорила! И что там?

Скорчившись на полу с прижатой к уху трубкой, чтобы ни единого звука не доносилось в гостиную, где отец сидел и что-то читал, я прошептала:

– Он хочет увидеться завтра.

О месте встречи я умолчала.

– Что ты собираешься надеть?

Я не думала об этом.

– Эли, это имеет решающее значение.

– Но у меня ничего нет.

– Ты не можешь явиться туда оборванкой из детдома, как обычно. Это язык! Ты общаешься посредством одежды, которую носишь.

Я с трудом общалась даже посредством голоса.

– И что мне делать?

У меня не было помады, стрингов, обуви на каблуках. Вдруг я ощутила, что это свидание мне не по силам; мы с реальностью были в совершенно разных весовых категориях. Я поняла, что единственная причина, по которой Лоренцо захотел увидеться, – это мое вранье в письме: он купился, уверился в том, что я опытная, раскованная, готова на любые безумства. Какой кошмар.

– Ты должна заехать ко мне перед свиданием. Я тут что-нибудь наколдую.

– Я не пойду… – Отчаяние придало мне смелости: – Я еще девственница, я там все наврала.

Беатриче, вздохнув, замолчала. Я представила, как он будет разочарован, обнаружив, что я блефовала. Он уйдет навсегда, оставив меня там. И я больше никогда не выйду из дома.

– Ты все равно пойдешь к нему, врушка, – скомандовала Беатриче. – Оказывается, ты не так глупа. Значит, справишься. И потом, ты даже не представляешь, на что ты способна! Он дар речи потеряет. И Валерия исчезнет.

Она была так устроена. Все превратить в соревнование, найти противника, которого можно унизить, уничтожить. Неудивительно, что ее не любили. Я – случай нетипичный, вне всяких состязаний, но даже со мной в тот день это сработало: Беатриче убедила меня, упомянув Валерию. Убедила в том, что я тоже могу жить как она, как все остальные. Могу попытаться.

– Полчаса: заходишь Золушкой, выходишь принцессой, – пообещала она и велела мне прийти на следующий день в 14:10.

А я хотела, чтобы вместо нее со мной была мама. Накануне мы говорили с ней всего десять минут, и я почувствовала, что там что-то не так. Она была рассеянной, обрывала фразы, словно пьяная. Отец от разговора с ней тоже весь извелся, встревожился, как и я. Вырвал у нее обещание:

– На Рождество приедете? Для Элизы очень важно провести его вместе. Можете остаться до Нового года, до Эпифании, как хотите. Пожалуйста.

– Что она сказала? – спросила я, едва он положил трубку.

– Похоже, согласилась, – ответил отец и, пытаясь успокоить меня, выдавил улыбку, которая вышла довольно печальной.

Я ухватилась за это «согласилась», игнорируя «похоже». Я не справлялась одна, я отчаянно нуждалась в ней. Без нее повсюду были пустоты, в которые я проваливалась: на уровне груди, бедер, на полу под ногами. Если бы я сейчас зашла в гостиную и увидела, как она сидит там на диване, переключая каналы, я бы рассказала ей про Лоренцо? Спросила бы совета? Нет, мне нужно было лишь сидеть у нее на коленях, обхватив руками за шею. «Ты меня любишь?» И слушать, как наполняется ее голосом ответ – утвердительный, однозначный.

Но ее со мной не было. Была Беатриче.

Второго декабря я, согласно ее инструкциям, спряталась за баком с сухими ветками с боку гаража и стала ждать. В 14:10 дверь поднялась ровно настолько, чтобы я могла пролезть на четвереньках, и потом сразу опустилась. Беа встретила меня в халате, с очищающей маской из глины на лице. Она спешила и сделала мне знак следовать за ней – тихо, бесшумно: в доме шли напряженные приготовления к какой-то поездке. Мы заперлись у нее в комнате, и я ошеломленно застыла при виде распахнутого шкафа, набитого снизу доверху, – туда словно два магазина одежды втиснули. Беатриче усадила меня на стул перед зеркалом. Стола у нее не было – зато был туалетный столик. Чтобы сэкономить время, она заранее разложила на нем тени, пудры, карандаши и помады, все в огромном количестве.

– Мне ничего этого не нужно, – сказала я.

Беа ткнула пальцем в зеркало, вынуждая меня взглянуть на свое отражение.

– Видишь? У тебя ни одного прыщика нет, – изрекла она. – Уже из-за одного этого нужно считать себя счастливицей и научиться нормально краситься. Не прячься, покажи себя! Ты должна сказать: «Я крутая телка. Смотри, Лоренцо, и изнемогай».

Я глянула на свое бесцветное лицо, на броские цвета помады. И скептически заметила:

– Я буду как клоун. Я же не ты.

– Все могут быть как я.

И на этой фразе нужно задержаться. Беатриче действительно произнесла ее: вот она здесь, в моем дневнике. Я прямо вижу перед собой ее лицо, уверенное, властное. Как оно выговаривает эти слова, которые теперь, по прошествии времени, выглядят бесстыднейшей ложью.

Все могут быть тобой, Беатриче? Издеваешься? Ты их когда-нибудь считала – этих девушек по всему миру, которые подражают тебе, гонятся за тобой и неизбежно терпят неудачу? Девочек, которые мечтают стать похожими на тебя, когда вырастут, что невозможно. Жаль, ты не видела, как я регулярно пыталась сделать селфи. И, знаешь, в итоге я всегда сдаюсь, потому что не выдерживаю сравнения с тобой.

Итак, вернемся снова в тот день. Я залезла на стул, напряженно прислонившись к спинке и вцепившись руками в подлокотники.

– Не хочу ничего менять. Только понять, нормально мне так или нет.

– Нет, не нормально. Тебе нужен цвет.

– Что?

– Вот это. – Беатриче взяла коробочку, показала мне: – Не бойся, оно не кусается. Это просто пудра, которую наносят на скулы. – Она начала терять терпение. – Это блеск, это тушь – необходимый минимум, если хочешь пойти на свидание. Иначе можешь и дальше зарастать мхом в своей комнате.

– Но это будет обман.

– Да? А в письме все было правдой?

Я сдалась. Закрыла глаза и позволила ей делать свое дело. Беатриче принялась за мои губы, щеки, веки. Снизу долетали обрывки дискуссий насчет того, кто должен ехать с сестрой Беатриче, а кто остаться дома; насчет сумки – какую взять; насчет игровой приставки – нужно выключить. Возражения, оскорбления, взрывы гнева: «Беа, Беа, всегда только Беа! Это нечестно, мы из-за нее вечно выходные теряем!» Да, в этом доме тоже, наверное, непросто живется.

– Теперь можешь на себя посмотреть.

Я ничего особенного не ожидала – ведь я просто удовлетворила прихоть подруги. Но когда увидела себя в зеркале, испытала настоящий шок.

– Ну что, неплохо я справилась? – подмигнула Беатриче. – С самой первой секунды, как я тебя увидела, помнишь? В ресторане. Я подумала: «в ней что-то есть». И вот, пожалуйста, это самое «что-то».

Сколько мне теперь было лет? Семнадцать, восемнадцать? Зовущие губы, почти как у Бритни Спирс; глаза, подведенные черным, уже не кажутся детскими. Мне словно действительно внушили, что я «крутая телка».

– Теперь остальное, и через две минуты мне надо смывать маску. Вставай, я посмотрю, как ты выглядишь.

Я поднялась со стула. Беатриче, поставив меня перед зеркалом в полный рост, под яркий беспощадный свет, присела, изучая мою фигуру.

– Толстовка, в общем, ничего.

– Это Pennywise!

– Без разницы. Агрессивная, оставим ее. Но джинсы – ни в коем случае. – Она поднялась, обошла вокруг меня. – Не видно задницы, а задница – это очень важно. Ты не оставляешь мне выбора.

Никогда этого не забуду. С этой маской на лице, которая уже высохла и потрескалась вокруг носа и рта, Беатриче взяла стул, поставила перед шкафом, забралась на него и принялась вытаскивать с верхней полки пакеты с какими-то свитерами, детский лыжный комбинезон, блестящий балетный купальник. Пока не достала их.

– Ты что! – остановила я ее.

– Я тебе обещала.

– Они твои; они только тебе подходят.

Она пристально взглянула на меня:

– Ты наденешь их первой. Так будет справедливо.

Она уложила краденое на кровать. Несколько секунд мы молча смотрели на них; они ослепляли, оглушали, соединяли нас до самых глубин, в которых сейчас происходили трансформации.

С лестницы донесся властный голос:

– Беатриче! Ты готова?

– Да, мама! – крикнула Беа и обернулась ко мне: – Давай, надевай их!

Я больше не сопротивлялась. Сняла штаны из Биеллы, бросила на пол, надела джинсы. Метаморфоза была очевидной.

Беатриче кивнула. Она была Франкенштейном, я – ее созданием.

Схватив мою руку, она снова потащила меня вниз, подняла дверь гаража, вытолкнула меня наружу. Я крадучись побежала вдоль калиток и изгородей к своему «кварцу», припаркованному на три дома дальше, поскольку выяснилось, что мама Беатриче «не в восторге» от ее новой подруги. Я отвлекала ее дочь от подлинных целей. Не умела ни одеться, ни причесаться. И потом, какие тайны кроются за моим переездом сюда? Наша дружба, переместившись в подполье, стала еще более нерушимой. А я даже не успела поблагодарить ее, подумала я, усаживаясь в седло.

* * *

Ангар, одинокий домик, дальше – ничего; леса и поля. Я заранее нашла в справочнике виа Рипамонти и запомнила дорогу: последний перекресток на выезде из города.

Я добралась до него, свернула. Я задыхалась. Поехала, то ускоряясь, то замедляясь, по дороге, взбиравшейся на холм. Каменные дубы, можжевельник; цветов нет – зима. В воздухе висел терпкий запах опавших листьев. Я сомневалась, что дорога правильная. Теперь я с ностальгией вспоминаю те ощущения: приключение, неизвестность, никто за тобой не следит, никаких GPS и камер, никто не позвонит и не испортит твой побег.

Дорога уперлась в потрепанную ветрами площадку. И в центре действительно стоял «фантом» Лоренцо.

Я припарковалась, заглушила мотор, сошла на землю. И, видимо, в тот миг я осознала, что самые яркие моменты жизни – когда есть риск, опасность, – это словно маленькая смерть.

Я увидела тропинку и пошла сквозь кустарник в своих «Сваровски», со своими короткими волосами, которые упорно подстригала все в той же парикмахерской, что и на Феррагосто, и со своим взрослым макияжем. Я продвигалась все дальше; заросли были густые, спутанные, невысокие, а тропинка – словно тонкая карандашная линия. Чего ты ждешь от этой встречи, Элиза? Чего желаешь? У меня еще было время повернуть назад, все отменить. Но я знала только, что должна потерять девственность. Любовь была абстракцией, чем-то смутным и непонятным, и при этом, по-видимому, чем-то сложным и мучительным. А вот мое тело находилось здесь и сейчас и было вполне реальным.

Кустарник расступился. Показалась солнечная поляна, идущая под уклон, защищенная от бушующего, пробирающего до костей мистраля. Я тут же узнала дуб: роскошный, вечнозеленый, высотой метров сто. Под дубом сидел, прислонившись спиной к стволу, Лоренцо.

Он увидел меня и не двинулся с места.

Я тоже.

Несмотря на расстояние, я ощутила плотность его взгляда: словно пальцы пробежались по одежде, приподнимая края. Как в то утро в библиотеке. Только теперь вокруг на многие километры никого не было.

Я была вольна сбежать, исчезнуть. От него, вместе с ним.

Наконец Лоренцо поднялся и пошел мне навстречу.

– Я думал, ты больше не хочешь меня видеть, – сказал он, подойдя вплотную.

Пять или шесть сантиметров разделяло наше дыхание. Я была жива, жива настолько, что если бы он коснулся меня, то взорвалась бы. И он коснулся, взял мою руку в свою:

– Пойдем.

И повел меня вперед, сквозь высокую буйную траву, к самому дубу.

У корней был разложен плед. Еще я увидела горный рюкзак, свернутое одеяло, бутылку водки со вкусом персика и два пластиковых стаканчика.

– Не особо романтично, знаю, – прокомментировал он.

Прерывистый вздох, неожиданный румянец на щеках; несколько потных прядей приклеились к вискам. Он и правда сказал «романтично»?

Он опустился на колени, потом сел скрестив ноги. Я узнавала эту скованность: такую же, как у меня. Тот же страх ошибиться, оттолкнуть, а не привлечь. Я молча осталась стоять.

– Пожалуйста, давай ты сегодня будешь разговаривать? – Он улыбнулся, стараясь не выглядеть беззащитным. – Садись, а то я чувствую себя неловко.

Я оглядела клетчатую ткань, упавшие сверху листья, двух карабкавшихся по краю пледа муравьев.

У меня получилось сесть. Лоренцо показал на край холма на западе; я поглядела в ту сторону и увидела море. Маленький кусочек – темно-синий, бушующий. Руки у меня дрожали, и я подсунула их под себя. Джинсы врезались в ладони.

– Прости, что я так долго не отвечал. Меня твое письмо просто убило, я себя таким ослом почувствовал. Тысячу раз принимался за ответ, но все было не то. Все порвал.

– Ничего страшного, – ответила я и тут же пожалела об этом. Нельзя мне говорить: только открываю рот – сразу лезут банальности одна хлеще другой.

Он задел мой локоть своим, случайно. Я ощутила движение воздуха, когда он повернулся ко мне. Ощутила его взгляд на своем ухе. И тоже повернулась, попыталась поднять на него глаза.

– Ты классно пишешь, ты в курсе?

Я сглотнула.

– Я тебе завидую. Я-то до этого думал, что я крут. А ты меня отрезвила. – Он засмеялся, снова посмотрел на море. – Но ты не виновата. Мне отец каждый день повторяет, что писательство – это не профессия.

Было больно. Быть там и не знать друг друга. Все слова на свете вдруг стали плоскими, бесполезными. Я хотела расспросить его об отце, о матери; ссорятся ли они, как мои? Но в то же время меня это совершенно не интересовало. Я желала лишь, чтобы он коснулся меня, нарушил границы, утолив мою необъяснимую потребность ощущать его рядом. Чтобы он просто был.

– Давай я открою водку.

Лоренцо потянулся за бутылкой. Я ее еще ни разу не пила, но часто видела, как брат с друзьями доводят себя до совершенно жалкого состояния, поглощая эту штуку. Лоренцо неуклюже подал мне стаканчик. Там было больше половины. Я поднесла его к губам, и от одного только запаха желудок свернулся в трубочку. После этого я двадцать лет не могла даже смотреть на полки с водкой в супермаркете, в особенности с персиковой; однако второго декабря двухтысячного года в четыре часа пополудни на вершине холма я сделала глоток – и лицо свело гримасой. Лоренцо ободряюще улыбнулся мне. Я подождала, пока он тоже выпьет, и попробовала снова. Сделала второй глоток, оказавшийся еще более тошнотворным. Потом еще, и еще. И Лоренцо тоже. И после десятого глотка я повалилась на спину, хохоча как сумасшедшая.

Из-за волнения дома я не пообедала. Лоренцо лег на бок, навис надо мной. Солнце еще не село; рассекаемый ветвями свет становился текучим, оранжевым.

– Ты такая красивая. – Его голова загородила обзор. – Красивая. – Он лизнул палец и повел его по моему веку, по щеке, по губам. – Даже без всего этого макияжа.

Я стала защищаться:

– Ты зачем меня сюда позвал?

Лоренцо снова сел. Заговорил серьезно:

– Я хотел вернуться и извиниться за то, что тогда сбежал, но не смог. Сто тысяч раз прошел мимо библиотеки. Потом начал замечать на парковке «кварц» и быстро понял, что это твой. Я шпионил за тобой, когда ты ездила по пляжам, и даже два раза провожал до дома вечером. Но клянусь, я не опасен!

Я представила, как он едет за мной, пока я ищу его.

И чуть не заплакала от этого открытия.

Но сумела сдержаться.

– Зачем? – снова спросила я.

Лоренцо взял стаканчик – не имело значения, свой или мой, – и опрокинул в себя все, что там оставалось. Заставил и меня сесть и сделать то же. Я подчинилась – и у меня перехватило дыхание; горло горело, небо и деревья мельтешили перед глазами, точно кукольный занавес из папье-маше.

– Потому что ты не такая, – ответил он пьяным голосом, – как все остальные девчонки в Т., и как все девчонки, с которыми я знакомился на каникулах. Потому что ты читаешь, у тебя короткие волосы и амфибии с железными носами. Потому что ты меня притягиваешь и пугаешь, и с тобой я не могу себя контролировать.

Он схватил мою руку и положил себе между ног. Это уже был не мой брат, игравший со своей струей в туалете. Я почувствовала там большое, твердое. Потрогала.

– У тебя есть девушка.

– Да, есть.

Я убрала руку. Глубоко вздохнула, припомнила, что говорят в фильмах:

– Ты хочешь со мной трахнуться.

Лоренцо глядел на меня с какой-то неопределенностью в глазах. Я поняла, что мое обвинение соответствует истине. Он казался много старше, у него был кадык, светлая щетина на подбородке, бугор спереди на джинсах. Вещи, которых у меня не было, которых я не знала, которые и волновали, и манили.

– Трахнуться – неправильное слово, – сказал он и попытался меня поцеловать.

Почему? Разве я хотела чего-то другого?

Без сомнений и сожалений: я уже решила сдаться. Превратиться в такое место, где он мог бы потеряться, а я стать другой. Печально, что я так и не прочитала «Ложь и чары».

– Я соврала, – призналась я. – Я этого еще не делала.

Лоренцо просиял:

– Я тоже.

Солнце уже начинало закатываться за Корсику. Поднялся ветер. Лоренцо заливал мне рот слюной, а я была устрашающе счастлива. Что я первая. Что мы играем на равных. Я сняла с себя куртку, толстовку. И с него тоже. Я чувствовала себя свободной; он трогал мою грудь, и его ладонь была там, где еще никому не позволялось быть.

– Я возьму одеяло, – сказал он. – И допьем водку.

Я смотрела, как он встает, берет бутылку, достает что-то из кармана рюкзака. Мы были заодно. Я напилась, но соображала четко. Мы безмолвно подписали это соглашение. Что было совсем не просто, потому что он – мужчина, а я – женщина. Мы разные, и нам пришлось постараться. А еще я ощущала эту пустоту внутри, там, внизу; и это было не мимолетное чувство, а постоянная потребность. И он должен был войти туда, снять с меня этот груз. Я больше не хотела быть ребенком, не хотела быть не как все, не хотела чувствовать себя изгоем. И вот, как только я все это подумала, вернулся Лоренцо и накрыл нас одеялом.

* * *

В тот вечер я позвонила матери.

Я вернулась домой в половине восьмого и прошла прямо на кухню. Не помыв даже рук, распахнула шкафчик. Нашла баночку с шоколадно-ореховой пастой, пачку сухарей. Этим и поужинала – натрескалась до отвала, сидя за столом без скатерти, с выключенным телевизором, уставившись невидящим взглядом на цветочный мотив занавесок. Папа все предлагал приготовить мне пасту, рыбу, что-то приличное. Я не реагировала.

Утолив голод, я вышла в коридор. Не снимая вымазанной в земле и траве одежды, взяла трубку. Набрала код города, 015, потом номер. Линия была свободна. Я считала гудки: до восьми.

– Алло?

– Привет, мама.

– Дорогая, как ты?

– Плохо.

– Что ты говоришь?

– Я хочу, чтобы ты вернулась. Или я сама приеду, мне пофиг. Я хочу, чтобы ты была со мной, чтобы мы жили вместе.

Молчание.

Отец застыл в дверях кухни, прислонившись к косяку, безвольный, точно швабра. Меня не волновало, что он все слышит.

– Я завтра возвращаюсь в Биеллу.

– Милая, мы с твоим отцом уже это обговорили. Мы приняли решение ради твоего блага.

– Моего блага? Хрена лысого!

– Элиза, ты должна учиться там, это важно для твоего будущего. Ты должна жить нормальной жизнью, спокойно, чтобы тебе кто-то помогал с учебой.

– Ты меня бросила, – прервала ее я. – Отделалась от меня. Даже на Рождество не хочешь приехать. Но почему? Почему ты меня совсем не любишь?

Я разразилась рыданиями.

Отец пошел было ко мне, но я предупреждающе выставила руку.

– Я тебя люблю, Элиза, ты даже не представляешь себе как. Думаешь, мне легко больше не видеть, как ты бродишь по дому? Думаешь, весело лежать на диване и не чувствовать, как ты сидишь рядом, на своем месте? Не покупать тебе картофельные палочки, не смотреть вместе телевизор? Думаешь, я не скучаю? Я привыкла ходить с тобой в магазин, ужинать вместе, знать, что ты сидишь, читаешь. Твоего брата дома не бывает, я все время одна.

– Но не так, как я! – яростно возразила я. – Ты не можешь равнять нас, это ведь ты моя мама!

– Я не особо преуспела, – услышала я слабый смешок, далекий, за пятьсот километров отсюда. – Создала тебе массу проблем – не нарочно, но это все равно моя вина. И я не хочу испортить тебе еще и лицей. Твой отец позаботится о тебе гораздо лучше.

– Очень удобно! – гневно крикнула я. – Что мне за дело до этой тягомотины? Я тебя уже два месяца не видела!

– На Рождество я приеду. Обещаю.

– Этого мало. Ты не можешь перестать быть моей матерью.

Я услышала, как она плачет.

Папа подошел обнять меня.

10

Обычная девчонка

Красота для Беатриче в то время означала все что угодно, но только не свободу выбора. Если уж природа помогла ей выделиться среди всех, то совершенствоваться приходилось через упорный ежедневный труд. Нельзя было одеться небрежно, допустить, чтобы увидели ее прыщи. Я отлично помню, как она избегала прямого света (не то что сейчас), особенно из окна. А когда ей случалось побездельничать, всего какой-нибудь час, то потом она чувствовала себя виноватой. В четырнадцать лет она уже была таким экспертом по косметике, эстетической хирургии и моде, что могла бы руководить «Космополитеном». Вероятно – и я подчеркиваю это «вероятно», поскольку сначала она мне вроде бы призналась, а потом взяла свои слова обратно, – в июне двухтысячного мать возила ее в Швейцарию на ринопластику. Любой врач отсоветует делать такую операцию подростку, но Джинерва Дель’Оссерванца была крайне амбициозна и произвела на свет Беатриче с единственной целью: добавить последний штрих к своей мечте. Белая вилла, черный БМВ, муж-бизнесмен, дружная семья и красавица-дочь, которая благодаря матери станет звездой. И от этой мечты Беатриче некуда было деться.

Если я и пытаюсь ее оправдать, то повинно в этом, конечно, мое подсознание. Я ее не извиняю. Не разделяю эту небрежность в работе, этот ее сумасшедший эгоцентризм, желание заставить весь мир крутиться вокруг ее нарядов, ужинов и интервью, а не заниматься проблемами экологии, преступности, неравенства.

Тем не менее мы с ней повязаны. Вспоминая годы нашей дружбы, я сожалею о том, что играла роль младшей сестренки, – так же, как и в тот день, когда эта роль принесла нам удачу в «Розе Скарлет», – и ни разу этому не воспротивилась. Мало того: я не ограничилась этой пассивной ролью, а даже очень сильно поспособствовала тому, чтобы Беатриче Россетти превратилась в божество (или в монстра, как некоторые любят говорить), которым она является сейчас. Вернее, которым кажется. Но почему?

Потому что она меня любила.

Она защищала меня, обнимала, доверяла секреты – и я велась. Например, случай с ведром. Когда это было? Я беру дневник, тот самый, с замочком. Листаю его: предпоследняя среда перед Рождеством. В тот день на выходе из школы нас с Беатриче атаковала делегация амазонок из технического лицея. Никто эту историю не знает, но у меня она записана и подчеркнута красным.

Их было пять человек. Верхом на сверкающих скутерах, в шлемах с опущенным забралом, с разметавшимися по плечам волосами. Они появились внезапно, загородили нам дорогу, окружили.

– Куда это ты собралась? – бросила мне одна, как настоящая шпана, и заглушила мотор. Я, не веря своим ушам, вопросительно взглянула на Беатриче.

– Ты, Россетти, – вмешалась другая, – можешь идти. А шлюха останется.

Шлюха – это было про меня. Никто до сих пор еще не придавал моей персоне такого значения. Ребята из нашего лицея, вместо того чтобы сесть на скутеры и разъехаться по домам, задержались в предвкушении событий. На некотором расстоянии начали собираться группки зрителей.

– Помой рот с мылом, – ответила ей Беатриче. – Еще раз назовешь мою подругу шлюхой – разукрашу морду.

Она взяла меня за руку, попыталась протиснуться между амазонками, но они сомкнули ряды и сняли шлемы.

– Отойдите! – приказала Беатриче, однако те не двинулись с места. Она осмотрела их с презрением: – Советую чаще антибактериальным «Топексаном» пользоваться.

Я не думала, что наезд – хорошая идея, но как я могла сказать ей это? В воздухе повисла агрессия. Мне было страшно.

– Россетти, как это получается, что количество дерьма в тебе все время увеличивается? Сколько я тебя знаю, ты из себя строишь мисс Италию. Но не припомню, чтобы ты хоть раз выиграла, – сказала толстая брюнетка с густыми бровями и жирно подведенными глазами. – Ты мне больше нравилась, когда надувала пузыри из тюбика в рекламе Crystal Ball.

Они рассмеялись. Все впятером. Засмеялись в отдалении наши одноклассницы, прикрывая рты рукой. Смеялись все девчонки лицея – фальшивые, подлые, никогда бы не осмелившиеся вякнуть что-то Беатриче в лицо; можно догадаться, что они говорили за ее спиной.

Я тревожно взглянула на Беатриче. Она была спокойна.

На колокольне в дуомо пробило половину второго. Парковка для учеников была по-прежнему заполнена. Казалось, разошлись только учителя. Ставни на окнах были заперты. Сирокко гнал с пирса обрывки бумаги, пластиковые пакеты, наполнял воздух тяжелой влагой; море бушевало, острова исчезли за пеленой. На площади остались лишь подростки – поистине апокалиптическая сцена.

– Я поняла, кто ты, – просияла Беатриче. – Ты та толстуха с сестрой-толстухой и матерью-толстухой. Это ты два года назад на хореографии обожралась рулетиками, а потом свалилась со сцены. – Она улыбнулась. – И больше на занятиях не появлялась почему-то.

Публика заколебалась, переметнулась на сторону более сильного противника. Беатриче заметила это:

– Ты – говноподруга Валерии Лоди.

От этого имени меня пробрал озноб. Оплеванная девчонка слезла со скутера, бросилась к Беатриче, но та среагировала быстрее – увернулась и отвесила ей хлесткую оплеуху во всю щеку, а потом еще одну, и еще одну, да так агрессивно, что я испугалась. Я отвела глаза и заметила на дороге синьору Марки, собиравшуюся садиться в свой «твинго». Она всегда уходила из школы последней – думаю, потому, что накрывать самой себе на стол, готовить для одной себя очень тоскливо, даже если ты привык делать это из года в год. Она потрясенно застыла, но потом быстро направилась к нам. В глубине души я поблагодарила ее, но, глядя, как она бежит с раскрасневшимся лицом в своих серо-коричневых чулках, не удержалась от вопроса: интересно, она еще девственница?

Синьора Марки за секунду погасила ссору:

– Вы из какой школы? Зачем в наш лицей пожаловали?

Амазонки едва слышно, опустив глаза, пробормотали в оправдание какое-то объяснение. Она обратилась к Беатриче:

– Я видела, что ты сделала. Замечание в журнал.

– Почему? Вне школы я делаю, что хочу.

– Что ты говоришь? – Синьора Марки заинтересованно подняла брови. – Любопытно узнать, с чего ты это решила?

– Не отвечай, пожалуйста, – прошептала я Беатриче.

– И вы все тоже послушайте, – крикнула Марки стоячему партеру у стены и сидячему партеру на скамейках для курящих. – Дополнительная лекция по правоведению, или, если хотите, по моральной философии.

Большая часть учеников испарилась. Было уже поздно, дома стыл обед, да и моральная философия и тем более правоведение не могли конкурировать с девчачьей потасовкой.

– Ты ставишь себя выше закона, Россетти?

Беатриче приняла свой самый надменный вид:

– Закон запрещает давать пощечины? Нужно сообщить моим родителям, а то они не знают. А за эту площадь и мой отец налоги платит.

Марки молча рассматривала ее, потом сказала:

– Есть законы официальные, такие, как Конституция, Гражданский кодекс, Уголовный кодекс. И есть неписаная мораль, которая не только правит обществом, но и определяет смысл нашей жизни.

– Чего не видно, того не существует, – парировала Беатриче.

– Тогда завтра мы читаем «Антигону», но прежде ты зайдешь к директору.

Синьора Марки пошла прочь, проворно ступая на своих невысоких каблуках.

Ее юбка до колен и заурядное пальто, какие носят низкооплачиваемые преподаватели, так и сочились одиночеством. Она выглядела такой слабой. Открыла дверцу, закрыла, тронулась с места. Беатриче прокомментировала:

– Лучше бы пару раз потрахалась в своем «твинго».

Присутствующие захихикали, даже брюнетка с отпечатанной на лице пятерней. Мне было неприятно: я видела в Марки свое отражение, себя через двадцать лет. Считала ее образцом твердости, стойкости духа, воплощением сути, которая всегда должна торжествовать над формой. Но не решилась ее защитить.

Ладно, подумала я, главное, что все кончилось.

Однако в 13:45 появилась Валерия.

* * *

– Шлюха, – сказала она, слезая со скутера.

Перед этим амазонки указали на меня пальцем: вот она. А я едва успела заметить ее и голубой «тайфун» с надписью Vale’83 на задней фаре. Она на два года старше него – удивилась я, считая на ходу, – и на три года старше меня; я старалась не бежать к своему «кварцу», чтобы не прослыть трусихой, и в то же время стремилась забраться на него как можно скорее.

Валерия Лоди выглядела как нормальная, приличная девочка. Позже я узнала, что после лицея она уехала учиться в Пизу, потом вернулась в Т. и теперь работает урологом в больнице. Замужем, двое детей. Уже в двухтысячном было ясно, что у нее в жизни будет все правильно. Минимум косметики, волосы собраны, розовая водолазка, гладкие джинсы без дыр и выкрутасов, бежевое пальто. Правда, в тот день она потеряла голову.

– Он мне сказал, – прошипела она, схватив меня за плечо и развернув к себе, – что вы делали под дубом. Там должна была быть я, это наше место! А ты все разрушила!

Она с трудом сдержала слезы, лицо исказилось от ненависти. В семнадцать лет она уже познала боль предательства. Мне стало жаль ее, я ей сочувствовала, но в то же время в каком-то отдаленном и бесстыдном уголке ощущала гордость оттого, что выбрали меня.

– Я ничего не разрушила, – попыталась я успокоить ее. – Уверяю тебя.

Но она и не собиралась меня слушать.

– Почему бы тебе, – продолжала она, – не убраться туда, откуда явилась? Что за дерьмо ты напялила? Посмотри на себя. Из колонии, что ли, вышла?

– Полегче! – вмешалась Беатриче. – Она моя подруга.

Я подумала, что в Т. разборки ведутся как-то театрально; в Биелле это бы не прокатило.

– Ты тут ни при чем, – отозвалась Валерия.

Беатриче продолжала:

– Не понимаю, чего ты добиваешься. Лоренцо влюбился в Элизу, и ты ему теперь по барабану. Оставь их в покое.

– Он не влюбился, – возразила я.

Но Валерия теперь смотрела только на Беатриче, которая, не теряя самообладания, с удовольствием продолжала выступать перед публикой – отрядом девиц-технарей и остатками «классиков»:

– Считаешь себя соблазнительной? При том что одеваешься как девочка на первом причастии и, скорее всего, сегодня произнесла свое первое ругательство? Сойдет, чтобы показать тебя маме, вот только у него на это не встанет. А Элиза – панк; естественно, он трахнулся с ней, а не с тобой.

Я увидела, каково иметь Беатриче в качестве неприятеля.

Она будет изучать Канта и моральный закон, существующий внутри нас; историю Антигоны и ее борьбу с Креонтом во имя преданности семье. И получит восемь баллов за обе темы. Не имея при этом ни грамма преданности. Безвозмездно сочувствовать кому-то, ставить себя на место другого, прощать – она не понимала, что это и с чем это едят. Потому что, в отличие от меня и от синьоры Марки, знала, что под культурой скрывается природа, а природа – это импульс, насилие, удовлетворенность за счет чужой боли. Это победа любой ценой.

Валерия долго смотрела на нее, но не заплакала. Я ощутила солидарность с ней, однако что бы я сейчас ни говорила и ни делала, это не имело никакого значения. Я перестала быть главным действующим лицом: черта с два Беатриче оставила бы меня в этом звании даже на полдня.

Валерия ринулась через площадь к морю. Подобрала что-то на пирсе, какое-то время возилась над этим. Что это было, стало ясно, когда она вернулась, держа в руках ведро с морской водой, полное до краев и такое тяжелое, что от усилий у нее на шее напряглись мышцы, а вода выплескивалась ей на кроссовки.

Направлялась она не к своим подругам и не к нашим одноклассницам, которых, как и прочих участников этого события, дома ждал родительский гнев за опоздание и накрытый тарелкой обед. Она подошла к нам с Беатриче.

– Ты что задумала? – спросила Беатриче, когда Валерия, не обращая на меня внимания, встала перед ней с ведром.

– Хочу посмотреть, что там у тебя под маской, – ответила Валерия, пошатываясь. – Как выглядит твое лицо без килограммов косметики. Какая ты на самом деле.

И она это сделала. Окатила Беатриче морской водой – так мощно, что выплеснула, наверное, литра четыре, прямо в лицо.

Сбежались все – зрители из третьего «А», из первого «С», амазонки, и даже те, кто уже сидел на скутере, собираясь уезжать. Ошарашенные, возбужденные, точно гиены от запаха крови.

Тушь устояла, ибо была водостойкой. Карандаш и десять оттенков теней на веках – нет. Поползли вниз вместе с ярким цветом бровей. Блеск на губах растворился. Общий эффект был такой, что все в ее лице вдруг уменьшилось – глаза, рот. Под глазами образовались лиловые круги, словно ее долго мучили. Но самое страшное – смылась основа; вместе с пудрой, корректором, румянами и хайлайтером в итоге расплющились скулы, стал толще подбородок, и главное – обнажились прыщи. В довершение всего ее идеально выпрямленные волосы, наконец освободившиеся от парика и снова заблестевшие, от воды тут же стали кучерявиться. Прямые гладкие пряди стали превращаться в непослушные завитки, которые мне случайно довелось видеть у нее дома.

Как отлив оставляет за собой пластиковые бутылки, лоскуты прокладок, куски гудрона, так и эта волна обнажила природную основу Беатриче.

Валерия молча удалилась, оставив Беатриче на растерзание толпы, отчаянно орудовавшей локтями, чтобы получше ее разглядеть, – точно зеваки у ограждения на месте преступления или завала. А Беатриче стояла с прямой спиной, с высоко поднятой головой, погрузившись в себя. Ее куртка и волосы вымокли насквозь.

Вскоре начало холодать. Все разъехались, остались только мы вдвоем. Я была потрясена:

– Почему ты так рьяно меня защищала?

Беатриче не ответила. Взгляд приклеился к расплывчатой границе между морем и небом, к той точке, где, возможно, была Корсика, или Капри.

– Когда-нибудь, – сказала она, – у всех, кто сегодня здесь был, включая Валерию, будет жалкая работа, убогая семья, пресная жизнь, Элиза. А я, клянусь, обязательно совершу что-то настолько невероятное, что об этом узнает весь мир, и говорить будут только обо мне, и я буду мозолить этим курицам глаза всегда и везде, и они станут мне завидовать. Так сильно, что больше никогда не смогут быть счастливыми.

* * *

На следующий день она не пришла в школу. Ее отсутствие стало второй новостью, разнесшейся по всем трем этажам и по всем классам. А первой новостью было то, что Лоренцо Монтелеоне лишил девственности Биеллу.

Окопавшись за своей партой, я заставляла себя не слышать и не видеть болтовни и ухмылок. Быть единственной в третьих классах прежней школы, кто еще не целовался с парнем, или первой в четвертых классах лицея, кто уже потерял девственность, разницы никакой: меня все равно не принимали.

Синьора Марки вошла в класс с Софоклом под мышкой, поглядела на пустое место рядом со мной. И все равно выдала панегирик важнейшему закону, который требует от тебя поступать сообразно не душевной склонности, а моральной обязанности. Я, слушая ее, думала: кого ты надеешься изменить? Вот этих, которые сидят тут вокруг меня?

Но потом она читала «Антигону», и я проводила параллели с собой: одинокая, изгнанная, заточенная в пещеру. Я ничего особенного не совершила, однако было ясно, что во мне есть непокорность. Унаследованная. Я как моя мать: какая-то дисгармоничная, неправильная. И к Беатриче это тоже относилось. Мы словно несли в себе какую-то тайную вину, видную всем вокруг.

Вот за него ответить я боялась

Когда-нибудь пред божиим судом,

А смертного не страшен мне приказ.

Умру я, знаю. Смерти не избегнуть,

Хотя б и не грозил ты[16].

Какая женщина, какими стихами отвечает она властям! Могу ли я быть такой же? Я бы тоже со всеми почестями похоронила своего преступного брата; я, что помогала ему покупать травку. Но пойти против общества, защищая то, что мне дорого, во что я верю, – достало бы мне смелости? Софокл перенес меня в Грецию и помог пережить два академических часа. На перемене я попросила у синьоры Марки книгу, которую она мне одолжила с явным удовлетворением, и все оставшееся время тайком читала трагедии, притворяясь, что делаю записи по естественным наукам и математике. Остальные в своей критике уже буквально забрались мне в трусы и перемывали косточки там, где я не могла защититься. Я сгорала со стыда, и ко мне вновь вернулось прежнее ощущение, что я проваливаюсь, что под партой не пол, а пропасть; и от этого опять сжималось горло, не пропуская воздух. Когда прозвенел звонок с уроков, я дождалась, пока все уйдут, встала и подошла к окну.

Открыла его, высунулась, опираясь локтями о подоконник. Заметила в море нефтяной танкер; куда он – в Геную? Его обгонял большой катер. Тучи чаек вились над паромами, ходившими до Джильо и обратно. Казалось, у всех на свете есть путь, которым они следуют, и только я стою на месте. Вот было бы хорошо перестать быть собой и сделаться как все! Я высунулась еще дальше, легла животом на раму, оторвав ноги от пола.

И увидела его.

Пустая парковка – только мой «кварц» и черный «фантом». И верхом на «фантоме» Лоренцо, буравит меня своими голубыми глазами.

Он спокойно покачал головой: «Нет».

Нет? Безмолвно возразила я в ответ. Но что мне тогда делать? Жить дальше вот так, в ненависти к себе? А что значит «жить»? Нравиться другим? Быть любимым? Чувствовать право на счастье?

Я была подростком, а не героиней греческой трагедии. И, как многие в этом возрасте, чрезмерно драматичной; смерть казалась легким и быстрым избавлением от невыносимого будущего.

Но я не могла броситься вниз у него на глазах.

Я с досадой захлопнула окно. Надела куртку, рюкзак, сбежала вниз по лестнице. Не глядя прошла мимо Лоренцо к своему скутеру. Мы с того дня не виделись и не писали друг другу. Я надела шлем, завела двигатель. Нам обоим не представлялось возможным выдавить из себя хоть слово. Я рванула с места, ринулась в хитросплетение переулков, вынырнула на пьяццу Мартири, спустилась к набережной. В боковое зеркало было видно, что Лоренцо следует за мной. Я прибавила газу, прибавил и он. Свернула налево, он тоже. Я поехала к бельведеру. Крутой подъем, серпантин – он висел у меня на хвосте, чтобы я его видела. Хотел, чтобы я остановилась? Но разве я могла?

А происходило все вот как тогда, под одеялом. Мы были голые выше пояса, и мне было страшно. «Я хочу тебя видеть», – сказала я, откидывая одеяло с наших голов. Снова появились его черты, его губы; мне захотелось лизнуть их. Потому что это была я – и больше не я. Я хотела сбежать – и одновременно желала, чтобы он истерзал меня.

Лоренцо снял с меня джинсы. «Сваровски» полетели в траву точно лохмотья. Я на мгновение задержала на них взгляд, удивляясь: я делаю это вперед тебя, Беатриче, можешь себе представить?

Я почувствовала, как Лоренцо снимает с меня трусы. Никто еще такого не делал – никто, кроме моей матери, когда я была совсем маленькой. Но разве это было важно сейчас? Детство, Рождество; ссоры, ласки – вплоть до этого момента? Лоренцо попросил показать, как я себя трогаю. Я со стыдом попробовала направлять его руку. Было слишком быстро, слишком неуклюже, но мы это сделали: вместе. Потом он попросил меня еще раз – и я облажалась и, кажется, чуть все не испортила, а может, и нет.

Я не очень-то умело обращалась со словами, а уж со своим телом тем более; оно было незнакомо мне – но оно существовало, желало, требовало. Лоренцо был такой красивый, что я рвалась простить ему что угодно, и на языке вертелись тысячи по-щенячьи восторженных признаний. В тот момент я бы согласилась продать душу дьяволу, уничтожить свою личность, лишь бы он продолжал доставлять мне удовольствие.

Я хотела быть как другие. Даже больше – лучше, чем другие. Это непростительно? Лоренцо протянул руку, достал из кармана джинсов презерватив. Из-за этой паузы я заколебалась. Спросила себя: уверена? И ответила: должна. Он вошел в меня, продвинулся дальше. Я, распростертая на земле, с бесконечным небом над головой, придавленная весом его тела, ощутила боль – такую сильную, такую несправедливую.

Слезы потекли из глаз, спускаясь по вискам.

Я вспомнила каждую деталь, пока неслась на скутере. Как я не справилась. Каким ничтожеством себя показала. Лоренцо заметил, что делает мне больно, хоть я и старалась это скрыть, поэтому и ему тоже было несладко.

Я сбежала. Спряталась за деревом и выблевала всю водку, испытывая такое страшное презрение к себе, что серьезно была готова броситься со скалы или под поезд, но в итоге, как обычно, залезла на свой «кварц» и снова часами колесила по городу. Только на этот раз в испачканных кровью джинсах Беатриче.

Я посмотрела в зеркало: Лоренцо не отставал. Уже два часа; отец точно рассердится. Я сбавила скорость, Лоренцо тоже. Я съехала к бельведеру, припарковалась. Пошла и села на самую дальнюю скамейку. Обняв колени, стала глядеть на Эльбу.

– Я бросил Валерию, – сказал он, сев рядом.

Я не повернула головы.

– Бросил ради тебя.

Я подумала, что люблю его. И неважно, что этот глагол слишком сильный, что я не понимаю его значения; и тело тут больше ни при чем – по крайней мере, оно не главное. Главным были слова и то необъятное, что зовется душой, ради чего слагают стихи и совершают подвиги. Я любила его всем своим существом, и это уже навсегда; я больше не хотела ничего знать, не нуждалась в обещаниях, не желала ничего вернуть. Я любила его.

– Мы не можем быть вместе, – ответила я.

* * *

А в это самое время в двухкомнатной квартирке окнами на пьяццу Паделла, на последнем этаже и без лифта, Беатриче теряла девственность с Габриеле.

Она не могла больше ждать: на двенадцать дней позже меня – и так уже позор. Сейчас мне смешно вспоминать эти ядовитые колкости, отпускавшиеся насчет того, что она не явилась в школу из-за стыда и унижения. Это Беатриче-то? Не дождетесь! Она прогуляла уроки, чтобы проскользнуть в сырые переулки старого города, позвонить в домофон с написанной от руки фамилией «Мазини» и подняться в арендованную мансарду к своему любимому – первому и, верно, единственному, – до того, как он уйдет на фабрику.

Да, прекрасно понимаю, что я сейчас выдала настолько лакомую информацию, что любой журнал о знаменитостях – итальянский, французский, американский, русский – пообещал бы золотые горы за право опубликовать эту историю. Но я бы никогда на это не пошла. Даже на этой странице, которую никто не увидит, я приведу лишь несколько фактов, необходимых для дальнейшего повествования; опущу все нежности, все деликатные моменты и интимные подробности, рассказанные мне Беатриче: они принадлежат ей, и я и дальше буду хранить их. Потому что, в отличие от нее, я, как и синьора Марки, полагаю, что культура дает нам чудесную возможность не быть животными. То, что не приносит ни денег, ни славы, нужно нам – и нужно в первую очередь.

Восемь лестничных маршей, и еще один последний. Каменные ступени, плесень на стенах. Беатриче, поднимаясь туда, сильно рисковала, и в дальнейшем риск станет для нее привычной стратегией.

Старый рыбацкий дом, со скудным освещением и с пропитанными солью стенами. Габриеле жил там вместе со старшим братом. Из окна его комнаты в самые ясные дни был виден островок Монтекристо. А слуховое окошко в кухне выходило на площадь – наверное, самую маленькую во всей Италии, размером с нашу гостиную. И настолько незаметную, что, если не живешь там, никогда о ней не узнаешь. Жильцы заставили ее растениями в горшках и сушилками для белья. Я ее обожала. Позже мы все вместе будем устраивать волшебные ужины в этой квартире под крышей, проводить замечательные субботние вечера, лучшие в моей жизни. Габриеле будет бренчать на гитаре и петь «Альбакьяру» Васко Росси, а Сальваторе, его брат, – готовить карбонару и лить в бокалы красное вино. Но я забежала вперед почти на год.

Тем декабрьским утром двухтысячного года – четырнадцатого числа, как гласит мой дневник, – Беатриче постучала в дверь, и Габриеле открыл ей босиком, в боксерах и майке, потому что только что встал, и с сигаретой в углу рта, потому что он просыпался и сразу закуривал. Беатриче по нему с ума сходила. Семь лет разницы: его могли арестовать. Но он был классный парень. Приготовил завтрак для двоих (думаю, было часов девять), и они немного посмотрели японские мультики, сидя в обнимку на диване. До всего.

Габриеле был из Ливорно и произносил «ч» с таким придыханием, что каждый раз меня смешил. В шестнадцать или семнадцать лет ему надоело учиться, и он переехал в Т. к брату. Их родители были, мягко говоря, не образцовыми и, по-моему, прервали с сыновьями всякие отношения. С деньгами у него было туго, еле сводил концы с концами. Иногда счета за газ и взносы за участие в мотогонках оплачивала за него Беатриче, которая отлично зарабатывала, еще будучи подростком. И я ее понимала: на этого красавчика оборачивались на улице. Брюнет с черными глазами, чувственными губами и такой смуглой кожей, что можно было принять его за араба или африканца. Курил он как паровоз, прямо как мой брат. Видел себя будущим победителем мотокросса, но пока ради пропитания вкалывал рабочим на предприятии, которое до сих пор, хоть и не в таких масштабах, производит транспортировочные ленты и зубчатые ремни.

Джинерва убила бы дочь и за меньшее преступление.

Помню, был период, когда Беатриче, мечтая сделать его «презентабельным» для родителей, связать с ним свою жизнь, пыталась убедить его стать моделью. «У меня есть связи, – говорила она. – Одна маленькая проба, и все. Два раза тебя щелкнут, ты только стой неподвижно». Но он ни в какую. «Я люблю письки, – оправдывался он, смеясь, – а не жопы». Прямо так и говорил, такими словами. В Беатриче он ценил именно эти две вещи. Стены в квартире пестрели мотоциклами и голыми сиськами. Сальваторе работал на кораблях и тоже испытывал недостаток в определенных вещах. Голые женщины у них были повсюду, во всевозможных позах. Но с нами – подчеркиваю – они всегда вели себя по-джентльменски.

Посмотрев немного «Моего соседа Тоторо» (Габриеле фанател от Миядзаки), они переместились в его комнату. Сальваторе был в море, и можно было бы провести вдвоем целую неделю, устроить себе замечательную жизнь, но им хватило того дня. Они раздевались в утреннем свете. Габриеле ждал ее месяцами, терпеливо, без спешки. И теперь Беатриче блистала, совершенно не стремясь спрятаться под одеялом.

Все были на работе или в школе; от соседних домов шла какая-то воскресная обволакивающая тишина. Лишь соседка высунется повесить белье да прогрохочет вдалеке стиральная машина, пробежит почтальон, прозвонит телефон у пенсионера снизу. Когда наступил ключевой момент, они прикрыли ставни. И все оставшееся время не вылезали из постели. Заказали на обед пиццу и съели ее, сидя на простынях. И так до четырех часов дня, когда Беатриче позвонила мне из автомата: «Я сегодня была у тебя, ок? Сейчас возвращаюсь домой». И бросила трубку.

У нее все прошло лучше, чем у меня. Не идеально, не как по маслу, конечно; но Габриеле был гораздо опытней Лоренцо, а Беатриче умела пользоваться своим телом. И к ее виску был приставлен этот категорический императив: нужно нравиться всегда. Нужно – и все тут. Она специально отстирала те джинсы. Не отдала домработнице, не бросила в корзину для белья. Сама тайно оттерла их марсельским мылом и повесила сушиться на ванну. Потому что хотела надеть их по тому же случаю, что и я; смыть мое пятно и прибавить свое. Вот для чего в итоге послужила наша кража.

Потом, насколько мне известно, эти джинсы за четыреста тридцать две тысячи лир вернулись вглубь шкафа, на верхнюю полку, да так там и остались.

11

«Лиабель»

Я смотрю на часы: уже два. Квартиру я не убрала, мелкие дела не закончила и даже не пообедала. Пока писала, ушла в прошлое с головой. И теперь встаю из-за стола настолько ошалевшая, что с трудом узнаю свою нынешнюю жизнь.

Я подхожу к окну, смотрю на улицу и прохожих невидящими глазами. И спрашиваю себя: неужели у нас были разборки из-за Лоренцо тогда в лицее? Неужели из технического прибыл целый отряд, чтобы отомстить за Валерию? С удивлением замечаю, что смеюсь в полном одиночестве. Я оборачиваюсь, и мне кажется, будто вокруг меня по комнате кружат скутеры, развеваются выбившиеся из-под шлемов волосы, мелькают наклейки и надписи на бамперах. Да, дойти до рукоприкладства из-за парня, сцепиться из-за него, точно голодные львицы… Я качаю головой, открываю шкаф, ищу, что надеть на улицу. Но потом инстинктивно бросаю взгляд на так и не выключенный компьютер.

Неправда, что если никому не рассказать, то ничего как будто и не было. Еще как было. И я сознаю, что с самого начала избегаю одной темы. Намекаю и соскакиваю. Слегка касаюсь – и иду дальше. Так что эта тема продолжает решать за меня, распоряжаться тут. Но теперь хватит. Если постараться, можно уложиться в час и потом еще даже успеть по дороге в «Бараччо», съесть тост перед работой. И, может, станет легче.

Это не только абсурд, к сожалению, но и трагедия, когда женщины – тут я и о себе тоже – дерутся, рвут друг друга на части из-за мужчины. Который потом, целый и невредимый, идет дальше своим путем и свободно проживает свою жизнь, в то время как мы остаемся позади – с пустыми руками, изувеченные шрамами.

* * *

Мама с Никколо уехали из Т. утром шестого октября, в пятницу, часов в десять.

Накануне после обеда мама так маялась от скуки, что вздумала почитать. Никколо не было дома, мы сидели в гостиной вдвоем: я делала уроки, она размышляла. Вдруг она поднялась с дивана и стала изучать полки, не зная – как человек, который никогда не читает, – за что зацепиться взглядом. И среди сотен томов, выстроенных по алфавиту, выбрала «Фиесту».

Хемингуэй, втиснутый в эконом-издание, пожелтел за десятилетия и так бы и остался навечно в этом углу, если бы мама не решила его потревожить. Она отнесла его на диван, открыла, и тут же ей на колени выпала поляроидная фотография.

Поэтому я и ненавижу фотографии.

Потому что на этом снимке, выцветшем еще сильнее книги, где его спрятали или забыли, была девушка с косами и голой грудью. Дата: 23 апреля 1981 года, за пять месяцев до свадьбы мамы и папы. На обороте надпись: «Моему любимому П., твоя Р.».

Я повторяла греческий алфавит, когда услышала мамино шипение: «Вот подонок!» Прервавшись, обернулась к ней и увидела, что она, белая как мел, таращится на эту фотографию. Кому это вообще сдалось – засунуть жизнь, ее фрагмент, очередной момент в такое вот изображение, которое потом обязательно поймут неверно? Я не знаю, спросите у Беатриче Россетти.

Я не раскрою личность Р., ибо это было бы некрасиво. Она ведь теперь известный специалист по гравитационным волнам. Скажу лишь, что, как я узнала в дальнейшем, они с моим отцом были однокурсниками. И не только, разумеется.

– Мы уже были помолвлены двадцать третьего апреля! – сказала мама. – Два месяца как. А он все путался с этой!

В тот период она редко выходила за пределы квартиры. После прилюдной ссоры на Феррагосто она как-то погасла; июльский подростковый восторг улетучился, и она осталась в полной неопределенности, в сорок два года, с неустроенной жизнью, в чужом городе. Они с папой пытались как-то заштопать прорехи, сгладить углы, как говорится, но мы все из одних углов и ребер состоим, так что постоянно бьемся друг о друга. Они уходили на ужин в ресторан вдвоем, уезжали в воскресенье в какой-нибудь заказник, но в итоге всегда возвращались в ссоре. И причина была одна: дети.

– Ну конечно, – комментировала мама в тот день, – что это я себе вообразила? Со мной только трахаться можно, а она – интеллектуалка.

Папа предлагал, чтобы Никколо пошел учиться – хоть на вечернее или в частное заведение. Мама отвечала, что это бессмысленно: она знает, как сложно ему найти дорогу в жизни после того, как его постоянно лишали мужской заботы. Отец получал удар, прикусив язык, жалел о сказанном и переходил в контратаку: «Куда он, по-твоему, без диплома пойдет? Дальше наркоманить? Почему бы не отвести его к психологу?» – «Опять эти твои буржуйские замашки», – обвиняла она, высмеивая его. Они уходили в спальню и проводили целые часы в спорах, без сна. А потом мама нашла эту фотографию.

– Посмотри на нее, Элиза. Сто дипломов, а все равно шлюха шлюхой.

Она передала снимок мне. Я терпеть не могла, когда мама выражалась. Это было унизительно. Я в смущении взглянула на снимок; я не хотела видеть ничью грудь, но она заставила меня.

– Я его ведь спросила: почему ты выбрал меня, а не ее? Я не была беременна, когда мы обручились. Зачем ему понадобилось ее бросать? Я ни капельки не сомневалась, что он мне лапшу на уши вешает, и так оно и было!

Я положила фото на стол лицом вниз, стараясь не пересекаться с мамой взглядом: я не знала, что ей сказать. Ее личная жизнь не должна была становиться темой для разговоров; я не хотела знать о маме все, но она углубилась в детали, вынуждая меня краснеть.

Так что я ненавижу фотографии. Моих в сети так мало, будто я и не существовала никогда. Если коллеги или друзья решают сфотографироваться, я тут же сбегаю и прячусь. Каждый раз, как вижу Р. по телевизору в новостях или в научной передаче (а она теперь в очках, с короткими волосами с проседью), вспоминаю ее хипповые косы и соски – и, сколько ни стараюсь, не могу воспринимать ее серьезно.

Что отношения между мамой и папой висят на волоске, я уже понимала. Как и то, что вместе их удерживает какое-то непонятное, неправильное влечение. Раньше я никогда не хотела, чтобы они сошлись снова, но теперь мы жили в Т. все вместе, почти нормальной семьей, и нельзя было позволить им расстаться.

Я в приступе отчаяния сказала:

– Мама, папа тебя любит.

Мама захохотала.

Когда папа вернулся из университета, она набросилась на него. Я тогда еще не открыла все мамины потайные ящички, не обнаружила невероятные факты из ее прошлого, но теперь, вспоминая, как она накинулась на отца, понимаю, сколько хард-рока было в энергии ее пощечин. Негодование, обида за то, что отказалась от мечты, променяла ее на жизнь с ним; он то в Париже, то в Берлине, а она вечно дома с детьми, запускает одну стирку за другой. Отнюдь не нормальная, а даже жалкая жизнь была у моей матери. Потом они не выдержали, и он нашел кафедру в университете, а она в итоге пошла на фабрику. Что, впрочем, лучше, чем целый день сидеть дома и ждать, когда нужно будет забирать нас из школы.

Бас-гитаристка, исполняющая на сцене Led Zeppelin: от одной мысли у меня разрывается сердце. А та идиотская фотография разбила сердце моей матери.

– Я все могу вынести, но только не то, что ты всегда был влюблен в другую, – бросила она ему в тот вечер. – Слишком огромная ложь. Выходит, двадцать лет моей жизни – это сплошное вранье.

Папа взирал на нее ошарашенно, беспомощно. Ну как объяснить ей, что на самом деле ложь – то, что на фотографии? На его лице отчетливо читалось, что он бы предпочел влюбиться в Р., потому что с ней все было бы в сто раз спокойней. Но любовь зла – и вот вам очередное доказательство.

– Аннабелла, это просто студенческие глупости. Раз уж фотография столько здесь пролежала – значит, все это не важно. Видимо, она мне ее на память дала, откуда я знаю. Абсурд какой-то.

Но мама не желала его слушать. Р. сделала карьеру, а она никто, и это несоответствие давило слишком тяжким грузом. Вспоминая теперь, как она ругалась с фотографией, я провожу параллели. Мое противостояние с Валерией, и потом еще одно, несравнимо более серьезное, о котором в какой-то момент мне придется рассказать; я сознаю, насколько нелепыми были эти схватки за мужчину, разрушившие мою жизнь. Внутри нас – сплошные вопросы без ответов, сплошные жертвоприношения.

Мы не ужинали. Никколо вернулся поздно. Родители все еще ругались. Он спросил, что случилось, я рассказала. И он заявил, что пойдет и запрется в своей комнате, а то иначе что-нибудь сломает.

В полночь мы с братом встретились на кухне – ситуация для нас не новая – голодные до спазмов в желудке. Мама с папой ушли в одиннадцать, уехали на машине и все не возвращались. Дом погрузился в тревожную тишину.

– Я боюсь, что они больше не вернутся, – сказала я, поедая вместе с ним кексики Buondí.

– Не думаю, что папа способен на убийство, – ответил он. – Скорее уж наоборот.

Дальше я помню, что спала и без конца просыпалась. Меня выбрасывало из сна, я бежала на кухню и отодвигала штору в надежде снова увидеть «пассат», припаркованный под нашим балконом. В час, в два, в три. Ничего.

Они вернулись в шесть.

Послышался шум мотора, звон ключей, шаги в коридоре; дверь спальни открылась и закрылась, и я тут же пошла подслушивать.

Они говорили измученными голосами, точно до этого всю ночь орали, перекрикивая ветер на побережье. И в итоге все кончилось тем, что папа сказал (я это помню очень отчетливо):

– Элиза должна от тебя отдалиться. У вас нездоровые отношения, которые не дают ей взрослеть. Она должна общаться с другими, жить в спокойной обстановке, иметь какие-то стимулы, культурно расти. Никколо мы уже потеряли. Мы не можем потерять и ее тоже.

Услышав такое, я оцепенела; и закричала безмолвно: «Мама, нет! Не соглашайся, умоляю!»

Но мама ответила:

– Ты прав.

* * *

Наутро, в десять часов, я смотрела, как исчезает за зеленой изгородью «альфасуд», загруженный как попало, в спешке, с незакрытыми чемоданами, с грудой сумок за задним стеклом. Мама за рулем, Никколо рядом, и никого на заднем сиденье. Оторвавшись от окна кухни, я укрылась у себя в комнате, сжимая ее пижаму с сердечками.

– Ты не можешь! – кричала я перед этим, бросаясь между ней и раскрытым чемоданом на их супружеской кровати. – Не оставляй меня одну! Я еду с тобой.

Я вынимала из чемодана все, что она туда клала.

– Нет, – отвечала мама, глядя на меня с каменным лицом, означавшим, что обсуждения не будет.

Я выдернула у нее из рук ворох бюстгальтеров, швырнула на пол. И получила ее фирменную пощечину. Окончательную. Я с плачем забилась в угол, на стул, где папа всегда оставлял брюки. Но даже слезами невозможно было пробить ее намерение срочно вернуться в Биеллу.

– Ты остаешься! – крикнула она мне, словно обвиняя.

Единственное, что я смогла придумать для минимизации ущерба, – это стащить из-под подушки пижаму, в которой она спала несколько дней.

Закрывшись на ключ в своей комнате, я уткнулась носом в воротник – там, где ткань трется о шею. Сквозь застилавшие глаза слезы прочитала надпись на бирке: «Лиабель».

Была пятница. Я не болела, но в школу не пошла. Отец позвонил в университет, отменил занятия. Я не могла поверить, что мы остались с ним вдвоем. Было тепло, солнечно, некоторые еще купались. А я ощущала себя совсем чужой в этом доме в то утро. Что отец написал мне в дневнике, как объяснил мое отсутствие? Плохое самочувствие? Простуда? Мог он написать: «Упадок духа»?

Солнце заливало комнату, раздражая меня. Ремонт в доме напротив, соседи на балконе, прыгающие по изгороди дрозды – любое проявление жизни действовало мне на нервы. Пока я тянула вниз жалюзи, наконец-то осознала факт существования платана на заднем дворе. Забетонированный бессмысленный квадрат, втиснутый между двумя домами и выходящий на овраг, затянутый сеткой. Я миллион раз его видела, этот платан, но не обращала на него внимания: он был такой бесполезный. Я прикрыла дверку своего альтер эго, собственного внутреннего мира, словно желая затенить его. Зажгла свет, и энергосберегающая лампа залила комнату холодным сиянием. Почти бункер. То что надо.

Я осмотрела белый шкаф с розовыми ручками из романтического гарнитура для девочек, отделения «четыре сезона» по бокам кровати и сверху. Что мне делать со всей этой болью? Не внутри же держать – она разорвет мне горло. Я распахнула дверцы шкафа и принялась выгребать одежду. Свитера, рубашки, джинсы, все подряд. Открыла и выпотрошила каждый ящик: майки, трусы, пижамы. Когда выгребать было больше нечего, я взглянула на груду одежды на кровати и наконец обрела покой.

Я погрузила туда руку, наугад зацепила кончиками пальцев штанины комбинезона. «Молодец, Элиза, попробуй-ка найти куртку к нему». – «Хорошо, мама». Я снова запустила руку по локоть, нащупала что-то вслепую, выудила трусы. «Нет, не то, давай еще раз». Мне почудился фабричный запах. Я как будто воспроизвела освещение той огромной комнаты без окон. Радость субботних вечеров, проведенных в магазинчике при фабрике. Долгую охоту среди отрезов ткани, среди старых выставочных образцов, сваленных в корзины для рытья, как их называла мама.

Счастье в детстве я ощущала, в основном когда рылась в этих корзинах. И до сих пор, бывая в Биелле, паркуюсь у фабрики «Лиабель», делаю глубокий вдох и вхожу. Хоть мне и не нужно, беру детское боди или шерстяную маечку в погоне за призрачным раем: я и мама вместе. Без папы, без Никколо, без мужчин. Неразделимые.

Беатриче как-то, будучи в грустном настроении, призналась мне, что для нее одежда – это нечто большее, чем маска: спасительное убежище. А еще одна дама – в возбужденном состоянии – говорила, что, когда открывает шкаф и подбирает себе одежду, комбинируя не соответствующие друг другу вещи, чувствует себя волшебницей, словно варит магическое зелье и творит чудеса.

Для отца одежда ничего не значит. Один из атрибутов жизни.

Для меня одежда – это скорее руки матери. Полотно времени, проведенного с ней.

Не знаю, сколько часов я в тот роковой день там провозилась, играя в корзины для рытья. Думаю, перешла все мыслимые границы, потому что папа стал стучать в дверь и говорить, что мы должны поесть, «несмотря ни на что», и что пришло время «поговорить». «Да? – подумала я. – И о чем?» Поглощенная тем, чтобы сохранить за собой безымянный лоскут, ощупать материю, оценить качество хлопка. Как на распродаже.

Отец настаивал, и в конце концов я открыла. Он округлил глаза при виде бедлама на кровати. Но мне не хотелось объяснять, а ему – спрашивать.

Вместе мы молча разложили все по местам.

12

Рождество 2000 года

Два с половиной месяца спустя, 23 декабря, в субботу, мы с папой молча сидели на скамейке у второго пути и слишком часто проверяли табло прибытия в ожидании «Интерсити» из Генуи.

Темно было, как ночью. Термометр рядом с аптечной вывеской показывал один градус. Возле четырех платформ царило некоторое оживление. Из кафе доносился запах горячей пиццы, и я вспомнила «Луччолу».

За железкой дети играли в футбол под светом фонаря. Вклинился женский голос из какого-то окна:

– Уже холодно, Тито, смотри, не вспотей!

Я подумала, что мама нам никогда так не говорила. Другие матери постоянно давали какие-то наказы, и я все удивлялась, как можно все это осуществить – стоять на месте, не бегать быстро? Как это – не потеть? Мама приводила нас в парк и предоставляла самим себе. «Идите, – говорила она, – дайте мне подышать». Ложилась загорать – и больше не глядела на нас, и не общалась с другими женщинами, погруженными в контроль и раздачу запретов. Возможно, предавалась мечтам, пока я качалась на качелях, а Никколо вовсю потел.

ИС 503, прибытие в 17:47.

Оставалось одиннадцать минут. Я боялась, что поезд вдруг как-то исчезнет или приедет, но без них. Не знала, куда деть руки, ноги, свою тревогу. Папа листал «Коррьере делла сера», и ему, очевидно, тоже было непросто. В каком качестве он видел себя, ожидая ее? Бывший муж, отец детей или тайный воздыхатель? Боялся ли и он, что в последний момент они передумали ехать?

Я и папа – самый скучный в мире семейный тандем. Но мы старались. Все последние дни, когда я приходила из школы, мы готовились: протерли пыль с книг, постирали шторы, заказали в рыбной лавке рождественский ужин, в кондитерской – кулич без свечей, которые мама не любила. Вместе мы серьезно потрудились, чтобы организовать предстоящие две недели и сделать их более-менее сносными, распределили спальные места.

– Где будет спать мама? – спросила я сразу.

– В моей комнате, – ответил отец. – Я могу спать на диване.

– Нет, – возразила я, – она спит со мной. А Никколо – в своей прежней комнате.

Отец покачал головой:

– Тебе почти пятнадцать, Элиза.

Да, только я не видела ее уже семьдесят восемь дней.

Было уже 17:39. Папа делал вид, будто читает прогноз погоды. Громкоговоритель объявил о задержке поезда – к счастью, не нашего. Я издалека узнала вывешенные в газетном киоске свежие номера подросткового журнала: раньше я иногда просила маму купить мне его, чтобы понять, что такое петтинг, о котором говорят все мои одноклассницы, или пройти тест на тип личности в зависимости от того, как ты красишься. Любишь тушь? Ты романтичная. Тональный крем? Неуверенная. Помаду? Решительная. Для меня эти страницы были словно трактат о подростковом возрасте, а мама всегда в итоге забирала журнал себе и делала тесты сама. Как же ей нравилось ставить галочки в клеточках и потом читать мне результат! «Я выгляжу неуверенной?» Как же мало мы знали самих себя.

В 17:44 я перестала смотреть на детей, пинающих мяч, на напряженное лицо отца, на улыбающихся, похожих на Лоренцо блондинов на обложках журналов. И повернулась на север. Вперилась взглядом в туннель, где скрывались пути, и принялась считать – один, два, три, – как в бессонные ночи, чтобы не утонуть в круговерти вопросов, воспоминаний, мыслей о том, что я не знаю, как мне выпутаться. Сто двадцать, сто двадцать один – и «Интерсити» проткнул фарами темноту. Зеленый нос, горстка грязных вагонов; обычный старый лязгающий состав. Но мне он казался нескончаемым и даже величественным. Как в самый первый раз, когда мы с мамой встречали поезда и она держала меня на руках – в восемьдесят седьмом или восемьдесят восьмом на станции в Биелле.

* * *

Я случайно, когда прибирала в ее комнате на виа Тросси два месяца назад, в середине октября, узнала, что мама – по паспорту Аннабелла Дафне Чони – с восемнадцати до двадцати двух лет играла на бас-гитаре в рок-группе.

Я не просто не подозревала об этом, а даже и вообразить такое не могла.

Если бы мне потребовалось кратко изложить ее биографию на основании того, что я сама лично видела и слышала от нее, я бы написала что-нибудь вроде: «Аннабелла, единственная дочь возрастных родителей, которые ни разу (по крайней мере, в присутствии внуков) не обменялись ласковым словом, выросла в Миальяно – второй в списке самых маленьких коммун Италии. Способностями не блистала, ничем не интересовалась и бросила учебу, чтобы выйти замуж, сбежать, создать новую семью – такую же безнадежную, как и старая».

Я представляю себе эти пронизанные скукой миальянские вечера в комнатке окнами на дорогу, воскресные дни на площади со сверстниками из церковного прихода. Чем они занимались – камни бросали? В государственную гимназию она не прошла; пробовала педучилище – с тем же результатом. Записалась в частный лицей, но до диплома не доучилась: в восемнадцать послала все к черту, бросила занятия, и родители потеряли над ней власть.

Бабушка Текла была ненормальная. В буквальном смысле. Второй человек, подтверждающий мои подозрения, что есть какая-то порча, какое-то проклятие, неизвестно кем насланное на женщин нашей семьи. Но дедушка Оттавио – учитель в начальной школе в соседнем городке – был еще хуже. Суровый и скаредный до такой степени, что никогда не дарил ничего нам с братом, никогда не возил жену и дочь на море, никогда не разрешал моей матери выходить по вечерам. Вечеринки, танцы, пиццерии – все было под запретом. Лишь на одну вещь он не скупился: занятия музыкой. Сольфеджио, гитара, фортепиано. С пяти лет мама была обязана ходить на музыку в школу синьоры Ленци в Андорно. Дед даже купил концертный рояль, чтобы она могла заниматься дома. Он хотел любой ценой сделать дочь музыкантом. И в результате мама, едва ей исполнилось восемнадцать, отплатила тем, что исполняла AC/DC и Led Zeppelin в брюках клеш, лифчике и бандане на праздниках в коммунах Камандон, Камбурцано и Гралья.

Но все это я узнала лишь в этом году, в 2019-м, разбирая последний мамин ящик.

Их рок-группа – целиком женская – именовалась «Лиловоснежки». По газетным вырезкам, собранным в папке, я смогла составить примерное представление о том, какой скандал прокатился по окрестным горам и долинам из-за этой четверки: бесстыжие, полуголые, но при этом, по словам некоторых журналистов, – талантливые, новаторские и обреченные на успех.

Я нашла сотни фотографий и пленок в коробке из-под обуви. Много некачественных снимков – косых, размытых, с пальцем в объективе; но на других, профессиональных, где мама крупным планом, бросалась в глаза ее красота и та загадочная аура, которой окутаны знаменитости. На одной фотографии мама играет, прислонив губы к микрофону, с такой широкой и счастливой улыбкой, какой я никогда у нее не видела. На другой она в обнимку с бородатым хиппи, где-то в толпе, и они целуются, подняв бутылки пива.

После этого открытия я села на пол, ощущая глубочайшее смятение. Я не могла оторвать взгляд от бунтовщицы, которая – тогда она была на тринадцать лет моложе меня нынешней – стояла на сцене под прожекторами так, словно для нее это обычное дело. Эта незнакомка могла бы стать Кортни Лав или Дженис Джоплин, но стала моей матерью. Еще я обнаружила с десяток подписанных видеокассет – там были даты и места концертов, но пока я не могу решиться посмотреть их.

Потому что она, вероятно, чего-то стоила. И раз в восьмидесятом «Лиловоснежки» поехали в Турин выступать на первомайском концерте, то мама могла бы чего-то добиться в жизни, оставить какой-то след, а не превратиться в нашу тень. Она никогда об этом не рассказывала, но я, перебирая фотографии, вырезки, письма того периода, с семьдесят шестого по восьмидесятый, осознаю, как дорога была ей эта четырехлетняя отдушина в ее жизни. Мама, обычно такая неорганизованная, прекрасно справлялась с поддержанием порядка в этом ящике с воспоминаниями.

Однако в канун Рождества двухтысячного, когда я увидела, как она выходит из «Интерсити», меня совершенно не интересовала ее жизнь. И даже хуже: все, чего я хотела, – это снова завладеть ею целиком. И продолжать считать, будто до меня в ее жизни ничего не было, будто мое рождение являлось единственным значимым событием. Я пошла ей навстречу, побежала, бросилась на шею, ощущая себя безжалостным тираном.

Мама долго и крепко обнимала меня. Никколо вышел, волоча два больших чемодана. Отец неуклюже пытался помочь, но был проигнорирован. Я распахнула на маме пальто, прислонила голову к ее свитеру, прижалась ухом к груди, чтобы слышать биение сердца. Мы уже стали одного роста. Два равноправных тела, разделившихся, чтобы вести независимое существование. Но она ведь укачивала меня, переодевала, поила молоком, и это наше прошлое было для меня самым обожаемым мной местом. Как «Луччола», Мукроне, палаццина Пьяченца, «Лиабель».

Теперь мне думается, что ее возвращение в Биеллу и правда было благом по отношению ко мне. Насильно отдалить меня, не дать мне сгноить себя рядом с ней, позволить родиться заново. Но в то время подобные мысли не могли прийти мне в голову.

Дальше я помню, как поезд с лязгом тронулся в сторону Рима, как дети уходили из сквера, пиная мяч, а мы шли к «пассату», смеясь и щекоча друг друга, а потом втроем втиснулись на заднее сиденье.

Вел машину папа, поглядывая на нас в зеркало заднего вида, как таксист.

* * *

Канун Рождества мы провели у плиты. Вначале все были скованы, то и дело случайно толкали друг друга, открывая дверцу или ящик, потом извинялись, опустив глаза, ощущая дискомфорт оттого, что мы опять все вместе на кухне. Хотя я на самом деле была счастлива. Остальные – не особенно; но потом, благодаря Rancid почти на полной громкости и бутылке вина, откупоренной в три часа (мамина идея: «Давайте праздновать!»), все начали постепенно расслабляться.

У нас было запланировано ризотто с морепродуктами и рыбное ассорти в кляре. Папа трудился в поте лица, координируя нашу работу, помешивая тут и там, добавляя соль и перец. Мама взялась перебрать мидии на предмет открытых раковин. Я получила задание приготовить кляр для жарки и все вокруг заляпала мукой и яичным белком, но меня никто не ругал. Никколо неожиданно тоже захотел внести свой вклад. Слэмясь и напевая: I’m a hyena fighting for lion share[17], он отобрал у меня яйца, надел фартук и затеял морковный торт.

Мы не ставили елку – притворяться было незачем. К четырем часам все уже опьянели. В какой-то момент я обвела взглядом папу, маму и Никколо, которые почти что веселились, и меня пронзила мысль: а ведь мы могли бы вот так существовать, скатываясь под откос, называя себя не семьей, а каким-то другим словом. За ужином оказалось, что ризотто переварено, ассорти недожарено, но никому и в голову не приходило жаловаться. Мы откупорили шампанское, прикончили кулич и впервые проговорили до поздней ночи. Как однажды в субботу мама потеряла нас в супермаркете и пришлось делать объявление по громкоговорителю, но мы к тому моменту уже вышли – с шоколадным печеньем под курткой. Как Никколо в третьем классе начальной школы упал с карусели, сломал руку, и потом заставить его носить гипс было целой драмой. Как мама пришла забрать меня из палаццины Пьяченцы («Оставила ее там на пару минут, знаешь, чтобы парковку найти»), а я написала ей на листочке: «Мама, я тебя люблю» – без единой ошибки, в четыре с половиной года. Папа с сияющими глазами слушал рассказы про жизнь, которую он пропустил. Но теперь он был тут, с нами, и я вдруг поняла, что могу простить его.

На следующий день было Рождество, и мы встали в полдень. Организовывать традиционный праздничный обед в этот час не имело смысла, тем более что на улице светило солнце, а на голубом небе – ни единого облачка. Мы быстро позавтракали и загрузились в «пассат», не решив толком, куда ехать. На первом светофоре меня осенило: «Может, на Железный пляж поедем?» И папа ответил, что это отличная идея.

Мы приехали туда к двум, когда все нормальные люди сидят за столом. Мы пытались укрыться от ветра в этом уединенном уголке. Расстелили на песке покрывало, упали сверху, молча разлеглись на солнце – этакая горстка костей каракатицы – в приятном оцепенении, полные счастья, которое мы наконец заслужили.

Вскоре мы с Никколо разулись, сняли носки, джинсы и устроили забег к морю в трусах. Зашли по колено – и тут же выскочили: вода была ледяная. А песок теплый, и мы совали его друг другу в волосы, в рот, за шиворот. Мама с папой говорили о своем, улыбаясь нам издалека и поглядывая, как мы дурачимся. Чем и занимаются обычно с детьми нормальные родители, хотя мы уже были не совсем дети.

Думаю, это было лучшее Рождество в моей жизни. Оно даже, по-моему, залечило все предыдущие.

Вернулись домой мы такие голодные, что сразу же, в полседьмого, поужинали, просто распахнув холодильник и выгребая из него все, что есть: остатки вчерашнего, мясные нарезки, моцареллу, а потом добавили по два куска морковного торта каждому. Несколько раз прозвучали комментарии, что привкус у него странный, но в целом он хорош.

– Что ты туда положил, специю какую-то?

– Ну да, – весело ответил Никколо.

С тех пор как его взяли в «Вавилонию», он ощущал себя реализовавшимся. Отрывал билетики, наливал пиво и – как он сам любил говорить – получал деньги за то, что слушает Misfits живьем. Он собирался вернуться на несколько дней в Биеллу на «великий новогодний рейв». Снова сошелся со своей бывшей и сделал себе тату – ее имя на сердце дракона, – которая наконец-то, после сотни эскизов, стала реальностью. Никколо специально ждал рождественского вечера, чтобы показать ее нам. После ужина он поднялся из-за стола, снял майку, и папа выказал первую реакцию: легкое покачивание головой.

Дракон в красно-фиолетовых тонах, изрыгая пламя, тянулся наискось с левого плеча и хвостом уходил под резинку трусов. Мама, видевшая его не в первый раз, была в восторге. Я подумала, что это чересчур, но сказала, что красиво. Папа поправил очки на носу, напрягся, но смог лишь наморщить лоб и кивнуть.

Пока мы убирали со стола, мне показалось, будто я хожу по яйцам. Вообще все стали какими-то рассеянными: спотыкались, роняли приборы, смеялись без причины. И только когда мы уже перешли в гостиную и уселись на диване перед телевизором, собираясь смотреть «Пиноккио» в девять вечера, нас накрыло как следует.

Говорящий сверчок раскрыл книгу, начал рассказ о дождливой ночи, когда он проскользнул под дверь Джеппетто. И вдруг он уже был повсюду – мелькал по экрану, вещал с потолка. Папа, с недоверчивым видом придвинувшись к Никколо, спросил ошеломленно:

– Ты какого черта туда положил, в этот свой торт?

Глаза у него полезли на лоб, и он не мог ни рассердиться, ни вернуться в нормальное состояние.

– Наслаждайся путешествием, папа, – ответил Никколо – радостный, на пике эйфории. – Семь граммов сказочного суперсканка. – Он поцеловал кончики пальцев.

* * *

У Беатриче дома праздники проходили совершенно по-другому.

Как-то днем перед каникулами, когда у них никого не было, Беа позвала меня к себе, и я своими глазами увидела двухметровую елку – с белым напылением на ветках, всю в украшениях – и несметное количество гирлянд в гостиной и в саду. Я была ошарашена.

– Наверное, классно вы Рождество справляете, – сказала я.

Беатриче повалилась на диван, точно мешок, и вздохнула:

– Не особенно.

Потом позвала меня сесть рядом и положить голову ей на колени: хотела продемонстрировать, как хорошо она делает массаж.

– Каждый год она ставит одни и те же диски, – рассказывала Беа, совершая мелкие круговые движения у меня за ушами. – «Тихую ночь» и Паваротти. Чтоб они сгорели. Накануне мы все идем к Энцо, даже папа и Людо, а утром двадцать пятого встаем в семь утра, как в казарме. Вспомни самую неудобную одежду для дома – последнее, что бы ты надела. Так вот, мы должны это носить. Красный бархат, лоден, и это с бешеным отоплением, от которого мы тут как в сауне. Она выстраивает нас в гостиной у дверей, чтобы мы встречали родственников и улыбались. При том что половину из них она сама ненавидит. И мы должны через силу быть любезными, иначе мама нас убьет. Но за что?

Я слушала и думала, что мне бы понравилось иметь родственников: секретничать с кузенами, отвлекаться от родительских ссор с молодыми веселыми тетушками и дядюшками; вдыхать атмосферу большой семьи, где сообща управляются с тарелками, курсируя на кухню и обратно.

– Да, на кухне у нас Светлана, – отозвалась Беатриче, когда я поделилась с ней своими мыслями. – Жаль, что она не может провести праздники со своими детьми в Украине. С другой стороны, я этому рада, потому что хотя бы могу пойти к ней отвести душу, пока она готовит.

– Ну это ты преувеличиваешь! – засмеялась я.

– У нее там каппеллетти, лазанья, жаркое, и мне можно поклевать – честно, моя мать прямо так и говорит. За столом они с тетей Надей спорят, у кого дети самые красивые, самые хорошие, самые спортивные, самые умные, все в таком роде…

Мне нравилось слушать рассуждения Беатриче, ощущать ее пальцы на затылке, видеть, как она развенчивает идеальное семейство, которое я увидела на Феррагосто.

– Ты не представляешь, какой это ад – для всех, кроме мамы.

Должна признать, что симпатии к Джинерве Дель’Оссерванце я не испытывала. Она пригласила меня на обед, ввела в заблуждение, когда мы с ней познакомились, но потом не только не сдержала слова, но даже сказала Беатриче, что я похожа на бездомную. Сейчас я думаю, что она могла слегка ревновать. Потому что я в некотором смысле отнимала у нее дочь: Беатриче при любой возможности делала уроки у меня. А может, мать Беа всерьез боялась, что я помешаю строить ее великолепное будущее. Как же она ошибалась.

– Ты не поверишь, – продолжала Беатриче в тот день – а было это то ли двадцатого декабря, то ли двадцать первого, – но больше всего я ненавижу, когда мы начинаем фотографироваться. У мамы просто мания. – Она перестала массировать меня и потянула вверх, чтобы я села и слушала внимательно. – Мама все снимает сама – своим «Кэноном», который целое состояние стоит. И выдает восемь-девять пленок. На родственников отца она тратит три кадра – кое-как, наспех, только ради приличия, а вот на нас отрывается. Ставит нас у камина, сажает на пол вокруг елки, а если на улице снег – вытаскивает в сад. Заставляет держать в руках фигурки из вертепа, зажженные свечи – и никогда не бывает довольна. Настоящие фотосессии, причем обязательно до еды, потому что потом помада сотрется и живот будет выпирать под одеждой. А мы все голодные. В конце отец должен снимать ее, и это целая катастрофа. Никогда не садимся за стол раньше двух. В два, в полтретьего.

Все это Беатриче рассказала мне больше забавляясь, чем всерьез, и я заключила, что, как бы там ни было, Рождество у нее празднуется все же лучше, чем у меня. Мы решили, что пусть пройдет основная часть праздников, и потом мы увидимся – после святого Стефана, в один из этих мертвых дней перед самым Новым годом. Встретимся на площади с бастионом или погуляем на пляже вместе с моей матерью: Беатриче хотела с ней познакомиться.

Вместо этого она позвонила мне двадцать шестого, в девять тридцать утра.

Позвонила ровно в тот момент, когда отец на кухне кричал как сумасшедший:

– Ты соображаешь, что ты нам наркотики подсыпал? Наркотики, господи боже мой!

Брат мялся на стуле, поигрывал печеньем к завтраку, попытался даже надеть наушники, но отец вырвал их у него и швырнул в стену. Я еще никогда не видела его в такой ярости. Мама тем временем кусала ногти, стоя поодаль у окна и не решаясь принять чью-то сторону.

В общем, когда зазвонил телефон, только я одна и была в состоянии ответить. Я подняла трубку и едва успела сказать «алло», как Беатриче выпалила:

– Надо увидеться.

– Сегодня? – удивилась я; мне не терпелось вернуться на кухню, проследить, чтобы мама снова не поругалась с отцом и не решила тут же опять вернуться в Биеллу.

Беатриче ответила:

– Прямо сейчас, это крайне срочно.

Так она никогда раньше не говорила. Не можешь сообщить по телефону, в чем дело, подумала я, а у нас тут тоже чрезвычайная ситуация. Но ей я ничего не сказала: такой у нее был тон.

* * *

Мы встретились через четверть часа на бельведере. Когда я приехала, ее скутер уже был на месте. Я узнала ее со спины: волосы собраны в хвост, сидит на спинке последней скамейки – той самой, где мы с Лоренцо чуть не стали официально влюбленными.

Я подошла – и обомлела. Искаженное лицо, синяк у виска. Тональный крем и тонкий слой помады на губах не помогли ничего замаскировать. А глаза так опухли, что она даже не смогла их накрасить. Я поняла, что она плакала всю ночь.

– Что случилось?

Я осталась стоять. Беатриче не ответила. Она глядела на приближавшийся с запада холодный фронт. На огромные черные тучи, бросавшие на море широкие тени, похожие на острова. На сгибавшиеся под сильным ветром деревья.

– Я должна была догадаться сразу, – сказала она, – потому что, когда пришло время фотографироваться, папу и бабушку с дедушкой она просто проигнорировала.

– Это кто – она? И что у тебя со лбом?

– Да и нас щелкнула всего четыре-пять раз, даже не настраивая фотоаппарата. Попросила отца не делать никаких портретов, а только один совместный с нами снимок. Обняла нас, и мне показалось, что у нее на глазах слезы. Но ты же знаешь вот это чувство, когда не желаешь ничего видеть? Я сама разбила голову об стену: вдруг поможет не думать.

Она говорила спокойным, нейтральным тоном, словно излагала какие-то ординарные вещи, события из чужой жизни.

– И когда папа уже почти убрал фотоаппарат, она вдруг сказала, что хочет еще одну. Со мной. – Беатриче взглянула на меня. – Вдвоем.

Теперь я размышляю о значении этой последней их совместной фотографии, о том, какой вес она имела в ее жизни.

Я села. Смотреть на нее было мучительно. Впервые мне стало жаль ее, такую подавленную, не накрашенную, человеческую – и все равно такую красивую и сильную.

Я погладила ее руку, она отдернула ее.

– Она настояла на том, чтобы открыть шампанское, а не спуманте, и сама захотела произнести первый тост и всех поздравить. Сказала, что любит нас больше всего на свете, что дети – это все, что они все тебе возмещают, что мы все особенные и вырастем замечательными людьми. К еде не притронулась, с тетей Надей словом не обмолвилась, и… – Она замолчала.

– Ну, говори, – встревожилась я.

– В шесть часов все ушли, даже Светлана, и мы сидели на диване и смотрели телевизор. Мама взяла пульт, сделала потише и спросила: «Ну что, хороший был день, правда?» Никто ей не ответил. – Беатриче теперь говорила с усилием. – А я даже подумала: иди ты в жопу вместе со своим дурацким днем. Потом она еще убавила громкость, и папа с Людо возмутились. Она посмотрела на нас всех и сказала: «Я должна вам кое-что сказать». У нее потекли слезы, но она продолжала улыбаться. И сказала: «Мне не хочется, но сказать нужно. Простите, но у меня опухоль».

У меня внутри, в животе, словно разверзлась пропасть.

– Вот прямо буквально: «Простите». И потом сказала, что у нее опухоль в груди, злокачественная, и что завтра у нее операция, а потом будет химиотерапия, радиотерапия… – Беатриче разразилась слезами. – И что она специально не говорила раньше, чтобы не портить нам Рождество.

Я с безошибочным чутьем подростка поняла, что теперь больше уже ничего не будет как прежде. Это была мама Беатриче, не моя; это их жизнь рушилась. Но что такое дружба? Ни кровных уз, ни юридических; ни прав, ни обязанностей. Я просто была рядом, на этой скамейке, и проваливалась в эту пропасть вместе с ней. Я обняла ее крепко-крепко. Вытирала ей слезы, пыталась вобрать в себя ее отчаяние. А она, закрывая лицо руками, кусая их, чтобы отвлечься на боль, протестовала:

– Это несправедливо, Элиза! Она умирает!

– Нет, все будет хорошо, – пробовала я утешить ее, сознавая, что лгу. Потому что слова нужны как раз для этого: дать надежду, обмануть, приукрасить, улучшить. Но реальность не такая, и ей плевать на наши желания.

Я держала ее изо всех сил, стараясь смягчить удар, защитить ее своими мышцами и костями, всем своим телом, убедить ее, что она может уцепиться за меня, и я не дам ей упасть, я полечу вместе с ней. Я безмолвно пообещала ей, что сделаю все, лишь бы однажды снова увидеть ее счастливой; возможно, дружба как раз и есть это обещание.

– Она сказала, что уже присмотрела себе парик, очень красивый, и к лету она настолько оправится, что мы снова поедем в Нью-Йорк; что в больнице она будет ходить только в шелковых халатах и вскружит голову всем медбратьям, но это все туфта. Она не поправится. Я знаю, чувствую.

Она оттолкнула меня, вскочила, пнула свой скутер, мой – и обессилела. Потому что самое худшее было не впереди, оно происходило сейчас: незнание, ожидание. Чего? Того, о чем нельзя даже упоминать. Закрытые окна, запах лекарств, молчание, в которое погружаются все комнаты, когда в доме тяжело больной; иссякающая постепенно радость.

Твою жизнь всегда разрушает какая-нибудь новость, и потом ты можешь сделать глубокий вдох, успокоиться, поверить, будто надежда еще есть, пытаться найти в результатах анализов улучшение в ноль целых с запятой, убеждать себя, что выход найдется, когда вызовут очередное светило, потому что реальность не может быть так жестока.

Но она жестока. И хотя тем ветреным утром в День святого Стефана, на бельведере, перед потемневшим морем с пробиравшимися на Эльбу паромами, нам с Беатриче было всего по четырнадцать, мы уже знали, что будущее – это такое время, которое лишь отбирает и ничего не прибавляет.

Часть II

Несчастье и восприятие

(2003–2006)

13

«Достояние навеки»

Минуло два дня с прочтения этих дневников. И что по существу изменилось в моей жизни? Ничего. Правда, сегодня я под надуманным предлогом ушла с работы пораньше – так, без причины, просто захотелось. Прошагала мимо химчистки, но внутрь не зашла, хотя мне нужно было забрать две куртки. И даже не почувствовала себя преступницей оттого, что задержала оплату счета за коммунальные услуги.

Я себя не узнаю: эта бунтовщица не я. На самом деле я просто все время думаю о нас двоих в Т. в начале двухтысячных. Я так долго душила их, эти воспоминания, что теперь они извергаются наружу, точно гейзер. И они не поблекли, не перепутались, напротив – очень даже полны жизни.

Я не иду в сторону дома, а делаю крюк и в итоге оказываюсь вне привычного маршрута. Ощутив себя дерзкой, продолжаю двигаться к тем районам, куда никогда в жизни бы не пошла. И совершенно случайно оказываюсь в наиболее чуждом для себя месте – в пассаже Кавур. Я останавливаюсь перед витринами с зашкаливающими ценами, гляжу на сверкающие платья и драгоценности. Рядом с собой на стекле обнаруживаю отражение Беатриче, которая указывает на сумочку, с сомнением приподняв бровь, потом – уже более решительно – на шарф.

Я замечаю винный магазин, и меня вдруг охватывает желание купить бутылку и отпраздновать. Но что? И с кем? Этого я не знаю. Однако пока еще только полшестого, и времени у меня предостаточно. Я проскальзываю в дверь, спрашиваю бутылку пино бьянко – из тех, что получше. Расплачиваюсь, выхожу, с восхищением смотрю на гирлянды и ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Хоть у меня и нет подруг с большой буквы, я все же могу рассчитывать на трех соседок, которые живут в квартире надо мной и которые мне симпатичны. Решаю выпить вино с ними и возвращаюсь домой. Не предупреждая по телефону, не рассуждая. Я становлюсь такой же импульсивной, как моя мать.

Звоню в дверь, открывает Дебора.

– Вы никуда не собираетесь? – спрашиваю я. – Я не помешаю?

– Куда мы можем собираться? Ты что, нас не знаешь, что ли?

Мы общаемся с тех пор, как они сюда переехали, с 2016-го или 2017-го. Сначала одалживали друг у друга сахар, яйца и вообще то, чего не доставало в холодильнике в воскресенье вечером, когда магазины уже закрыты. Потом начали болтать; выяснили, что мы все приезжие, провинциалки, и это нас объединило.

Я снимаю пальто, иду за Деборой через узкий темный коридор, типичный для таких старых домов в историческом центре, где снимают жилье в основном студенты или без продыху работающая молодежь. Деборе на вид лет двадцать семь, она изучает антропологию на курсах при университете и на полставки работает промоутером. По-моему, она только что откуда-то вернулась, потому что на голове у нее кепка «Нинтендо».

Мы вваливаемся на кухню, где за столом сидят Клаудиа с Фабианой, в трениках и тапках, как всегда по будням вечером. Уже без макияжа, волосы собраны наверху заколкой-крабом, перед каждой – чашка ароматного травяного чая.

– Девочки, я принесла вино, – объявляю я.

Девочки оживляются. Клаудиа отправляет чай в раковину, открывает буфет и достает бокалы.

– Что празднуем? – интересуется она, отчего я впадаю в ступор, не зная, что сказать. Правда в том, что за последние сорок восемь часов я исписала сотню страниц. Сотню! Это кажется невозможным, неслыханным. Да, опять я завела свою песню, знаю. И все же…

– Ничего, просто уже почти Рождество… – лепечу я.

– Худшее на свете! – отзывается Фабиана. – Я даже на один день вырваться не могу. Двадцать шестого надо на работу. Эксплуататоры.

Клаудиа протягивает мне штопор. Я открываю бутылку, наливаю всем вина.

– Найди что-нибудь другое, уволься, – вырывается у меня. Я вообще не из тех, кто дает смелые советы, но сегодня я другая, анархическая. – Пошли все к чертям, возвращайся в Апулию, создай себя заново.

Они втроем смотрят на меня с некоторым удивлением, молчат. Создать себя заново? В тридцать лет, в этой стране? Что я несу?

Телевизор работает на минимальной громкости. Мы чокаемся за нас и за наше выживание.

– Ненавижу своего шефа, – заявляет Клаудиа, расслабившись.

– Я своего во сне вчера видела. Закрыла его в морозильной камере. Хотела работать в колбасном отделе с той мегерой, – говорит Фабиана. – Она, по крайней мере, на мои сиськи не пялится.

Дебора смакует вино и, осознав, что на голове у нее до сих пор рабочая кепка, срывает ее и швыряет в противоположный угол кухни. И вытягивает ноги на диване.

– А я хочу убить своего бывшего. Так и сыплет сердечками под всеми провокационными фотками моих подруг.

– А ты себя запустила, – укоряет ее Клаудиа. – С тех пор как он тебя бросил, ты на пугало похожа. Посмотри на себя! У тебя на легинсах дыра.

– И что? Я же не Россетти.

Мне давно следовало привыкнуть. Всегда, в какой бы беседе я ни участвовала, особенно здесь, неизбежно в какой-то момент выстреливает ее имя. И я каждый раз опускаю взгляд, покусываю губы, чтобы отвлечь себя от замешательства, от пронзившего тело озноба, – конечно же, это быстро проходит. Я словно бы совершила ограбление двадцать лет назад и теперь боюсь, что все всплывет (это все из-за джинсов?). Нелепый, но неизменный страх. Потому что вокруг каждый день твердят о Беатриче. Все указывают на нее как на пример – не важно, хороший или плохой. Все в курсе того, что она сказала, что сделала, словно это лично их касается.

Дебора, подскочив на диване, хватает пульт и прибавляет громкость. Фабиана и Клаудиа тоже во все глаза уставились на экран. Там парень, некий Даниеле, загорелый, с ухоженной бородкой, с завивкой волосок к волоску. Сидит в гостевом кресле на каком-то шоу и что-то говорит убитым голосом.

– Так я не поняла, – прерывает его ведущая, – это правда или нет, что вы должны были пожениться?

Парень смотрит на нас. Как мы сидим у себя дома. И с волнением признается:

– Я еще никому этого не говорил, Барбара, клянусь тебе. Но на Феррагосто, когда мы были на острове Форментера, я сделал ей предложение.

– И она?

– И она сказала «да».

– Брехун! – взрывается Дебора.

– Один месяц? Два? – считает Фабиана. – Сколько они были вместе, он и Россетти? Да он уже на всех каналах женихом представляется.

Они спускают собак на этого качка, который теперь плачет. Они про всех ее мужчин знают: с кем Беатриче встречалась, с кем просто флиртовала. А я знаю лишь одного, и вот теперь начинаю думать о Габриеле.

Он бы такого никогда не сделал. Не выставил бы себя на сцену, под лучи прожекторов, не распространялся бы о полуночном купании голышом, о целых днях, проведенных безвылазно в номере гостиницы. За все это время Габриеле ни разу не проговорился не только прессе, но и вообще никому из тех, кого я знаю, – что был с Беатриче. И не один-два месяца, а несколько лет. И что был у нее первым. Он, как и я, хранил полное молчание. Держал секрет при себе. К горлу подкатывает волна ностальгии, чувство товарищества, какой-то общей принадлежности, и я вскакиваю со стула, придумав оправдание, будто мне срочно нужно приготовить ужин.

Я сбегаю, оставив наполовину полный бокал. С мыслью, что в последние два дня я уже столько лжи нагородила, словно у меня вдруг появился любовник.

* * *

Я открываю дверь квартиры, раздеваюсь, бросаю все – сумку, шарф – как попало на комод. Бегу в комнату, сажусь за компьютер, набираю имя: «Габриеле Мазини» в популярных соцсетях. Да, у меня тоже есть аккаунты, но в них ничего: ни фотографии, ни одного слова. Они нужны не для того, чтобы меня нашли, а для того, чтобы тайком подлавливать других.

В строке поиска я набираю «Габриеле Мазини из Т.», но интернет не выдает ничего подходящего. Как и на «Габри Мазини». По возрасту – я подсчитываю: сорок – тоже мимо. По интересам – мотоциклы – опять не то. Все или слишком старые, или слишком молодые, или блондины, или шатены, или поседевшие. Время идет, а у меня ничего не движется. Не могу его найти. Я расстроена, но не удивлена.

Габриеле никогда не стремился привлекать к себе внимание. И даже так ни разу и не дал Беатриче сфотографировать себя для этих проб, которыми она так загорелась. Он был красив как Аполлон, в сто раз красивее Даниеле. Я даже больше скажу: задолго до того, как Беатриче превратилась в несравненную «Мавританку» и заблистала на всю планету, Габриеле-мавританин блистал в переулках старого города Т. Он выходил из дома в рабочем комбинезоне, и все матери и дочери, онемев, провожали его взглядом. Ему достаточно было щелкнуть пальцами, чтобы попасть на подиум, на телевидение. Он мог бы иметь любую женщину, рушить браки, жить за счет богатых миланок, бывавших в Тоскане на отдыхе. Но остался в своем уголке, покуривая косяк и глядя мультики Миядзаки, довольствуясь своей жизнью – неповторимой, цельной, без лжи и чар, вдвоем с девчонкой – пусть и особенной, но все же в те времена просто четырнадцатилетней пигалицей.

Я закрываю интернет и открываю Word. Возвращаюсь к любовнику. Потому что это правда, он у меня есть: это текст, который я пишу. И который до сих пор не знаю, как назвать: выпуск пара, дневник, роман? Но определения не имеют значения.

Я вспоминаю один из тех дней, когда Россетти еще не появилась. Была только Беа в бикини, растянувшаяся рядом со мной на песке на пустом пляже: сезон еще не начался. Она загорала, чтобы «подсушить прыщи», а я, завернутая по своему обыкновению в длинную и широкую, точно ночнушка, футболку, повторяла Фукидида. Широкое беспокойное море, островки и корабли до самого горизонта, история, которая, если писать ее со всей возможной точностью, становится, по словам Фукидида, «достоянием навеки». В какой-то момент мне надоело повторять «Историю Пелопоннесской войны» к завтрашнему опросу, и я спросила:

– А как вы с Габриеле познакомились?

Беа распахнула свои легендарные глаза, сделавшиеся на ярком солнце яблочно-зелеными.

– Помнишь мастерскую Дамиано? – начала она. – Прошлым летом у меня на скутере тормоза забарахлили, и я отвезла его туда чинить. Мама ждала меня в машине, даже двигатель не глушила. Я зашла и наткнулась прямо на этого потрясного красавчика, Эли. С голым торсом. Руки в масле, валяется под мотоциклом, помогает Дамиано. И тогда я скрылась из поля зрения матери.

Я думаю: как это было просто в четырнадцать лет. Ты заходишь куда-то – в мастерскую, в библиотеку, не важно, – и тут же начинается история любви, разрушительной, на всю жизнь.

Габриеле, со своим неграмотным итальянским, с тремя классами средней школы, должно быть, на лету схватил, что в этой девочке есть что-то необыкновенное. По словам Беа, они «взглянули друг на друга – и мир остановился». Потом она уже явно начала приукрашивать, привирать, выдумывать детали, потому что ее конек – не хроника, а роман.

Лучше всего я помню – и, вероятно, это единственный правдивый кусок в ее истории, – что на страже за помутневшим стеклом стояла колдунья Джинерва: с кондиционером на полную мощность, с идеальной укладкой и со страстным стремлением скорее попасть в свой излюбленный бутик. Беатриче понимала, что нужно срочно ловить момент, и потому, пригнувшись, прокралась в кабинет Дамиано, вырвала из блокнота листок, написала свое имя, домашний телефон и дала указание: «Когда будешь звонить, представься Винченцо из фотостудии Бараццетти». И назначила свидание на следующий день у дамбы на том самом пляже, где мы теперь лежали.

– Погоди, ты сама ему назначила свидание? – недоверчиво переспросила я.

Беатриче села, серьезно посмотрев на меня:

– Если рядом с тобой что-то сверкает, почему бы это не схватить?

* * *

Что-то я совсем увязла, Габриеле уже направляет мою руку. Надо бы навести порядок в моем повествовании, снова выйти на нужный курс.

– Отбирай главное, – принялась бы наставлять меня Беатриче. И действительно, не могу же я описать целиком весь 2001-й, 2002-й, всю нашу юность.

– Соблазняй, – приказала бы она. Но я тут одна, соблазнять мне никого не нужно. Я открываю дневники, перелистываю их, чтобы освежить память. С того жуткого Дня святого Стефана, на бельведере, и до весны 2003-го не произошло ничего заслуживающего упоминания. Что касается лично меня, то я лишь научилась взрослеть без матери.

Беатриче компенсировала эту пустоту, обманывала ее. Она – и я сейчас с волнением осознаю это – не давала мне жить дистанционно, как я всегда делала и как снова принялась делать после нашей с ней ссоры. Я была уверена, что ненавижу ее. И я ненавижу ее до сих пор.

Тем не менее теперь я почему-то надеюсь, что была для нее такой же заземляющей силой, как и она для меня, особенно в том трагическом 2003-м.

14

Возвращение соек

Прошу, сделай так, чтобы он там был.

Хоть я и знала, насколько это маловероятно, но все-таки перед выходом из школы очень надеялась его увидеть. Прислонившегося к капоту машины, с сигаретой в углу рта. Я закрыла глаза, задержала дыхание и переступила порог. Спустилась на две ступеньки, сказав себе, что, возможно, вероятность все-таки есть.

Открыла глаза и вместо него увидела отца.

Я ненавидела одиннадцатое апреля, потому что каждый год вновь подтверждалось, что я ничтожество и что мои желания не исполняются.

Папа там был единственный, кому за пятьдесят. Все остальные – парни, едва получившие права, жаждущие засунуть язык в рот своим подружкам. Отец, как и они, припарковался во втором ряду с аварийкой, только волосы у него были с проседью и борода как у бен Ладена (и это еще не рекорд). В руках – штук двадцать роз, на лице – неуверенная улыбка человека, отважившегося на сюрприз.

К моему обычному ежедневному дискомфорту прибавилось еще и какое-то особое, злобно-неистовое разочарование. Мне захотелось пройти прямо к скутеру, не глядя на него. Но разве я могла? Он застыл столбом, скособочившись, такой беззащитный среди всей этой молодежи. Я почти что растрогалась.

И пошла ему навстречу.

– Что ты тут делаешь? – спросила я оскорбленно.

– Отвезу тебя в одно место, – ответил он, протягивая мне цветы. – Сегодня ведь твой день рождения.

Да, только я не хотела его праздновать. Вообще никак. Настаивала на этом. Никаких тортов со свечами, пиццерий, списков гостей, которые не придут. Я взяла розы, стараясь на них не глядеть. Они были красные.

– Я же просила, никаких вечеринок.

– Так и будет.

Я обернулась проверить, кто на нас смотрит. Никто. Но в разгаре подросткового возраста я жила с навязчивой идеей, что каждую секунду все за мной наблюдают. Сейчас я не могу понять, как мне удалось увязать этот эгоцентризм с убеждением, что я полное ничтожество.

Мои одноклассницы разъезжались на обед. Кто, сияя, вместе с парнем, а кто в одиночку на своем скутере. Никто не заметил цветов, никто меня не поздравил.

– Пообедаем в городе, потом сюрприз? – настаивал отец.

Жалкая правда заключалась в том, что альтернатив у меня не было.

Я забралась в «пассат», бросила розы на заднее сиденье и заметила записку, но читать не стала. Папа тронулся, я опустила стекло: стоял волшебный солнечный день. Чтобы отвлечься, я нашла радио радикальной партии.

За два года и четыре месяца, прошедшие с тех пор, как я прервала свой рассказ, кое-что, конечно, изменилось.

Двенадцатого сентября две тысячи первого я впервые пошла в газетный киоск в твердой решимости что-то понять. Днем раньше я внезапно открыла для себя историю и тот факт, что являюсь ее частью. Я увидела, как «Боинг-767» целится в бок башен-близнецов, как люди выбрасываются в пустоту с сотого этажа, как сталь и цемент в один момент превращаются в столб пыли. Кто тогда еще не родился, может поискать видео в интернете. А кто, как я, все видел, был вырван из повседневности и брошен в необъятную, пугающую реальность; поначалу даже невозможно было поверить, что это не кино.

До этого я еще ни разу не читала газет и не знала, какую взять. Выбрала «Манифесто» за заголовок: «Апокалипсис». И с тех пор каждое утро являлась в класс с газетой под мышкой, ощущая себя взрослой, и даже заработала несколько взглядов. Каждый день я внимательно изучала хронику и тематические статьи. Вот и одиннадцатого апреля две тысячи третьего, пока отец вез меня за город праздновать мой семнадцатый день рождения, я слушала оппозиционное радио, погрузившись в дебаты о войне в Ираке, о Буше, о Саддаме Хусейне и распространении демократии и взволнованно размышляя, что через год уже смогу голосовать. Закинув ноги на приборную доску, не пристегнув ремень, незаметно поигрывая во рту пирсингом, который был у меня теперь на кончике языка.

Я изменилась – но не радикально, слегка. И если и обхожу молчанием некоторые годы, то, повторюсь, лишь потому, что жизнь и писательство – разные вещи. И еще потому, что, как научила меня Беатриче, роман не терпит незаполненных дней, медленного вызревания событий, миллиметровых и миллиграммовых изменений в теле. Роман требует ускорений, напряжений, драматических сцен.

* * *

Отец припарковался у «Чезари» – популярной траттории на пляже в районе Фоллоники. Я выключила радио, подождала, пока он выйдет, перегнулась к розам и прочитала записку.

«Мои самые сердечные поздравления, Элиза, – было там написано. – Твой папа».

Я зацепилась за «сердечные», потом за «твой». За напряжение, сквозившее за этими двумя словами. Для романа это, конечно, не лучшая деталь, но мы с отцом провели несколько сотен вечеров рядом на диване, вдвоем, глядя в телевизор; а еще в сезон винограда папа мыл мне его по утрам перед уходом на работу. Сколько тележек мы вместе наполнили в супермаркете, сколько новостей обсудили за ужином с бокалом красного вина на каждого; сколько было недель и месяцев, в которые не происходило ничего, но которые в совокупности породили какой-то необыкновенный эффект, раз теперь эта записка так меня тронула.

Я положила ее в карман и побежала догонять отца. Зашла в ресторан, увидела его со спины, услышала, как он просит столик на двоих, и на мгновение даже всерьез подумала обнять его. Потом он обернулся, и я зажалась.

Было два часа, посетители заказывали десерты, размешивали сахар в кофе. Мы заняли место в углу с видом на море. Пляжи еще не работали – они должны были открыться после Пасхи. Пустой берег, заброшенный, без зонтов. Я быстро оглядела другие столики: все парами или семьями. «А мы кто?» – спросила я себя.

– Спасибо, – я показала на машину, имея в виду цветы.

Отец дернул плечами и притворился, будто читает меню.

Мы заказали одно и то же: спагетти с моллюсками и окуня, запеченного в соли. Папа налил воды, и мы помолчали немного; он разглаживал салфетку, я грызла хлебную палочку. Потом он решился заговорить:

– Мне бы хотелось поговорить о твоем подарке.

– Мне ничего не надо. – Я читала «левую» «Манифесто», и моя позиция по вопросу потребительства была очень жесткая.

– Возможно, тебе пора сменить скутер.

Я вытаращила на него глаза: ни за что бы не подумала, что он решит предложить мне нечто подобное.

– Уже нет смысла, – ответила я. – Через год я получу права.

– Но он тебя уже три раза подводил!

Я невольно улыбнулась. То ли записка на меня подействовала, то ли тот факт, что мне уже семнадцать, но, в общем, я сказала:

– Ты откопал мне единственный в Т. «кварц», самый отвратительный на свете; все надо мной смеялись из-за него, а ты даже ничего не заметил!

Папа тоже улыбнулся:

– Это был отличный экземпляр, крепкий и надежный.

Мне вспомнился тот удушающе жаркий день. Мы, должно быть, жили в Т. уже недели две, когда папа постучался в мою дверь, заявляя, что у него для меня кое-что есть. Мама куда-то ушла, Никколо спал. И я решила пойти за отцом – вниз по лестнице, потом на улицу, во двор – только от скуки. Он с гордостью показал мне «кварц». Я оглядела помятый бампер, проржавевшую выхлопную трубу и поразилась, насколько же он уродлив.

– «Спасибо, не надо» – так ты мне тогда ответила. И что «в Биелле никто на них не ездит». К счастью, тут спустился твой брат и убедил тебя попробовать. – Отец засмеялся. – Вот кто тогда воодушевился из вас двоих.

Принесли спагетти. Я, склонившись над тарелкой, осознала, что теперь у нас есть общие воспоминания. У папы и у меня.

– Не буду его менять, – заключила я. С этой колымаги началась моя независимость. – Ты был прав.

Папа кашлянул, вытер рот салфеткой. Но я успела увидеть, что он растроган.

* * *

После обеда мы поехали дальше. Больше часа отец вел машину на юг, упорно скрывая от меня место назначения. В Аурелии он съехал с шоссе, свернув на раздолбанную проселочную дорогу. Дома, фермы, заправки – все следы человеческой деятельности исчезли; осталась лишь монотонная равнина, покрытая каменными дубами. Когда местность вокруг стала болотистой, я заволновалась:

– Куда ты меня везешь?

– Не переживай, чуть-чуть осталось.

Через десять минут появилась большая коричневая табличка с надписью: «Природный парк Сан-Квинтино».

У меня внутри все опустилось.

– Я все варианты перебрал, – сказал отец, заглушив двигатель.

На парковке, кроме нас, было лишь два несчастных автомобиля.

– Купил тебе бинокль 8×42, кепку с козырьком и защитный костюм, чтобы их не беспокоить.

– Кого – их?

– Птиц.

Он шутит, что ли? В те времена я видела мир в черно-белых тонах: поэзия против математики, природа против культуры. Я много говорю о противоречиях, но это теперь; тогда компромиссов не существовало. На третьем году лицея естественные науки были занятием для идиотов, которые коллекционируют бабочек, а вот поэты – да, поэты все в этой жизни понимали.

Папа протянул мне зеленую кепку с надписью «bird-watcher»[18], в точности как у него. Я попыталась устроить бунт:

– Ты иди, а я тебя тут подожду, поучу греческий.

Папа вышел, обошел «пассат» кругом, распахнул мою дверцу.

– Выходи, – серьезно сказал он. – Я сыт по горло твоими отказами. Ты слишком закрытая, замкнутая, это нехорошо.

Я, фыркнув, вылезла. Отец открыл багажник и всучил мне брюки и флиску с магазинным ярлыком, а еще пару трекинговых ботинок, тоже совершенно новых: все зеленого цвета, как и кепка.

Я не двигалась с места, пока папа энергично заканчивал приготовления.

– Уже и так поздно, мало шансов встретить сойку. Переоденься и разгрузи рюкзак – возьми только бинокль и флягу, прошу тебя, остальное оставь в машине. Давай!

Птицы превращали его в фанатика. Я огляделась: ни туалетов, ни кафе, где можно было бы переодеться. Забравшись обратно в машину, я, стиснутая сиденьями, стала возиться с новой одеждой. Хоть мы и близкие родственники, но без штанов перед отцом я стоять не собиралась.

Вышла я, экипированная словно парашютист. Отец поправил мне кепку, велел говорить тихо, шепотом, и – «ради бога» – не шуметь. Мы углубились в заросли пробковых дубов. Воздух был влажный, тяжелый. Нашим целевым видом, как принято говорить, была та самая сойка, вернувшаяся из Африки для гнездования и размножения. Любовь заставляла ее терять осторожность и выходить из укрытия: нам нужно было занять позицию и ждать. И все.

Мне гораздо больше нравились коты, чем птицы. Они, по крайней мере, хоть погладить себя давали и приходили на зов. А эти сойки так прятались, что их словно и не существовало. Мы полчаса провели под миртовым деревом. Стоя, в тишине. Папа – прислушиваясь, с наведенным биноклем, максимально сконцентрировавшись. Он узнал морского зуйка, авдотку, прошептал мне:

– Смотри! Скорей!

А мне было семнадцать, и полагалось мне быть не здесь и заниматься совсем другим! Я даже толком не знала, как его держать, бинокль этот чертов. Наверное, с полсекунды я видела какое-то пятно…

Потом мы прятались под миртами еще целую вечность. К половине седьмого мы так и не увидели ни намека на сойку. Я ужасно хотела домой, но папа был так возбужден, что я не решилась ничего сказать.

Мы укрылись в шалаше, чтобы пофотографировать птиц. Папа вытащил из рюкзака свой новенький цифровой «Контакс-Н» с телеобъективом (что особо подчеркиваю, поскольку в дальнейшем он сыграет ключевую роль) и запечатлел десятки редких птиц, находящихся на грани исчезновения. За исключением сойки.

Мы вернулись к реке. Меня до чертиков достало слушать щебетание, попискивание, жужжание насекомых. Отсутствие слов угнетало, грязь и комариные укусы – лучше и не вспоминать.

– Классический случай, – прокомментировал отец, остановившись на берегу. – Поставить цель и не достигнуть ее.

Он заметил цветок. Отложил «Контакс», достал «Поляроид» – тот самый, которым пользовался в прежние, счастливые времена, фотографируя мою мать. Потратил несколько минут, настраивая угол и освещение. Начал считать вслух, словно бедный цветок мог сбежать. И нажал на спуск. Вышла бесцветная карточка. Папа подхватил ее, сунул в блокнот. Через четверть часа она проявится, но отец не станет торопиться: вернется домой, закроется в супружеской спальне, где уже давно спит один, сядет на стул, где, как у любого разведенного мужчины, который упорно не заводит новых отношений, скопилась гора брюк, – и тогда уже перевернет фотографию. Вознося молитвы, чтобы вышло хорошо.

– Теперь едем домой?

– Подожди, я еще одну сделаю.

– Нет! – Я теряла терпение. – Это мой день рождения, не твой.

Папа остановился, взглянул на меня. Наверное, понял, что уже поздно.

– Ладно, пойдем назад.

Мы развернулись – и вдруг услышали шелест. Призыв и ответ с дерева неподалеку. Папа рванулся за биноклем, навел резкость. На его лице расплылась экстатическая улыбка, и он прошептал:

– Эли, это сойки! Самец и самка!

Я тоже навела объектив, стараясь изо всех сил сделать все правильно. Замерла, почти перестав дышать, и различила в перекрестье линз голубое оперение, черный клюв, зоркий глаз, чужеземную и таинственную красоту. Это было настоящее чудо.

И тут у меня зазвонил мобильник.

* * *

Вокруг мгновенно образовалась тишина.

Я бросилась к рюкзаку, торопясь заткнуть телефон.

– Твою ж мать! – закричал отец. Второй раз (первый был, когда мы съели торт с марихуаной) я слышала, как он ругается. – Неужели нужно было объяснить тебе, чтобы ты выключила телефон? Сама не могла догадаться? Черт возьми! Ты помешалась на этой штуке!

Телефон не находился. Ни во внешнем кармане, ни во внутреннем. Ну где же он? Сойка давно улетела. Исчезла с такой скоростью, что, может, она нам вообще привиделась. Наконец телефон нашелся. Папа смотрел на меня с глубоким разочарованием, а я держала в руке телефон, который продолжал звонить.

– Это Беатриче, – сказала я, оправдываясь. – Я должна ответить.

И побежала прятаться за деревом.

– Алло? – Связь была плохая. – Беа, ты меня слышишь?

– А ты где? Ужасно плохо слышно.

Тем утром мы не виделись: Беатриче не пришла в школу, что в тот период случалось часто.

– Моя мама сказала, что хочет поговорить с тобой.

– Что? – Я решила, что не расслышала.

– Мама. – Она выделила запретное слово. – Завтра днем. Приходи, пожалуйста.

– Конечно, приду.

Я не верила своим ушам. Про мой день рождения она забыла, подумала я и тут же почувствовала себя виноватой. Со всеми этими событиями, Элиза, постыдилась бы!

– Поздравляю, – сказала Беатриче. – Сегодня был тяжелый день, но я не забыла. Я тебе даже подарочек приготовила.

У меня на глаза навернулись слезы.

– Завтра увидимся, – пообещала я.

– В три часа в берлоге?

– Ок.

Я положила трубку. Проверила новые сообщения – ничего. Никколо точно забыл. Мама прислала эсэмэску в восемь утра, перед сменой, потом еще одну в обед. Она от них просто тащилась и постоянно слала мне «ЯТЛ».

– Убери его, – приказал отец, когда я появилась из-за дерева. Он, конечно же, ненавидел эсэмэски. – Выключи, – яростно прибавил он. – Будь проклят тот день, когда я тебе его купил!

Я не стала выключать, а поставила беззвучный режим. У меня была «Нокиа-3310», как у всех тогда. Я упросила папу подарить мне ее, я умоляла его, потому что, хоть и изображала из себя панка, смелости быть не как все мне все же недоставало. На Рождество папа нехотя уступил. И вот теперь мы поссорились.

Было очень неприятно. По пути к машине мы не обменялись ни словом. Папа больше ни на что не обращал внимания. Страничка в блокноте, где он записывал, что удалось заметить за сегодня, осталась полупустой. Я ощущала себя в ответе за это.

В машине я даже не осмелилась включить радио. Сидела не шевелясь и держала руку с телефоном в кармане. Незаметно ощупывала его, поглядывала на экран: хоть бы загорелся! Одно сообщение, один звоночек! От него. Почему отец не понимает, что это для меня жизненно необходимо? Быть доступной для звонка, по крайней мере, в день рождения.

Мы вернулись домой, и я заперлась у себя в комнате. И первым делом – не снимая грязных ботинок и пропотевшей кофты, не помыв рук и не утолив жажды, – я включила компьютер. Свой. Еще один чудесный подарок отца.

Я нетерпеливо ждала, пока он загрузится. Каждая папка означала боль и удовольствие, страх и надежду. Вот чем я теперь занималась каждый вечер до ночи. Делала уроки, ужинала, смотрела с отцом телевизор – и закрывалась у себя. Но теперь уже не одна.

В папке «Документы» хранились сотни вордовских файлов, заполненных громкими прилагательными, неиспользуемыми существительными, довольно нелепыми, на мой нынешний взгляд, метафорами, однако в то время все это подтверждало, что я писательница. Я погружалась в них, купалась в них, упивалась ими. Ничего не смыслила в писательстве, но мнила себя соблазнительницей. Еще там была особая папка, защищенная секретным паролем. Называлась она «Переписка».

Я уже говорила, что изменилась. Стала продвинутой в плане технологий, не писала больше ручкой на бумаге. И даже коннектилась к интернету по ADSL-модему, который не шумел и не занимал телефонную линию; впрочем, старыми моделями никто уже не пользовался. Но я не блуждала в сети. Сидела неподвижно. Для меня быть в другом месте означало быть в прошлом, а не в будущем. И тем не менее в моей жизни появился почтовый ящик. Электронный.

Папа убедил меня в его полезности и как-то в воскресенье попросил придумать для него логин, после чего зарегистрировал меня на сервере Virgilio. Из всех возможностей интернета я выбрала только почту. И общалась там лишь с одним человеком.

Мы писали друг другу каждый вечер.

Опасные, непроизносимые вслух вещи.

И когда один из нас не отвечал сразу же, телефон вибрировал от звонков. Под подушкой или рядом с кроватью, он продолжал трезвонить до трех, четырех ночи в подтверждение того, что мы не можем заснуть, что мы должны думать друг о друге, должны встать и написать еще что-то. И что эта «Нокиа» – настоящее орудие пыток.

В течение дня мы блестяще умели игнорировать друг друга. Но в 22:30 начинали ждать писем. У экрана все становилось допустимым: любое заявление, любое действие. Мы доходили до предела при помощи одних лишь слов, после чего спать уже было невозможно. И приходилось продолжать. По телефону, по почте.

В голове старой отметиной всплывает его адрес, и я умильно улыбаюсь: moravia85@virgilio.it.

* * *

Я была morante86, и у меня была грудь.

С тех пор как она появилась, в школе меня называли Элизой.

За два года я вытянулась на пять сантиметров, и под джинсами брата вполне недвусмысленно проступали бедра и задница.

Прибавлю еще, что в 2003-м в Т. никто из моих знакомых не делал пирсинга. Никто. Я же могла позволить себе позабавиться, высунув язык и постучав шариком по зубам, ощущая себя при этом крутой телкой. На шутки парней, не блиставшие оригинальностью и всегда одного содержания (наверно, классно теперь минет делаешь), я реагировала высокомерной гримасой и поднятым средним пальцем. Я красилась, читала «Манифесто», а Энцо сделал мне каре и укоротил челку. Беа божилась, что я – вылитая Ума Турман в «Криминальном чтиве». Настоящая революция!

И все же я не изменилась.

С отпечатавшейся в голове палацциной Пьяченцей, с беспокойной материнской кровью в жилах, с нашей перекошенной семейной историей, полной дыр, грудь уже ничего особо не решала. И пирсинг тоже.

Я была все той же неудачницей, которая по субботам сидела на мысу и читала «Так говорил Заратустра», делая вид, будто что-то понимаю, а вечером возвращалась домой. Вместо того, чтобы, наоборот, гулять до ночи, танцевать на стойке, напиться, закрыться в туалете и выкурить косяк, с кем-нибудь целоваться. Нет, не с кем-нибудь: с Моравиа, которого я тут все обхожу стороной, хотя и так понятно, кто он.

Я не стала встречаться с Лоренцо. Вместо этого я наблюдала, как он вернулся к Валерии, потом замутил с другой, изменил и этой, – а я даже пальцем не шевельнула, чтобы как-то вмешаться. Я фантазировала, фантазировала, фантазировала – в порту, на краю волнореза, на высокой и плоской гранитной плите. Ветер в страницах, ветер в волосах – настоящая романтическая героиня. Отчаянно бегущая от реальности.

Я была уверена, что не переживу ту катастрофу под дубом двухлетней давности, тот стыд и неуверенность, неубиваемое чувство вины за то, что была собой. Я не дала себе прожить то, о чем мечтала: раздвинутые бедра, шарящие по телу руки, просачивающиеся внутрь пальцы; как мы вдвоем с ним в машине на бельведере, как целуемся с языком. И чтобы все знали.

Теперь он уже трахался с другими.

Но каждый вечер писал мне.

И я каждый вечер отвечала.

Он был Моравиа, я – Моранте.

Которых мы, кстати, даже не читали. А выбрали лишь из-за ореола страсти на их совместных портретах. Из-за фотографий! И это уже ни в какие ворота… Мы играли в знатоков литературы. В те времена, когда в интернете все назывались как-нибудь вроде «кошечка86» или «лора84», мы считали себя не такими, как все; единственными, кто познал истину. Мы были тяжеловесны, знаю, и немного нелепы.

Тогда, одиннадцатого апреля, я зашла в почту, умирая от жажды и одновременно еле сдерживаясь, чтобы не описаться, ибо не могла больше ждать ни минуты (и уж тем более терпеть до 22:30).

Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы он мне написал. Страница грузилась с обычной для тех времен невыносимо черепашьей скоростью. С прыгающим сердцем я уставилась на экран. «У вас одно непрочитанное сообщение».

Он не забыл! Я ощутила прилив невыразимого счастья. Время – 15:05, тема – «С Днем рождения, любовь моя!»

Он не остался ждать меня сегодня у школы, не посадил в свой «гольф», который родители подарили ему на восемнадцатилетие. А почему он должен был? Я сама установила эти мерзкие правила: только слова, никаких тел.

15

Джин

У нас с Беатриче было свое место. «Берлога». Заброшенная, рассыпающаяся вилла в глубине виа Леччи – ее то ли изъяли за долги, то ли наложили на нее арест, не знаю. Никто не мог туда пробраться, кроме нас двоих.

Когда я зашла в дом двенадцатого апреля, Беатриче сидела на развалинах дивана, на оголившемся матрасе. Склонилась над телефоном, но не нажимала кнопки, а просто ждала.

Она тоже изменилась. И настолько сильно к худшему, что я даже не уверена, стоит ли это описывать. Потому что мне, с одной стороны, хочется уберечь от публики неприглядный портрет, а с другой – дать этому миру щелчок по носу. Ведь притвориться так легко. Встать в позу, улыбнуться – на Мальдивах, на своей свадьбе, с ребенком на руках. Выставить себя напоказ, бросить миру в лицо. Но как насчет остальных дней? Страх, болезнь, похороны – как с этим справляться? Может, я и неудачница, и ханжа, но позвольте заметить: литература необходима для жизни.

Поэтому я хочу рассказать, какой стала Беатриче. Так вот. Некрасивой. Тональный крем ничего больше не мог скрыть: ни прыщей, ни бессонных ночей, ни предела страданий, за который она уже шагнула. Она растолстела, потому что теперь поглощала всякую дрянь – стоя, не отходя от холодильника. Никто больше не контролировал ее диету. Со спортзалом было покончено, танцы канули в небытие, Энцо давно получил отставку. Лишние килограммы она прятала под широкими джинсами и толстовками, обувалась только в кроссовки. Многие с удовольствием посмотрели бы на нее в таком состоянии, вот только слова, в отличие от изображений, обладают состраданием и тактом.

Услышав мои шаги, Беатриче подняла голову и сказала:

– Ей начали давать морфин. Вчера вечером.

Я осталась стоять. В комнате был стол, но не было стульев; сохранившаяся половина дивана была маловата для двоих.

– Но она не знает, – продолжала Беа прагматичным тоном, – так что, предупреждаю: она должна думать, что выздоравливает.

Я продолжала неподвижно стоять.

Беа снова поглядела в телефон:

– Жду, когда медсестра напишет, что она проснулась, и можно будет идти.

Сбоку была кухня с тем, что осталось от плиты, и с одиноким шкафчиком на стене, справа от бывшей вытяжки. В ванной не хватало биде, в душевой кабинке – стенок, в стаканчике на раковине стояли забытые зубные щетки.

– Ты боишься? – спросила Беа. – Кто знает, что она тебе скажет.

– Конечно, я боюсь твою маму.

Она улыбнулась. Собрала резинкой волосы – запущенные, вернувшиеся к своему естественному состоянию: курчавая шапка, которая до сих пор подвергалась жесткому укрощению.

– А я боюсь только, что она умрет. Но это бессмысленно, потому что я же знаю, что она умирает.

Я продолжала… Я все время только и делала, что продолжала: быть в той же позе, оставаться неподвижной, сохранять молчание. Смерть была для меня ужасно неудобной темой, особенно в семнадцать лет: пик неловкости, чувства вины, пустоты. Беатриче, понимая это, сменила тему:

– Пойдем наверх?

Я кивнула и пошла вслед за ней по лестнице. Забыла упомянуть, что на макушке у нее вылез седой волос. Один-единственный, но посреди темно-каштановой шевелюры он бросался в глаза, как целая седая прядь у пожилой женщины. Я удивлялась, как Беа его не заметила, но сказать не осмеливалась.

На верхнем этаже располагались две спальни. Одна из них, супружеская, была почти не тронута. Только одежды в шкафу не осталось. Беа распахнула окно, выходившее на задний двор, впустила солнце и воздух. Окно на дорогу мы никогда не открывали: если бы кто-нибудь заметил движение в доме, то мог бы, наверное, вызвать полицию.

Наша дружба была преступной. Мы упали на кровать, держась за руки, подняв тонну пыли, и погрузились носами в подушки, в атласное стеганое одеяло, в простыни, на которых раньше спали другие люди, но теперь эти простыни стали нашими. Что они помнили?

Я прерываюсь, убираю пальцы с клавиатуры. Закрываю глаза, желая отстраниться от стола, за которым сижу, от скучных стен вокруг, и вернуться к лучам света, расчертившим ту комнату, к мелкой пыли, зависшей в воздухе точно полистирольные шарики из подарочной упаковки, к сердцебиению, которое я ощущала всякий раз, оказываясь там.

Они помнили целые годы. Споры, проникавшие сквозь щели; семена растений; плесень; застарелые частички кондиционера; перемирия после ссор; любовь, скрытую от чужих глаз; молчание, которым все заканчивается; шампунь Беатриче.

Мы обнялись. Я просунула колено между ее ног, она положила голову мне между подбородком и ключицей. Мы могли проводить так целые часы, сплетясь телами и защищая друг друга от жестокого мира. Это был наш дом «на улице психов, номер один». И там все было правильно. Иногда мы делали уроки, иногда засыпали, потому что я полночи сидела за компьютером, а она – на стуле у противопролежневой кровати матери. Кое-что я предпочту оставить в тайне, и пускай нежность и бесстыдство тех моментов состарятся вместе со мной, истлеют вместе со мной, без единого свидетеля.

В тот день Беатриче расплакалась. Спрятала лицо в ладонях. Я убрала ее руки, наклонилась поцеловать.

– Она умрет – как это? – Беатриче вытерла глаза. – Я не могу представить себе будущее. Мой брат, сестра, отец – что мы станем делать? Нас больше ничего не будет связывать.

– Я буду с тобой.

Беатриче не слушала.

– Я не готова, слишком рано! – Она отвернулась к стене, кусая губу.

Я прочитала мысли, которые она не решалась озвучить: «Ее не будет на выпускном в лицее, в университете, на моей свадьбе, в больнице, когда у меня появятся дети. На ее месте навсегда останется зияющая пустота, и я больше никогда не буду счастлива».

– Отец будет платить Светлане, чтобы она всем занималась. А он сам уже и так живет в офисе. Костанца больше никогда не вернется из университета, даже на праздники. А Людо, ему четырнадцать…

Мы сели, глядя друг на друга.

– Я здесь, с тобой, – повторила я, беря ее за руку, но Беа не могла удовлетвориться столь малым.

– Если она умрет, знаешь, что это будет означить на самом деле? – Она пристально посмотрела на меня своими огромными, неестественно зелеными глазами. – Что я останусь одна. Ты пишешь, вот ты и скажи: я останусь одна, верно? – добивалась она точного определения. – Одна-одинешенька, и ничего у меня больше не будет; не будет планов на Рождество, не будет стимула ходить в школу, не будет никого, кого бы интересовали мои хорошие оценки.

– Не одна, – поправила я, – а без матери. – Тут я набралась смелости, призвав на помощь весь свой словарный запас: – Ты не должна больше думать о Рождестве, о воскресных днях, о том, как ты возвращаешься домой и говоришь ей, что получила восемь баллов. Не должна сравнивать «до» и «после». Потому что если оборачиваться назад – то да, ничего у тебя больше нет. Но впереди – все, Беа. Целая жизнь, которую надо прожить.

Ее глаза снова наполнились слезами.

– Не прожить, а потерять.

На моих тоже выступили слезы.

– Однажды все изменится. Клянусь тебе, ты возьмешь реванш.

– Нет, Эли. – Она помотала головой. – Это же моя мама.

* * *

Это случилось в начале ноября. Джинерва Дель’Оссерванца, возвращаясь домой с покупками, упала на подходе к двери. Совершенно неожиданно, не оступившись, не споткнувшись. Рухнула вниз, точно мешок картошки, и сломала бедренную кость.

В пятьдесят пять лет.

В больнице ее первым делом спросили, проходит ли она лечение – может, от какой-то опухоли? И она ответила: «Да, была опухоль в груди, но сейчас уже все в порядке». Все они – мать, отец, дети – упорно верили, что боль в ногах, на которую она постоянно жаловалась, вызвана побочным эффектом от лекарств. С другой стороны, операция прошла удачно, опухоль удалили, все циклы химиотерапии и лучевой терапии завершились, анализы были хорошие; конечно же, это все из-за лекарств.

Вот только тем утром в больнице исследование выявило истину: метастазы, и на такой стадии, что уже разъело бедренную кость и еще несколько других. Бедренная превратилась в пыль. Хватило двух пакетов с покупками, чтобы она рассыпалась, как башня-близнец одиннадцатого сентября.

Она больше не сможет ходить.

О выздоровлении речи даже не шло.

Беатриче сходила с ума, как и остальные члены семьи. Они так глубоко заблуждались, верили в счастливый конец. Но реальность обожает разбивать надежды. Или же ей просто все равно. Помню, как я бросилась в больницу, вместе с отцом, чтобы быть рядом с Беа. Помню холодный желтый коридор на третьем этаже; мы с Беа обнимаемся сильно-сильно, до боли, а перед глазами, чуть поодаль, маячат опрокинутые лица Риккардо, Костанцы, Людовико.

Возможно, это они рассказали Джинерве, что я хорошая подруга. Что пока она проходила лечение, то есть целый месяц, я каждый день приходила и сидела у ее палаты на прибитом к полу пластиковом стуле, интересовалась ее состоянием и помогала Беатриче с уроками. И что, хотя меня по-прежнему не приглашали в дом, я появлялась у калитки дома номер семнадцать по виа Леччи всякий раз, когда в этом была необходимость; в любой час и по любому делу. Вероятно, именно поэтому двенадцатого апреля, в последнюю неделю жизни, Джинерва желала поговорить со мной.

Чтобы простить меня. Или обвинить.

Я не знала, что думать, и страшно боялась – но одновременно и радовалась тому, что она как-то оценила меня, что у нас есть шанс. Ведь в то время во всем мире с ума по Беатриче сходили лишь мы обе.

– Вот я дура, надо же тебе подарок подарить! – Беа тряхнула головой, вытерла бумажным платочком черные потеки туши, поднялась с кровати. – Ни за что не догадаешься! – Она открыла шкаф и принялась в нем рыться. – Я его где-то тут спрятала. Не знаю, понравится ли тебе…

Она нашла подарок и вручила мне: маленький сверток, на котором было больше скотча, чем бумаги. Очевидно, сама заворачивала.

– Ох, жаль такую красивую упаковку рвать.

– Открывай, юмористка!

Мне пригодились мои зубы. Внутри была еще бумага. Потом еще, и еще.

– Там вообще есть что-то, или это прикол?

– Так и не доверяешь мне, да?

Не доверяю. И правильно делаю, как потом выяснится. Даже в тот трагичный, нервный период, когда она ходила с темно-каштановыми кудрями, пробившимися сквозь слои старой краски, с пятнами на щеках вместо румянца, в глубине этого комка страдания виднелось прежнее волшебное существо – погребенное, но живое; обладающее неисчерпаемой силой, которая в какой-то момент активируется и возьмет верх.

Я продолжала разворачивать подарок и в конце концов обнаружила внутри сережку-штангу для пирсинга: неоново-зеленую и невероятно красивую. Я восторженно бросилась Беатриче на шею.

– Пришлось за ней в Марину-ди-Эссе ехать.

– Спасибо!

– И раз уж я там оказалась, то и свою тоже обновила. Гляди!

Она задрала толстовку, футболку. На животе – уже не плоском и не загорелом, как прошлым летом, – сверкал вставленный в пупок бриллиантик цвета фуксии.

– Фантастика! – Я потрогала его.

– Давай теперь и ты свою замени.

Мы побежали в ванную на первом этаже. Там остался лишь осколок зеркала, но этого было достаточно. Беа помогла мне помыть руки, поливая водой из бутылки. Я выкрутила старый шарик из хирургической стали, подержала его в руке, посмотрела.

Мы сделали пирсинг на Феррагосто. Потому что пятнадцатого августа две тысячи второго у нас была вторая годовщина. Беатриче решила проколоть пупок: она всегда предугадывала моду. А я – язык, как ацтеки и майя. В Марине-ди-Эссе, в единственном салоне пирсинга в округе, втайне от родителей. Мы продумали, какие места на теле можно прятать дома, но показывать в школе. Игла пронзила плоть, вызвав волну боли. Снова вышла кровь – я имею в виду, как после потери девственности. Наша дружба по умолчанию предписывала не рассуждая подвергаться страданию. «Теперь мы точно панки», – заверила я Беатриче, забираясь на ее скутер. Она тронулась с места. Снова вдвоем на сиденье, семьдесят в час, на загородном шоссе, как в день кражи.

Мы остановились поесть в «Макдоналдсе». После ужина вернулись на Железный пляж, чтобы посмотреть фейерверк из такого места, откуда никто его не видит. И потом на цыпочках проскользнули домой. И ни назавтра, ни в последующие дни наши родители ничего не заметили. Но в сентябре, когда начались занятия в школе, мы произвели настоящий фурор. Беатриче пришла в короткой маечке с голым животом, я каждую секунду высовывала язык. И все просто дар речи потеряли.

Когда я вставила новый шарик и посмотрела на себя в треугольный осколок зеркала, то подумала, что другие могут умереть, но не мы. И что нам, вероятно, предназначено свершить что-то великое, оставить след в истории. Или же не предназначено – и тогда мы просто будем дряхлеть с ней в доме престарелых: две старые девы, всеми забытые. Главное – вместе. Победить, проиграть – значения не имело. Лишь бы это наше вместе не кончалось.

Я хотела поделиться с ней всем этим, но тут у нее зазвонил телефон. И я возненавидела его за то, что он все испортил. Но Беатриче, казалось, только этого и ждала, потому что в ту же секунду ответила:

– Хорошо, мы идем.

* * *

Я вошла тихонько, словно там отдыхал ребенок и меня просили не будить его. Одна, поскольку так хотела Джинерва.

Жалюзи были опущены. Повсюду стояли лекарства. Воздух пропитался кислым запахом тела, какой бывает у лежачих. Мне тут же пришло в голову, что в палате, украшенной портретами, тон задают не они, а опухоль.

– Подойди сюда, поближе, – услышала я.

Она лежала на боку, скрытая простынями и смятой подушкой. Я подошла. Она с трудом повернулась, чтобы посмотреть на меня. Я взглянула на нее, и у меня зашлось сердце.

Джинерва изменилась до неузнаваемости.

Тощая, как скелет; увядшая, призрачно-бледная кожа. На голом черепе – несколько спутанных белых прядей. Она словно постарела на триста лет. Ничего в этом теле не напоминало ту сильную, элегантную женщину, которую я знала, – болезнь истрепала его до такой степени, что я до сих пор не могу с этим смириться. И все же, когда я приблизилась, ее глаза зажглись нетерпением и страстью.

– Ба, да ты красавица стала!

Я вымученно улыбнулась.

– А вот я, судя по твоему выражению лица, выгляжу хуже некуда.

– Неправда… – неубедительно пискнула я.

– Давай-ка договоримся: никакого вранья между нами. Мне тут и так слишком много заливают, а я делаю вид, будто верю. Не для себя, а для них – кажется, им так легче. Но ты девушка умная, и я не хотела бы жалеть, что позвала тебя. Я даже священника звать не стала, понятно? – Она перевела дух. – Теперь присядь.

Я подчинилась. Краем глаза скользнула по стенам, увешанным рамками: кругом были портреты улыбающейся, сияющей Беатриче и всей остальной семьи. Потом отвела взгляд.

– Мы не нашли общего языка, мы с тобой. Но теперь все изменилось. – Она подалась вперед. – Я уже плохо вижу, но у тебя, кажется, губы накрашены?

– Да, – соврала я.

– Правильно. Это не ерунда, как некоторые думают. Это достоинство. Нужно выглядеть как можно лучше в любых обстоятельствах.

Я знала, что она уже не различает цветов. И через один-два дня совсем ослепнет. Метастазы распространились с костей на мозг и теперь разъедали зрительный нерв.

– Я сразу к сути: ты должна позаботиться о Беатриче.

Я сглотнула.

– Именно ты. Потому что без меня о ней не позаботится больше никто. Крайне важно, чтобы она не сошла с пути, чтобы продолжала создавать себя. Ты должна следить, чтобы она училась, продолжала карьеру в моде, участвовала в показах, пробах, рекламе. А после лицея она должна прорваться в Милан, любой ценой. В Милан, Элиза. Ты должна обещать мне.

– Обещаю.

– Ты, кажется, колеблешься.

– Нет, нет… – Я просто чувствовала себя бесконечно неловко.

– Я полагаюсь на тебя в этот непростой момент. Ты не можешь предать ее.

Ее голос… Клянусь, он до сих пор звучит у меня в ушах: когда я отдыхаю, или поднимаю голову от книги и задумываюсь, или стою под душем, под горячей водой, закрыв глаза; иногда среди ночи – и так отчетливо, что я просыпаюсь.

Ее тело совершенно истощилось, разрушилось. Плачевное это было зрелище, и я действительно без конца шмыгала носом и покашливала, пытаясь скрыть свои чувства. Однако в голосе звучал непобежденный дух. Звучала решимость и неистовство, которую унаследовала лишь Беатриче – сохранила в первой хромосоме ДНК.

– Ты видела, до чего она себя довела?

– Да…

– Я тоже рано потеряла мать. Я знаю, каково это. Беатриче молодчина, она сильная, как я. Она одна из всей этой команды, – Джинерва подняла руку, описала в воздухе круг указательным пальцем, – способна вынести мне судно. Но она не должна кончить как я. Не должна выйти замуж за типа, который привезет ее в место вроде Т., где никогда ничего не происходит и где ты сам со временем испаряешься и исчезаешь. За типа, который просит тебя уйти с работы, а потом отпихивает в угол и без конца наставляет рога. Элиза, поклянись, что не позволишь ей этого. Я этого не вынесу.

– Клянусь.

– Как видишь, я прогадала. У меня были фотографии в юности – волшебные! Необыкновенные. Не сравнить с этими, тут, – она небрежно показала на стены. – Все фотографы города Латины мне говорили: «Джин, ты будешь на обложках журналов “Вог”, “Эль”, “Гламур” во всех странах. Будешь дефилировать в Париже, и жизнь у тебя будет как в кино, как в романе, всем на зависть…» – Она прикрыла глаза. – Я их все сожгла, знаешь? В ярости.

Какое-то время мы молчали. Я снова оглядела ее портреты в роли матери, жены. Ощутила то, что осталось за кадром: разочарования, жертвы.

– Отведи ее к Энцо, прошу тебя, когда меня похоронят. Будет мерзко поначалу, но заставь ее вернуться к диете. Заставь краситься, води на пробы, делай звонки. Вот тут, смотри, мой органайзер. Вот здесь, – она показала на ящик, я открыла его и достала органайзер. – Тут все контакты, фотографы, агенты, труд всей моей жизни. Единственный. Ты звони им. Если Беатриче начнет увиливать, вмешайся. Твердо, убедительно. Очень легко развалить все к чертям, о да, чрезвычайно легко, уж я-то знаю! Но она должна победить. Потому что я буду смотреть на нее сверху. – Тут она заплакала. – И хочу… – Я не разобрала нескольких слов. – Свободной, знаменитой. – Собрав все силы, она поспешно вытерла слезы, вернулась к своему не терпящему возражений тону: – Иначе я на тебя рассержусь!

Больше она не могла продолжать. Исчерпала всю энергию. Выложилась полностью в этом разговоре. Как же это было несправедливо – вырастить дочь, обеспечив ее всем необходимым для успешной карьеры, и умереть, не увидев плодов своих стараний.

Я поднялась, желая обнять ее. Не знаю почему, но в тот момент я ее любила. Ее тело казалось таким хрупким, что я не знала, как к ней подступиться. Я неуклюже поцеловала ее; она растрогалась, смутилась, погладила меня по щеке.

– Можешь прийти еще раз, – сказала она на прощание. – Может, я успею рассказать тебе немного о той Джин, о девушке с фотографий, которые я сожгла. Дочь все время говорит мне, что ты хорошо пишешь.

Я так изумилась, что смогла лишь жалко улыбнуться.

– Священнику я исповедоваться не собираюсь. Не нужно мне никакого прощения с небес, – засмеялась она. – Но я хочу, чтобы Беатриче узнала обо мне кое-что такое, чего я ей никогда не говорила. Так что приноси в следующий раз тетрадь.

16

Моранте и Моравиа

Домой я вернулась в расстроенных чувствах. Отца не было. Я зажгла на кухне свет и уселась в одиночестве за стол с органайзером Джин в руках.

Погладила обложку красной кожи, закладку, торчавшую из середины. Первым побуждением было открыть ее, вторым – выбросить. Будущее Беатриче шкворчало под моими пальцами; я была испугана – и ощущала свою власть.

Так я и сидела неподвижно на стуле, рассуждая сама с собой, пока не стало совсем темно. Вереницей зажглись фонари, засигналили скутеры, во дворике собрались накрашенные тринадцатилетки, возбужденно ожидая, когда родители их куда-то поведут.

Я решилась. Схватила органайзер, пошла к себе в комнату, забралась на табуретку, встала на цыпочки и запихала его на самый верх шкафа – толкнула к стене, в самую пыль.

Была суббота. Я – худшая в мире подруга? А может, лучшая?

Я посмотрела на часы. В этот час Беатриче уже, наверное, садилась на свой скутер, чтобы ехать к Габриеле. Вот в чем была ее отрада. Десять лишних килограммов, прыщи, курчавые волосы. Счастливое гнездышко в провинции, с мастеровым, который – я в этом не сомневалась – никогда ее не предаст. Джинерва, – сказала я мысленно, – я не согласна с тобой. Бросила последний взгляд на шкаф: ничего не видно. И пообещала себе, что если уж от меня действительно должно что-то зависеть, то Беатриче будет свободна. Будет вольна поступить в университет в Неаполе, в Турине; изучать инженерное дело, медицину; выйти за Габриеле, родить десятерых детей, не стать никем.

Представьте, какое это будет разбазаривание сил, если все так и сложится.

Или какая волнующая история.

Ну а пока что у Беатриче был парень, а у меня нет. И потому я вернулась на кухню и открыла шкафчик в поисках еды. Даже моего отца куда-то пригласили – на ужин, на мальчишник? Он стал уклончивым, и я точно не поняла. Может, он в свои пятьдесят снова влюбился?

Я попыталась почитать газету, грызя хлебную палочку.

А у мамы есть кто-то? Догадаться на расстоянии пятисот километров было невозможно. Однако теперь по вечерам она звонила реже. Никколо рассказал, что застукал ее в каком-то баре где-то в окрестностях – в таком, где все жестко бухают, – в компании мужчин, с рюмкой ликера в руке, смеющуюся. А потом еще видел, как она у дома сошла с мотоцикла и поцеловала водителя, только тот не снимал шлема.

Я полистала «Манифесто», пытаясь отвлечься. Очень старалась, но без толку: войны, последствия разлития нефти, гроздья бомб, экологические катастрофы – все это не могло захватить меня субботним вечером. Слишком слышны были звуки внешнего мира за окном. «Если ты никуда не ходишь, разве ты существуешь?» – провоцировал голос в голове. И довольно успешно. Но мой огонек – этот Запад, который во всем виноват, этот его капитализм, разрушительный, неправильный, загнивающий, – еще теплился. «Почему бы тебе не развлечься, Элиза? Ты слишком накручена, будь проще. Для чего, по-твоему, жизнь дается?»

Папа, оказывается, оставил мне в духовке баклажаны с сыром, и я отправилась поедать их в гостиную под сатирическую передачу «Лента новостей» – только потому, что он мне это запрещал. И ужинать на диване, и смотреть новостные репортажи. Я глядела на вилявших бедрами блондинку и брюнетку. Умоляла их помочь мне не думать больше о себе и своих переживаниях. Однако они со своими шевелюрами и грудями только и делали, что возвращали меня обратно – в комнату с опухолью, к клочкам белых волос на лысой голове Джинервы, к ее посеревшей коже, торчащим костям, злобным клеткам, которые бесконтрольно размножались в ее теле и уничтожали его.

Первое, что пропадает, – это красота. Значит, она не имеет ценности. А что последнее?

Именно тогда я вспомнила тот роман.

* * *

Уже несколько лет прошло, однако я выключила телевизор и бросилась искать книгу, выдвигая все ящики, открывая все дверцы.

Почему люди читают?

Потому что это единственное, что им остается.

Ничего благородного, аристократического нет в этом жесте: взять и открыть книгу. Скажу откровенно: тот, кто никогда не испытывал колебаний, тот может свободно выбирать, стать ему Беатриче или Элизой, героем или свидетелем, знаменитым или неизвестным, провести субботу на тайном свидании с парнем или сидеть, забытой всеми, у себя в комнате. Для чтения нужна потребность, безысходность. Читают в тюрьме, в одиночестве, в старости, в изоляции; читают, когда уже ни интернет, ни телевизор не могут отвлечь от того факта, что в жизни ты только теряешь – теряешь все, что есть; когда все твои знакомые выглядят счастливыми, и ты умираешь от зависти; когда единственный путь – притвориться и стать кем-то другим.

Вот так в тот теплый апрельский вечер, когда во всем нашем многоквартирном доме горело лишь мое окно, я поняла, что пришло время «Лжи и чар».

Я нашла книгу под кроватью, в последней не разобранной после переезда коробке, загороженной кассетами, плеером, фиолетовыми амфибиями. Провела пальцем по библиотечному шифру, по инвентарному номеру из палаццины Пьяченцы. Как подобный роман оказался в детской библиотеке? По ошибке, видимо. Специально для меня.

Я открыла его в который уже раз, но теперь с новой для себя решимостью. Поэтический эпиграф я совершенно не восприняла, как и раньше. Но заставила себя читать дальше и поначалу продиралась с трудом, потому что героиня-рассказчица была мне малоприятна. Она будто напоминала мне кого-то, и, когда обнаружилось, что ее зовут Элиза и что она называет себя старой девой, я поняла почему. Однако, промучившись с первой главой, я заметила, что роман начал меня увлекать.

Он освободил меня от себя самой, от моей жизни, растворил переживания и впрыснул под кожу желание. Перенес меня в другое место, в другую семью, в другую эпоху.

Вечер превратился в ночь. Я вся в поту лежала в постели с книгой. Отец не возвращался, никто меня не видел. Я могла бы сказать, что чтение и секс – примерно одно и то же, но кто мне поверит в 2019 году, что уединение способствует наслаждению?

Я следила за жизнью Анны, матери Элизы. Присутствовала на ее интимных встречах с Эдоардо, впитывала ее возбуждение, совала нос в ее желания, самые бесстыдные: чтобы ее пометили, лишили девственности, погубили. И чтобы все это делал тот самый Эдоардо – такой же блондин, как Лоренцо, с такими же голубыми глазами; да, в сущности, он и был Лоренцо. Я начала пропускать предложения, страницы, охваченная физической потребностью поскорее закончить. Слова Моранте – настоящей, живой, а не с фотографии – были настолько постыдными, что сделали меня беззащитной перед собственным телом, погнали вперед. Бедра, пах – все горело и больше не подчинялось мне. Я дошла до сто девяносто второй страницы и не выдержала.

Закрыла книгу и схватила телефон.

Промотала контакты, нашла букву М: Моравиа.

Мне больше не нужно было садиться на скутер и искать его по всему городу без всякой надежды; мне выпала необыкновенная удача жить в эпоху киберчудес.

Достаточно было набрать одно-единственное слово: «Встретимся». И нажать одну кнопку: «Отправить».

В ту же секунду я бросила мобильник на кровать и засомневалась. Побежала к окну, кусая ногти: что я наделала? Посмотрела на платан: полная луна заливала его светом. Он ни за что не ответит; кто знает, где он сейчас, с кем? По субботам мы договорились не переписываться. Потому что он бывал на людях – жил, а я нет. Но телефон звякнул, и я вздрогнула.

Обернулась к кровати: неужели? Экран светился. Я испуганно приблизилась. «У вас одно непрочитанное сообщение».

Он ответил: «Когда?»

Я набрала, то и дело не попадая в кнопки: «Сейчас».

И меньше чем через минуту получила: «Где?»

Мне пришла в голову безумная мысль – выбраться из дома. Потом другая, еще хуже. Сражаясь с ограниченным числом символов, стараясь обеспечить столь любимую мной прозу необходимой пунктуацией, я написала: «У меня; возьми скутер, не машину, и подъезжай со двора. Там высокий первый этаж, найди окно с голубыми занавесками; это мое».

Через две минуты – приговор: «Буду через полчаса».

Я потеряла голову. Осмотрела свои руки, ноги, себя в полный рост в зеркале: кошмар. Сняла спортивный костюм, лифчик, трусы: ужас. Что я там решила насчет красоты несколько часов назад? Что она ничего не значит. Херня: она значит все. Я провела помадой по губам, распустила волосы. Накрасила ногти красным лаком, который одолжила мне Беатриче; руки так тряслись, что я попадала мимо. Потом распахнула шкаф, умоляя его: пожалуйста, дай мне волшебный наряд, который превратил бы меня в кого-то другого! И тут вернулся мой отец.

Черт, вот подстава! Я погасила свет, нырнула в постель. Через секунду он приоткрыл дверь, заглянул. Черт! Я зажмурилась и сделала вид, будто сплю. Что я себе вообразила – что он предоставит в мое распоряжение квартиру на всю ночь?

Едва он закрыл дверь, я взглянула на часы: без четверти час. Я поднялась и для верности заперла дверь на ключ. Жалюзи были подняты, лунный свет освещал комнату, и я могла передвигаться бесшумно, ни на что не натыкаясь. Я приложила ухо к двери, чтобы понять, где отец: в коридоре. Иди к себе! Но он пошел в мою сторону. Я услышала, как он берет книги. Нечего читать, иди спать! Но теперь он пошел на кухню, стал открывать холодильник, налил себе стакан воды. Бешеный стук сердца отдавался в висках – вот же я вляпалась! Схватила телефон и написала Лоренцо: «Не приходи». И потом совершила неслыханную вещь: отключила его.

Засунув голову под подушку, я начала успокаивать себя, повторяя: все равно он не придет, на что это похоже, не может же он так прийти. И это сработало – утомившись, я заснула.

* * *

Я проснулась через час – резко, от кошмара. С мокрыми от пота волосами, голая, в ознобе. Продолжая видеть черный силуэт, ухватившийся за подоконник и неотрывно за мной следивший. И тут я вытаращила глаза: кто-то и правда смотрел на меня в просвет между занавесками.

– Элиза, – бормотал он, тихо постукивая в окно.

Я прикрылась простыней.

Он продолжал стучать.

Я сидела в кровати и не могла пошевелиться, только глядела на него.

Меня освещала луна, а он был против света.

Я различила очертания. Чужие. Знакомые.

– Элиза.

Я ужаснулась, что отец может услышать; вскочила, завернувшись в простыню, подбежала к окну, приоткрыла его. И на расстоянии ладони увидела лицо Лоренцо. Он двумя руками держался за внешний подоконник, упершись ногами в стену.

– Как ты сюда забрался?

– Залез на скутер, подпрыгнул – как еще? Потом он упал, и я больше не могу, пусти меня.

– Но отец дома! – шепотом крикнула я.

– Пожалуйста, я уже рук не чувствую, сводит все.

Я увидела, как блестят его глаза, а луна серебрит волосы. Почувствовала аромат, манящий и лишающий рассудка. И распахнула окно.

Лоренцо подтянулся, перелез и оказался внутри. Я отступила назад, глядя на него – из плоти и крови, среди ночи, в моей комнате.

– Который час?

– Два, – ответил он, разминаясь.

– И долго ты там висел?

– Минут пятнадцать, наверное. Я тебе раз тридцать звонил, но ты все время была недоступна. Даже скутер тебя не разбудил, когда устроил мне тут представление.

– Говори потише!

Лоренцо сделал шаг в мою сторону:

– Клянусь, он нас не услышит.

Он видел, как я сплю. Он был здесь.

– Уходи.

– Ты сама написала, чтоб я пришел, Моранте. И я бы ждал до утра, я бы ждал, пока ты не проснешься.

Я стояла в простыне, с остатками помады на губах.

– А с кем ты был, чем занимался?

Он не ответил. Огляделся вокруг: смятый спортивный костюм в углу, книги на полках, пузырек с лаком для ногтей на столе, карта Пьемонта и афиша концерта Rancid в «Вавилонии» на стене.

Я напомнила ему о соглашении:

– Все рассказывать, не претендуя ни на что.

– Я стоял в очереди в «Сокс». Сразу вернулся назад, оставил машину и взял скутер, как ты написала. Бросил друзей без колес в Фоллонике.

– Ради меня?

– Ради тебя.

Лоренцо снова шагнул ко мне, и я опять попятилась.

Он показал на компьютер:

– Я сыт по горло, Элиза. Мы уже больше года переписываемся. Мы лишили друг друга девственности, и ты послала меня. Испарилась. Потом нашла мой имейл и снова нарисовалась. Сказала, что любишь меня, что мы можем быть вместе – но только у экрана. Но я через год выпускаюсь и уезжаю.

– Куда? – спросила я, не скрывая испуга.

– Далеко. В Болонью.

– В Болонью? – Вдруг оказалось, что мне больно. По сравнению с вечностью в моей голове «через год» звучало как «послезавтра», «через неделю», «скоро».

– И сюда я вряд ли буду возвращаться. Ненавижу это место. Можешь не волноваться – мы больше не увидимся.

Я покрепче завернулась в простыню.

– Тогда сегодня мог не приезжать.

Он потерял терпение:

– Ты словами пользуешься, только чтобы обороняться! Или чтобы плести небылицы, что, в общем, то же самое. Но я больше не поведусь на эти твои фокусы. Останусь тут, пока твой отец не проснется. Каждую ночь буду приезжать, пока ты не начнешь говорить правду. Ты должна.

От мысли, что наступит время, когда я перестану случайно встречать его в школьном коридоре, шпионить за ним в библиотеке и на пляже, знать, что он здесь, в двух километрах от меня, читает мои письма, полные лжи, что он мой – и не мой одновременно, я почувствовала, как внутри все рушится, обваливается. Я-то была уверена, что настоящее застынет на сотню лет, как в «Спящей красавице». И что в один далекий-предалекий день он запишется в столичный университет и будет мотаться туда-сюда на поезде, как мой отец, и я никогда его не потеряю. Я оборонялась, это правда, – но лишь потому, что он так красив, а красота была стеной, границей, которую нельзя пересекать; военным объектом.

– Значит, ты пришел попрощаться.

– Нет. То, что ты мне пишешь: я хочу все это видеть. Хочу, чтобы мы оба жили с открытыми глазами.

Он потянул на себя простыню, я удержала ее. Взглянула на него с внезапной смелостью: такой высокий, что практически навис надо мной; небесно-голубые глаза, длинные ресницы, бритый подбородок. Уже мужчина. Принц из сказок, герой всех романов, идиот Достоевского, Эдоардо Эльзы Моранте, Милый друг и Эдмон Дантес. В голове проносились книги, прочитанные за последние годы, и я сама больше не являлась одной лишь Элизой: легкомысленная, как Эмма Бовари, сумасшедшая, как Каренина, ранимая и упрямая, как Лучия Монделла; я была всеми женщинами сразу – огромная, сильная.

– Я хочу быть единственной, – сказала я. И поцеловала его. – И еще хочу, – прибавила я, отстраняясь, – чтобы ты на мне женился.

Лоренцо округлил глаза. Сначала сдержался, но потом прыснул со смеху. Я прикрыла ему рот рукой, погладила:

– Я не шучу.

– Ты ненормальная, – ответил он, лаская мои бедра и зад.

– Ты не можешь вот так приходить сюда, пользоваться моим телом, моей душой; не можешь познать меня и уйти, и жить дальше, будто ничего не произошло.

– Мне всего восемнадцать, тебе семнадцать!

– Ты должен поклясться.

– Но в чем?

Я сбросила на пол простыню, взяла «Ложь и чары» и открыла на том месте, где остановилась. Голая села на кровать и зачитала ему тихим голосом: «Не строй себе иллюзий, что будешь счастлива в браке со мной. Когда ты станешь моей женой, я смогу ходить на прогулку, в гости, бывать на праздниках, путешествовать по миру; но ты должна оставаться дома и ждать меня». – Я оторвалась от книги посмотреть на него: совсем не впечатлен. Я ткнула пальцем в книгу. – Это про нас с тобой! – Потом продолжила: – «Не думай, что, когда ты растолстеешь, постареешь, я буду меньше любить тебя, напротив… Твоя дурнота будет мне ближе, чем твоя красота, и потому я буду сходить с ума от любви».

Я подняла голову и взглянула на него.

– Ужас, – прокомментировал он.

Я закрыла книгу и с отчаянным нахальством человека, который все поставил на кон, бросила:

– Можешь ехать куда захочешь – в Рим, в Болонью. Можешь быть с кем хочешь, как и сейчас. Но я, Лоренцо, я – как Анна из этой книги. Я всегда буду ждать тебя. И еще я как Эдоардо, потому что меня в тебе интересуют не поверхностные детали, которые видны всем остальным, – тут я совсем завралась, – а те тайны, которые ты открываешь только мне. Если тебя вдруг изуродует в аварии, или ты серьезно заболеешь, или просто подурнеешь естественным путем, от старости, я все равно буду любить тебя, и даже еще сильнее. И всю жизнь буду хранить твои письма.

Ночь была не черная, а синяя. Наполненная звуками: море, листья на ветру, ночные животные. Лоренцо теперь казался взволнованным. Не ожидал от меня подобного заявления – до того литературного, до того эротичного. Хотя сейчас, через столько лет, оно меня немного смешит: такое вот подростковое бахвальство. И в то же время причиняет боль: до какой степени предсказуема была та бестолковая Элиза, приносящая себя в жертву ради того, чтобы сберечь первую любовь.

– Если ты останешься и мы займемся этим – любовью, сексом, не важно: название сути все равно не отражает, – то ты всегда будешь должен возвращаться ко мне. В тридцать лет, в шестьдесят. Потому что я была первой. И если сейчас мы рискуем сделать ребенка, погубить друг друга, если мы смотрим друг другу в глаза, как ты сказал, то после уже не должно быть запасного выхода.

Лоренцо нагнулся поцеловать меня. Я поняла, что поразила его. Да, я была категорична. Но в то время для меня не существовало ничего более категоричного, чем желание и тело, чем эта мудреная загадка, пугающая и манящая одновременно: секс. Я хотела взять верх над воспоминанием о дубе, уничтожить его. Показать, что я уже не та «чужестранка», только-только переехавшая в Т., которой была на момент нашего знакомства; что я изменилась, повзрослела. Игнорируя тот факт, что все это время нас связывала именно незабываемая магия встречи в библиотеке, о которой мы оба мечтали все детство, и что эта самая магия свела нас теперь лицом к лицу.

Я легла. Лоренцо разделся, навис надо мной. И – в моей постели, в то время как через две комнаты от нас спал мой отец, – поклялся, что женится на мне. И повторял это снова и снова. Так что же исчезает последним?

Теперь я знала ответ: нестираемый след, оставленный на теле; написанное слово.

17

Роза есть роза

Не должны они умирать. Вообще. Наши матери. Потому что, когда они это делают, ты оглядываешься назад – и у тебя словно больше нет прошлого, нет пространства, нет ничего.

Джинервы не стало спустя пять дней после нашей беседы. Не случилось никакого «следующего раза», когда я должна была вернуться с ручкой и тетрадкой и записать историю загадочной Джин с тех сожженных фотографий.

Похороны прошли в субботу, девятнадцатого апреля. Утро, напоенное ароматом магнолий и жужжанием пчел, ярчайший свет и голубое небо невыносимо дисгармонировали с черными одеждами, похоронным катафалком и гробом красного дерева, водруженным на него для поездки на кладбище.

Когда Беатриче упала на него и обняла всем своим телом, я была с ней. Видела ее красные опухшие глаза, стекавшую на белый венок тушь, сопли в носу, дикие рыдания, искажавшие ее лицо, и не отходила ни на шаг. Отец, брат и сестра, родственники – все были позади, а я рядом. Ее единственная настоящая семья.

Машина уже собиралась ехать, а Беатриче все не отпускала ее. Она готова была взять материнский ноготь, волос, что угодно – лишь бы у нее осталось что-то материальное, что можно сжать в руке. Никто не осмеливался и слова сказать – ни водитель, ни священник, ни один из сотни присутствующих: по большей части были знакомые ее отца, а еще наш класс в полном составе в сопровождении синьоры Марки, Лоренцо, Габриеле, Сальваторе, мой отец. Лишь потрясенно наблюдали со стороны, как она терзается, не желая оторваться от матери, отпустить ее.

Я положила ей руку на плечо, тихо заговорила. И говорить пришлось долго, но в конце концов она прислушалась. Оторвала от гроба щеку, потом руки, потом грудь. Вытащила из венка розу, спрятала в карман.

Это было настоящее мучение. Теперь, когда я вспоминаю, у меня даже нет сил рассказывать дальше. Поэтому, прежде чем продолжить, я хочу на минутку вернуться назад и еще немного побыть в постели с Лоренцо в первые утренние – или последние ночные – часы. Они как пещерка во времени: все еще спят, никто тебя не видит и не слышит, и ты существуешь абсолютно свободно.

На странице в дневнике, датированной тринадцатым апреля, семнадцатилетняя я написала: «Самая счастливая ночь в моей жизни».

* * *

Лоренцо пробыл у меня до семи. Потом мы услышали, как встал отец; он прошаркал тапочками по коридору, закрылся в ванной, и мы стали прощаться. Лоренцо оделся, я открыла ему окно. Сидя на подоконнике, он поцеловал меня и сказал: «Мы помолвлены». Потом спрыгнул вниз, поднял свой «фантом» и умчался прочь.

Прижавшись лбом к стеклу, я вслушивалась в удаляющийся звук мотора, пока снова не воцарилась воскресная тишина. И ошеломленно выговаривала распухшими от поцелуев губами: «Мы помолвлены, помолвлены, помолвлены»; повторяла до изнеможения.

Было торжественно объявлено, что с этого дня все меняется: мы будем вместе гулять по корсо Италия, не скрываясь; в школу будем заходить и выходить держась за руки; будем пробовать тайно встречаться в туалете между уроками и молниеносно заниматься любовью, а потом возвращаться в класс с дерзким выражением лица и спутанными волосами. По пятницам и субботам Лоренцо будет забирать меня на своем «гольфе» и везти на ужин. Я наконец-то познакомлюсь с миром – рестораны, дискотеки, парковки, где можно уединиться за мутными стеклами; пляжи, где можно устроиться под одеялом.

И мы больше не будем переписываться по интернету.

Я услышала, как отец пошел на кухню, поставил на огонь кофе, и надела пижаму. Потом осмотрела простыни: испачканные. Подумала, что займусь ими позже, сама, и впервые ощутила себя не девочкой, которой стирают белье другие, а замужней женщиной, которая распоряжается по дому. Я решила: если забеременею, то мы оставим ребенка. Вырастим его вместе в Болонье, пока будем учиться в университете. Потом вернулась в кровать: если встать так рано, отец что-то заподозрит; да я и в самом деле до смерти хотела спать.

Всю ночь мы разговаривали, почти соприкасаясь губами, и снова и снова занимались любовью – неспешно, спокойно, рассказывая и открывая друг другу все секреты.

Именно в ту ночь Лоренцо впервые поведал мне о своем брате Давиде.

Я удивилась, поскольку помнила, как Беатриче говорила мне на пожарной лестнице, что он единственный ребенок в семье.

– Все так думают. Кроме тех, кто уже давно нас знает. Потому что мои теперь даже не упоминают о нем. Ведут себя так, будто он умер. Но у меня есть его номер, и мы тайно общаемся.

– А сколько ему лет? – с любопытством поинтересовалась я.

– Тридцать.

– Такой взрослый! А где он живет?

– Где придется. Два года был в Индии, год в Бразилии. Но при этом постоянно возвращается в Болонью: он бросил университет перед последним выпускным экзаменом, и у него там осталась куча друзей.

– Ты поэтому тоже хочешь туда ехать?

– Он изучал античную литературу. И всегда был кем-то вроде вундеркинда. В лицее уже декламировал по памяти «Царя Эдипа» на греческом. Одевался Сократом и ходил по улицам Т., приставая к людям с философскими вопросами. Представь – идет паренек в тунике, сделанной из простыни, заходит в спортбар и спрашивает у пенсионеров, которые раньше в порту работали: «Что такое счастье?» – Лоренцо засмеялся, и я догадалась, что он гордится братом. – Они ему отвечают что-нибудь вроде «Когда в лотерею выиграл» или «Когда баба есть». А он подсаживается к ним и принимается разъяснять Платона. – Улыбка на его лице погасла. – Когда я сказал своим, что выбрал Болонью, мать вылетела из кухни, а отец прямо разъярился. Пришлось в качестве компенсации пообещать, что запишусь на что-нибудь техническое. Электроника, энергетика – еще не решил.

– Но это несправедливо! – возразила я. – Ты же хотел на филологический.

Лоренцо засмеялся:

– Ничего, зато ты писательницей будешь.

Комната постепенно наполнялась светом, и лицо Лоренцо обретало цвет, детали: родинка на щеке, шелушение на губе. Я не понимала, как он мог сдаться в восемнадцать.

– Почему твои его так ненавидят?

– Из-за травы.

– Ну, мой брат тоже…

– И за то, что не зарабатывает, как люди, а занимается какой-то несерьезной и, как они говорят, хипстерской работой на другом конце земного шара. А ведь он по-настоящему боролся с наркотрафиком и картелями, обучал неграмотных детей в деревнях. Но самое главное то, что они не могут простить ему одно обвинение, в которое я не верю. Он бы никогда не причинил никому зла, он даже пауков и мух не убивал. Подумай, как он мог помогать анархистам-повстанцам в организации поджога?

Я удивленно вскинула на него глаза.

– Моим пришлось взять на себя судебные издержки, но в итоге все равно все было в газетах. Он был – и, скорее всего, остается – анархистом. В Генуе два года назад, во время «Большой восьмерки», он был в первых рядах. А мой отец – ты должна быть в курсе, – он ведь глава региона. Давиде арестовали как раз в разгар его избирательной кампании. Правда, быстро выпустили, но скандал получился громкий. Дома у нас была такая атмосфера, какой я никому не пожелаю. Моя мама ведь тоже в политике. Они и представить себе не могли, что придется терпеть такое унижение из-за собственного сына. А он не простил их за то, что они ему не поверили. Что беспокоились только о своей репутации.

Я начала понимать причину этой его странности, этой нерешительности во взгляде. Вечная роль хорошего сына, пришедшего на смену плохому.

– И поэтому ты теперь не имеешь права на ошибки, – сказала я.

Лоренцо помотал головой:

– Нет.

– И не можешь взбунтоваться.

– Я бы чувствовал себя виноватым.

Я погладила его щеки, подбородок, обвела указательным пальцем лицо, осознав, что ради осуществления его мечтаний пожертвовала бы своими. Ощущая внутри эту мощную иррациональную женскую склонность к страданию, связанную с тысячелетиями рабства и с устройством тела, сконструированного таким образом, чтобы в промежутках между мучениями, беременностями и родами нести груз чужого счастья.

Правда Лоренцо подходил мне как нельзя лучше; единственное, чего он от меня требовал, – чтобы я продолжала писать. Ну и иногда, в какие-то особенно трудные моменты, понуждал читать, учиться, быть самой собой. Вот только я была очень далека как от результата биологической эволюции, так и от истории, которая женщин всегда вычеркивает. Я вытираю слезы, сохраняю файл и выключаю компьютер. Потому что любовь к Лоренцо, так же как и к Беатриче, ранила меня, и это не прошло.

* * *

Кладбище, где похоронена Джин, – это то самое, маленькое, белое, уединенное, на вершине холма над морем, рядом со святилищем Мадонны-дей-Пескатори, на высоком и ветреном участке побережья, вдоль которого нет ни единого дома и который примыкает к Железному пляжу.

В тот день, девятнадцатого апреля, пока работники на кладбище занимались погребением, Беатриче не пожимала руки, не выслушивала соболезнования и ни с кем не разговаривала, даже с Габриеле.

И уже не плакала.

Многие из тех, кто присутствовал на мессе, не поехали сюда, включая моего отца, Лоренцо и наших одноклассниц, – полагаю, из уважения: засыпание могилы не для посторонних глаз. По гравийным дорожкам прошли лишь родственники и близкие друзья.

Вот тут-то я и заметила в стороне небольшую группу людей, одетых довольно эксцентрично и очень безвкусно, в громоздких черных шляпах, в темных, но прошитых блестками одеждах, на чрезмерно высоких каблуках. Я не устояла перед искушением: притворилась, будто забыла телефон в скутере и мне надо за ним сбегать, и подошла к ним поближе. Услышала их разговор, различила четкий, сильный акцент региона Лацио. И замерла на месте.

Да, это были они. Я их всех узнала: вот тощий брат с игровой зависимостью, вот две старшие сестры, «приземистые и завистливые», вот отец, бывший железнодорожник, который все время курит и кашляет из-за хронического бронхита, вот кузина-косметолог с нарисованными бровями, вот племянники-подростки, мальчик и девочка, остервенело играющие в телефон.

Я припомнила скудные рассказы о семье Джин, которые слышала от Беатриче. Спрятавшись за калиткой, выплакала слезы, которые держала при себе в церкви, во время мессы и дома за два дня до этого, когда узнала новость. Вся информация о матери, которую Беатриче сумела уловить из подслушанных ею тихих телефонных разговоров и из жестких ссор родителей, сводилась к следующему. Джинерва выросла на первом этаже разваливающегося дома «не совсем на окраине, но почти», в квартире в восемьдесят квадратных метров с одной ванной на шестерых; далее, в юности, она стала той самой «Джин» с конкурсов и модных показов; и потом были знаменитые «летние каникулы во Фреджене» – те самые, которыми попрекал ее муж: «развратные каникулы». А она, разъярившись и потому с сильным чочарским выговором, переходила в контратаку: «Там с Рима-то шишки были, политики, телеведущие, все-то за мной увивались, луну с неба-то обещали. И как я с тобой-то оказалась, с провинциальным-то адвокатишкой?»

И вот ей, красавице, на которую сделала ставку вся семья, в надежде, что она их «вытащит», природа сулила блестящее будущее, как Софи Лорен, достаточно было выбрать правильного мужчину. Но мужчина оказался неправильным.

Я наблюдала за ним. За Риккардо Россетти. После мессы он погрузился в приветствия и прощания. Сдержанная боль, аккуратный узел на галстуке, выглаженный костюм: жизнь – это светское мероприятие, где выделяется тот, кто кажется сильным, умеет заключать союзы и поддерживать отношения. Но теперь, в одиночестве у гроба, на него накатило, и он плакал.

Я вернулась к Беатриче и сказала:

– Там твои тети, дядя и дедушка.

Она едва взглянула в их сторону:

– Я видела.

– Не хочешь с ними поздороваться?

– Нет, я их не знаю, – ответила она с презрением, от которого меня покоробило.

Я настаивала:

– Но твоя мама ведь говорила тебе, как тяжело ей было оттого, что нельзя пригласить их на Рождество, поскольку твой отец считал их неотесанными. И что нельзя свозить тебя к ним, в Латину, показать, где она выросла. Я уверена, – набралась я смелости, – что она была бы рада, если бы ты к ним подошла.

Беатриче сверкнула на меня глазами:

– Теперь всегда так, что ли? – Там наверху дул ветер, и над нашими головами, точно воздушные змеи, зависали тучи чаек. – Делать то, что понравилось бы матери?

Глаза, давно высохшие, снова повлажнели.

– Ну пойдем сходим, поздороваемся. – Я потянула ее за собой.

Рабочие возились с могилой целую вечность. Беатриче позволила протащить себя полдороги. Родственники, увидев ее приближение и наконец ощутив, что с ними считаются, позволили себе отдаться во власть чувств, заулыбались ей, убитые горем, вытирая платками глаза. Однако Беатриче не подошла к ним, а резко развернулась, навсегда попрощавшись с прошлым Джинервы Дель’Оссерванцы, чья настоящая фамилия, как мы узнали позже, была Рапони.

Больше мы ничего не смогли узнать. «Не осталось записей – не осталось ничего», – любила повторять мне Карла, проходя по узким коридорам между книжными шкафами в палаццине Пьяченце. И, пожалуй, вот такое отсутствие информации даже хуже смерти.

В тот день Беатриче не отрываясь глядела, как наносят раствор, кладут могильную плиту, опускают гроб в цементную нишу. Она вся ушла в себя в эти последние минуты. Потом склеп закрыли. Джинервы больше не было.

Все ушли. Только мы с Беатриче оставались на кладбище до самого заката. Ее отец все убеждал ее ехать домой с ними, но она наотрез отказалась – как отказалась утром ехать вместе с ними на похороны. Мы с ней поехали на скутере. И теперь вольны были спокойно оставаться там, созерцая море и кладбищенские стены.

– Можно мне переехать к вам? – спросила она, сидя со скрещенными ногами на какой-то могиле. – Я в этом доме больше не хочу жить.

– Я думаю, что твой отец, сестра и брат пока еще нуждаются в тебе, – ответила я.

– Я задала тебе вопрос.

Она была серьезна. Измучена, но решительна.

– Думаешь, я могу просыпаться каждое утро, идти на кухню и понимать, что ее там нет? Открывать шкафчик и видеть там ее чашку или флакон «Ив Сен Лоран», который она мне не давала? Заходить в комнату – и ощущать пустоту, помнить каждую минуту, что ее больше нет?

– Ладно, – ответила я.

– Или давай будем вдвоем жить в берлоге.

– Мы еще несовершеннолетние, нам не позволят.

Я сказала именно эти слова. Даже в такой момент не могла проявить непокорность.

Кладбище опустело. На могилах были пластиковые цветы – выцветшие, пыльные, или же высохшие, оставшиеся без лепестков стебли. Дул сирокко, влажный, горячий. Мы вытянулись рядом на могиле, которую облюбовала Беа: не помню имя женщины, но родилась она в 1899-м. Долго в тишине смотрели на проплывающие облака и на надгробие Джин – пока еще без имени, без фотографии.

– Я тоже умерла, – сказала Беа.

– Но не целиком, – возразила я, крепко обнимая ее.

– Не хочу больше ходить в школу. Не хочу видеть Габриеле.

– И что ты будешь делать?

– Ничего.

А сейчас, Беа, что известно миру обо всем этом? Я и ты, под скалами внизу – беспокойное море, над головой – небо. Тот день нигде не зафиксирован, и нет у него живых свидетелей. Никому из присутствовавших не пришло бы в голову принести с собой фотоаппарат, а ты сама больше никогда не захочешь его вспоминать. И все же он остается одним из самых важных дней в нашей жизни.

Они там снаружи думают, что знают тебя, что им известно о тебе все, и ты позволяешь им в это верить, ибо твоя работа похожа на писательство: ложь – как ты сама меня учила – и чары. Однако они и понятия не имеют, кто ты на самом деле. Удовлетворяются поверхностным блеском, тогда как мне остается глубина. Они следят за тобой в интернете, а я храню воспоминания. У них есть фотографии, а у меня – ты.

Только в одном я сейчас с тобой согласна, из всего того, что ты изобретаешь: пышные вечеринки, путешествия на другой конец земли, платья за тысячи евро. Это полное замалчивание правды, прошлого, моей персоны. Я счастлива, что ты пожелала сохранить от пересудов и сплетен свою мать, нашу дружбу, лицейские годы, Железный пляж, пьяццу Паделла. Или причина тому – твоя забывчивость?

В любом случае пусть наши воспоминания останутся здесь, в единственном известном мне безопасном месте: в книге. Потому что это ведь не сказка. Это наша жизнь.

* * *

Мы вернулись домой к ужину. Припарковали наши скутеры рядышком на заднем дворе, поднялись по ступенькам и направились в ванную мыть руки. Папа ни о чем не спрашивал. Прибавил еще одну тарелку, стакан, стул, и Беатриче осталась жить у нас больше чем на год.

Перед тем как сесть за стол, она позвонила отцу и сказала, что не вернется. Чего просто не могло случиться при жизни матери. Объяснила, что ей необходимо быть вдали от всех предметов, фотографий, воспоминаний, потому что видеть их каждый день – мучение, которое она вынести не в силах. Ее отец в конце концов уступил – и тоже лишь потому, что Джинервы больше не было. Без нее все стали более свободными. И более одинокими.

После ужина папа достал из шкафа чистое белье и полотенца, застелил постель в комнате Никколо, которая теперь перешла к Беатриче. Я одолжила ей пижаму и пару трусов, зубную щетку и расческу, потому что она была словно потерпевшая кораблекрушение посреди океана. Правда, позже в ту ночь, уже в темноте, она проскользнула в мою комнату, и в итоге мы заснули вместе (как и весь следующий месяц). Во сне она плакала и обнимала меня.

Поначалу она была очень жесткой. И становилась жестче с каждым следующим днем, подтверждавшим ее утрату. Вранье, что жизнь продолжается. Беатриче брала телефон, проматывала контакты, замирала на номере матери – и осознавала, что не может ей позвонить ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра: никогда.

Потребовалось две недели, чтобы вернуть ее в школу. По утрам она не хотела ни вставать, ни завтракать, и приходилось заставлять ее. Потом я нарочно красилась сама, чтобы побудить к этому и ее; придирчиво и с интересом выбирала одежду, потому что хотела, чтобы и она это делала. Органайзер Джин так и валялся на шкафу; я ни разу не открыла его, ни разу даже не поглядела на него: он был словно радиоактивные отходы, которые требовалось захоронить после катастрофы. Но все остальные обещания я сдержала.

За диетой следить не пришлось: Беатриче очень быстро потеряла десять килограммов, набранных за время болезни матери. Пожалуй, сложность как раз была в том, чтобы убедить ее есть. А еще выходить из дома, стричься у Энцо, встречаться с Габриеле, вернуться в спортзал и тренироваться.

Каждое воскресенье я ходила с ней навещать ее отца, который заметно сдал. Он столько времени проводил перед телевизором, что забывал бриться и вообще смотреть в зеркало. Одежда была все так же выглажена и накрахмалена благодаря Светлане, но лицо он запустил, и оно приобрело какое-то нелюдимое выражение. Людовико превратился в хулигана, и в конце года его отчислили. Костанца не осталась в университете, как предсказывала Беатриче, а наоборот, бросила занятия и засела дома. После напряженного обеда и вымученных разговоров Беатриче поднималась в свою комнату и что-нибудь оттуда выносила: CD-плеер, книгу, джинсы, футболку. Затем заходила в комнату с портретами и брала с полок один альбом. «Все равно, – сказала она мне однажды, – никто, кроме меня, смотреть их не будет». После этого мы пили кофе вместе со всеми и возвращались на виа Бовио.

Я потеряла мать и брата, но взамен получила отца и сестру. И надо признать, что, когда траур ослабел, все это начало мне нравиться. Я любила ругаться с Беатриче из-за ванной, где она торчала часами, любила ходить с ней за покупками в супермаркет и расшифровывать написанный отцом список, заниматься бок о бок до вечера, одновременно наводить порядок в наших комнатах, вместе убирать со стола в кухне, смотреть телевизор. Только в пятницу и субботу мы отлеплялись друг от друга, чтобы встретиться со своими парнями. Я была изгнана из ее дома – и теперь сама стала для нее домом. Период был тяжелый, но при этом и загадочно прекрасный, и соединил нас, как я тогда думала, навеки.

С течением времени – но прежде всего благодаря одной идее моего отца – Беатриче снова стала прилежно учиться, записалась на танцы и, как я и ожидала, начала встречаться с Габриеле. Вот только…

Оставалась та роза, которую она выдрала из материнского венка, перед тем как закрыли дверцу катафалка. Белая роза, которую она потом привяжет на нитку и подвесит во мраке шкафа, чтобы засушить и оставить себе в виде чего-то осязаемого, тайного.

Эта роза – единственный предмет, который Беатриче фотографировала годами. И хотя та уже совершенно иссохла, истончилась, она продолжала заполнять альбомы смазанными поляроидными снимками. Целая фотогалерея – бледная, бесцветная – из одной-единственной розы. До того, как я стала фотографировать Беатриче по десять раз на дню, и задолго до того, как ее лицо в великолепном разрешении – с одними и теми же улыбкой и взглядом, неизменное, как и этот цветок, – завоевало не хуже пластика планету, у нее в шкафу хранился его засохший стебель. А может, и до сих пор хранится.

18

Блог

Думаю, папа хотел как-то отвлечь ее от переживаний, потому и выдал эту идею насчет блога. Ему тоже было тяжело смотреть, как она целыми днями торчит на диване, глядя черно-белые фильмы и отметая любую возможность вернуться к жизни.

Когда начались летние каникулы, у нас появилось море времени – ничем не заполненного, застывшего. За июнь мы закончили переводы с греческого и латыни, проштудировали романы из списка синьоры Марки и даже сделали задания по физике и математике. Впереди было еще два месяца – в самый разгар африканского антициклона.

Не сказать чтобы это было проблемой: Беатриче отказывалась выползать на улицу, и к тридцатому июня мы с ней – бледные, словно шведки, – еще даже ни разу не сходили на море. Впрочем, лето 2003-го уж точно помнят все. Иногда, чтобы охладиться в разгар дневной жары, мы в мокрой одежде ложились на кафельный пол. Это доказывало, что «Манифесто» от двенадцатого сентября говорила правду: начался апокалипсис, и его уже было не остановить.

В середине июля Беатриче согласилась ходить на пляж, но только в семь утра, когда там еще никого не было. Помню наши заплывы до дальнего буйка, взмахи рук, рассекающие тишину и неподвижную воду, еще не замутненную массовым купанием. Мы переводили дух, уцепившись за буек, и молча созерцали мерцающие в дымке острова. В девять часов пляж начинал заполняться, и мы сбегали домой.

Я не отходила от нее. Ссорилась с Лоренцо, потому что он хотел свозить меня на Джильо, на Эльбу, а я не желала покидать Беатриче. Мы встречались с ним на полчаса-час около дома, словно я сидела под домашним арестом. А потом я снова хоронила себя вместе с ней на целые дни. За запертыми окнами и дверями, чтобы не входила жара, за опущенными жалюзи: внутри стояла вечная ночь. Я еще никогда столько не читала, и должна сказать, что и Беатриче погрузилась в чтение.

Романы средней длины, вроде «Воспитания чувств», мы проглатывали за два дня. На «Войну и мир» ушло девять. Мы читали сидя друг против друга на диване, скрестив ноги, направляя на себя вентиляторы. В трусах и лифчиках, одинаково истекая по́том. Прочитав по роману, менялись книгами; если нас что-то цепляло, принимались обсуждать до ночи. Однако, несмотря на мое единственное убеждение (политическое, религиозное, не важно), я должна признать: Беатриче книги не спасали.

Она пожирала их, но лишь для того, чтобы не думать. И не позволяла им процарапать свою броню, вселить тень сомнения, зародить перемену. Словно бы с самого начала решила, что на страницах лишь сказки, а истина – где-то в другом месте. В действии – в том, что явно и, может, даже кардинально влияет на других. В том, что можно увидеть.

Для меня было нормой проводить лето подобным образом: все на море, раздетые на всеобщее обозрение, а я прячусь и прошу помощи у литературы. Но для Беатриче – нет, для нее лето всегда означало конкурсы, дефиле в бикини на пляже, портреты и заметки в местных газетах. Вместе с ее матерью ушли и все связи с тесным миром провинциальной моды. И прежде всего умерли желание и мотивация. Не скажу, что я ни разу не подумала достать тот органайзер и прекратить летаргический сон. Не надо меня недооценивать. Просто я всерьез надеялась, что Беатриче в отсутствие матери начнет походить на меня.

Наступил август. Книги уступили место DVD-дискам. Беатриче, свернувшись клубочком, следила за не знаю уж которой по счету историей. Она вдруг подсела на классику, на то, что не теряет актуальности. Вероятно, получив от жизни такой удар, она нуждалась в каком-то более структурированном повествовании. А может, где-то в глубине сознания она не отказалась от прежних планов, и все это являлось частью ее становления, ее инстинктивного, гениального самообразования: чтобы добиться желаемой эстетичности, превратиться в икону, нужно было помериться силами с профессионалами.

И потому она отправляла меня в «Блокбастер» за вестернами Серджио Леоне, за полной фильмографией Феллини и даже иногда за шедеврами неореализма. Я в купальнике летела на своем «кварце» по опустевшим после обеда улицам – по раскаленному асфальту и под атакующим мой шлем сокрушительным светом. Возвращалась с тремя фильмами сразу, и мы проглатывали их тут же, один за другим.

Однако было ясно, что так продолжаться не может.

За два дня до Феррагосто папа решительно вошел в гостиную, поставил на паузу «Маму Рому» и обратил к дивану на первый взгляд безобидный вопрос:

– Почему бы вам блог не завести?

Я даже головы не повернула. Кажется, фыркнула и возвела глаза к небу со своей обычной спесью и предубеждением, припасенным для любых его предложений. Но волшебное существо, живущее внутри Беатриче, оторвало взгляд от безутешного лица Анны Маньяни и перевело на моего отца.

– Блог? А что это?

– Это нечто вроде дневника, – воодушевленно ответил он. – Только не для того, чтобы уйти в себя. А чтобы рассказать о себе другим, знакомиться, создавать отношения, открыться миру.

Беа тут же потеряла интерес:

– Не люблю писать.

Я встала, чтобы взять пульт и снять фильм с паузы. На этом все могло и закончиться. И Беатриче могла бы спокойно не превращаться в явление вселенского масштаба. Восстановиться после трагедии другим способом – оставаясь моей подругой.

Однако отец не отставал:

– Не нужно там писать «Войну и мир». Вы можете вести его вместе. Говорить о себе, о своем городе, о фильмах, которые смотрите. Обмениваться мнениями с другими девочками, которые живут где-то далеко.

– Папа, – я нажала на «плей», – я тебя умоляю.

Отец загородил экран, встал прямо перед нами:

– Вы могли бы подружиться с теми, кто живет на Сицилии, в Калифорнии, в Китае!

Беа, как и я, больше не слушала его. Анна Маньяни снова зашагала в вечную ночь меж двух рядов фонарей – еще более одинокая, чем раньше. И вот тут мой отец произнес это слово.

– Там и фотографии можно публиковать. Я так делаю в своем блоге про птиц.

И на этот раз волшебное существо не ограничилось лишь искоркой в глазах, а засветилось все целиком, вновь возникнув цельным, величественным и пугающим, как лох-несское чудовище, как Сцилла и Харибда. Беатриче встала:

– Покажи, – обернулась она ко мне. – Сделаем это вместе.

Я хотела ответить: «Забудь об этом», – но ее глаза снова засверкали, как после нашей кражи.

Мы пошли в кабинет.

– Я только посмотрю, и все, – повторяла я как заведенная.

Папа усадил Беатриче в офисное кресло, повернул к новенькому компьютеру – ноутбуку. Включил его. Я стояла сзади и через приоткрытую дверь слышала, как плачет «Мама Рома». Потом отец включил первый в Т. – и, вероятно, единственный в те времена – беспроводной роутер, и вот в этот момент и родилась разгадка той головоломки, которую пытаются решить все девушки, штурмуя поисковые серверы; того ребуса, над которым мучаются журналисты.

Как появилась Беатриче Россетти?

* * *

Вначале был – и об этом никто не знает – блог Беа и Эли.

Едва отец завершил процесс регистрации и оформил домашнюю страницу, Беатриче оживилась. Снова заговорила бойко, повелительно, сыпала вопросами: «Как это сделать? А это для чего?» Механизм, отвечающий за желания, снова начал клацать, одновременно с мышкой.

Блог Беа и Эли я намеренно удалила, но если постараться, то можно воскресить в памяти его отвратный вид: фон – унылого светло-желтого цвета, шрифт – блекло-лилового. Был даже такой кричащий подзаголовок, сам по себе в принципе неплохой: «Подруги, которые всегда в ссоре». Папа был очень чутким учителем; чтобы объяснить, для чего все это, он стал показывать нам не свой блог, а блоги друзей – преподавателей, компьютерщиков, которые по большей части писали о детях: бессонных ночах, отвыкании от груди. От меня смысл ведения блога по-прежнему ускользал. Потом он продемонстрировал блог женщины, которая вела дневник своей болезни. Беа насупилась, и он перешел к блогу, посвященному литературе: «Это для тебя, Эли». С воодушевлением рассказывал, что можно найти еще тысячи блогов, общаться, комментировать, прикреплять ссылки, потому что суть интернета, по его словам, – это связь между людьми.

– А как поместить туда фотографии? – нетерпеливо перебила Беа. – Есть вообще модные блоги?

Папа взглянул на нее с некоторым сомнением:

– Наверное, есть.

И тогда она побежала к себе в комнату и вернулась с кипой альбомов. Нетерпеливо пролистала, нашла искомое: свой портрет, где на ней было невообразимое количество косметики и лента на груди. Какой-то конкурс красоты. Она вытащила снимок из альбомного кармашка, подняла его, точно флаг, и лишь теперь, глядя на замешательство отца, осознала, что нельзя просто взять его и засунуть в компьютер.

Да, я говорю буквально о вчерашнем дне, но это уже доисторический период. Моему отцу пришлось достать свой цифровой фотоаппарат, сфотографировать снимок, подсоединить фотоаппарат к компьютеру проводами, перекачать файл, обработать его – в общем, выполнить скучнейший набор действий, от подробностей которого я вас избавлю и который в последующие месяцы мы с Беатриче повторяли тысячи раз.

В тот день, провозившись где-то с полчаса, отец наконец разместил фотографию Беа в разделе, озаглавленном «Кто мы». Потом спросил ее, как она хочет представиться читателям, и она безмятежно ответила:

– Мне семнадцать, я упряма, особые приметы: неотразима.

Я засмеялась. Папа колебался:

– Может, что-то поскромнее.

– Ну тогда… Особые приметы: без комплексов.

Папа явно был в затруднении.

– Но я должна привлечь внимание! – упорствовала Беатриче, которая, в отличие от моего отца, знатока интернета, уже все поняла. – Паоло, напиши кратко: первая по красоте и по завистникам во всей школе. А под фотографией Элизы напиши: ботан.

– Эй! Я не собираюсь грузить туда никакую фотографию! – возмутилась я. – А ботан – это ты про себя напиши, раз у тебя по оценкам одни девятки.

При этом я не стала говорить, что поскольку у нее нет матери и нет других друзей, кроме меня, то она никак не может быть «первой по завистникам».

– Ты что, это забавно: мы же подруги, которые всегда в ссоре, так ведь? Мы разные, мы противоположности!

Несовместимые, непримиримые – прибавила бы я сегодня.

Потому что ты предательница, а я нет.

– Я не твоя наживка и не собираюсь тут устраивать блог крутой телки и лохушки!

Тут папа взял ситуацию под контроль и склонил Беа к более сдержанному описанию: «Мне семнадцать, учусь в классическом лицее, интересуюсь модой». Потом заставил меня разместить хотя бы смазанную фотографию моих книжных полок с лаконичной подписью: «Люблю читать», которая в напечатанном виде казалась страшно унылой, словно учебу рекламировала.

Что мы стали писать в том блоге? О, не помню точно: без сомнения, какие-то глупости. О себе я не писала ничего – для этого я вела дневник. Но я помогала Беа начинять ее вранье метафорами, и она с фанатизмом каждый день включала папин компьютер и разбавляла свои выдуманные секреты фотографиями.

Поначалу она брала снимки, которые делала ее мать, но потом в подавляющем большинстве случаев – моего авторства. Благодаря щедрым денежным вливаниям адвоката Россетти она снова начала ходить к парикмахеру раз в три дня и покупала новые платья специально для того, чтобы позировать перед «Контаксом», взятым у моего отца, и командовать: «Сосчитай до трех и увековечь меня!» Мало того: она еще и к фотографам Т. обращалась, чтобы снимали ее на пляже и в студии, в бикини и в вечерних платьях. А те всякий раз столбенели, если она просила их не проявлять пленку, а записать все на CD.

Мы тратили целые часы, чтобы обработать их и загрузить на «Беа и Эли». Наш блог никто не посещал, посты оставались без комментариев; если кто и заходил случайно, то обычно спрашивал: «Почему только Беа на фотографии? Где Эли?» или: «Эли, что ты любишь читать? Как ты можешь дружить с такой курицей?» Сейчас, конечно, поверить уже невозможно, но, когда блогинг только начал завоевывать популярность, эта территория была не для таких, как Беа, а для таких, как я. Те, кто бродил по сети в 2003-м, увлеченные не красотками и нарядами, а писательством или другой серьезной сферой деятельности, как мой отец например, испытывали потребность делиться своей страстью, исследовать, дружить. Их целью было открывать что-то новое, а не демонстрировать себя.

Блог Беа и Эли был практически обречен на провал. Однако воодушевление Беатриче не угасало.

Напротив, она словно родилась заново. Лекарство было найдено, и оно действовало. Ее не волновало число посетителей, не волновали обвинения в нарциссизме, временами разбавлявшие молчание. Экран пленил, завораживал ее, и она словно вела с ним секретный диалог. Все это казалось мне тогда непонятным и смешным, да и сегодня я с трудом ее понимаю. Она искала свою мать? Или себя? Та Беатриче, которую я старалась всеми силами потопить, не давая ей заглянуть в органайзер, пичкая русскими романами и культовыми фильмами, несмотря ни на что, выплывала на поверхность?

Только мы с отцом могли наивно полагать, будто это совершенно безобидное времяпрепровождение. А не смертельное оружие.

Чтобы завоевать весь мир, достаточно было лишь подождать, когда на смену блогам придет нечто менее похожее на старые журналы. Когда технический прогресс поравняется с Беатриче.

«Как стать Беатриче Россетти?»

Тренироваться пятнадцать лет.

* * *

Однако вернемся на минуту в тот день, когда был основан наш блог. Из папиного кабинета мы вышли только поздно вечером. Беатриче, вся на взводе, закрылась у себя и говорила по телефону с Габриеле. Через час с чем-то прибежала ко мне и заявила:

– Мы снова вместе. Идем к нему на Феррагосто, Лоренцо тоже приглашен.

И тут, несмотря на блог Беа и Эли, разворачивается одно из самых прекрасных моих воспоминаний. Я даже спрашиваю себя: «Как это вообще возможно, что все закончилось так, как закончилось?» Весь следующий день мы, намазанные маслом, провели на мысу, развалившись на солнце, точно два тюленя. Мы обгорели. Вернувшись домой, бродили по квартире топлес, набрызгавшись противоожоговым средством, а папа пытался не смотреть на нас. Спать было невозможно. Наутро, пятнадцатого, мы сразу же начали приготовления: маски, примочки, всякие процедуры. Отцу на несколько часов был закрыт доступ в ванную. Мы заперлись внутри, и Беа в равной мере занималась и своим телом, и моим, намереваясь вернуть былой лоск. Мы делали маникюр, выщипывали брови, толкались в ванне, стоя бок о бок и проводя губкой по лопаткам, по ягодицам, под мышками.

В восемь вечера мы наконец оседлали свои скутеры и вылетели на набережную. Лавируя между автомобилями, заезжая на тротуары, мы мчались, обгоняя всех. Беа впереди, я за ней. Заново выпрямленные волосы вихрем кружились вокруг ее плеч. Я видела ее голую спину и поглядывающие на меня глаза в боковом зеркале. Давила на газ, безуспешно пытаясь ее догнать. Казалось, жизнь навсегда превратилась в гонку.

Добравшись до пьяццы Паделла, мы оставили скутеры внизу и взлетели на девять лестничных маршей, прыгая через две ступеньки. Мы столько времени питались одной смертью и теперь были страшно голодны. Дверь была открыта. На кухне мы увидели Сальваторе, Габриеле и Лоренцо – в шортах и с голым торсом. Стол ломился от винных бутылок, на плите раскрывались мидии. Это был наш день – Феррагосто. Мы с Беатриче сняли обувь, платья и в одних купальниках побежали к нашим парням.

Поначалу нам с Лоренцо было странно целоваться в их присутствии; думаю, они испытывали то же. Мы еще ни разу не встречались все вместе, и, по правде говоря, сложно было бы найти двух столь же непохожих людей, как Лоренцо и Габриеле. Тем не менее они уже, похоже, подружились, да и вина было вдоволь: хватило двух бокалов, чтобы мы с Беатриче забыли о стыдливости.

Помню, как перед ужином я высунулась в окно, выходившее в гавань. Тут, в старом городе, все окна были распахнуты, везде горел свет, на кухнях и балконах стояли накрытые столы. Несколько детей бродили по крышам между развешанными простынями, стоящие кружком женщины обмахивались фартуками, незнакомые друг с другом семьи выносили стулья и общались. Я перевела взгляд на порт, на пирсы, где мама с Никколо три года назад искали травку. И поняла, что нет больше ни их призраков, ни моей ностальгии. Теперь я принадлежала этому городу.

Раздался звонок домофона, и я вернулась назад. Пришла Сабрина, девушка Сальваторе, которая работала в универмаге и которой было за тридцать. Старуха по нашим меркам. Она нас тут же невзлюбила, меня и Беатриче, и было за что: пьяные, нахальные эксгибиционистки. Мы проводили кубиком льда между грудей, чтобы повеселить парней; притворялись, будто спадает верх купальника, незаметно ослабив перед этим завязки. Идеи принадлежали Беатриче, я лишь попугайничала. Ходила за ней хвостом, опьяненная нашей схожестью.

Посреди ужина Беатриче с Габриеле поднялись из-за стола. Даже не пытаясь ничего объяснить, закрылись в его комнате. Я тоже встала, глядя на Лоренцо, и отправилась в ванную, а он за мной. Потому что настоящая, полноценная дружба включает в себя и такое: одновременно заниматься любовью через стенку.

И вот тогда-то, глядя на зеленую плитку, я подумала: как хорошо было бы остаться в Т. навсегда и никогда не заканчивать школу! Если в эту ночь мы обе забеременеем и потом выйдем за них, будем жить рядом всю жизнь: они наверху, мы под ними, или наоборот. Никуда не ездить, ничего не писать, ничего не предпринимать. Наши дети вырастут вместе, как братья, а мы целыми днями будем сидеть дома и бездельничать. Неотделимые друг от друга. Даже больше: неотличимые.

Потом, когда мы сидели на крыше и смотрели салют, я нашла руку Беатриче – не Лоренцо – и сжала ее. Весь исторический центр, острова, бастион сверкали зеленым и красным. Я была счастлива. Приблизив губы к уху Беатриче, я спросила:

– Мы с тобой никогда не расстанемся, правда?

Она не ответила. Может, не расслышала: было очень шумно.

Вот только когда мы спустились обратно в мансарду взять полотенца для полуночного купания и уже готовы были выходить, она неожиданно схватила телефон:

– Давайте сфоткаемся для моего блога!

Все остолбенели. Габриеле, Сальваторе и Сабрина понятия не имели, что такое блог. Лоренцо представлял в общих чертах. Ни у кого из нас, кроме Беатриче, не было в телефоне встроенной фотокамеры. И этот телефон – последний подарок ее отца, или, точнее, последняя отчаянная попытка восстановить с ней отношения, – она сунула мне в руку. Объяснила, как пользоваться. Словно бы само собой подразумевалось, что именно меня не должно быть на фотографии. Мне стало неприятно; так неприятно, что я до сих пор укоряю себя за то, что не сообразила тогда.

Как это возможно, что случилось то, что случилось? Да это было очевидно. У меня все ответы были перед глазами, но я не хотела видеть.

Я нашла в интернете характеристики того телефона: камера 0,3 мегапикселя. Снимок получился размытый, но Беатриче все равно захотела выложить его на следующий день в свой блог. Это была третья по счету фотография; первые две снимала Джинерва.

Ну а я выпустила пар в своем дневнике, в пух и прах разнося блог Беа и Эли, который, по счастью, просуществовал недолго. Но именно эта «и» и начала разделять нас.

* * *

Я делаю паузу, чтобы оценить семнадцатилетнюю себя. Ту, что мечтала состариться в Т. вместе с Беа, выпав из жизни и ничем не занимаясь. И не знаю, разозлиться мне или растрогаться.

Конечно, мечты реализуются непросто. Уж я-то это хорошо знаю: в отличие от Россетти, я потерпела поражение.

Однако сейчас у меня есть любимая работа, я независима и горжусь этим. Идея похоронить себя в Т., пожертвовав всеми амбициями, была навеяна литературой; это было несерьезно и не означало, что я, как и все вокруг, выросла в мире, где побеждают мужчины. Чтобы осознать, что женщина имеет ценность сама по себе, обладает индивидуальностью, мне потребовалось повзрослеть.

Но какова моя индивидуальность?

Я поднимаюсь, подхожу к зеркалу у входной двери, разглядываю себя. Я такая обыкновенная – и правда похожа на синьору Марки. Широкий лоб, тонкий нос, бледные веснушки, кожа зимой приобретает восковую бледность. Губы тоже тонкие. Я пробую улыбнуться: зубы обычные, довольно ровные, но мелкие. Никаких ямочек, родинок, ничего примечательного. Лучше, когда я не улыбаюсь.

Поскольку я уже который день пишу как проклятая, не было времени накраситься. Хотя если даже я и крашусь, то едва заметно, потому что боюсь выглядеть как… Кто?

Ресницы и брови у меня красные, под цвет волос. Вот волосы действительно выделяются. Длиной чуть выше плеч, густые, взлохмаченные. И такого узнаваемого оттенка, что хочется с яростью спросить: не предназначается ли владелице красных волос играть особую роль? Ведьмы, колдуньи, королевы?

Нет. Потому что я выгляжу серой. Волшебство всегда было привилегией Беатриче. Она касалась меня, и я становилась интересной; она распространяла вокруг себя сияние. Я снова вспоминаю те джинсы, сверкавшие, точно волшебная палочка. Они были так важны для меня тогда, но где они теперь? На помойке? В подвале? Подарены нуждающимся? Или на прежнем месте, на предпоследней полке, на виа Леччи? Даже окажись они сейчас здесь, под рукой, я все равно ничего бы уже не смогла сделать.

* * *

Завершая главу, я хочу поместить сюда еще одно воспоминание с Феррагосто 2003-го. На будущее.

Мы зашли в море – я и Лоренцо – в темной бухте, вдали от людей и фонарей. Было два или три часа ночи. Стоя в черной воде, Лоренцо взял меня за руку и сказал буквально следующее:

– Как ты можешь ей доверять? Не замечаешь разве, как она с тобой обращается? Унижает тебя, использует. Воображает себя невесть кем, в то время как ты лучше нее в сто раз, в тысячу. Это все притворство.

19

Новым взглядом

В конце лета мне позвонил брат.

– Для начала сядь, – начал он.

Я, конечно, не села. И испугалась:

– Что случилось?

– Она с ума сошла, сбрендила, растеряла все мозги.

– Никколо, да говори ты, что еще она натворила?

– Она выходит замуж.

Я села. Вернее, осела: все мое тело, мысли, душа обвалились. Брат продолжал говорить, но я больше не слушала.

– Папа знает? – выговорила я.

– Конечно, нет. Мама хочет, чтобы ты ему сказала.

– Я? Но как, когда…

– Через две недели, тринадцатого сентября. Не хочешь спросить, кто жених? Ну и правильно. Я уже собираю вещи: чем с таким жить, лучше умереть. А сейчас мне пора, чао.

И вот так он оставил меня сидеть на стуле за сотни километров – мертвую, погребенную под обломками. Как это, мама выходит замуж? Что это значит? Почему она мне не сказала? Я по-прежнему была ребенком из Серии Б. На глаза навернулись слезы. Я заплакала. Никколо оставил меня одну, оглушил этой новостью, и необходимость рассказать все отцу виделась мне жестокой пыткой.

До сих пор, когда в Биелле что-то происходит, Никколо звонит мне и пугает. И кончается всегда тем, что именно я – хоть и живу далеко – прошу на работе отгул, сажусь в машину и мчусь спасать нашу мать.

В последний раз, когда я туда ездила, а было это в прошлом октябре, он просто вывел меня из себя. Снова без работы, с очередным новым пирсингом на лице, с синим гребнем, с гнилыми зубами. Я ему сказала: «Тебе почти сорок, а ты посмотри: холодильник пустой, в доме свинарник. Черт знает что». Он ответил: «Ты права, пойду за покупками». К девяти вечера он еще не вернулся. Я села в машину и поехала по улицам, по близлежащим городкам: Пралунго, Толленьо. Через два часа обнаружила его в баре в Андорно. Он спал, под столом валялись два обмякших пакета из супермаркета, где мы в детстве воровали шоколадное печенье, на столе стояли две пустые винные бутылки.

Но вернемся в 2003-й. Утром, когда я узнала новость, дома никого не было. Отец рано уехал в университет, Беатриче отправилась к Энцо. Я перечитала все последние мамины эсэмэски, пытаясь найти какой-то знак, сигнал: возможно, она пыталась намекнуть на это, а я не поняла. Какое там. Все сообщения были в одном стиле: «ЯТЛ, мой мышонок»; «Думаю о тебе, цыпленочек»; «Скучаю». Примитивный текст, ни о чем. Пшик. Такие у нас были отношения: один сплошной прикол. Мы так и не виделись больше. Я пошла в коридор, взяла трубку и позвонила ей на домашний телефон, в нашу старую квартиру на виа Тросси, откуда она выдавила меня, чтобы начать жизнь заново. Она ответила, и я заорала:

– Когда ты собиралась мне сказать?

Я почувствовала ее нерешительность. Из глубины донесся мужской голос, властный, неприятный:

– Кто там трезвонит в такую рань?

Было десять или одиннадцать утра. Не шесть.

– Это твоя дочь, скажи ему. Он знает о моем существовании?

– Милая… – попыталась она утихомирить меня.

– Милая черта с два! Не пиши мне больше. Ненавижу тебя.

Я бросила трубку. Выдернула вилку из розетки, отключила мобильник, запрыгнула на «кварц» и в полном отчаянии поехала на Железный пляж. Там я провела несколько часов, глядя на проплывающие корабли, и поклялась, что никогда не заведу детей. И лишь проголодавшись, поехала домой. На кухне я обнаружила Беатриче в черной помаде, лиловом парике и с накладными ресницами; она мыла под краном пучок зеленого салата.

– Что случилось? – встревоженно спросила она, увидев меня.

– Моя мать продолжает рушить мою жизнь.

* * *

Когда вечером вернулся отец, я не нашла в себе смелости сказать ему. Он нигде не бывал, только изредка встречался с коллегами за ужином. И теперь я знала, что если звонит телефон, то это всегда по работе: подслушивала. Он часами сидел в кабинете и готовился к занятиям или писал научные статьи. Выбирался оттуда, лишь чтобы уступить место Беатриче и ее проклятому блогу. Он заботился о нас, хотя теперь мы все меньше времени проводили дома, а о поездках к сойкам и зуйкам даже слышать не хотели. Читал, убирал, гладил, ходил за покупками. В свои пятьдесят он уже поседел и растолстел. И был так одинок, что сжималось сердце.

На следующий день, за ужином, Беатриче стала делать то, что у нее выходило лучше всего: гнуть свою линию. Не посоветовавшись предварительно со мной, огорошила отца вопросом:

– Паоло, скажи честно: ты еще влюблен в жену?

Я уронила вилку. Папа после секундного замешательства взял себя в руки:

– Мы больше не женаты, развелись шесть месяцев назад.

Значит, он их считает.

– Да, но ты еще чувствуешь к ней что-то?

– Беа, прекрати.

– Нет, Эли, это ты прекрати обращаться с ним как с ребенком.

Отец ошалело смотрел на нас.

– А может, у тебя кто-то есть? Ты бы хотел снова влюбиться?

Папа кашлянул.

– Не думаю, что в моем возрасте найду… – Он смутился.

Он удалил ее фотографию с экрана компьютера, спрятал все снимки в какой-то секретный альбом. Не упоминал о ней больше, и по телефону говорить им было не о чем. Но в тот момент я поняла, что эта страсть неизлечима.

Почему? Я спрашиваю себя, и, возможно, кто-то из читателей тоже задастся вопросом: такой серьезный, рассудительный, ученый человек – как это возможно, чтобы он потерял голову от какой-то сумасшедшей? И, по правде говоря, сама не знаю. Могу лишь выдвигать предположения.

Отец лишился обоих родителей сразу, в автомобильной аварии, когда ему было семнадцать. Несчастье, безусловно, повлияло на него: потери всегда влияют. И вот эти бабушка и дедушка, которых я не знала, были людьми очень примечательными. Это мне известно абсолютно точно – по его рассказам, по фотографиям, которые он мне показывал. Дедушка – довольно известный местный архитектор. Бабушка – театральная актриса, и она вообще такая удивительная, что когда я закончу этот свой роман, или дневник, или излияния души, то интересно будет раскопать еще что-то про нее. Творческая, беспокойная душа, столь непохожая на всех в таком обычном и на сто процентов пьемонтском городе, как Биелла. Призрак этой женщины, ее загадка, ее ранняя смерть – вероятно, все это оставило на отце какой-то скол, и теперь в том месте он был беззащитен, измучен, податлив.

– Папа, – начала я в тот вечер дрожащим от злости голосом, – ты должен выбросить ее из головы. И найти другую. Образованную, умную, себе под стать.

Отец смотрел на меня с недоумением. Я собиралась с силами. Потому что у меня кишка была тонка вот так разбить сердце стареющему мужчине.

– Давай, скажи ему.

– Не лезь не в свое дело, Беатриче.

– Сказать мне что? Вы двое меня уже утомили.

Я закрыла глаза, подыскивая верные слова. Щадящие, уважительные, спокойные. Но она опередила меня, сбросив бомбы, как американцы шестого августа в Хиросиме. Потому что первый план, лучший ракурс, главная роль всегда должны были доставаться ей.

– Аннабелла снова выходит замуж, Паоло, – сказала она и прибавила в своей обычной манере, которой придерживается и теперь, наводняя речь штампами, что в соцсетях, что в интервью: – Пора тебе перевернуть страницу.

Я открыла глаза и увидела побледневшего, убитого, страдающего отца. Он терзал салфетку, как тогда в ресторане «Сирена». Беатриче вскочила, подбежала к нему, обняла. Вместо меня.

– У тебя есть мы. Мы тебе поможем пережить это.

Я хотела убить ее. Вырвать волосы, задушить.

– Поможем познакомиться с новыми людьми, все забыть.

Она поцеловала его. Моего отца, в лоб. Сделала то, чего я никогда не могла.

– За кого? – спросил он, глядя на меня.

– Я не знаю.

– Говори.

– Не знаю, клянусь. Никколо знает.

Отец поднялся из-за стола, не доев свое ризотто, или спагетти, точно не помню. Схватил бумажник, ключи от машины и вышел, хлопнув дверью, не сказав, куда собирается и когда вернется. Я проследила, как «пассат», идя юзом на поворотах, удаляется на полной скорости. Потом, оторвавшись от окна, подошла к Беатриче и дала ей пощечину. Уверенную, сильную, на всю щеку. Она заорала. Но я заорала еще громче:

– Зачем ты ему это сказала?

– Он не идиот!

– А ты здесь при чем? Что ты знаешь о нем, о моей матери, о нас? Это не твой дом, не твоя семья!

Держась рукой за покрасневшую щеку, Беатриче, ошеломленная, даже слегка побледнела. Но быстро оправилась. Сурово, с достоинством, она отчеканила:

– Ты была единственной семьей, которая у меня оставалась!

И тоже ушла. Схватила ключи от скутера, сумку и, газанув, растворилась в глубине виа Бовио. Я убрала со стола, загрузила посудомойку, подмела. Потом взяла стул, подтащила его к кухонному окну. Закидоны моей матери продолжали уничтожать нас.

Я ждала и ждала, но они все не возвращались.

Я почувствовала себя виноватой, ничтожной. Вечным статистом в чужих жизнях. Я убедила себя, что у них завязался роман. Что сейчас они целуются, или даже хуже. Всякий был бы рад иметь такую подружку, как Беатриче, такую любовницу, как Беатриче, такую дочь, как Беатриче.

Сидя на стуле и упершись лбом в стекло, я представляла, как ее руки обвиваются вокруг моего отца, и выдумывала, что они оба умирают; или это я умираю, обвязав веревку вокруг железной перекладины для занавески в ванной и повесившись. Слово «ревность» я в этой книге использовать не хочу: слишком просто, слишком удобно для нее. Однако признаю, что в животе у меня образовался ад – мучительное, невыносимое ощущение закрутилось, точно цунами, сметая все внутренние органы, и полностью опустошило меня.

Я поплелась в свою комнату и провалилась в сон. В три или четыре утра я услышала, как вернулся отец. Через несколько часов дневной свет просочился ко мне в спальню; я резко проснулась, побежала в комнату Беатриче: пусто. Кровать нетронута, все вещи на своих вешалках, на столе – косметичка и летние задания. У меня в телефоне – ни сообщения, ни звонка. Я стала звонить Габриеле, не беспокоясь о том, что еще только семь утра. Я звонила и звонила, пока он наконец не взял трубку:

– Да, она здесь. Но не хочет больше тебя видеть.

Сейчас, когда я это пишу, то знаю, что между отцом и Беатриче ничего не могло быть; безумие, что я вообще вообразила это. И все же темная часть меня, невосприимчивая к очевидному, рациональному, разумному, держится за это убеждение: в ту ночь между ними возникло нечто нерушимое. Какой-то союз, какой-то секретный договор, ознаменовавший мой конец.

Я была запасной дочерью. Она – из высшего дивизиона.

* * *

Отец ждал два дня, потом постучался ко мне:

– Мы должны ее забрать.

– Нет.

– Элиза, я договорился с ее отцом на определенных условиях и буду соблюдать их. Одевайся, я жду в машине.

Мне пришлось показывать, как добраться до пьяццы Паделла. Отец глядел вперед, не произнося ни слова, точно окаменел. Я на пассажирском сиденье согнулась над телефоном. Когда мы приехали, я ухватилась за ремень безопасности и сказала, что останусь в машине.

Папа распахнул мою дверцу:

– Нет, ты тоже пойдешь.

С тех пор как ему сообщили «новость», он ходил мрачнее некуда. Не думаю, что он звонил маме или Никколо, чтобы узнать подробности или воспрепятствовать этому браку. Но то, что он больше не улыбался, не слушал меня и хранил упорное молчание, – это факт. Я больше не узнавала его.

Он представился по домофону:

– Это отец Элизы.

Я нехотя сопроводила его на самый верх. Он позвонил в дверь, а я спряталась за его спиной.

Габриеле открыл, но не пригласил войти. Беатриче показалась в трусах и лифчике, с наглым выражением лица. На меня даже не взглянула. Но моего отца ей пришлось послушать.

– Одевайся, – потребовал он. – Ты не можешь жить здесь, ты еще несовершеннолетняя. Твой отец доверился мне, и я за тебя отвечаю. Собери вещи, ты идешь с нами.

Никто из двоих не протестовал. Габриеле молча пошел готовить себе кофе; Беатриче натянула джинсы – настолько тесные, что, казалось, они сейчас лопнут у нее на заднице, – потом, глядя в зеркало, неторопливо причесалась, собрала волосы в конский хвост. Мы с папой нервно ждали на площадке. Тяжесть нашей ссоры была для меня невыносима. Беатриче – тут, в двух шагах, и меня игнорирует. Всем своим телом выражая обиду. А я ненавидела и презирала ее – и в то же время все бы отдала за один-единственный доброжелательный взгляд. Но нет.

Она поцеловала Габриеле:

– Я тебе позвоню.

И неохотно пошла за нами. Печальная, высокомерная.

И уже в машине она меня добила:

– Паоло, отвези меня, пожалуйста, на виа Леччи.

Я задохнулась. Папа, не моргнув глазом, снизил скорость, остановился, ожидая, пока можно будет развернуться в сторону холмов.

– Одежду и все остальное я потом заберу, – спокойно прибавила Беатриче. – Сейчас я хочу вернуться к своей семье.

Она сделала акцент на слове «семья». Это слово было точно лезвие ножа, который она желала не просто вонзить мне меж лопаток, но еще и проворачивать его там до бесконечности. Я сидела позади, Беатриче впереди. И я уверена, что на последнем слоге она поглядела на меня в зеркало заднего вида, едва ли не улыбаясь, этими своими сочно-зелеными глазами, которые мне теперь приходится терпеть чуть ли не в каждой рекламе теней, помад, дневного крема, и что в этих глазах недвусмысленно читалось: «Съела, сука?»

Мы еще никогда так не ссорились, до расставания. Трясясь на заднем сиденье, я ощутила приближение панической атаки и унеслась в прошлое: в ту зиму, в то утро, к книжным шкафам, разделенным по литературным жанрам, в палаццину Пьяченцу. Я смотрела, как Беа выходит из машины, звонит в домофон, открывает калитку. Как шагает по дорожке, не оборачиваясь, виляя бедрами в своих джинсах. Словно в финальных кадрах фильма. Потом она исчезла в доме, и я осознала, что без нее не значу ничего.

* * *

Я цеплялась за отца, за его присутствие, однако вспоминаю первую неделю сентября 2003-го как один из самых болезненных периодов своей жизни.

Мама звонила каждый день по двадцать раз, но я не отвечала. Ее замужество, или, точнее, ее предательство, отступило на второй план, вытесненное отсутствием Беатриче.

В доме было пусто, безлюдно, тревожно, как на следующий день после побега мамы и Никколо за три года до этого. Папа был совершенно раздавлен и выходил из кабинета, только чтобы поесть или поехать на работу. Я так мало значила, что меня все покинули.

Даже Лоренцо. Уехал с родителями на каникулы в Кортину. По его словам, в роскошном курортном отеле, где его «держали», была скука смертная. Однако я стала недоверчивой, подозрительной. Представляла, как он вечером в холле, в баре знакомится с такими же скучающими и привлекательными девушками, мечтающими ускользнуть от родительского контроля и укрыться в какой-нибудь раздевалке, в каком-нибудь уголке за бассейном. И проводила целые дни у телефона, сбрасывая звонки матери и ожидая звонков Лоренцо. Не выключала его и держала при себе и днем и ночью. Когда читала, мыла голову. Пока ела, он был рядом с тарелкой, пока спала – рядом с подушкой. Я судорожно ждала, когда звонок разорвет пустоту моей жизни.

Потом я перестала читать, мыться, есть. И целиком отдалась во власть «Нокии-3310». Я играла в «Змейку» и ждала – когда Лоренцо вернется с организованной экскурсии без ночевки, когда закончит ужинать в ресторане. В непрерывном невыносимом напряжении от безызвестности: чем еще он там может заниматься? Деньги кончались за полдня; я искала монеты в карманах, в ящиках, в том числе отцовских; воровала, бежала в табачную лавку пополнить баланс и тут же все тратила еще быстрее, чем до этого. И все ради того, чтобы изводить Лоренцо идиотскими вопросами и воображать, будто я его контролирую. Думаю, я и его чуть не потеряла тогда. Однако чего я на самом деле страстно – и тайно – желала, так это сообщения от Беатриче.

Всякий раз, прочитав о том, что Россетти раскритиковала какая-нибудь коллега, или журналист, или даже политик, я улыбаюсь, представляя, как она – не сразу, выждав время, – обязательно отплатит. И всегда непомерно. Потому что Беатриче так скроена: ей нравится уничтожать.

Да, меня она уничтожила. Я тогда еще не знала ее так хорошо, как сейчас, и потому надеялась, что рано или поздно она напишет сообщение или свяжется со мной каким-то другим способом, может, даже тайно: записка на подоконнике, наклейка на скутере. Дошло до того, что я проверяла сиденье, жалюзи, смотрела под дверным ковриком – буквально побиралась в поисках какого-нибудь знака, что она сдалась. Я заходила к ней в комнату, ложилась на ее кровать, проводила по губам помадой, которую она так и не забрала. Я провела ужасную неделю и капитулировала.

Промотала контакты, нашла ее имя. Нет, Элиза, ни в коем случае, остановись! Однако на самом деле я хотела этого. Я вспоминала фразы, которые сказала ей; да, тут моя вина, моя ошибка. Но на самом деле я ухватилась за предлог, чтобы положить конец воздержанию. Вечером я позвонила ей. Полгудка и отбой. Баланс был на нуле, но дело не в этом: никакой звонок или эсэмэска, никакая словесная конструкция, и уж тем более с сокращениями и нарочитыми ошибками, не способна была выразить то, что я хотела сказать. Содержимое моего послания представляло собой нечто невозможное, невыразимое, постыдное и потому соотносилось именно с половиной гудка.

Я так сжимала телефон, что чуть не раздавила его. Смотрела на него не отрываясь, вымаливая ответ: скорей, сейчас. «Давай помиримся!» – просила я.

Экран не загорался. Телефон не оживал. Этот предмет совершенно завладел мной, и я не могла от него оторваться. Он превратился в локатор, улавливающий все, что у меня было и чего не было; в громкоговоритель, озвучивающий все «да» и «нет», которые я получала, все нули и единицы, все эти мои «принимаю», «отвергаю», «я есть», «меня нет», «я проиграла», «она выиграла». Молчание ширилось, перерастая в насмешку.

Она заставила меня мучиться два дня. Ведьма. И потом ночью, когда я как раз поворачивала голову на подушке, экран залил светом комнату, точно приземлившийся НЛО. Я посмотрела: «Один пропущенный вызов». От кого? «Беа». Я села, снова и снова перечитывая ее имя, оценивая его огромное влияние на свою жизнь. Потом спешно ответила. Она отозвалась. И пошли звонки, звонки, звонки – до бесконечности.

Мы помирились.

* * *

Беа позвонила в домофон на следующее утро, в восемь тридцать. Я вылетела из кровати, даже не открывая глаз, потому что знала, что это она.

Я распахнула дверь. Мгновение мы стояли, глядя друг на друга и словно бы не узнавая, как будто прошли долгие годы. Внезапно я спросила:

– Поедешь со мной в Биеллу?

Она, улыбаясь, кивнула.

Мы обнялись. Соединившись грудью, бедрами, ногами, скользнув губами по губам. Потом сели на кухне; я приготовила кофе, она – тосты с джемом. Мы были словно нетрадиционная супружеская пара. Пока я принимала душ, Беа составляла мне компанию, сидя на краю ванной. Расстаться снова, пусть даже на пять минут, было совершенно невозможно. Мы забили рюкзаки до самого верха и, не сверяясь с расписанием, попросили отца отвезти нас на станцию.

Была среда, десятое сентября. Папа припарковался у входа на станцию и настоял на том, чтобы помочь нам с рюкзаками. Проводил до билетной кассы: оказалось, есть «Интерсити» на Геную, который отходит через двадцать минут; мы могли поехать на нем, потом в Порта-Принчипе сесть на местный поезд до Александрии и еще раз пересесть в Новаре. Теперь я понимаю, что эта бесконечная дорога помогла нам воссоединиться и начать новый сезон нашей дружбы. Худший сезон – но откуда мне было знать.

Папа купил билеты туда и обратно с возвращением в воскресенье: в понедельник начиналась школа, и прогуливать он бы нам не позволил. Дал каждой по сто евро «на всякий случай», купил сэндвичи в кафе, «Манифесто» и «Донну модерну». Пока мы ждали поезд, он сказал:

– Если что-то пойдет не так, звоните. Я сяду в машину и тут же приеду за вами. Пожалуйста, Элиза, если заметишь что-то странное…

«Интерсити» прибыл. Папа поднялся помочь нам с багажом, дал еще денег; никак не мог попрощаться, и глаза у него были влажные. Наконец, когда по громкоговорителю уже сказали выйти всем сопровождающим, он, совершив над собой огромное усилие, сошел на перрон. Двери закрылись, поезд тронулся. Мы с Беатриче смотрели на папу и на Т., пока они не растворились вдалеке. Потом взглянули друг другу в глаза.

Мы были свободны. Впервые в жизни.

Сели друг против друга в пустом купе, как в «Идиоте»: «очутились друг против друга, у самого окна, два пассажира…» – дальше не помню. И «оба, пожелавшие наконец войти друг с другом в разговор». Правда, слов для разговора у нас в тот момент не было. Одни эмоции. Мы засмеялись и продолжали смеяться как ненормальные от одного того, что едем в поезде без родителей, вдвоем. Ощущая одинаковый трепет, дрожь, волнение. Весь этот незнакомый мир за окном, все его содержимое – море, поля, городки – было нашим.

Беатриче встала, задернула занавеску. Лишь посторонние, исходя из внешнего впечатления, могли подумать, будто мы разные. Однако истина таится внутри, там, где нет свидетелей. Я подумала, что мы уже пересекли бушующее море и что теперь все будет только улучшаться, возмещая понесенные потери.

– Я покажу тебе палаццину Пьяченцу, – взволнованно говорила я, – мою старую школу, Оропу, «Лиабель»! – Мысль, что у меня есть сразу и Беатриче, и Биелла, была словно спасательный круг. – Сделаем себе татуировку, новый пирсинг, покурим травку!

Беа улыбалась, воодушевленная моими планами, казавшимися такими грандиозными в семнадцать лет.

Пришел контролер, прервал меня. Мы показали билеты и вернулись назад из будущего. Долго молчали, наблюдая в окно за сменой пейзажа. Тоскана покрывалась холмами, становилась суше, превращалась в Лигурию. Пересадка в Генуе стала настоящим приключением: «Интерсити» опоздал, а мы не привыкли ориентироваться на станциях, и все эти платформы, табло, громкоговорители только путали нас. Мы бежали со всех ног и едва успели на следующий поезд. Потом были Александрия, Новара; и когда мы наконец успешно пересели в «Минуэтто» – маленький поезд на метане из двух вагонов, который до сих пор соединяет Биеллу с внешним миром, – то были все потные, обессиленные, но счастливые. Хотелось бы как-то переродиться, описывая наше воодушевленное путешествие; обмануть себя – и воскреснуть. Но правда в том, что горе по умершей дружбе не кончается. Нельзя излечить его, переработать; нельзя перевернуть страницу и жить дальше. Оно остается, застревает в горле между обидой и ностальгией.

Когда мы, спустя семь часов, сменив четыре поезда, прибыли на Биелла-Сан-Паоло, солнце стояло низко, окрашивая все красным. Я спустилась, не дожидаясь Беатриче. Вышла на привокзальную площадь, увидела фонтан и кафе «Луччола» на той стороне дороги. Подняла взгляд на мои горы и, как в детстве, показывая пальцем, громко назвала их одну за другой: Марс, Мукроне, Камино, Молонья. Потом обернулась: Беатриче догоняла меня. Она не имела отношения к моему прошлому, но привезла меня домой. Она впервые приехала в Биеллу, а я впервые вернулась.

Я опустила на землю рюкзак.

Три года прошло.

Я заревела.

20

Салли

Кристиан Рамелла, второй и последний супруг моей матери, официально по паспорту вообще был Кармело. Попав однажды в очень щекотливую ситуацию, он догадался, что «Кристиан» поможет ему «совершить скачок» и выпутаться. Когда я увидела его впервые, то есть десятого сентября 2003-го, ему было сорок семь. Высветленные волосы собраны в маленький хвостик; неоново-зеленые кроссовки, махровые носки, гавайская рубашка.

В документах, как я узнаю позже, в графе «профессия» у него было написано «артист». На деле это означало, что он пел в барах, на танцплощадках и был довольно популярен от Черрионе до Гаттинары; его загорелое лицо на кричащих афишах затмевало даже Мойру Орфей и местных политиков. Больше всего на свете он любил Васко Росси (это я тоже узнаю позже). Он всю душу вкладывал, исполняя «Альбакьяру» и «Мы одиноки», чередуя фортепиано и гитару. Но не пренебрегал и классическим репертуаром, который в провинции всегда идет на ура: композициями групп Ricchi e Poveri, Dik Dik и Бальони. «Мою душу» он пел так, что люди на праздниках вставали из-за столов, бросая недоеденные десерты, и во все горло подпевали ему, водя по воздуху огоньками зажигалок.

Из имущества у него, похоже, был только «харлей-дэвидсон», на котором он грохотал по долине, нарушая сон оленей и стариков, подвергая опасности игравших на дороге в мяч детей мигрантов, захвативших старые дома. Все остальное он тратил на лампы для загара, отбеливатели для зубов, самые модные кроссовки и алкоголь, море алкоголя. Я уверена, что всю их совместную жизнь моя мать кормила его, зарабатывая на фабрике головных уборов. «Я мечтатель, – любил он говорить, – одеяло из звезд и подушка из мха на берегу реки – вот все, что мне нужно». Однако я не могу назвать его плохим человеком. Мой брат ненавидел его потому, что не избавился от эдипова комплекса, и еще за пристрастие к песням группы Cugini di Campagna. Но я, преодолев свою первую неприязнь, начала понимать его. И даже полюбила.

Вечером десятого сентября, вернувшись после трехлетнего отсутствия, я сразу разулась, чтобы снова ощутить прохладу плиточного пола. И принялась пританцовывать в каждой комнате, узнавая мебель, уцелевшую при переезде в двухтысячном. Высовывалась в окна, из которых раньше разглядывала окрестности и подмечала детали, упражняясь в зоркости. Вот поля, траттории, скворцы в небе, далекие фабричные крыши, железная дорога – и дальше уже ничего не видно. Я таскала за собой Беатриче, сжимая ее руку, словно она могла разделить мои переживания при виде полочки, где стояли запылившиеся учебные пособия из начальной школы и две Барби с подстриженными волосами. Наконец я вышла на балкон и очутилась прямо перед ним.

Он был в трусах. В расстегнутой рубашке, с волосатой грудью и крестиком на шее. Пил пиво, покачиваясь на раскладном стуле и устремив взгляд на уходящие за горизонт кукурузные поля и железнодорожные пути. Я онемела. Перед этим Никколо приехал на станцию, передал мне ключи от дома, но не предупредил, что внутри будет жених. Оторвав глаза от последнего прибывающего «Минуэтто», он нахмурился и внимательно осмотрел меня.

– Е-мое, ты прямо копия матери, – заключил он и улыбнулся – смущенно, доброжелательно. Потом снял ноги с перил, начал вставать с шатающегося стула и чуть не упал. – Очень приятно. Я Кристиан. Не Кристиано.

Я вернулась в кухню с колотящимся сердцем. Я не могла поверить, что мама влюбилась в подобного типа: с крашеными и покрытыми гелем волосами, с золотой цепью, как у бандита, и в молодежных кроссовках. По внешнему виду он ей определенно подходил, однако сравнения с отцом не выдерживал.

Беатриче покусывала нижнюю губу, чтобы не рассмеяться, и явно забавлялась. Помню, как я с ненавистью взглянула на нее:

– Что тебя так веселит?

– Да ты его видела?

Мы сбежали в прихожую, чтобы нас было не видно и не слышно, но на всякий случай все равно говорили шепотом.

– Потрясающе, он словно из того романа… Как он называется? Который мы летом читали.

– Перестань.

– Светло-охряные волосы гармонируют со светло-зеленым. Ну, вспомни, как там эта книга называлась, где герой – качок…

– Грациано Билья[19]?

– Точно! Такого мужлана я еще в реальности не встречала!

Я тоже. Но, поскольку мама решила выйти за него, я почувствовала необходимость защищать его.

– Какая разница, какого у него цвета волосы? Ты на свои недостатки лучше посмотри. Всех бы тебе обосрать.

Вернулся мой брат и встал в дверях как вкопанный. На плече – свернутый надувной матрас, на котором мы с Беа должны были спать, в руках – насос. На станции он даже не высунулся из машины, чтобы поприветствовать Беатриче, не удостоил ее ни единым взглядом. А вот теперь вдруг заметил. Его оценивающие глаза бросали обвинения: потребительница, пошлячка, рабыня системы. Беатриче же посматривала на него лукаво и многозначительно; еще бы, это ведь мой брат – штук двадцать пирсингов на лице и еще два в сосках просвечивают через футболку, словно источенную червями. Она уже целую вечность мечтала подразнить его.

– А где мама? – спросила я.

– Кажется, внизу, розы поливает. Но ты сначала мне помоги.

Он всучил мне компрессор. Мы все втроем пошли в его комнату, лавируя между полными пепельницами, пустыми бутылками, комками носков, мундштуками. Я помогла Никколо надуть матрас, нашла в шкафу чистые простыни и постаралась отодвинуть нашу постель подальше от его кровати. Беа же и пальцем не пошевелила, только поглядывала на него и усмехалась, пока он пытался ее игнорировать.

Потом я ушла, оставив их вдвоем.

* * *

Кирпичный семиэтажный дом, бывший для меня в детстве целым миром, теперь как-то измельчал и постарел. Я быстро спустилась по лестнице, держась за поручень, и высунулась в железную дверь, которая вела во двор: безграничное на детский взгляд пространство, где мое одиночество могло трансформироваться в игру, чтение, какие-то фантазии, ибо мама всегда была занята, друзья Никколо – все мальчики и гораздо старше меня – смотрели на меня свысока, а других детей во всем доме не было.

И вот этот огромный двор превратился в какую-то дыру. Я пошла по нему, ощущая несократимую дистанцию, которую время создало между нами, наблюдая тут и там маленькую себя: вот я прыгаю через веревочку, помешиваю зелье из листьев, сижу на стене в компании библиотечной книги. И потом среди этих призраков я заметила свою мать. Она стояла спиной и поливала цветы.

Сколько мы не виделись? С Пасхи – больше четырех месяцев. Всякий раз, когда она просила меня приехать к ней, потому что сама не могла из-за работы (или Кристиана?), у меня не доставало смелости.

На ней был голубой комбинезон и соломенная шляпа для защиты от солнца, чтобы не темнели веснушки. Резиновым шлангом она поливала розарий и грядки с помидорами, которые разбила в общественном дворе. Я остановилась, наблюдая: она брызгала водой в воздух, рисовала круги, направляла струю в рот и пила. Так и не повзрослела; хотя казалась более хрупкой, и спина как будто немного согнулась. В свои неполные тридцать четыре я признаю, что мы всю жизнь разгадываем тех, кого должны знать лучше всего, что родители и дети остаются друг для друга загадкой. Но в семнадцать – нет.

– Мама, – позвала я.

Она изумленно повернулась. Мы не разговаривали после того звонка, когда я заявила о своей ненависти. О том, что я еду в Биеллу с Беатриче, я написала только Никколо за две минуты до отправления поезда; она, наверное, не поверила. Закрыв кран, мама побежала мне навстречу, и мне пришлось заставить себя не сделать то же. Часть меня хотела снова броситься к ней на грудь, но вторая часть зорко бдила, оплакивая другую мать.

Нормальную мать. Ответственную, миролюбивую, внушающую доверие, умеющую заплетать мне косички и печь торты. Женщину, которая не является женщиной, не имеет недостатков, не имеет других дел, кроме как растить меня и крутиться вокруг меня всю свою жизнь. Ни желаний, ни любовников, ни секретов, ни провалов. Всегда только правильные слова, улыбка наготове, все ради моего блага. Можно ли требовать от человека такой жертвы? Нет, потому что это нереально. Более того: несправедливо. Но тогда во мне упорствовал маленький испуганный тиран. Я, не шевелясь, парализованная противоречиями, позволила обнять себя. Я любила ее и отталкивала. Ощущала вину и злобу. Она была жалкая – и божественная.

– Спасибо, – все повторяла она, покрывая меня поцелуями, – не смогла бы я без тебя радоваться на свадьбе.

– Мама, – спросила я, высвобождаясь и заглядывая ей в лицо, – неужели это так необходимо?

Вокруг глаз – сетка морщин, которых я раньше не видела. Но глаза восторженно сияют – как у новорожденных, только-только вступивших в этот мир, или как у поэтов перед смертью. У меня в кабинете есть фотография Марио Луци в 2005-м: тот же взгляд, что и у мамы тогда. Полное слияние со вселенной, нерелигиозное поклонение небу, земле, животным, растениям.

– Я уже отказывала себе, Элиза… – Она разволновалась, не закончила фразу.

Тогда я еще ничего не знала о «Лиловоснежках», но теперь не сомневаюсь, что она намекала именно на это.

– Вы уже большие, а у меня есть работа на шляпной фабрике «Черво», я там чувствую себя полезной. Видела бы ты, как я пришиваю подкладку к шляпам! Но этого же недостаточно.

– Когда вы познакомились?

– Перед Рождеством.

– То есть уже месяцев девять? – рассеянно спросила я.

– А как он здорово поет и играет! – сообщила мама, краснея. – Ты должна это услышать. Я не могу жить по-другому, иногда мне нужны безумства. Иначе меня словно душат.

Что я могла на это возразить? Что потом от ее безумств страдают другие?

– Прошу тебя, будь на моей стороне, – попросила она.

Я помогла ей собрать помидоры к ужину, срезать розы для букета – бутоны, которые вот-вот раскроются. Представила, как папа сидит в Т., одинокий и печальный. Захотелось позвонить ему и сказать: «Ты хотя бы смог с ней развестись. А я так никогда не смогу».

Мы вернулись в дом. Мама потащила меня на кухню и представила нас с Кристианом друг другу. Он смотрел «ТелеБиеллу» в ожидании репортажа с праздника в Гралье, где он, по его словам, выступал в прошлую субботу.

– Видел, какая она у меня красавица? – спросила мама. – В табеле одни девятки и десятки.

– Настоящий цветок, – отозвался тот. – Редкий и ароматный, как ты.

Мама покраснела, поцеловала его в губы. Я чуть не умерла, но вытерпела. Села на стул, на который она мне указала: в середине. Кристиан поднялся, открыл холодильник, набитый пивом. Достал одно для меня, одно для мамы, третье и четвертое для себя. Я быстро поняла, что у него есть некоторые проблемы с выпивкой, не догадываясь, однако, о масштабах. Тем более что он от алкоголя не становился ни печальным, ни агрессивным, а лишь злоупотреблял второсортными метафорами. Он спросил, какую музыку я слушаю, нравится ли мне Васко. Я ответила, что не слышала его, потому что у меня были только диски, которые давал мне Никколо. Кристиан вздохнул:

– Итальянскую музыку, вот что надо слушать. Никакая другая страна не может похвастаться такими певцами и поэтами, какие есть у нас.

Я поймала его на слове и спросила, какие поэты ему нравятся. Он помедлил, решая, и потом ответил:

– Неруда.

Я отстала. Разговор перескочил на другой его конек – двигатели. Узнав, что я езжу на «кварце», он оторопел:

– Его же даже выпускать перестали, настолько он плох!

Но потом все равно дал несколько советов, как улучшить его технические характеристики.

Я поглядывала на маму: сияющую, возбужденную нашими посиделками втроем. И заставила себя попивать «Перони», терпеть их флирт, давить в себе неловкость и дискомфорт, не задумываясь, почему это я должна стараться ради ее счастья, если она меня до сих пор одаривала лишь проблемами.

Тем не менее теперь всякий раз, возвращаясь в Биеллу и наблюдая, как она страдает, как она сдает, я горжусь своим тогдашним поведением. Тем, что не обвиняла в нехватке внимания, а наоборот: поняла, что на самом деле она мне ничего не должна и ее жизнь мне не принадлежит. И все же она кормила меня, ставила термометр в попу – как она сама объявила папе в тот знаменательный день, на Феррагосто; она ласкала меня и потратила несметное количество выходных дней на то, чтобы заботиться обо мне, чтобы дать мне ощутить ее ущербное присутствие.

Когда я допила пиво, у меня кружилась голова. Где Беатриче? Я встала из-за стола и автоматически – вероятно, из-за выпитого – погладила маму по руке. Приступ неловкой благодарности, несмотря ни на что. Она ответила на ласку, улыбаясь мне с нежностью, которую я помню до сих пор.

Мы начинали друг друга принимать.

* * *

Я вернулась к нам в комнату и увидела, что матрас застелен и лежит прямо у кровати Никколо, а не там, где положила его я. Сверху, скрестив ноги и чересчур близко друг к другу, сидят Беатриче и Никколо и внимательно – не знаю, всерьез и или нет, – изучают биографию Сида Вишеса. По сути, Sex Pistols.

Ни румянца, ни беспорядка в одежде. Никколо излагает основы панк-рока, пересказывает текст Anarchy in the U.K.[20], а она с интересом слушает. Я сразу заметила двусмысленные улыбки, касания локтей и коленей. Эти двое были столь фальшивы, столь ненатуральны, что я не сомневалась: они что-то замышляют, не считаясь ни со мной, ни с будущими супругами.

Задело ли это меня? Нет.

Я уже привыкла видеть, как Беатриче побеждает там, где я проигрываю, и одного за другим соблазняет членов моей семьи. Я понимала, что нашел в ней мой отец: любопытство и предприимчивость. И брат – закрыв глаза на ее принадлежность к «капиталистам»: «охрененную телку». Вот только оставался закономерный вопрос: что она сама в них нашла? В пятидесятилетнем технаре и в панке-лоботрясе! В своем блоге она врала, похваляясь своим парнем-моделью (а не рабочим) и вечерами в эксклюзивных заведениях на Эльбе и в Кастильончелло (а не в мансарде на пьяцце Паделла); она изучала глянцевые журналы с портретами титулованных особ и знаменитостей на обложке и запоминала их черты и позы. А потом увлекалась какими-то аутсайдерами, ботаниками, в общем, разными видами неудачников, во главе которых, конечно же, стояла я.

Сейчас вы ни за что не увидите, чтобы Россетти опубликовала совместную фотографию с каким-нибудь проблемным или даже просто обычным человеком. Если она и выкладывает снимок, на котором есть что-то, кроме ее лица, то рядом – хотя, конечно, и не в такой выигрышной позиции – обязательно окажется или голливудский актер, или супермодель, или известный на весь мир режиссер. Уж будьте уверены. Тем не менее – и это одна из загадок, которые мне хотелось бы распутать, – единственная подруга, которая у нее когда-либо была, находится сейчас перед вами. Синьора Никто.

Но я говорила о ее интрижке с моим братом.

В первую же ночь, когда мы втроем спали в комнате Никколо, я услышала, как они поспешно одеваются в темноте и выскальзывают наружу, но из-за страшной усталости просто заснула снова. На вторую ночь я вскочила, едва за ними закрылась входная дверь, и побежала смотреть в окно гостиной, выходившее на виа Тросси. Я застукала их с поличным: сбегают на «альфасуде», беспрерывно целуясь, удаляясь на четвертой передаче по пустой улице в сторону гор. В третью ночь, в канун свадьбы, мне и без них было о чем подумать. Возвращались они всегда на рассвете, потом спали до двенадцати или до часу. В итоге я часами бродила по Биелле, совершила паломничество в палаццину Пьяченцу, в среднюю школу Сальвемини, в начальную школу Сан-Паоло, сшивая лоскутки своей жизни; я сидела по-турецки на траве или на краю тротуара, молча взирая на места, где прошлое похоронило меня. Одна, а не с Беатриче, как хотела изначально.

Я не спрашивала ее, где она бывает по ночам с Никколо; ну а чем они занимаются, догадаться было нетрудно. Не спрашивала, чтобы не доставлять ей удовольствие. Я догадывалась, что она использует его, стараясь досадить мне, и за шестнадцать лет не изменила мнение, но по-прежнему не понимаю причины. А вот что меня поразило больше всего в те дни, так это встреча Беатриче с моей матерью.

Трудно представить двух более непохожих людей. Маму – безалаберную, не следящую за собой, напрочь лишенную силы воли – и этот танк с идеальным маникюром и непомерными амбициями. Но все же за ужином, когда я знакомила их друг с другом, между ними словно пробежала искра. Мама заробела от такой сверхэлегантности, Беатриче растрогалась от такой матери, которая могла бы вырастить ее свободной, с правом на ошибки. Они пожали руки, улыбнулись друг другу. Потом, чувствуя, что этого формального жеста недостаточно, чмокнули друг друга в щеку.

Ревновала ли я? Безусловно.

Я помогла Кристиану накрыть на стол, чтобы хотя бы не видеть, как они расточают друг другу комплименты, то и дело повторяя: «А Элиза мне не говорила, что ты такая красавица». – «А Элиза меня не предупредила, что вы такая молодая», и так далее, с нарастающим воодушевлением, от которого меня – забытую, заброшенную – жгло, точно крапивой.

Ужинали все вместе. Никколо и Беатриче, притворявшиеся, будто не целовались сейчас в ванной под предлогом мытья рук; Кристиан, прибавлявший громкость всякий раз, когда в «ТелеБиелле» или в «Телекуполе» шел репортаж про какой-нибудь праздник, на котором он выступал; мама, наконец реализовавшаяся и довольная жизнью; и я – как всегда, не в своей тарелке.

Ели все ту же пасту со сливочным маслом и пармезаном, что и в моем детстве (мама не могла приготовить не только торт, но даже просто соус или жаркое), и салат из помидоров с грядки. Выпили море пива. И потом Беатриче, вся такая милая, выступила с предложением:

– Аннабелла, позволь мне тебя накрасить в субботу.

– О… – удивилась мама, – на самом деле мне еще нужно платье купить.

Беатриче не могла в это поверить:

– Ну тогда мы с Эли поможем тебе! Я уже знаю все новые коллекции. Давай завтра утром? Нет, лучше днем.

На следующий день, то есть накануне свадьбы, мама с Беатриче сели в «альфасуд» и уехали. Я глядела им вслед из окна гостиной. Не смогла заставить себя ходить с ними по большим магазинам, по этим мегалавкам при фабриках с корзинами с барахлом, моей единственной отрадой в детстве. Ну а они, если уж начистоту, не особо и настаивали: «Элиза, так ты едешь?» И после второго отказа – обиженного, детского – они, такие беззаботные, оставили меня дома.

Итак, моя мать поехала с ней – а не со мной – за свадебным платьем. И этот факт я не переварю никогда. Конечно, здесь моя вина: нужно было пересилить себя и не страшиться соперничества с Беатриче. Но какие советы могла дать ей я? Что я знала об одежде?

Пока Беатриче, прикидываясь мной, захватила мое место, я отправилась навестить Соню и Карлу. Обняла их, безмолвно поблагодарив за то, что спасли меня, хотя бы отчасти. Карла уже вышла на пенсию, Соня поседела. Я бросилась на большую подушку и в окружении четырех-пятилетних детишек принялась за сказки Джамбаттиста Базиле.

Когда я вернулась домой, мама выбежала вся на взводе и на пару с Беатриче стала уговаривать меня, чтобы я посмотрела заранее на платье. Я уступила лишь из желания замаскировать свою обиду. Мама заперла на ключ супружескую спальню. Беатриче весело и с осторожностью открыла шкаф. Они достали платье из чехла. Зеленое.

– Не обязательно одеваться в белое, поскольку это второй брак, – пояснила Беатриче, – а зеленый оттеняет цвет ее лица и волос.

– Ну как? Тебе нравится? – умоляюще спросила взволнованная мама.

Я сжала кулаки и ответила – и в моем голосе слышна была вся охватившая мое тело грусть:

– Да, правда очень красивое.

* * *

Мама с Кристианом поженились тринадцатого сентября, в субботу, в 17:00, в муниципалитете Андорно. Свидетелем со стороны невесты была я, со стороны жениха – его товарищ по мотоциклетным путешествиям. Присутствовало всего человек двадцать; никаких родственников, только друзья. Помню усыпанные блестками платья женщин, рваные на коленях джинсы и майки мужчин. Возраст гостей – от сорока до шестидесяти, так что мы с Никколо и Беатриче были вроде бы самыми юными. Однако по манерам и по сдержанности мы казались старше всех.

Безудержное веселье началось сразу же. Помимо риса, стали бросать все подряд: капитошки, цветочные лепестки, попкорн. Свадебный транспорт – конечно же, «харлей» Кристиана, украшенный воздушными шариками и наклейками в форме сердечек. Отмечать поехали в одну тратторию в Розацце. В меню – сырная полента, оленье рагу, красное вино в оплетенных бутылках и розовое игристое. Я вроде бы еще не видела, чтобы Беатриче так веселилась: с удовольствием общалась со всеми, пила и ела без всякой меры. Ее словно бы расслабляло это общество пьяных и никому не известных людей. И надо признать, что и для меня тоже, несмотря на все мои мучения, это был прекрасный день.

В разгар ужина Кристиан поднялся и подошел к заранее подготовленному синтезатору. Отрегулировал микрофон:

– Раз, два, три. Как слышно?

Потом кашлянул и торжественно попросил тишины:

– Позвольте мне посвятить эту песню своей жене.

Мама покраснела оттого, что ее снова в первый раз назвали женой. Гости затихли в ожидании. И даже семья, управлявшая рестораном, прекратила обслуживание: все остановились и посерьезнели. Свет приглушили.

Кристиан, прикрыв глаза, запел «Салли»[21]:

Салли идет по улице, даже не глядя под ноги,

Салли – женщина, которая больше не хочет вести войну.

Я не знала эту песню; она растрогала меня. Позже, послушав ее в оригинале, в исполнении Васко, я поняла заложенный в ней смысл. Но в тот вечер Салли была моей матерью, и только Кристиан – весь собранный, ни одной неверной ноты, – мог донести его до меня. Я видела, как мама вытирает слезы, как растекается по лицу наложенный Беатриче макияж, пока он поет: «Может быть, жизнь не вся потеряна». Меня умилила эта женщина – ошибавшаяся, наивная: Салли-Аннабелла. Я с удивлением увидела, как она идет по своему совсем не легкому пути, который я не понимала, искажала, игнорировала. Последовали бурные аплодисменты, которые никак не утихали. Собравшиеся синхронно встали, словно на какой-нибудь сенсационной премьере в Ла Скала.

А потом случилось нечто настолько неслыханное, настолько неожиданное, что ни я, ни мой брат не смогли тогда это переварить.

Кристиан вернулся на свое место, с чувством поцеловал мою мать, и тут вдруг она тоже поднялась. И под изумленными взглядами присутствующих пошла и села за синтезатор. Явно взволнованная, сомневающаяся, но не смущенная. Она принялась регулировать стойку.

– Эй, мама! – заорали мы с Никколо. – Ты что делаешь? Ты же играть не умеешь!

Мама не обратила на нас внимания. Погладила клавиши, придвинулась, приблизила губы к микрофону.

– Я тоже хочу посвятить песню своему мужу, – заявила она.

Кристиан не удивился. Теперь я понимаю, что он, в отличие от нас, все знал. Он свистнул пару раз, подбадривая ее. Мама поначалу сбивалась, ошибалась и фальшивила – то ли от неуверенности, то ли просто потому, что много времени прошло. Но с каждой секундой играла и пела все лучше и в итоге исполнила ее всю, до конца. «Лестницу в небо» Led Zeppelin. Совсем другая Аннабелла, незнакомая собственным детям и совершенно свободная, проявилась из прошлого. Все взволнованно зааплодировали, мама заплакала. Потом публика потребовала спеть на бис, и мама подчинилась. Никколо, хлопнув дверью, ушел курить. Я, кажется, скрылась в туалете; точно не помню, но сбежала в любом случае. Потому что в тот момент впервые осознала, что не только мы – я, отец и брат – составляли ее счастье. Что у нее всегда было что-то еще.

* * *

Поздним вечером мы перебрались в «Вавилонию». Никколо всех запустил туда бесплатно – это был его подарок новобрачным. Была суббота; парковку заполонили машины с миланскими и туринскими номерами, на вход стояла бесконечная очередь, словно в галерею Уффици в разгар туристического сезона. Я по возрасту уже имела право зайти внутрь, и даже было с кем. Ну а моя подруга Беатриче словно сошла с телеэкрана: все на нее оборачивались и свистели ей вслед.

Хочу выдвинуть идею. Возможно, она не была красивой. Рот, например, если посмотреть повнимательнее на некоторые фотографии, несколько кривоват. Волшебные глаза, если не накрасить их идеально, на самом деле немного навыкате. Но Беатриче всегда вела себя как красотка, и мы на это велись.

В «Вавилонии» она заработала как одобрительные «Ого!», так и смешки. На мне была моя стандартная футболка с надписью «Анархия», хотя ради торжественного случая я рискнула надеть мини-юбку и босоножки на невысоком каблуке. Ну а Беатриче по обыкновению переборщила с каблуками, с шелками, с укладкой и выглядела белой вороной. Не могу сейчас вспомнить цвет ее волос: то ли уже черный, то ли платиновый блонд, то ли опять каштановый со светлыми кончиками.

Кто-нибудь наверняка захочет посмотреть свадебные фотографии. Вот только их нет.

Но я помню, как, пробираясь рядом со мной сквозь толпу, мимо всех этих ирокезов, цепей, шипов, она экстатически улыбалась: «Я, наверное, все время мечтала об этом месте! С тех пор, как ты тогда рассказала мне о нем у меня в ванной, в четвертом классе. – Она огляделась вокруг. – Волшебно».

На самом деле это был всего лишь одинокий ангар среди полей, причем не в самой Биелле, а в Пондерано с населением три тысячи жителей. Но здесь выступали даже калифорнийцы, так что из крупных городов сюда отправлялись машины, набитые взрослыми и подростками, желающими послушать Blink-182, Misfits, Casino Royale или Africa Unite. «Вавилония» – легендарное место; доказательство того, что даже в провинции мечты сбываются и что центр мира можно сдвинуть, если очень захотеть.

В тот вечер играли Punkreas; я знала наизусть все тексты из альбома «Паранойя и власть», так что слэмила, орала и потела у сцены, как ненормальная. В какой-то момент я заметила, что Никколо и Беатриче уходят, но поскольку была пьяна, то не отреагировала. Как же это здорово – толкаться со всеми, петь знакомые песни с незнакомцами, наполнять глаза стробоскопическим светом, а ноздри – запахом марихуаны, которую тайком курили в темных углах. И как жаль, что сейчас я больше не могу вести себя так свободно.

Я слэмила несколько часов; потом мама схватила меня за руку и прокричала в ухо:

– Пойдем наружу! Я должна тебе кое-что сказать. Всего на минутку.

Я в замешательстве пошла за ней. Теплая ночь, замершие, неподвижные поля. Ангар словно вибрировал, сотрясаясь от музыки, однако тишина, ветер и цикады побеждали.

Мы пошли и сели на капот «альфасуда» в слабом свете луны. Мама достала из пачки «Мальборо» свернутый косяк, прикурила, передала мне. Я взяла, хоть и не курила. Одной затяжки хватило, чтобы меня развезло и мозг затуманился. Зажженный в салонах машин свет выхватывал из темноты страстно целующиеся парочки и потягивающих марихуану людей. Мама сказала:

– Прекрасный был день. Спасибо тебе.

– За что? – спросила я, борясь со смущением.

– За то, что согласилась быть свидетелем, хотя это не твой отец, что приехала в Биеллу, хотя… Иногда я понимаю, что ты меня ненавидишь.

– Это неправда, я так на самом деле не думала, когда сказала тебе это.

– Элиза, ты ничего не должна мне объяснять. Твоя бабушка приходила за мной на центральную площадь Миальяно, когда я через окно сбегала на свидание к своему первому жениху, и волокла меня за волосы до дома перед всеми. Если я получала плохую отметку, то есть всегда, – хлестала меня по щекам. Про менструации мне рассказала соседка по парте, потому что мать мне объясняла только то, как отличать хорошие грибы от ядовитых и как собирать каштаны в лесу. Я знаю, каково видеть в родителях злейших врагов; я десятилетия потратила, чтобы простить своих. Зато теперь я сама знаю, как трудно быть матерью.

Я больше не могла курить. Пепел медленно падал на землю, а мамин профиль вырисовывался в свете луны; такой красивой я ее еще не видела.

– Почему ты мне это говоришь?

Мы обе были пьяные и накуренные, что и облегчило нам этот разговор, который больше никогда не повторялся.

– Потому что я сегодня счастлива. Не желаю больше никого ненавидеть, не желаю никого обвинять. И потому хочу сказать…

Она взяла у меня косяк, сделала последнюю затяжку. Повернулась ко мне.

– Что часто чувствовала себя дерьмовой матерью. Неправильной, ни на что не годной. Похоже, я много дел натворила. Но поверь, я всегда тебя очень любила.

* * *

В три часа ночи, когда концерт закончился, стартовал диджейский сет – танцевальное, техно. Танцующих осталось мало, и единственной парой, которая обнималась, прижимаясь щекой к щеке, были мама и Кристиан.

Я смотрела на них издалека, сидела на стуле и вспоминала слова из «Салли»: «Может, и правда не все было ошибкой». Брат с Беатриче были неизвестно где, гости со свадьбы испарились. Я опять осталась одна в углу, но на сей раз не чувствовала себя ничтожеством или изгоем: я была свидетелем. Смотрела, как они танцуют, и сознавала, что это мамино безумство – наверное, лучшее ее решение; разъезжать с Кристианом по выходным, посещая рестораны, пиццерии, праздники, фестивали, помогать ему с оборудованием и иногда с вокалом, подменять его у синтезатора – это компенсация за ее предыдущую жизнь. И что Кристиан, в отличие от папы, подходит ей.

Они действительно прожили счастливо тринадцать лет.

Осенью 2016-го Кристиан ушел из жизни от цирроза. Мама без устали ухаживала за ним до самого конца, даже уволилась и всю себя посвятила заботе о нем. Но он все равно умер, а у нее самой уже не осталось никаких сил.

Похоронами пришлось заниматься мне, потому что мама не способна была даже подняться с кровати. Так я и обнаружила настоящее имя Кристиана в его паспорте и профессию «артист» в документах – это с его-то неоново-зелеными «найками» и блондинистым хвостиком. Однако, вспоминая, как мама смеялась рядом с ним и как они веселились на танцах в Валле-Моссо, хочется сказать, что артистом он все-таки был и что жизнь несправедлива в самой своей основе, иначе бы она не кончалась.

Говорят, ценность литературы в том, что она сохраняет жизнь. И потому сейчас я не поднимаюсь из-за стола, не спешу готовить ужин под предлогом, что уже поздно. Я остаюсь еще какое-то время за компьютером, задержавшись в том прекрасном моменте и глядя, как они танцуют в «Вавилонии» – он в чем-то вроде смокинга, она в зеленом платье с оборками, – на полупустой площадке, в полумраке. И пишу фразу, в которой Кармело не может умереть, моя мать не может страдать, а время – дойти до этого момента сюда, ко мне, сидящей в одиночестве и в тишине. До настоящего.

21

Таксидермистка

«Но как же стать Беатриче Россетти? Так и не объяснили ведь!» – «Да, почему именно Россетти, а не сотни тысяч других? Что она такого особенного сделала?» Аудитория набита девчонками нашего возраста, когда мы учились в лицее. Они поднимают руки, которые выглядят угрожающе, нетерпеливо ерзают на сиденьях, требуют ответа. Потом высовывается пигалица с красной шевелюрой, посообразительней других, и разоблачает меня: «Не видите, что ли, – она и сама не знает!»

На самом деле я знаю, но не могу объяснить. Ответ застрял в горле – ни сказать, ни крикнуть; напрасное усилие. В пустоте за грудиной развивается паника, сжимается желудок, сдавливаются легкие. Ученицы поднимаются одновременно – толпа Эриний с крашеными волосами, – бросаются ко мне. Я просыпаюсь.

Наверное, это мой самый часто повторяющийся сон в последние два года. То есть с тех пор, как Беатриче пригласили в очень популярную телевизионную передачу, после которой по всей Италии только о ней и говорят. В газетах, в парикмахерских, в кафе; на работе у кофейного автомата мои коллеги упомянули даже Мерло-Понти и «Феноменологию восприятия». Я держала язык за зубами, изумляясь такому остервенению: в том телевизионном интервью Беатриче, по сути, не сказала ничего; ни о себе, ни о политике, ни о наводняющих страну мигрантах, ни о налогах – никаких животрепещущих вопросов. Тем не менее ее появление в прайм-тайм навлекло на нее целый шквал ненависти. В которой не было ни зависти, ни злобы, ни издевки, ни презрения, а лишь растущее раздражение.

Вспоминаю случай, произошедший как-то утром в автобусе: две синьоры, по возрасту примерно как моя мать, элегантные, с яростью рассматривали журнал с лицом Беатриче на обложке. Одна, тыкая Беа пальцем в глаз, с отвращением цедила: «Кто на это клюет? Одно быдло». – «Да уж, – вторила другая, – сплошная липа». И в таком духе они продолжали, бросаясь обвинениями и оценками, словно речь шла об убийце. Я поймала себя на том, что невольно подслушиваю и даже отвечаю в голове: ну я-то, допустим, могла бы все это сказать, но вам она что сделала? «Ничего не умеет, пустышка, никакого содержания!» Когда они принялись называть ее шлюхой, этими своими интеллигентными голосами, в этих своих пальто и с маникюром, я ощутила непреодолимое желание встать и устроить сцену, защищать ее – моего злейшего врага. Никак не могу понять, почему мы не прощаем тех, кто борется, к кому приходит успех. Хотя, наверное, могу, только страх – тема слишком обширная, а у меня тут не монография. Эти двое должны были прекратить немедленно, сбавить тон, выбирать выражения. Мне хотелось кричать, добиваться справедливости. Но я молчала и грызла заусенец.

Начиная с этого вечера «пустышка» становится моей главной заботой: я должна разобрать ее по кирпичику, для себя прежде всего. Должна понять, есть ли еще кто-то за отретушированным снимком на обложке.

* * *

Когда мы с Беа вернулись из Биеллы четырнадцатого сентября 2003-го, то нашли отца, обосновавшегося на кухне, – в пижаме, в очках со склеенной скотчем оправой. Он даже не приехал за нами на станцию. Штаны в пятнах от кофе, борода запущена, глаза красные и опухшие, словно он так и не спал все эти четыре дня.

Он ногой толкнул в нашу сторону большую коробку со всей своей техникой для фотографирования птиц, заявив, что все это ему больше не нужно. Не задал ни одного вопроса про Биеллу, про свадьбу, про маму, про своего сына. Только прибавил, что отныне мы не можем пользоваться его компьютером и вообще заходить в кабинет, потому что он теперь должен целиком посвятить себя одному делу. И что в коробке мы найдем, цитирую: «все необходимое».

Мы с Беа утащили коробку ко мне в комнату, закрыли дверь. Потом медленно приподняли картонные крылышки и тут же узнали корпус «Контакса», сложенный штатив, телеобъектив. У нас перехватило дыхание. Мне стало ясно, что с этих пор нужно будет заботиться о папе и решать какие-то вопросы. Но я не хотела. Это родители, думала я, должны стучаться в дверь, задавать вопросы, интересоваться, не дети. Беа с энтузиазмом копалась в коробке, доставая одну чудесную вещь за другой.

– Смотри, он нам даже ноутбук отдал!

Именно эта коробка – а может, депрессия отца, тональный крем, маскирующий угри, блеск для губ с ароматом яблока и все лампы в доме, освещавшие ее лицо, – усилила колдовское очарование Беатриче.

Я забываю про себя: начиная с конца сентября того года весь четвертый и пятый класс старшей школы я, судя по всему, сделала миллиона два фотографий Беатриче. И если поначалу у меня руки сводило от тяжести фотоаппарата и я все делала бестолково (уж молчу про Беатриче, которая позировала, например, со шваброй или же нарядившись в тапочки), то потом стало получаться все лучше и лучше.

И прежде всего – контролировать каждую деталь, заслуживающую права попасть в кадр. Уже к зиме мы перестали снимать наобум, строчить как из пулемета, подстегиваемые нетерпением: скорей все пересмотреть, отсеять и запустить в киберпространство. Мы больше не спешили. Завели практику, которая и сейчас еще заставляет меня улыбаться: «предварительное заседание». Сидели на моей кровати и тщательно обсуждали грань между светом и тенью, между обнажаемым и скрываемым. Засос от Габриеле: тень. Следы слез из-за семерки по латыни вместо ожидаемой девятки – если честно, чрезмерных: тень. Выпуклость груди, подчеркнутая новым бюстгальтером: свет. Помада цвета «гипнотический красный»: ярчайший свет. Каждая деталь становилась верхушкой айсберга; она не рассказывала, а намекала на некую тайну. И на этом фронте я действовала решительно: «Беа, наклони голову и смотри на платан… На, возьми этот листок, это как будто письмо. Ага, а теперь намекни, что тебя только что бросили». Потом смотрела в объектив: «С таким освещением очень здорово». – «Не слишком ли это грустно?» – беспокоилась Беа. «Нет, – коварно заверяла я. – Ты вызываешь сочувствие. Будут думать, что что-то случилось, сопереживать».

В зависимости от времени суток и положения солнца я передвигала мебель, перевешивала постеры. Вот что мне нравилось больше всего: не фотографировать, а придумывать. Беа проводила ревизию одежды в шкафу, старалась всегда создавать новые комбинации из уже имеющегося, поскольку отец все-таки давал ей не миллионы, а четыреста-пятьсот евро. Я изучала стены, изобретала ракурсы, обстановку – то вызывающую, то меланхолическую; это было похоже на первые строки романа, который я не решалась написать.

Хотите честно? Мне было весело. Потому что в то далекое время, в период экспериментов, мы с ней были командой: я – автор, она – персонаж. Мы часами возились над одной-единственной фотографией – над кусочком истории, которую знала только я. Наши одноклассницы ходили по магазинам, знакомились, обжимались с кем-то; мы – всегда дома, регулируем свет, поправляем макияж. «У тебя нос блестит, припудри его». Серьезно, профессионально.

Наша дружба превратилась в какую-то съемочную площадку. Мы разбирали декорации, складывали стулья, меняли по двенадцать нарядов в день, подготавливая очередную репетицию к непрерывному спектаклю, в который трансформируется жизнь Беатриче. Мы перебарщивали с перьями, блестками. Помню, был даже снимок в белье – правда, косой и размытый. Это было смело для Т. в провинции Ливорно.

Вот чего не знают те две синьоры из автобуса: что за «пустотой» было что-то живое. Как в ту зиму. Какой это был месяц? Январь 2004-го. За ночь выпала тонна снега. Проснувшись, мы с Беа выглянули в окно и онемели от изумления при виде этой белизны. Снег поглощал все звуки. Беа обняла меня:

– Представляешь, если я в бикини и в лыжных ботинках встану там? Это будет бомба!

– Где – там?

– Под платаном.

Под нашим единственным деревом.

Вы скажете: вот глупость какая. А вот и нет: как я узнала от соседок, известнейшая Кендалл Дженнер в своем заснеженном саду в Лос-Анджелесе воплотила эту же гениальную идею, только с четырнадцатилетним запозданием.

Мы побежали в ванную, даже не позавтракав. Беа накрасилась, я протерла объектив. Потом мы вышли на улицу. Беа в купальнике продвигалась вперед, утопая в снегу. Наклонялась, лепила снежок, бросала в меня. Папа, наблюдая за нами в окно, качал головой. Что они делают, эти двое? С ума сошли.

Беатриче встала в позу. При определенном ракурсе можно было подумать, что платан где-то в Кортине или в Санкт-Морице. Она замерла, точно изваяние; я дрожала. Всего лишь игра, наша игра. И я участвовала в ней, считая ее безобидной; а еще потому, что она делала Беа счастливой. Я бессознательно училась создавать абсолютно нереальное, но живое существо. Таинственное, любимое.

И я была последней, кто осознал возможные последствия этой любви.

* * *

Двадцать второго февраля Беа исполнилось восемнадцать.

В девять тридцать я залезла к ней в кровать и разбудила ее. Было воскресенье, и у нас впереди был целый день.

– Отстань, – пробормотала она, поворачиваясь, – я спать хочу.

Накануне она ходила с Габриеле ужинать во «Влюбленного Гарибальди», потом еще где-то пропадала до четырех утра. Теперь была моя очередь.

– Давай-давай, ты уже совершеннолетняя!

Я пощекотала ее. В комнате было холодно, на окнах скопился конденсат. Я встала поднять жалюзи, распахнула окно, впуская солнечный свет.

– Восхитительный день, – сообщила я. – Я подарю тебе потрясающую фотосессию.

Беа приоткрыла один глаз, глянула на меня:

– И больше ничего?

– А что? Габри-то тебе подарил что-нибудь?

Она вытащила руку из-под подушки, помахала безымянным пальцем, на котором сверкал зеленый огонек:

– Белое золото, изумруд. Три зарплаты.

– О, так вы теперь прямо помолвлены, – отозвалась я без энтузиазма.

Беатриче наконец полностью открыла глаза:

– Ну, а у тебя что?

Сучка, подумала я.

– У меня даже одной зарплаты нет.

Я сходила к себе в комнату, вернулась с прямоугольным пакетом. Беатриче села, взвесила его на руке.

– Книга? Скукота.

– Открой хотя бы.

Она разорвала обертку, достала «Анну Каренину» в твердом переплете – самое красивое издание, какое я вообще видела; я неожиданно наткнулась на нее в глубине единственной, темной, пыльной библиотеки Т., которую посещали лишь пенсионеры и такие аутсайдеры, как я. Месяц карманных денег.

– И что я буду делать с этим кирпичом?

Вернувшись к жизни, она перестала читать.

– Неблагодарная! Прочитай, что я тут написала!

– Беатриче, – прочитала она вслух, – моей подруге, сестре, второй половинке. Навсегда.

Она улыбнулась. Растрепанная, в розовой пижаме.

– Ты тоже навсегда.

Чуть позже мы сели на скутеры и поехали на Железный пляж. Хорошо помню, потому что это было последний раз. Дул ветер, парковка была пуста. Мы бросили «кварц» и «реплику» и по заросшей вереском тропинке спустились к берегу. Там не было ни души, лишь чайки парили над водой, подставив крылья мистралю. Паромы вдалеке торопились на Эльбу. Свет был прекрасный.

Мы дошли до рудников. Я достала из рюкзака фотоаппарат, штатив и шерстяное одеяло. Сказала Беатриче разуться, она послушалась: ей нравилось реализовывать мои фантазии. Она говорила, что во мне есть нечто, чего не хватает фотографам; что я хоть и снимаю хуже, но умею достать из нее силу. Пока она позволяла мне затаскивать ее на развалины какой-нибудь заброшенной фабрики, в какую-нибудь старую школу, соглашалась перелезать через сетку, нарушая запреты, я могла лепить из нее свою Анну Каренину, мадам Бовари, Соню Мармеладову.

– Носки тоже сними, – сказала я. Завернула ее в одеяло, точно младенца, растрепала ей волосы, размазала послюнявленным пальцем черный карандаш вокруг глаз. – Теперь ложись у этой скалы в позе эмбриона и сделай вид, что ты единственная выжившая.

– После чего?

– После Чернобыля. Или наводнения, или конца света.

– Какая ты драматичная!

Она засмеялась – свободно, беззаботно. И никак не могла остановиться. Я их все сохранила, напечатала: фотографии, которые нельзя было публиковать. Приклеила универсальным клеем в дневник. Они постарели, как это обычно бывает с предметами: следы пальцев, потертости.

Когда мы вернулись к нашим скутерам, был уже полдень. Мы не поехали домой, а решили пообедать в «Корсаре». Предупредили отца по телефону, он не отреагировал. В тот период он ходил совершенно отрешенный: есть мы или нет, все равно; даже забыл про день рождения Беатриче.

Но если подумать, то жили мы совсем неплохо: свободные, забытые.

Мы сели за стол. Одни, как взрослые. Заказали бутылку вина, самую дешевую, и две «Маргариты». Я была так счастлива за нас двоих, что казалось, будто все прошлые события – мой приезд из Биеллы, безумства моей матери, смерть матери Беатриче – предназначались для укрепления нашей дружбы.

И потому я объявила ей наше будущее:

– Поехали в Болонью, Беа.

Беа, улыбавшаяся с бокалом в руке, вздрогнула.

– Лоренцо уезжает туда в сентябре, – объясняла я, – но я не могу отправиться к нему без тебя. Ты тоже должна ехать! Болонья чудесная, а мы с тобой не можем разлучаться.

Беатриче побледнела. Но я в своем стремлении навязать ей свои планы не обратила на это внимания. Не хотела обращать. Я так страстно желала повзрослеть и была так наивна:

– Будем жить все вместе, втроем, будем вместе на лекции ходить. Я запишусь на литературный, а ты? Уже решила?

У нее сделался совершенно пустой взгляд. Она словно лишилась всех слов, желаний, грез, регрессировала к зачаточному состоянию. Покачивалась на стуле, как безнадежно брошенный ребенок. Ее лицо осунулось, глаза уставились куда-то мимо меня, мимо этого мира.

– Ты все время спрашиваешь, – заканючила она. – Кем ты хочешь быть, когда вырастешь? Кем ты хочешь быть, когда вырастешь? Кем ты хочешь быть, когда вырастешь? Да откуда я знаю! Хватит спрашивать. Пастушкой? Принцессой? Что ты хочешь услышать?

– Беа! – Я перепугалась, потянулась к ней, схватила за руку, чтобы вернуть в реальность.

Она пришла в себя, отпила глоток вина, равнодушно пожала плечами:

– Экономический? Юридический?

Унесли тарелки из-под пиццы. Беа, как всегда, съела меньше половины. Я что-то сломала: прежней атмосферы, такой интимной и беззаботной, больше не было. Я поднялась под тем предлогом, что мне нужно в туалет, прошла на кухню и спросила, есть ли у них какой-нибудь десерт, похожий по форме на торт. Придумала сюрприз, пытаясь все починить.

Вскоре пришел официант с шоколадным медальоном, в котором горело восемнадцать свечей.

– Загадай желание, – предложила я.

Беа посерьезнела, поглядела на меня долгим взглядом, будто желание было как-то связано со мной.

Потом задула свечи, а я зааплодировала и бросилась целовать ее. В сантиметре от ее лица я стала умолять:

– Обещай, что мы уедем вместе!

– Но это больше чем через год…

– Поклянись. Если предашь меня, я возненавижу тебя на всю жизнь.

Она улыбнулась:

– Ты не сможешь.

* * *

Папа больше никуда не выходил, кроме как на работу. Рубашки – неглаженые – заставлял себя надевать только в университет, соблюдая минимальные приличия. Все остальное время носил старые черные спортивные костюмы, протертые на локтях и коленях, и загнивал в них. Часто даже не утруждал себя переодеванием и оставался в пижаме. Борода стала длинней, чем у бен Ладена. Ногти отросли. И изменился запах. Папа разрушался, словно старый необитаемый дом, обрастающий мхом и плющом.

Пришла весна, вернулись сойки. Но он не загружал багажник «пассата», не ездил по воскресеньям по природным паркам. А наоборот – выкинул бинокль. И просто сидел все время, погребенный в своем кабинете, залипая в интернете. Бредил идеями вроде «интернет спасет демократию, освободит народ от невежества». Мы с Беа верили, что он там занимается, что углубился в монументальное исследование на тему интернет-революции и ее пользы для человечества. Не тут-то было. Как я вскоре узнала, он там только и делал, что чатился целыми днями и ночами. Знакомился с новыми людьми, с женщинами, тщетно гоняясь за призраком моей матери.

Фактически он нас бросил. Я теперь готовила на всех, Беа накрывала на стол и убирала со стола. Приходилось кричать по сто раз, чтобы он вылез из своей норы и пришел на кухню поесть. И когда это случалось, разговором он нас не баловал. Часто вообще уносил еду в кабинет, заявляя, что должен работать. В общем, водил нас за нос. Теперь подростком был он, а на нас держалась разваливающаяся семья. Повсюду вырастали горы из его грязных вещей. Он начал курить – в пятьдесят! – и прокоптил табаком все комнаты. И наконец, показал нам новую платформу для создания блогов и страниц, набирающую популярность в Америке.

Не просите меня рекламировать здесь интернет-гигантов: они в этом не нуждаются. Кроме того, это бессмысленно, ибо то, что было сверхпопулярно в 2004-м, к 2019-му уже умерло; причем так, как умирают в интернете: целиком и полностью, не оставив следов ни в чьей душе. Если те синьоры из автобуса или Эринии из моих снов потребовали бы у меня ответа на вопрос: «Что скрывается за громким успехом Россетти?» – то самый очевидный звучал бы так: это все из-за той новой платформы и из-за моего отца, который каждые полгода преподносил Беатриче новый способ «дружить, открываться миру, расширять горизонты».

В итоге мы с Беа тоже окопались у себя.

Беатриче начала отказывать мне: Железный пляж – нет, заброшенная фабрика – нет, берлога – нет. Перестала быть моим персонажем. Потому что теперь загружать фотографии было гораздо легче, а места под них стало больше. Слова были разжалованы в аксессуары и считались, цитирую: «туфтой».

Для Беатриче, как я теперь понимаю, это был переломный момент.

Она выбрала приятный фоновый цвет: пыльная роза. И название как у дешевого романа: «Секретный дневник лицеистки». Разумеется, ничего секретного в нем не было; просто куча вранья, подправленного мной, возбуждающего, бьющего точно в цель. И если вам покажется, что это звучит завистливо и злобно, так все потому, что рождение второго блога тут же вызвало смерть первого.

Блог Беа и Эли был обречен. Вылезло окошко вверху справа: «Хотите удалить этот блог?» Два варианта: «Да»; «Нет». «Ну конечно, – ответила Беатриче, – хочу сейчас же уничтожить его, стереть с лица земли». Со мной не посоветовалась, кликнула – и все. Понятно – я ведь там ничего не писала, не участвовала. Она стерла меня. И мне почему-то было неприятно.

Новый блог – хотя цифры были пока еще не впечатляющие – имел больший успех. Уже и в провинции у входных дверей все чаще появлялись сотрудники интернет-компаний, занимавшиеся установкой ADSL-модемов. На просторах интернета писателей-любителей среднего возраста разбавила молодежь, нацеленная на успех: музыка, провокационные фото в трусах и лифчиках. Беа начала учитывать чужую реакцию – позитивную или негативную, не важно: главное, чтобы тот, кто причалил к ней, уже больше никуда не уплывал. Прощайте, черные шали, размазанный макияж и футуризм с фотороманами.

Теперь, когда она поднимала голову от уроков и говорила: «Эли, сделаем пару снимков», я вздрагивала. Потому что игра превратилась в пытку. У меня уже был один мертвец в соседней комнате, а теперь и она рядом со мной заболевала. Она изучила, с какой улыбкой лучше получается, с каким выражением лица, в профиль или анфас. Просчитала все выгоды, разложила все по полочкам. И потому теперь требовалось кровь из носу соблюдать параметры счастья и красоты, добиваясь практически недостижимой точности.

– Беа, это слишком ненатурально! – возражала я.

– Зато оно работает, в отличие от твоего художественного дерьма.

На смену драмам пришли пустые улыбки, строго рассчитанное освещение, жесткие дискуссии на тему сочетаний в одежде. Вместо Карениной у меня в фокусе была Барби. Я вся извелась, умирая со скуки. Но Беатриче нравилось. А я… А я ее любила.

Очень скоро она начала просить меня фотографировать ее перед школой, в парикмахерской, в кафе: откусывала на камеру круассан, который потом съедала я. Если у меня с собой не было фотоаппарата, она просила снять на телефон – ее телефон, поскольку у меня всегда был допотопный. Увидит качели – сядет: «Сфоткай меня». Залезет на скутер: «Сфоткай!» Соберется купить жвачку, прыгнуть через лужу, еще какая-нибудь чушь – и пошла фотография за фотографией. Эта страсть без конца замораживать моменты жизни превратилась в настоящую манию.

Вечерами, после ужина, она сидела до полуночи, пересматривая и отбраковывая снимки прошедшего дня. Изучала себя, словно какую-то незнакомку, не вызывающую особого доверия. Набрасывалась на меня: «У нее тут тень на лбу, как ты не заметила!.. А у этой в зубах что-то застряло!» Говорила о себе вот так, в третьем лице. А может, это уже была не она.

Я же, вместо того чтобы срубить заразу на корню, позволила ей развиваться. И даже хуже – потакала ей. Вы замечали, как ловко, с какой миллиметровой точностью Россетти в любом месте и в любое время хватает мобильник – свой или фаната – и направляет его на себя, прожигая взглядом объектив? Обратите внимание, как повернуто запястье, как расположены пальцы, как поднят подбородок, какой свет: каждая деталь служит одной цели – поддержанию мифа. Это стоило ей изнурительных тренировок. Ее непринужденность – следствие моей строгости. Она стала слишком наезжать на мою писанину, и я отплатила той же монетой.

Однако есть и другой ответ, не столь поверхностный, как «во всем виноват блог». Только что поняла. И связан он с той ее отрешенностью в пиццерии: «Кем ты хочешь быть, когда вырастешь? Кем ты хочешь быть, когда вырастешь? Не знаю, что ты хочешь от меня услышать!»

Это было семнадцатого апреля. Когда Беа в первый раз спросила меня про органайзер.

* * *

– Она его тебе не давала?

Я похолодела. Фраза была расплывчатая, а субъект предложения не упоминался так давно, что как будто был под запретом.

Вероятно, я округлила глаза; надеюсь, не побледнела. В любом случае Беатриче не заметила.

– Понимаю, звучит бредово, – продолжала она, – но я уже не знаю, где искать. Я перевернула весь дом, Эли. Спрашивала у брата, сестры, у отца и даже у Энцо. – Она помотала головой. – Он испарился.

Я молчала, и помню как. Липким молчанием.

– Но она не могла его выбросить: там все контакты, адреса, телефоны, собранные благодаря всяким ужинам, вечеринкам, гостям, подаркам… Это труд всей ее жизни!

Мы сидели рядом у компьютера в моей комнате, вернувшись с особенно удачной фотосессии в гавани Пунта-Ала. Мы сделали вид, будто одна из пришвартованных яхт – наша; команда в отсутствие хозяина пустила нас на борт и помогла с подготовкой.

– Вот эту видела? – Беатриче ткнула в экран. – Обратиться к нужным людям – и я вернусь на подиум. Пойдут конкурсы, реклама. Я там всех разнесу в пух и прах.

Помню предательский стук своего сердца, сжавшийся рот, внезапное искушение: может, сказать? Взять стул, влезть на него, вытащить органайзер из пыли? Она простит тебя, Элиза, она ведь будет так счастлива. Ну что тебе стоит?

Нет – рявкнуло тело. А может, сознание или страх. Руки онемели от напряжения, я пробормотала пару каких-то банальностей. Я прямо вижу, как сижу там, откинувшись на спинку, совершенно раздавленная. Сейчас я уверена – верни я ей тогда этот органайзер, она бы поучаствовала в паре показов и от нее ничего бы не осталось. Несколько статей в местных газетах да призовая лента мисс-чего-нибудь – повесить на стену в стандартной гостиной в ипотечном жилье. Но я промолчала.

Беатриче разглядывала свои мелированные розовым волосы, юбку и топ в бело-синюю полоску, в морском стиле, босые ступни, легкую улыбку – на носу яхты, которая, если я правильно помню, называлась «Черная звезда». Потом сказала:

– Я выгляжу счастливой.

– Да, – поспешила я поддакнуть, – выглядишь отлично.

– Сегодня ровно год.

Ровно год? Я не поняла. Беатриче закрыла глаза, пытаясь сдержать слезы. Год после чего? Когда я наконец догадалась, что она говорит о смерти матери, то возненавидела себя. Схватила ее руку: моя была ледяная, а ее – горячая.

– Но я выгляжу счастливой, да? – Она обернулась ко мне за подтверждением.

Ее глаза заволокло мокрой пеленой. Она больше не пыталась улыбаться, притворяться. Бросилась на мою кровать, уставившись именно в правый угол потолка – тот самый, над тайником. И впервые со дня похорон заговорила о Джинерве. Этот рассказ я не забуду никогда и постараюсь передать сейчас во всей полноте.

– Когда она узнала, что отец наставляет ей рога, мы с тобой еще не были знакомы. Я была в третьем классе средней школы, Костанца в лицее, Людо… – Она на секунду задумалась. – Еще в начальной. Мы все вместе играли наверху. Шел дождь, несмотря на разгар июня. Людо достал «Твистер» и хотел его выкинуть, Костанца у него отобрала и начала дурачиться. Мы раскорячились на красных и синих кругах и тут вдруг услышали какой-то шум, звук падения, какие-то дикие, нечеловеческие крики. Побежали вниз все втроем и увидели маму, такую… – Она не могла подобрать слова. – Такую одинокую. Она рухнула в кухне на пол, и ноги так вывернулись, словно она их сломала. А в руках она сжимала папин мобильник. – Беатриче презрительно улыбнулась. – Который он забыл в ванной на полочке. И все повторяла: «Я знала, знала, знала». Она поранила голень осколком тарелки. До сих пор помню эту кровь у нее на колготках – черных, полупрозрачных, со швом сзади, как у Мэрилин Монро. И она была некрасивая.

Она произнесла это – и запнулась, удивляясь, как могла сказать такое. Поправила себя:

– Нет, мама всегда была такая элегантная, молодая, даже в пятьдесят. Но тут как будто постарела. Как будто ее лицо, волосы, ее жизненная сила вдруг сказали правду. Она увидела нас, но не попыталась как-то прикрыть себя, спрятаться, а закричала: «Ваш отец изменяет мне с двадцатилеткой, ясно? Трахает девчонку». Словно это мы виноваты.

Беатриче села, а потом, не в силах оставаться неподвижной, принялась бродить по комнате – точно животное в клетке, которому некуда бежать.

– Она однозначно была не в себе. Иначе ни за что бы не произнесла слово вроде «трахает». Я чувствовала себя ужасно, наверное, Костанца и Людо тоже. Я думаю, что даже после одного этого слова мы уже не могли остаться прежними. Однако мама не избавила нас и от деталей: гостиницы, обеденные перерывы, минеты, оргазмы. Но мы же были дети, нам нельзя было слушать все эти вещи, но нельзя было и сбежать от них. Она нам прочитала штук двадцать или тридцать сообщений. Вероятно, все, что нашла. И я думала: хватит, мама, убери уже этот телефон! Но теперь я понимаю. У нее больше никого, кроме нас, не было. Ни друзей, никого, вся жизнь отдана семье. Но мы-то даже не знали, что такое минет. Лишь догадывались, что в нем кроется какая-то катастрофа. Наконец, она поднялась, расколотила телефон об стену, блеванула в раковину. Взяла щетку, принялась за уборку. Костанца в слезах выбежала на улицу, и мы услышали, как она уезжает на скутере. Людо ушел к себе и заперся. А я осталась с ней.

«Почему?» – спрашивала я себя. Почему осталась именно ты? И почему ты мне все это рассказываешь? Я вот уберегла тебя от всех этих случаев, когда моя мать бросала меня, а потом возвращалась, дыша алкоголем; и когда она психанула и наградила меня шрамом. Беатриче, прижавшись виском к оконному косяку, глядела на улицу невидящими глазами.

– Я спросила ее: «Ты хочешь уйти от папы?» Она как раз закончила подметать. Но ответила не сразу. Сначала поправила волосы, макияж, а потом, помолодев, сказала: «Шутишь? – и улыбнулась в зеркало. – Я обманутая жена, я никогда не была на обложке журнала, не завоевывала “Мисс Италию”. Он, понимаешь ли, хотел как минимум троих детей. Но кто это знает, Беа, кто поверет? Мы разъезжаем на “мерседесе”. В отпуске на Сардинии даже пили аперитив у олигарха»… Тут она подкрасила губы и чмокнула ими так громко, что я до сих пор помню этот звук. И продолжала: «Правда не имеет никакого значения. Важно, как нас воспринимают, – как видят со стороны, что думают. Я кажусь счастливой, так ведь? Счастливой в браке. А ты иногда кажешься мне идеальной дочерью».

Беатриче снова повернулась и посмотрела на меня. Под красивой маской, под макияжем я распознала страдание. Унаследованное от предыдущих поколений. Оно уходило корнями в Латину, в пятидесятые, в тот фильм Лукино Висконти с Анной Маньяни – «Самая красивая». И еще дальше, к Медее, в глубину веков.

– Она никогда меня не принимала, Элиза. – Беатриче равнодушно указала на свое изображение. – Я не успела ей сказать, да и не посмела, но это так. Только когда она фотографировала меня, когда просила замереть, молчать, не дышать и не существовать, только в эти моменты я чувствовала себя любимой. И еще когда она листала фотоальбомы с Рождества или с летних каникул и восторженно говорила: «Ох, какая же ты красавица!» Не мне, а той, другой. А кто она вообще такая? – гневно спросила она меня. – Привидение? Галлюцинация, пойманная на пленку? Ясно только, что это не я. Я – настоящая дочь, заноза в заднице, с прыщами, с кудрявой головой. А та – идеальная: дочь, о которой она всегда мечтала.

Беатриче успокоилась, словно бы пришла в себя после горячки. Вытерла слезы, огляделась, возвращаясь к реальности. Вернулась ко мне, села рядом, за пару кликов опубликовала фотографию с «Черной звезды», где ветер растрепал ее розовые волосы.

Я не могла пошевелиться. Дышала с трудом, легкие не расширялись, потому что сверху лежал груз, который она туда сбросила. Беатриче же с вызовом смотрела в экран. Ждала, пока внешний мир начнет писать комментарии, ждала затаившись, сосредоточившись, как кот мышей караулит.

«Окончательно “реальность” не принадлежит никакому отдельному восприятию, – пишет Мерло-Понти в “Видимом и невидимом”, – в этом смысле она всегда находится дальше»[22].

За час прилетел десяток оскорблений. «Кому ты там дала?»; «Жопа есть, а мозгов нет»; «Нарциссистка несчастная». Беатриче не переживала: число посетителей росло, ей завидовали. Только это шло в счет. По карстовому ландшафту интернета к этой ее, по сути, иллюзии стекались потоки из всех провинций, из всех стран. Вселенная начинала концентрироваться вокруг ее лжи, а правда находилась где-то дальше.

С той поры – и я, к несчастью, понимаю это лишь сегодня, – она только и делала, что пряталась под маской и создавала свой искусственный облик. Впрочем, новая эпоха и новые средства коммуникации от всех этого требовали. Просто она была лучшая. Каждый следующий слой крем-пудры, каждое новое платье, украшение – лишь очередной покров забвения, отвлекающий маневр, обложка. Могильная плита, под которой…

То, что мы боимся назвать.

А ты назови, Элиза, раз ты здесь, и прекрасно знаешь, что там.

Грязь.

22

Провинциальная любовь

Уже давно я забросила парней, и это несправедливо. «Вы должны снова впустить в свою жизнь род мужской, Элиза, – убеждала меня психоаналитик три месяца назад. – Вы все крутитесь впустую вокруг одних и тех же женских фигур, которые блокируют вас. Душат ваш голос, вашу личность! Вы должны освободиться».

Это было настолько верно, что я к ней больше не пошла. Правда, в тот день еще не осознала этого и, возвращаясь на виа Дзамбони, ругалась: «Этот ваш мужской род мне одни несчастья принес. А сто евро, которые я вам, доктор, плачу, мне самой пригодятся: я же не зарабатываю миллионы, как Россетти».

Потом случилось то, что случилось, и я очутилась за письменным столом. Без каких-либо амбиций, питаемых мной в детстве, а лишь подгоняемая необходимостью понять и принять какое-то решение. Однако если я просматриваю страницы, которые клепаю днем и ночью, то вижу, что там повсюду Беатриче, ее мать и моя мать – оплели всю меня, словно плющ. Это страшно. Я должна срочно вернуть сюда мужчин, подхватить их там, где оставила: в ожидании, когда мы с Беа вернемся из Биеллы, в четвертый класс лицея.

Неверность Беатриче, разумеется, не вскрылась: она как ни в чем не бывало продолжала по субботам спать в мансарде Габриеле, гулять с ним и играть в помолвку. А когда ей становилось скучно, перекидывалась эсэмэсками с моим братом. Я знаю, потому что читала их тайком, когда Беа была в душе. Содержание на грани порнографии: я тебе то сделаю, я тебе это. Его текст – сплошные ошибки, ее – сплошной блеф. «Ты мне снилась…» Куски, подлежащие цензуре, перемежаются с любовными излияниями: контраст возбуждает. Доходило до такой чуши: «Встретимся посередине, в Парме или во Флоренции, и поженимся!» Даже в географии не соображали.

Вот только он жил в Биелле, а она в Т. Он бездельничал, лишился прав за вождение в пьяном виде, а она готовилась стать ярой капиталисткой. За несколько месяцев сообщения сильно поредели; по вечерам мы уже так не вздрагивали от звука уведомлений о пришедших эсэмэсках, привыкли к ним. Дошло до того, что брат звонил, а Беа внаглую отключала телефон и, зевая, забиралась ко мне в постель пожелать спокойной ночи. Я торжествовала: ты что о себе вообразил, Никколо? Хотел занять мое место?

Что до меня, то в апреле 2004-го я отправилась на консультацию к гинекологу и попросила выписать мне таблетки. Мне наконец исполнилось восемнадцать, но это ничегошеньки не изменило: я по-прежнему жила с отцом, ходила в школу, и Лоренцо не дарил мне кольца. Чтобы как-то обозначить свое совершеннолетие, ничего другого, кроме этого фармакологическо-феминистического шага, мне не оставалось. Вот только он имел совсем не прогрессивный смысл – удержать жениха.

Я рассчитывала потолстеть, испортить здоровье этими таблетками и через чувство вины накрепко привязать к себе Лоренцо еще до того, как он уедет в университет. Но когда я сообщила ему об этом – бесстрастно, подчеркивая, что должна принимать их регулярно, каждый вечер, иначе возрастает риск тромбоза, – он и глазом не моргнул. Лишь выразил облегчение, что теперь не нужно надевать презерватив, и сменил тему. Он не уловил колоссального смысла всего этого: мое тело эксклюзивно вручалось ему. И плохо скрытую надежду, что в Болонье, в окружении не таких провинциальных девушек, он будет подавлять желание изменить мне, говоря себе: я не могу, Элиза же пьет таблетки.

– Я буду приезжать каждые две недели, – пообещал он.

В мае, ощущая приближение выпускного экзамена, я то и дело разражалась слезами и умоляла его: «Ты можешь приезжать каждые выходные? Две недели – это слишком много!» Я была в полном отчаянии: «Я хочу с тобой, я брошу лицей, я буду работать, пока ты на занятиях». – «Эли, – смеялся он, – иногда мне кажется, что ты дура».

Даже сейчас, когда я возвращаюсь в Т. и мне случается разговориться с кем-то, кто в те годы учился в Пасколи, Лоренцо вспоминают как «самого красивого в школе». Чемпион по плаванию, круглый отличник (но совсем не ботаник), неплохие стихи в школьной газете, бесспорный лидер по организации протестов и забастовок на площади, блондин, как Брэд Питт, – и гуляет с Биеллой?!

Это было загадкой для всех, включая меня. А ведь нет ничего хуже, чем быть с человеком, которого ты как будто не заслуживаешь. Я была готова бросить учебу, подниматься каждое утро в четыре часа и разгружать фрукты на рынке, принимать ставки на ипподроме, приползать домой без сил после смены на фабрике – и при этом еще находить ресурсы, чтобы убирать, готовить и достойно встречать его по возвращении с занятий на инженерном факультете. Мечтала о таком будущем, на какое даже моя бабушка не согласилась бы.

Хотя, если уж честно, то чем таким особым мне было жертвовать? Блестящей карьерой? Я вас умоляю. Я же не Беатриче. Я никогда не ощущала эту потребность завоевывать внимание мира. Человечество ничего не потеряло бы, сиди я все время дома с глажкой. Мне было бы достаточно почитать иногда хороший роман в промежутке между стирками. Но Лоренцо постоянно подталкивал меня:

– Это твоя недоразвитая подруга в лучшем случае осядет в шоу «Большой брат». Будет сверкать жопой и нажираться, когда камера не видит. У нее в голове одно дерьмо и сиськи искусственные.

– Не сиськи, а нос.

– Без разницы. А ты – мозг, Эли. Ты станешь первой женщиной-президентом республики. Мы с тобой организуем партию, устроим революцию, как Маркс и Ленин.

Он, без шуток, занимался как сумасшедший. Начал торчать в библиотеке каждый день после уроков, и даже в субботу. И я вместе с ним. Я больше не возвращалась домой на обед; да и кто меня там ждал? Мумия отца? Мумия Беатриче, преследовавшая меня своими фотографиями? Они там оба окуклились, сидя целый день в интернете.

После школы мы с Лоренцо быстренько заезжали на виа Пизакане, брали пиццу навынос, а потом, с трех часов и до закрытия, сидели бок о бок, склонившись за столом, в читальном зале. Я всегда заканчивала первой и оставшееся время бродила среди шкафов, выискивая романы, которые мне по моей просьбе посоветовала синьора Марки. Именно в тот период я открыла, что писателю не обязательно умирать, чтобы прославиться. Можно было продолжать жить, как Рот, Маккарти и особенно Агота Кристоф.

Когда я начала ее «Толстую тетрадь», то словно бы оказалась в каком-то очень знакомом месте. Повествование велось от первого лица множественного числа. Сладострастный и смертельно опасный симбиоз двух личностей. Моя бывшая психоаналитик возликовала бы, вернись я к ней с этим доказательством. Я перечитывала всю трилогию не знаю сколько раз, завороженная этими нездоровыми близнецами, выполняющими одни и те же движения, имеющими одни и те же мысли; и всякий раз, дойдя до страницы, где они расстаются, я принималась реветь. Нет, этого никогда не случится со мной и с Беатриче! Мы состаримся вместе, убеждала я себя. Смотрите: я уже тогда критиковала ее и считала ее интересы – красивое белье и тени для век – пустой тратой времени, а свои – литературное исследование души человеческой – самым возвышенным занятием на свете. Но она обладала этой силой – сверкать, выглядеть так, как мечтает выглядеть любая девушка. И при этом нести в себе тьму, о которой знала только я; такую же, как у меня.

Ближе к вечеру от усиленных занятий наши с Лоренцо тела взрывались. Мы вскакивали – и оказывались в туалете, раздевая друг друга. Библиотека Т. стала нашим домом. Совершенно забытое людьми место: никто здесь не бывал, кроме горстки полуглухих пенсионеров, приходивших полистать газеты. Можно было даже орать. Потому что сентябрь 2004-го для меня означал апокалипсис: перспектива остаться в Т. без Лоренцо убивала. Я никогда не верила в любовь на расстоянии, в особенности провинциальную, выросшую в тесных пространствах, привыкшую к разочарованию. Большой город поглотит Лоренцо, унесет прочь. Дата расставания приближалась, и я все чаще тянула Лоренцо в туалет, писала ему неловкие страстные стихи. Я ни о чем другом не думала, забросила все, и в конце учебного года мой средний балл впервые стал меньше, чем у Беатриче.

Я сопровождала Лоренцо на все три письменных экзамена и часами ждала у лицея, оседлав скутер и глядя на море – в полной уверенности, что без него я пустое место. Присутствовала на устном – блестящее изложение выпускной работы «Коммунизм в философии и истории». С гордостью слушала, как мой юный Тольятти заявляет о необходимости построения свободного, справедливого общества, в котором все внешние различия – классовые, половые – будут ликвидированы и над всем восторжествует творчество. В провинции не только любовь, но и политика вещь очень хрупкая – искренняя, но наивная. Лоренцо выпустился с максимально возможным баллом, и я, конечно, пришла смотреть, как вывешивают результаты: стояла, прилепившись к нему, точно первая леди. А потом наступило лето.

Последнее лето вместе, по моим ощущениям.

Я всю себя посвящала ему, круглые сутки. На пляже, в сосновой роще, по вечерам в какой-нибудь деревеньке вдали от моря, каждый раз новой: Сассетта, Суверето. Мы столько времени проводили на солнце, без зонтов и крема от загара, что я вся покрылась веснушками и потом облезла. Волосы у меня постоянно были в соли. Домой я даже ночевать не приезжала. Мы просто падали на разложенные сиденья превратившегося в свинарник «гольфа», припаркованного у какого-нибудь сточного канала среди полей, с опущенными из-за жары стеклами, пожираемые комарами, страшась, что кто-нибудь станет подглядывать за нами ночью. Но какое же это было прекрасное сумасшествие!

Через какое-то время мы уже не вылезали из купальников. Смешивались с туристами и пробирались в кемпинги, чтобы воспользоваться нормальным умывальником и прополоскать свои тряпочки. Дома мы появлялись лишь для того, чтобы попросить денег и помыться по-настоящему. А заодно опустошить запасы в кладовой и забить трусами стиралку. Мы жили на пиццах, поедаемых прямо из коробки, на мороженом и на красном вине по два евро за бутылку. «Всего год, Элиза, подумаешь! Потом приедешь ко мне». Мы устраивали ночные купания в горячих озерах Сатурнии, жарились на пляжах Кала-Виолине. Иногда я забывала принять таблетку. Но что с того, если в сентябре я убью себя?

Тридцатого августа 2004-го мы завершили наш автопробег по Лацио и Тоскане по десять евро за бензин в день, а первого сентября Лоренцо сел на поезд в Болонью. Я явилась домой, словно ветеран: драный сарафан, опаленное солнцем лицо, запах покрытых водорослями скал. Едва успела сходить в душ и надеть что-то чистое, как Беатриче позвала нас с отцом на кухню. Она внимательно посмотрела на нас. Такая элегантная, на каблуках, с маникюром, со свежей укладкой. А мы с папой словно бомжи.

– Я переезжаю к Габриеле, – сообщила она. И с улыбкой добавила: – Я теперь совершеннолетняя, никто мне не запретит.

* * *

Я умерла. Потом набросилась на нее, пока она засовывала в последний чемодан подаренный моим отцом ноутбук, схватила за плечи, не зная, обнять или ударить. Беатриче отстранила меня. Тогда я расстегнула другой, закрытый чемодан и опрокинула на постель, как с матерью за несколько лет до этого.

– Ты не можешь меня бросить, не можешь меня бросить! – кричала я в слезах. – И ты меня тоже – не можешь!

Беатриче, сохраняя полное спокойствие, спросила:

– А где была ты? В мае, июне, июле, августе? – Она показала загнутые пальцы: четыре. – Я ходила на море одна все это время. А когда я просила тебя сделать фото, ты каждый раз говорила, что уже убегаешь к нему.

– Но это было наше последнее лето!

– Чушь. Я из-за тебя все деньги потратила на Бараццетти, – продолжала она (а Бараццетти был самый известный в Т. фотограф), – и теперь на нуле. Дошла до того, что уже сама себя фотографировала, вот так. – Она показала мне снимки. – Все криво, наводила вслепую, как идиотка, чтобы дальше блог продвигать. Иначе пришлось бы его закрыть вообще.

– Но Лоренцо уехал за триста километров!

– Ну, а я на четыре или пять.

Она и правда переехала. Наши с ней отцы просто взбесились. Чего только ни выдумывали, чтобы убедить ее передумать: учебные каникулы в Лондоне, новый компьютер, навороченный фотоаппарат. Она ни в какую. Потом Риккардо предложил увеличить ей сумму в месяц, лишь бы она вернулась домой – к себе или к нам, все равно. Когда же он понял, что его предложения ее не трогают, то стал угрожать, что прекратит финансирование, что она больше не получит ни евро. И все это на глазах у меня и моего отца, который поспешил позвонить ему и сообщить, чтобы он скорей приехал, потому что его дочь не в себе. Риккардо схватил ее за руку, потряс, как трясут плачущих младенцев некоторые дегенераты-родители, воображая, будто успокаивают.

– Господи, он же рабочий! Какое тебя ждет с ним будущее? Он пропах марихуаной, ездит на четвертой «рено», которой даже марокканцы брезгуют! Если бы твоя мать тебя видела… – Он отпустил ее руку и посмотрел уничтожающим взглядом. – Ей было бы стыдно за тебя.

Застыло лицо у Беатриче, у меня, у моего отца. Комнаты словно завалило снегом и льдом. Повисло молчание. Через несколько минут мы услышали, как кто-то возится с машиной: Габриеле, припарковавшись у дома, хлопал дверцами, открывал багажник. Беатриче увидела его в окно и спешно подхватила чемоданы. Ни с кем не попрощалась, даже со мной.

После этой фразы она прекратила всякое общение с отцом.

Он потом пытался исправиться. Месяцами, годами посылал ей щедрые переводы, которые она всегда возвращала назад; приглашал отпраздновать Рождество и Пасху в кругу семьи, без любовницы. Пытался звонить ей и даже писал на ароматизированной бумаге. Пока наконец Россетти-дочь не стала в тысячу раз богаче отца-адвоката и его суммы не сделались смешны по сравнению с ее уровнем жизни. Сейчас она может взять и рвануть в Абу-Даби просто потому, что ей захотелось поужинать на Ближнем Востоке. Ну и, думаю, он перестал. Может, даже она начала платить ему за молчание – в прессе, на телевидении. Или за то, чтобы плел сказки о семейном счастье, если спросят. Но это лишь гипотезы, я просто рисуюсь.

Что я могу сказать точно, так это то, что осенью 2004-го Беатриче стала бедной, очень бедной, по собственному выбору. Хоть она и не родилась в роскоши, но до сих пор ни в чем себе не отказывала; и вот теперь очутилась в арендованной квартире и существовала на зарплату рабочего. Сальваторе перебрался к Сабрине и жил в другом районе. Беатриче с Габриеле остались вдвоем в этой мансарде, в лабиринте тесных улочек, в самом прекрасном и запутанном районе города, достойном стать местом действия какого-нибудь романа, – дома с мшистыми стенами в паутине трещин, аромат кебаба, смешение диалектов.

На первый взгляд как будто безумие. То, что совершила Беатриче. Но поскольку я ее немного знаю, то догадываюсь, что идея стать единственной в школе, кто живет со своим парнем, увлекала ее гораздо больше, нежели фирменные наряды. Наверное, где-то в глубине души она точно знала, что скоро у нее эти наряды будут в изобилии. Она пообещала мне это перед витриной «Розы Скарлет» в тот наш первый совместный выход в люди. Можно было и пожить пока на сорока квадратных метрах, экономя деньги в дисконт-центрах, – тоже опыт. Назад она уже не вернулась.

Итак, мой последний год в лицее начался самым кошмарным образом. В восемь часов я приходила в школу, а Лоренцо не было. Мои глаза автоматически выискивали его «гольф» на учительской парковке, пытались угадать его сигарету в куче окурков на заднем дворе, надеялись увидеть его профиль на пожарной лестнице. Здание превратилось в какую-то мрачную коробку, наполненную дырами.

Приезжать сюда на скутере без Беатриче мне тоже не нравилось. Я привыкла, что каждое утро мы вместе завтракаем, вместе идем в туалет, вместе проезжаем все повороты на бельведере и круг на виа Орти, а теперь мне приходилось садиться за парту в одиночестве. Беатриче всегда опаздывала, высокомерно шествовала через класс под перекрестными взглядами и молча опускалась на стул рядом со мной. Все наблюдали за ней с нездоровым любопытством, изучали с головы до ног, ошеломленные тем фактом, что она спит в супружеской постели и каждую ночь занимается любовью с женихом. По сравнению с ней мы казались сосунками. Помню еще, что в этот период она, словно желая подчеркнуть дистанцию, являлась на уроки в костюме. И я удивлялась, где она берет эти оригинальные пиджаки, элегантные брюки, раз у нее теперь нет денег.

Забыла сказать: в первый школьный день она подошла и села рядом со мной, за ту же парту, что и в предыдущие четыре года. И пока она приближалась, я поддалась иллюзии, будто мы по-прежнему подруги. Я взглянула на нее, ничего больше, ибо стала хитрее, – переменная звезда уже много раз обжигала меня. И правильно сделала, потому что она не посмотрела на меня в ответ, а опустила взгляд. Поставила на пол рюкзак и ни слова мне не сказала. Ну и я тоже. Мало того, что ты с парнем живешь, думала я, так еще и ведешь себя как скотина.

Мы не сдались ни в тот день, ни в последующие. Наоборот, неделя за неделей прекрасно сосуществовали вот так, стараясь не коснуться друг друга локтями или коленями. Заполняли тетради уравнениями, двадцатым веком, чистым и практическим разумом, аористами (чтоб их!), а на первой перемене судорожно хватали свои «Нокии». Беатриче – не знаю зачем, а я – проверить, не ответил ли Лоренцо с другого края полуострова на мою гору сообщений.

Обе мы в мыслях были не здесь: я в Болонье, а она, как я подсмотрела в блоге, – на неделе моды в Милане. Страшно это признавать, но я, сидя рядом с ней каждый день, ощущая тепло ее тела, слушая шорох ее карандаша, летающего по бумаге, должна была заходить в интернет, чтобы узнать о ней хоть что-то.

Она приносила в школу «Гламур», «Донну модерну» и на большой перемене изучала показы мод. И уже вечером в блоге появлялись фотографии, где она была одета как манекенщица. Она хотела быть там, в журнале, шуршать между страницами. Теперь я поняла: она выписывала материнские журналы. Те, в которых Джинерва надеялась когда-нибудь ее увидеть. Ее мать игнорировала тот факт, что в скором времени популярность бумажных изданий упадет под натиском прогресса, а Беатриче ушла в интернет лишь за неимением иного выхода, потому что других возможностей в Т. для нее не существовало; у нее ничего не было, кроме подаренного моим отцом компьютера, фотоаппарата и интернета, который по ее настоянию провел Габриеле.

Нет особого смысла говорить это, знаю, однако я уверена, что, если бы нам повезло расти не в разгар технической революции, мы, возможно, все равно бы расстались, как близнецы из «Толстой тетради»: одна пересекла бы границу, а другая осталась внутри; и, вероятно, не так травматично. Может, мы бы даже продолжали отношения. Не как в юности, конечно. Так, переписывались бы иногда, встречались за кофе. Она бы работала в каком-нибудь магазине вроде «Розы Скарлет» и делала мне скидки на джинсы, а я давала бы ей хорошие книги. Обычные женщины, спокойная жизнь. Хотя тогда бы не о чем было роман писать.

* * *

В середине октября я набралась смелости обратиться к синьоре Марки.

– Простите, – сказала я на выходе из школы, когда она своим быстрым шагом направлялась к машине. – Можно дать вам почитать кое-что свое?

Она остановилась, обернулась, внимательно посмотрела на меня. Я репетировала эту фразу перед зеркалом миллион раз. Я без конца редактировала ее, меняя существительные, прилагательные, стремясь к достойному компромиссу между выразительностью и смыслом; я забраковала фразы «несколько страниц», «некоторые сочинения», «дать вам взглянуть», «попросить совета насчет». Я ужасалась от мысли, что она прочитает; но так тяжелы и пусты были эти недели без Лоренцо, без Беатриче, что ничего другого, кроме как писать, мне не оставалось.

Синьора Марки нахмурилась:

– Что значит «кое-что свое»?

Я сжимала в руках пухлую папку с белыми листами А4, отпечатанными дома, на полудохлом принтере, с текстом, набранным на компьютере шрифтом Times New Roman.

– Стихи, – ответила я.

Синьора Марки вздохнула, будто это слово означало одновременно и грех, и смертельную скуку. Я тут же пожалела о своей дерзости, ощущая невероятное смущение. Но потом она сказала:

– Хорошо.

Сказала почти приветливо. И протянула руку:

– Давай мне свои сочинения. Прочитаю вечером, когда проверю ваши контрольные.

– Спасибо, – ответила я, вручая ей папку. И дрожащим, полным надежды голосом прибавила: – Я еще никому это не показывала.

– Польщена твоим доверием. До завтра.

Она пошла прочь. Я провожала ее взглядом. Смотрела, как она садится в свой оранжевый «твинго», бросает мои стихи на заднее сиденье. Лоренцо иногда приезжал не через две недели, а через три. Мы были вместе двадцать четыре часа в сутки, сильно при этом рискуя. Он превозносил вечера, проведенные в социальных центрах, свои дни на факультете, переполненные аудитории, библиотеку: «Элиза, ты не понимаешь, там все потолки фресками расписаны! Фрес-ка-ми! И высотой метров шесть, наверное!» А я – какой достойный ответ я могла дать? Что у нас там было такого примечательного, в Т.? Водоросли, чайки? Какие такие сногсшибательные новости? Разве что я теперь с правами, но без машины – то есть по сути ничего не изменилось. Отец не давал мне свой «пассат». Когда мы встречались на кухне за ужином, без Беатриче, ее отсутствие угнетало обоих. Папа выдавал все более и более бредовые тирады: «Еще пару лет – и можно будет голосовать одним кликом, сидя себе спокойно дома. Свободный доступ к любой информации. Мы будем скачивать энциклопедии, фильмы; все человеческое знание станет доступным каждому, и бесплатно. Интернет – это Прометей, он освободит нас!» К несчастью, сам папа походил при этом на узника: неряшливая борода, поношенный спортивный костюм, красные, измученные голубым светом экрана глаза. Он совершенно выпал из реальности, но, когда я пыталась донести до него это, обвинял меня в отсутствии интереса к будущему, попрекал моими несгибаемыми ретроградными взглядами:

– Ты одна во всем мире будешь читать на бумаге. Пользоваться почтовыми голубями для общения.

– Я не пользуюсь голубями, папа.

– Но ты одна во всем мире не чатишься, не ведешь блога!

Думаю, понятно, почему я в то утро так напряженно провожала взглядом оранжевый «твинго», пока он не скрылся за поворотом; почему так надеялась, что Альда Марки изменит мою жизнь, представлявшую собой одну сплошную катастрофу. Мне необходимо было знать, что я и без блога имею право на существование в этом мире.

На следующее утро она меня проигнорировала. Лишь вручила контрольную – восемь с минусом – и даже не улыбнулась, не бросила понимающий взгляд, не прошептала что-нибудь вроде: «Я прочитала, это божественно!» Или хотя бы: «Жду тебя не перемене, обсудим».

Она мне нравилась: очень интеллигентная. Рассказывала о царе Эдипе так, словно лично его знала и поддерживала своими собственными руками во время кризиса. Задавала читать не только стандартного Пиранделло, но и всякие эпатажные, притягательные для подростка вещи вроде «Изнанки мира» Делилло. «Изнанка мира» в Т.! Приходилось делать заказ в книжном на виа Мартири, унылейшем и отвратительнейшем месте, и тебе присылали его, допустим, дней через пятнадцать. Я бы все отдала, чтобы оказаться вместе с ней в каком-нибудь кафе и поговорить о литературе, чтобы она стала моей лучшей подругой и вытеснила ту, что щеголяла в шикарном пальто и сапогах на шпильках. Но проходили дни, а она мне ничего не отвечала. Словно бы мои сочинения никогда не покидали моей комнаты, словно даже и не существовали никогда. И мне не хватало Беатриче с ее беззаботностью.

О том, чтобы снова позвонить ей, как в тот раз, речи не шло: слишком банально. Мобильники теперь стали как столовые приборы. Как лопаты. Городской телефон энтузиазма не вызывал. Письмо, написанное от руки и спрятанное в парте, – хуже не придумаешь: слишком старо, эксцентрично, сентиментально. И не говорите, что я могла оставить ей в блоге комментарий. Это я-то?

Оставался один выход – мой «кварц». В один из ноябрьских дней, еще до темноты, я доехала почти до самой пьяццы Паделла и спрятала скутер за мусорным баком. Пробежала крадучись две улицы, обтирая стены и багажники автомобилей, притаилась за сушилкой для белья у дома Габриеле и с удивлением обнаружила, что ставни в мансарде закрыты, а «реплики» нигде не видно.

У Беатриче, как и у меня, были права, но не было машины. Иногда она водила машину Габриеле, если он не уезжал на ней на работу. Я поискала ее скутер в окрестностях, потом подальше, прочесала все переулки. Странно, у нас же домашки полно. Чтобы выпуститься со ста баллами, нужно надрываться с самого начала года. Неужели она не сидит дома и не занимается?

Я вернулась к себе в полном разочаровании. Включить свет в кухне, положить на стол учебник, подчеркивать строки – без нее было невыносимо грустно. На другой день я снова, только пораньше, просканировала окрестности пьяццы Паделла в поисках ее скутера – и снова ничего. Даже позвонила в домофон, приготовившись сбежать, как только услышу ее голос. Но мне никто не ответил. Я озадаченно простояла там минут десять, упорно давя на кнопку: куда ты подевалась, Беатриче?

На следующий день я, не долго думая, решила за ней проследить. После школы я пропустила обед, дала ей немного форы и поехала следом на скутере. Сначала с осторожностью, а потом уже в отчаянии – лишь бы успевать за ней. Беатриче, по обыкновению, летела как сумасшедшая. И не домой, а совсем в другую сторону. Несколько раз я отставала, но потом благодаря пробкам догоняла ее. С рвущимся из груди сердцем, прячась за грузовиками, я молилась, чтобы не потерять ее из виду. Она повернула к порту, и я изумилась: куда же ты собралась? Беа проехала порт, квартал с квадратными домами, новый торговый центр. Выехала на окраину, свернула в какие-то ангары. Я за ней. Когда она затормозила, я успела дать по тормозам и спрятаться за углом автомастерской. Беа припарковалась у витрины какого-то магазина, сняла шлем. Не слезая со скутера, съела пакет чипсов. Потом побежала внутрь, словно опаздывала, и поздоровалась с продавщицей.

Я потрясенно приблизилась. На витрине были выставлены экстравагантные тканевые манекены в блестящих нарядах. На одном была рубашка хиппи, на другом аляповатое свадебное платье. На третьем – знакомый костюм в стиле восьмидесятых в черно-белую клетку, в котором Беатриче приходила в школу позавчера и даже запечатлела себя для блога. Я подняла глаза и прочитала вывеску: «Винтажная женская одежда. Новая, подержанная, для торжеств». Бросила взгляд внутрь: огромное помещение ломилось от шмоток – не магазин, а целый рынок. Откуда-то вынырнула Беатриче, которая успела собрать волосы и надеть зеленый жилет с бейджем.

Я не могла поверить, что она там работает.

До самого вечера я бродила среди этих ангаров с урчащим от голода животом, прячась за машинами, отупев от шока. Об уроках даже речи не шло: я бы не смогла заниматься. Я подглядывала за тем, как Беа надевает носки на манекен, переставляет туфли, обслуживает клиентов, получает указания и усердно их выполняет. Кто сейчас обвиняет ее в том, что она ни дня в своей жизни не работала, сильно заблуждается. Могу засвидетельствовать, что она пахала в лавке «Винтажная женская одежда». Очень скоро ей доверили оформление витрины: уже тогда у нее был невероятный талант создавать иллюзии, привлекая публику. И потом она даже написала текст для рекламных листовок, но об этом я узнала позже.

В тот день я дежурила до шести часов. Освоилась на местности. Помимо этой лавки и автомастерской, здесь были еще оптовые склады, магазины мебели и инструментов, бар под названием «Мушмула», который постепенно заполнялся возвращавшимися с очередной смены работниками. Закончила свой трудовой день и Беатриче. Вышла, села на скутер и рванула с места. Я – опять за ней. На этот раз она вернулась домой. Уже стемнело; я увидела, как зажглось окно в мансарде, как промелькнула за стеклом ее тень. Представила, как она принимается за уроки. И поехала домой – делать домашнюю работу и опустошать холодильник.

Но я не собиралась сдаваться первой.

Даже когда однажды утром в классе у нее в самый ответственный момент сломался карандаш и она судорожно искала, чем его заточить, я подавила в себе порыв предложить ей свой.

Я завидовала ей из-за Габриеле, вот в чем дело. Лоренцо был далеко, я боялась потерять его и озлобилась. Как-то в пятницу, на выходе из школы, почти месяц спустя, синьора Марки вернула мне папку со стихами и на мою жалкую вопросительную улыбку ответила:

– Черрути, ты девушка очень умная, собранная, внимательная; я ценю твои аналитические способности, критическое мышление, все это пригодится тебе в университете и позволит получить хорошую, достойную профессию. Но писательского таланта у тебя нет.

Тон был нейтральный. Констатация факта – беззлобная, объективная.

– К сожалению, твои сочинения весьма посредственны. Нет в них ничего оригинального. Либо уныло, плоско, как в «Платане», где ты пытаешься подражать Унгаретти, либо вычурно, пафосно, без всякой меры, неубедительно, как в том слащавом стихотворении про любовь. Элиза, ты ничего не говоришь читателю на этих страницах. Бессмысленный выплеск нарциссизма. А вот эссе ты пишешь великолепно. – Теперь она улыбалась. Сочувственно. Кажется, даже попыталась потрепать меня по плечу. – Ты знаешь, я не из тех, кто вводит в заблуждение. Я из тех, кто закаляет. Прекращай свои литературные потуги и сконцентрируйся на выпускных экзаменах.

Стерва.

Старая фригидная дева.

Никто тебя не трахает, ежу понятно.

Уродка несчастная.

Шлюха.

В моей голове словно бы безмолвно сдетонировала бомба, начиненная сексисткими оскорблениями – самыми ужасными, какие только я могла придумать. Совершенно помимо своей воли. Сейчас я понимаю: во мне уже прочно укоренилась эта ненависть, порождаемая патриархальной традицией, униженностью, разбитыми мечтами и жестко настраивающая женщин друг против друга. Каждый слог отозвался в моем сердце похоронным колоколом, хотя внешне я была вполне жива и кротко, благодушно кивала в ответ. Сглотнув, я вздохнула и забрала свою папку. Вежливо попрощалась:

– До свидания, синьора.

На пьяцце Марина уже не осталось других учеников. Я стояла столбом в эпицентре атомного взрыва, ощущая, как одна за другой разлагаются клетки моего тела, разрушаются до самого ядра.

Уверившись, что вокруг никого нет, я села на скутер и заревела так, как не ревела еще никогда в жизни. Потом завела мотор и, рискуя жизнью на шоссе, без шлема, ничего кругом не различая сквозь слезы, поехала прямо к Беатриче.

* * *

Я припарковалась напротив «Винтажной одежды» и стала ждать.

Через пять минут она увидела меня и ужаснулась. Я, наверное, была вся черная от туши, с опухшими глазами. Беатриче, спросив разрешения у начальницы, подняла указательный палец, словно говоря: всего минуту.

Потом встревоженно выбежала ко мне:

– Твой брат? Отец? Кто умер?

– Я умерла! – выкрикнула я и снова заревела.

Беатриче тут же сменила выражение лица.

– Ты живая, дура, а мне надо работать! – Если хочешь что-то рассказать, – досадливо прибавила она, – подожди до шести.

Она поспешно вернулась в магазин, рассыпаясь в извинениях перед начальницей, и принялась раскладывать свитера. Будь у меня с собой больше денег, я бы пошла и купила какой-нибудь лифчик или майку, только чтобы посмотреть, как она справляется с работой. Но у меня было всего пять евро и, как ни странно, аппетит. Я зашла в «Мушмулу», попросила горячий тост. Потом рухнула за столик, обхватила голову ладонями и так и сидела, пока Беатриче, закончив смену, не пришла и не уселась напротив.

– Мы больше не подруги, – начала она укоризненно, – и ты не можешь вот так прибегать ко мне, когда у тебя какой-то кризис. Сходи к психологу.

– Я уже месяц езжу за тобой на скутере.

– Знаю. Думаешь, я не заметила?

– Ну конечно, разве может что-то ускользнуть от тебя, о всемогущая?

Беатриче поднялась, заказала два «Негрони», вернулась к столику с полными стаканами – алкоголь и лед. Пододвинула один ко мне:

– Ну, что стряслось?

– Марки сказала, что мои стихи – дерьмо. Что у меня нет таланта, я ничтожество, полный ноль.

– Марки просто недотраханная, это все знают. И потом, что он дает, этот талант? – Беатриче отпила глоток, вытянула ноги. Посетители смотрели на нее, поедая взглядом, перешептываясь на ее счет. – Вот эти костюмы, например, ты только глянь, какое впечатление они производят. – Она пощупала воротник пиджака, погладила материю. – Они подержанные и ничего не стоят. В магазине мне разрешают ими пользоваться. Я беру на один день, ношу, фотографируюсь и возвращаю. Вот что работает: выкручиваться, приспосабливаться, пускать пыль в глаза. Запиши где-нибудь в своем дурацком дневнике, что я начинала с продажи подержанной одежды. Может, пригодится потом.

Ты всегда оказываешься права, Беатриче.

– И знаешь, сколько теперь у меня подписчиков в блоге?

Я заметила, как блеснули ее глаза, как мелькнула в них зеленая искорка.

– Три тысячи пятьсот шестьдесят два. Почти четыре тысячи, Элиза!

Я взяла стакан, залпом выпила, и меня чуть не вырвало. Едва сдержалась.

– Тот факт, что я неудачница, а ты всегда на коне, никак мне не помогает, знаешь ли.

Беатриче прищурилась:

– Ты меня этим летом выбесила, знаешь ли.

– Ты можешь простить меня?

– Не думаю.

– Ты мне нужна, Беатриче. Я хочу начать все сначала.

– С самого начала? Ладно. Тогда иди, за коктейль я заплачу. И не выключай мобильник.

Она заставила меня встать, проводила к выходу, потом пошла к кассе. Я, ничего не понимая, вернулась к скутеру. Зазвонил мой мобильник, на экране высветилось ее имя.

– Что это за прикол? – сказала я в телефон.

– Пойдем завтра вместе в центр? Суббота, я не работаю.

Мне стало смешно:

– Как в прошлый раз, когда мы в итоге оказались в Марине-ди-Эссе и воровали джинсы?

– Нет, сейчас взаправду.

– И что мы с тобой будем делать в центре?

– Фигней страдать. Как все нормальные девчонки.

Она положила трубку. Я обернулась: Беатриче выходила из бара. И я, как завороженная, совершенно беззащитная, побежала ей навстречу. Это было сильней меня. Беатриче улыбалась: она обожала побеждать.

Мы бросились в объятия друг друга с такой силой, что я до сих пор ощущаю на себе ее руки.

23

Королевы вселенной

Осталось еще буквально два эпизода, над которыми стоит подумать.

А потом, дорогая Элиза, придет время распрощаться с лицеем, с окном, глядящим на море, с сумасшедшими разъездами на скутере, с тюрьмой, из которой ты так жаждала сбежать, – и что в итоге? Моранте об этом уже написала: «Ты думал, это лишь точка на карте, но это место везде».

«Читайте “Остров Артура”, – всегда говорю я девочкам. – Будущее строится на потерях. Не прибавляется ничего, кроме ностальгии». Я вижу, как они посмеиваются. Не верят мне. Думают, должно быть: «Послушайте-ка эту неудачницу, – как я когда-то думала про Марки, – ничего в жизни не добилась, вот теперь и нудит». Вообще-то, с тех пор как я начала все это писать, я всякий раз, подходя к зеркалу, и правда вижу свою лицейскую учительницу итальянского, латыни и греческого. Я даже неосознанно выбрала такие же квадратные очки для чтения в такой же зеленой оправе, как у нее.

Однако неправда, что я ничего не добилась в жизни.

Я думаю, это глупость, что называться достойным и уважаемым может лишь тот, кто зарабатывает миллионы, носит фирменные трусы и фотографируется целыми днями. У меня на холодильнике копится гора штрафов. Я не умею парковаться. И хоть я и склонна подчиняться правилам, невозможно хотеть от меня, чтобы я соблюдала все запреты на парковку: их слишком много. Моими волосами нужно срочно заняться; но у кого есть время на парикмахерскую? Мне нужно разобрать одну стирку и запустить еще три. По будням я каждое утро поднимаюсь в шесть, чтобы быстренько сделать какие-то основные домашние дела и успеть на работу. Я выкручиваюсь. После работы бегу за покупками. Четыре дня в неделю с превышением скорости мчусь на другой конец города, чтобы успеть на тренировку или на игру. Пролистываю почту в телефоне под уличным фонарем. Ненавижу это. Раздражаюсь. Звоню матери, отцу, выслушиваю их жалобы: они постарели, у него диабет, у нее депрессия, и все это валится на меня, как будто я – их единственный ребенок. Выкраиваю для себя ровно полчаса, чтобы зайти в свой любимый книжный за минуту до закрытия – в тот, что на углу виа Сарагоцца. Продавец очень даже приятный, но я никогда не прошу у него совета: выбираю новый роман интуитивно. Потом на трибунах с удовольствием превращаюсь в ковбоя Филиппа Мейера или в сбежавшего сироту Ричарда Форда, пока вокруг все кричат или зависают в телефонах; переворачиваю страницы, поглаживаю их и не чувствую себя при этом снобом. Я уважаю свое право сидеть на трибунах на виа Фанчелли и спокойно читать, а не размахивать руками, как другие.

Моя жизнь – сплошной бардак. Ничего примечательного. Меня не приглашают на вечеринки, я не хожу по клубам. После ужина у меня редко остаются силы на что-то еще, кроме как убрать со стола и рухнуть на диван; это вот только сейчас я стала писать. Однако я считаю, что живу достойно.

Более того, это лучшая жизнь, какую можно было построить после всего, что случится со мной через две главы.

Часть меня хотела бы умереть еще тогда, не выходя из подросткового возраста. Я была так уверена, что, когда начну жить самостоятельно, изучать то, что мне нравится, в столь уважаемом городе, все тут же благополучно разрешится. Но взросление – это непрерывное надувательство.

Сегодня понедельник. Я смотрю на часы: у меня всего часа два осталось. И потому я забываю нынешнюю Элизу с ее незаметной розовой помадой и двумя седыми волосами на левом виске. До семи тридцати я хочу еще побыть с прежней Элизой и с никому не известной Беатриче – там, в том последнем моем счастливом периоде, в 2004 году.

* * *

Мы договорились встретиться в три часа у маяка, на пьяцце А.

Не буду называть ее: она слишком известна, и если написать название полностью, все тут же догадаются, где это. Но все же придется сказать про нависающую над морем террасу, построенную прямо на скалах, про каменные скамейки, намокающие от брызг в ветреные дни, и про раскинувшийся в море архипелаг, до которого, кажется, можно дотянуться рукой: Джильо, Капрая, Эльба. Иначе читатель не поймет, почему молодежь из Т. поголовно назначает там свидания.

Место выбрала Беа, чтобы убедить меня, что все серьезно. За четыре года нашей дружбы она ни разу не брала меня с собой в центр, не показывалась со мной на людях. Насчет школы она не беспокоилась: в наш лицей ходят три с половиной человека, по большей части неудачники. Но вот гулять с довеском в виде Биеллы на глазах у нормальных жителей Т. – красавчиков из технологического института, взрослых девушек, которые учатся в университете и приезжают домой на выходные, приятельниц матери с идеальным маникюром и безукоризненной укладкой – было крайне нежелательно.

Тот факт, что я приобрела несколько лишних сантиметров и третий размер груди, облегчил мне жизнь, но не помог спастись. Стыд за то, что я другая, что я интроверт, что я хожу в эту библиотеку, где сидят одни пенсионеры, что я не особо приятна, не особо красива, да просто не особо, явственно читался на моем лице. И боюсь, что мне от него уже не избавиться.

Вообще, если серьезно всю эту историю анализировать, то и Лоренцо, клявшийся мне в вечной любви на заднем сиденье «гольфа» среди подсолнухов и цикад, перед лицом единственного свидетеля – природы, не водил меня на корсо Италия. Держал подальше от скамеек на пьяцце А., где было принято предлагать руку и сердце. Не знакомил с друзьями, родственниками. Ведь меня нужно было прятать.

Вот только Беа – надо вспомнить об этом, когда придет время, – всегда была смелей Лоренцо. И потому двадцатого ноября 2004-го был объявлен наш триумфальный выход в свет. Я так волновалась, явившись на пятнадцать минут раньше и ожидая ее на единственной скамье, не занятой увлеченно обжимающимися парочками; наконец-то я заслужила место под солнцем. Которое в ту субботу светило бледно из-за разгулявшегося сирокко. Очертания Эльбы, замутненные влажностью, стали почти неузнаваемы. Церкви, дома, стены старого города вырисовывались едва заметным барельефом под белым нависающим небом. В воздухе висела соль. Волосы, куртки, газеты, пластиковые пакеты мотались на ветру, надуваясь и сминаясь. И вот на этом бесцветном и слегка апокалиптическом фоне ровно в пятнадцать часов возникла Беа.

Поражающая стрелами, как Аполлон; узнаваемая за километр; центр притяжения, к которому, словно намагниченные, стекались все взгляды.

Было ясно, что и ее по-прежнему не любят, а она желает этого так же отчаянно, как я; вот только выглядела она еще более неприятной и высокомерной, чем обычно, да еще оделась… Все та же разница между нами: она себя показывает, я нет. Беа, материализовавшись где-нибудь, изменяла температуру окружающей среды. Я хотела лишь не быть такой, какой была, а она создавала ослепительный образ, о котором уже тогда мечтали все девушки, кроме меня.

Какой образ? Хочется сразу ответить: что она нравится, что излучает красоту. Но Беа никогда не способствовала всеобщему согласию, а напротив, везде вносила разлад. Она была красива; многие могли бы так же, замазав прыщи и сделав небольшую пластику. Но откуда бралась ее сила? На самом деле ее не волновало мнение других, она всех водила за нос, разжигала всеобщий интерес и влекла к себе содержащейся в ней неразрешимой загадкой.

Я написала выше: «все девушки, кроме меня».

Подняв голову от компьютера, я пытаюсь понять, правда ли это.

И смотрю на себя в тот день: рост метр с кепкой, на голове капюшон; на толстовке утюгом приклеена картинка с серпом и молотом. Адидасовские «газели», широкие джинсы: хоть задница у меня была нормальная, показывать ее было стыдно. Груди я тоже стыдилась – ощущала себя виноватой за то, что она есть. Я боялась, что меня ликвидируют как вредоносный элемент, если я надену что-то с вырезом. Боялась, что посмотрят на меня – и заподозрят. И потому сжималась на скамейке, пряталась в куртку брата, чтобы сделаться маленькой, невидимой, в то время как Беа, наоборот, вырастала с каждым шагом и казалась монументальной.

Она плыла ко мне, парализовав жизнь на площади; на нее словно были направлены прожекторы, и ряды фотографов готовились вскинуть свои камеры. Боже, как же она вырядилась! Кожаная мини-юбка, едва прикрывавшая пах; блузка черного шелка, полупрозрачная и полурасстегнутая, так что видно было полбюстгальтера; тонкое пальто до пят верблюжьего цвета, нараспашку, разумеется; и шляпа с длинными полями, из-под которых струилась восхитительная грива платиновых волос – выпрямленных, что было довольно смело с ее стороны при такой-то влажности.

Она словно вышла из вестерна, или со страниц «Плейбоя», или с карнавальной вечеринки в школе. На самом деле одевалась она примерно так же, как и сейчас. Только это было в Т. с его тридцатью пятью тысячами жителей и пятнадцать лет назад. Пенсионеры из бара «Старая пристань» отложили карты и с ужасом воззрились на нее, не в силах подобрать какое-нибудь определение.

– Это ты перестаралась, – сказала я, как только она уселась рядом.

– А я тебе на следующий день рождения доспехи подарю.

– Ха-ха, – изобразила я смех.

Она на самом деле пыталась одалживать мне свои вещи, как-то облагородить меня. Но вскоре бросила: дохлый номер. К тому же так она на моем фоне еще больше выделялась.

Она с довольным видом разглядывала свои лаковые сапоги на шпильке:

– Моя первая зарплата, Эли. Глянь, какая шикарная инвестиция.

Сапоги были сногсшибательные. Даже я смотрела на них с некоторым интересом, который, правда, тут же подавила. Я на шпильках ходить не умела и выглядела бы смешно, но суть была не в этом, а в чувстве вины. В сапогах я видела не товар, а символ. Время, потраченное эксплуатируемыми работниками, низкооплачиваемый труд; капитализм, то есть зло; ложь, вынуждающую тебя хотеть все больше; только приобретать и никогда не терять. Ко всему прочему эти соблазнительные каблуки напоминали о подчинении женщин мужским желаниям, о тысячелетнем рабстве половины человечества.

Я всегда так утомительна, да. Но и мир вокруг тоже.

– Ты почти раздета, – упрекнула я. – Как ты не мерзнешь?

– Холод – это состояние души. – Беатриче поднялась, с вызовом огляделась. – Покажем этому городу, кто мы есть.

И мы пошли: она светясь, а я уныло. Она – уверенно вынося вперед изящную ногу, а я – смешавшись, опустив глаза, навострив уши в ожидании смешков. Адреналин уже растворился, уступив место раскаянию: лучше было не выходить из своего укрытия. Среди всех этих магазинов, в толпе сверстников я ощущала себя словно в лесной чаще ночью среди волков. Парни из технологического были высокие, как Лоренцо; едва наметившаяся щетина на подбородке, спущенные по моде джинсы. Я поглядывала на них исподтишка, не осмеливаясь ни на что другое, страшась, что меня узнают и засмеют. Только теперь понимаю: это я хотела всем нравиться, особенно мужчинам, и потому наказывала себя и одевалась по-мужски. Беатриче важно было лишь вызвать шквал реакций, утопить одну за другой остальных девчонок своим намерением, одним своим присутствием. Потому что она всегда была на войне, в любом месте и в любое время. Эпичность ее души проявилась с размахом в тот день.

Сейчас я наедине со своей памятью. И словно в кино, где я единственный зритель, передо мной разворачивается сюжет о том, как мы идем по корсо Италия. Мы просто две девчонки; одна одета богиней, другая нищенкой. Держимся за руки, пошатываемся. Она цокает впереди, я позади. Я поневоле испытываю приступ нежности, мучительной, материнской, к нам обеим. «Куда вы собрались?» – хочется спросить. И предупредить: не ходите к закусочной, там одни козлы собираются. Нас и в грош не оценят, даже Беатриче – хоть и красивую, но такую одинокую и провинциальную.

Мы неустойчиво продвигались по брусчатке, словно по линии огня. Беа крепче сжимала мою руку, когда мы приближались к залу с игровыми автоматами (по-моему, единственному в Европе), к кафе-мороженому Top One, в обиходе «Топчику», к скамейкам, где сидели те, кто чего-то стоил: красавчики, красотки. Она тоже ощущала на себе все эти взгляды. Только я хотела от них сбежать, а ее они возбуждали. Испытание огнем. Не фотка, выложенная в блог в ожидании комментариев, а реальная жизнь: плевки в лицо, подростки из Т., которые не преминут облить тебя грязью, оскорбить перед всеми.

Мы дошли до закусочной, и началось.

– Барби, брось вилять своей вислой жопой, она от этого не поднимется.

– Красивая шляпа! А где твои коровы?

– Здорово, прыщавый ковбой!

Держа в руках жирные бумажные пакетики с картошкой фри или кусками пиццы, они нападали по большей части на Беа; вероятно, не хотели стрелять в «красную». Однако некоторые этим не заморачивались:

– А где она откопала эту карлицу коммунистическую? В Бергамо, в Брешии?

– В смысле любительницу поленты?

– Ага, красноволосую.

– Бедняжка: Лоренцо Великолепный наставляет ей рога по всей Болонье.

Я сидела униженная, страдающая, без дыхания под градом ударов; сердце остановилось, слюна не шла, глотнуть было невозможно. Жестоко. Теперь, спустя время, я пытаюсь влезть в их шкуру: провинциальная жизнь нелегка – ни амбиций, ни мечтаний. Эти стервы уже в восемнадцать знали, что там же и постареют, останутся навсегда. Неудачный брак, нестабильная работа, каждый цент на счету, одежда линяет после трех стирок; родственники везде суют свой нос, все вокруг сплетничают, осуждают. Но что они знают? О том, каково готовить каждый вечер под хныканье детей, о смертельной скуке, о ссорах, о телевикторинах? И никакого облегчения в виде чего-то непредвиденного, захватывающего, уносящего прочь. Я понимаю, почему они казнили тех, кто, как мы с Беа, полагал, что имеет право на лучшую жизнь.

– Вы кем себя вообразили? – кричали нам в тот день на пьяцце Грамши. – Приперлись как на подиум! Всем тут на вас насрать, возвращайтесь в свой цирк, обезьяны!

Я умирала, Беа развлекалась.

– Вот увидишь, я их заставлю локти кусать, – прошептала она, подмигнув мне, когда мы прошли водоворот между Сциллой и Харибдой: эту зловонную дыру, где тебя поджаривают на отработанном машинном масле. – Когда они побегут за газетами, чтобы прочитать мои интервью, когда включат телевизор – а там я на весь экран; когда весь день будут сидеть в моем блоге. О, Эли, как это будет приятно!

Она наслаждалась уже сейчас, заранее, за столько лет, в этой своей секонд-хендовской шляпе с развевающимися, точно мантия, полями. Она всегда ощущала себя знаменитой, даже будучи никем. Потому что у нее были эти четыре тысячи подписчиков в виртуальном пространстве и это стремление утереть нос Т., отомстить за все – точно не знаю, за что именно.

– А я, Беа? – требовательно спросила я, останавливаясь. – Какова будет моя роль, когда ты попадешь на телевидение?

Она тоже остановилась, прерывая наше дефиле, и посмотрела на меня так серьезно, что я ощутила свою значимость.

– Ты, Элиза, будешь моим менеджером. Это большая ответственность, которую я больше никому не могу доверить. Ты будешь заниматься всем: деньгами, связями с общественностью; будешь работать над моим имиджем, мы его вместе придумаем. И потом, это возможность: у тебя будет время писать стихи, прозу. Менеджер-писатель – такого в истории еще не было.

Я поверила ей. Она дала это обещание, значившее больше, чем предложение руки и сердца, чем признание в любви, и я не сомневалась.

– Я засыплю тебя деньгами, – воодушевленно продолжала она. – Мы станем такими богатыми, что приедем в Т. на «феррари» и сядем вон там, – она указала на столик в баре «Коралл», самом шикарном на этой улице; ее глаза словно считывали информацию из будущего. С искрящимся взглядом, звенящим голосом она расписывала: – С ног до головы в «Версаче», сумочки от «Прада», закажем водку «Кристалл», и чтоб горлышко срубили шашкой. А потом, – тут она сделала вид, что подносит к губам рюмку, – выпьем ее на глазах у всех, и все начнут фотографировать, выкрикивать наши имена и лопаться от зависти; мы с тобой будем королевы вселенной.

Беатриче поклялась мне в очереди за мороженым, перед тем как я взяла рожок с фисташковым, а она – бутылку воды. Я не видела себя ни в «феррари», ни с шашкой и «Кристаллом», но это было не важно; я просто хотела всегда быть в ее жизни.

Стать кем-то большим, чем сестра, муж, мать.

Секретным источником ее излучения, ее волшебным зеркалом.

Едва я успела откусить мороженое, как Беа, отпив глоток воды, закрутила крышечку и поглядела на меня очень внимательно, словно бы до сих пор мы с ней только шутки шутили.

– А теперь, – заключила она, – пойдем сделаем парочку фотографий.

* * *

Беа потащила меня к себе в мансарду. Реальная жизнь – весь этот гвалт, толкотня, дух дешевого парфюма – уже утомила ее. Наконец-то можно было закончить говорильню и вернуться к любимому занятию: мумифицировать себя. В спешке мы покинули центр и больше ни разу туда не ходили.

Мы вошли в квартиру. Беа уронила сумку на пол, сбросила сапоги, сняла блузку, встала у окна, оценивая освещение – скудное на самом деле: вечерело, бледное солнце тонуло в тумане.

– Ты зачем разделась? – спросила я.

Было холодно, и не только в душе: батарей не было, только обогреватель, и тот не работал. Беа раздвинула занавески:

– Ты не представляешь, сколько я уже эту идею вынашиваю.

Она исчезла в спальне и появилась снова с «Контаксом» в руке.

– Умоляю, – вздохнула я, – только не это.

Когда она при переезде увезла фотоаппарат, я была только рада: не хотела больше ни видеть его, ни вообще слышать о фотосъемке. Ощутив его в руках теперь, я скатилась от будущего менеджера к своей обычной должности – рядовой, второстепенной. Рабочий сцены.

Пока Беа поправляла макияж, я успела оглядеться. Габриеле отсутствовал: он убивался на сверхурочных, включая субботы и воскресенья, чтобы оплачивать своей подруге Wi-Fi. В кухне и в этом подобии гостиной, где мы находились, царил теперь полный бардак. Трусики на подлокотнике кресла, гора грязных кастрюль на плите, полметра пыли на мебели, на полу – учебник и использованный презерватив. Это было даже хуже, чем кровать моего брата, где он по полгода спал на одних и тех же простынях. Беатриче, игнорируя мой потрясенный взгляд, навела порядок лишь в той части комнаты, которой предстояло попасть в кадр.

Потом расстегнула лифчик.

– Ты что делаешь?

Она высокомерно ответила:

– Не видишь, что ли? Фото топлес.

– Сдурела?

– А ты прям монашка.

– Что о тебе будут говорить? Что подумают? Топлес в интернете, где все увидят, совершенно посторонние! Скажут – шлюха!

– Знаешь, как сильно меня это волнует? – улыбнулась она с непревзойденной наглостью.

– Ты не можешь показывать грудь! – Я разозлилась, положила «Контакс» на стол. – Я отказываюсь. Не буду снимать.

Беа, потеряв терпение, подошла ко мне.

– Слушай, я в варьете не собираюсь, ясно? У меня другой уровень. И не хочу ни с кем спать, хочу зарабатывать. Соски должны быть едва различимы. Фотография так и стоит у меня перед глазами: черно-белая, слегка не в фокусе, немного передержана. Хочу сделать из себя икону.

– Все равно осудят. Это плохо.

– Ох, Эли, ну хватит уже с дурацким осуждением, надоело! Всегда готова подумать о других, да? Но кто они, эти другие? Задумывалась когда-нибудь?

Я не ответила.

– По-твоему, они все такие счастливые, культурные, философы? Их любят, у них прекрасная семья? Ты правда думаешь, что они лучше тебя?

– Нет, – прошептала я нехотя.

– Мы все плохие, Эли, все. Одинаково плохие. – Она раскинула руки, засмеялась: – Скажут, что я дура? Не вопрос. Шлюха? Да пожалуйста. Если им от этого хорошо, что тут такого ужасного? Они боятся моей свободы, завидуют мне, вот в чем дело. Они подумают, что я ослепительна, что я что-то собой представляю, что у меня фантастическая жизнь только потому, что я показываю ее со спецэффектами вроде одиннадцатого сентября. Я выставляю себя на обозрение, смотрите! – Ее глаза загорелись. – Я здесь, я раздета. Может, я только что трахалась. А может, читала книгу. Кто я? – Она улыбнулась. – Вот для чего они, мои сиськи. Разжечь воображение. Намекнуть на жизнь, которой не существует, но которую все желают. – Она отвернулась, зацепила выбившуюся занавеску за крючок. – В общем, их надо сделать максимально размытыми, – попросила она.

Я видела, что она несчастлива. Видела четко и ясно. В тот момент я поняла, что всегда буду помогать ей прятать это. И что она, по сути, будет делать в жизни лишь одну вещь: мутить воду. Прикрываться чужим восприятием. Оставаться в тени.

– Какой смысл? – спросила я.

Она ответила:

– Почему вообще кто-то должен знать правду? Никто этого не заслуживает, кроме тебя.

* * *

Половина восьмого: мне пора. Нет ничего хуже, чем прервать воспоминание, с трудом добытое из архива, однако я закрываю Word и подхожу к окну. Темень, дождь. Представляю себе, какой трафик ждет меня в переулках. Надеваю плащ, обуваюсь, торопливо хватаю ключи от машины – все той же «Пежо-206», которую отец подарил мне в 2005-м, чтобы я могла чаще ездить в Болонью и обратно, поскольку с транспортом в провинции плохо.

Я плюхаюсь на сиденье и еду. Дворники скребут по стеклу, я торможу каждые пять минут. Включаю магнитолу, чтобы отвлечься, но она на сумасшедшей громкости выдает все того же рэпера Сферу Эббасту, который говорит про деньги, про Гуччи, про косяки; хоть он мне и симпатичен, хочется объяснить ему кое-что про Маркса и про Грамши.

Звонит мобильник, я тут же тревожно выхватываю его из сумочки. Потом вижу, что это Розанна. Я делаю Сферу потише, беру трубку:

– Алло?

– Элиза, – начинает она. – Ты, конечно, забыла, что сегодня твоя очередь?

– За кого ты меня принимаешь? Я уже подъезжаю. Уже почти на месте, – привираю я. – Наслаждайся своим аперитивом.

Она смеется:

– С меня должок. Тебе ведь тоже надо иногда выйти в свет.

– Не волнуйся, я уже даже не помню, как это делается, – заверяю я.

Машины встали. Сфера поет: «Мы выходим из ниоткуда. / Делаем деньги из ничего и повсюду». Не могу выбросить из головы тот день в мансарде у Беа. Она смотрела далеко вперед, а я в свои восемнадцать уже состарилась. Позиционировала себя как феминистку, но при виде девчонки с грудью напоказ пугалась и начинала осуждать. Я обесценивала себя для Лоренцо, прятала себя под балахонами, ограничивала, наказывала, потому что не знала, как быть с этой штукой, как простить ее – эту загадочную женскую сущность.

«В жопу», – ругаюсь я. Светофор загорается зеленым, я давлю на газ, рискуя впечататься в «ситроен» передо мной. Потому что Беа была права – не во всем, конечно, но насчет сисек – да. Эта фотография вышла такой восхитительной, что стала бессмертной.

Минут десять мы, потеряв дар речи, восхищенно взирали на нее на экране компьютера. Я даже спросила – может, нам следует захоронить ее в запароленной папке, зашифровать от всех? Или напечатать, спрятать в сейф и забыть код?

– Ты больная, – ответила Беа. – Мы ее опубликуем, вот что мы сделаем. Заставим приносить плоды.

Потом мы смеялись над каждым новым средневековым оскорблением, появлявшимся под этой фотографией, и, держась за руки по эту сторону экрана, ощущали себя самыми сильными на свете. Потому что посторонние выворачивались наизнанку, охаивая грудь Беа, а счетчик посещений сходил с ума, накручиваясь со сверхзвуковой скоростью; весь интернет стекался к нам, Беа становилась Беатриче, и я тоже менялась.

С того дня я начала выбирать штаны по размеру и футболки не совсем под горло. Заставляла себя не тащиться обреченно за своим телом, а относиться к нему объективно: не главный, но и не второстепенный аспект моей личности.

Я вижу белые лучи прожекторов, расчертившие тьму над крышами; я на месте. Не трачу время и паркуюсь как мне удобно: там, где нельзя. Закрыв дверцу, бегу без зонта по мокрому асфальту, размышляя: сколько изображений в интернете вспыхивают и сгорают, не оставив даже пепла? Сколько иллюзий растворяется, превращаясь из ничего в ничто? А это фото топлес осталось и до сих пор вылезает одним из первых, когда набираешь фамилию Россетти в поисковиках. Три миллиона пятьсот тысяч просмотров – и вот этот снимок, с пожелтевшими от дыма занавесками, омерзительным полом, ржавой плитой. Я даже почти улыбаюсь от гордости, потому что сделала его я, а не какой-нибудь Альфред Эйзенштадт.

Вообще-то Беа пыталась уничтожить изображение вместе с блогом, когда стала известной. Но оно – вот загадки Всемирной паутины! – не хотело исчезать. Его перепечатали тысячи изданий, и о нем до сих пор говорят. Думаю, это максимально откровенное из всего, что есть: Россетти не из тех, кто оголяется. Но есть и другая причина: этот черно-белый снимок настолько реальный! На заднем плане угадывается не привычный номер люкс, а трогательно скромное жилище. И видна настоящая Беатриче – ослепительная, как солнце, но еще не упрощенная, не схематичная, не застывшая в маске. Это она, ее непокорная бунтарская часть. Это моя подруга – грустная, сердитая, молочно-восковая, в сережках с барахолки, в подержанной одежде.

Пока еще живая.

* * *

Я подхожу. Волосы мокрые. Президент клуба топчется у входа; он как будто ждал меня, потому что при моем приближении говорит:

– Синьора, мне нужно с вами поговорить.

Я не хочу. Не сегодня. Увиливаю:

– Хорошо, только в следующий раз, извините. У меня срочный звонок.

Дождь усилился, поле превратилось в болото, но игра продолжается. Я предвижу крупную стирку и вероятные бронхиты на Рождество. Подхожу к трибунам, выбираю место, где рядом никого, подальше от активных болельщиков. Никто со мной не здоровается – я привыкла. Я до сих пор не знаю, как сделать так, чтобы меня принимали, и до сих пор боюсь – в основном других родителей. С другой стороны, я и футболом не интересуюсь; никогда не понимала, что значит «вне игры».

Нахожу взглядом Валентино. Он, стоя посреди поля, тоже высматривает меня. Всегда помнит, когда моя очередь забирать их, а когда Розанны – мамы Микеле. Мы приветствуем друг друга привычной быстрой улыбкой. Никакой слащавости, излияний, боже упаси.

Я знаю, что он думает: «Мама не понимает, как я хорош в футболе». Так и есть: мне гораздо важнее, чтобы он хорошо учился, чтобы привыкал думать своей головой. Если ему потом суждено попасть в Серию А, я с этим смирюсь. Но надеюсь, этого не случится.

Я укрываюсь под навесом и начинаю «Лживую взрослую жизнь» Элены Ферранте. Только здесь и можно спокойно почитать то, что мне нравится. Хотя иногда я поднимаю голову и смотрю на него. Для него это важно; возможно, он бы предпочел видеть отца, чтоб тот давал ему советы, подначивал, подбодрял. Но есть только я.

Я безмолвно говорю ему: «Все могло быть гораздо хуже. Когда тебя вместо матери воспитывает женщина вроде твоей бабушки, мало тебе не покажется, уж поверь». Валентино, обведя противника, бьет в сторону ворот, но мимо. Глядит на меня, разводит руками; он спокоен. Наверное, единственное, чему я его научила, – это проигрывать. Тренер, Джино, без конца повторяет мне, что такой талант необходимо пестовать. Похоже, и президент клуба начнет втирать мне про перспективное будущее, которому я не способствую. Я каждый раз возражаю, что три тренировки и одна игра в неделю – и так уже слишком; что я работающая мать и мне, как и другим мамашам, приходится крутиться, особенно зимой, чтобы его забрать; нельзя же допустить, чтобы он ездил один общественным транспортом в полдевятого-девять вечера. А может, мы слишком опекаем своих детей? Двенадцать лет – это мало или много? Он маленький ребенок или подросток?

«У него что, ни бабушек, ни дедушек нет, у этого парня? Еще каких-то родственников?» – спросил меня однажды Джино, и я рассердилась: «У него есть я, и придется вам этим довольствоваться».

До конца остается десять минут. Я ставлю на паузу свою жизнь и отправляюсь в Неаполь вместе с Ферранте. Переступаю порог текста и растворяюсь там, где все, даже боль, имеет смысл. И в то же время думаю: кроме Розанны и еще парочки матерей, нас никто не зовет на дни рождения. Хотя Вале такой общительный. Вероятно, я повторяю ошибки своей матери. Вероятно, теперь я мама, которую все остальные избегают.

Тренировка закончилась. Я еще немного сижу и читаю. Он уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно сходить в душ, одеться, собрать сумку. Когда он подходит вместе с Микеле, благоухая шампунем, с непросохшими волосами, мне очень хочется обнять его, сказать, что если он не вытрет их как следует, то заработает отит. Но я сдерживаюсь. У него уже не тот возраст, чтобы позволять обнимать себя, тем более перед другом.

Мы садимся в машину, везем Микеле домой. Ребята тут же включают Сферу и принимаются тараторить о чем-то между собой. Когда потом они прощаются, то сцепляются руками, бьют друг друга кулаком в грудь, в общем, это целый ритуал, который я не понимаю: в мое время так не делали.

Мы остаемся вдвоем. Валентино спрашивает, что на ужин.

– Опс, – отвечаю я. В холодильнике пусто; я так увлеченно писала, что забыла купить продуктов. – Пицца?

Вале ликует. Прямо как мы с Никколо, когда нам приходилось есть картошку фри. Потом он становится задумчивым, выводит подушечкой пальца на запотевшем стекле неведомые мне иероглифы.

– Ма, – говорит он, набравшись смелости, – почему я не могу поехать с тобой в Биеллу на Рождество?

– Потому что так решено. Мы будем вместе на Новый год.

– Скукота! – фыркает он и делает следующую попытку: – Новый год я хотел с друзьями, ты же знаешь.

Конечно, знаю: он только об этом и говорит весь последний месяц.

– Когда ты подрастешь.

– Я уже подрос!

Я глушу двигатель, выключаю магнитолу, вынимаю ключ из зажигания. Смотрю на него в желтом свете салонной лампочки и, кажется, впервые осознаю: он вырос. Конечно, еще недостаточно для того, чтобы одному провести в Болонье три-четыре дня, но черты его лица уже изменились, детскость ушла. И он выше меня сантиметров на десять.

– В следующем году, – обещаю я, позволяя себя ненавидеть.

На улице потоп, мы быстро выходим и перебегаем дорогу. Заходим в пиццерию на виа Фондацца. Делаем заказ. Ждем. Я смотрю сквозь стекло на город во власти муссона, Вале отходит и, прислонившись к табурету, достает мобильник.

Мне удалось дотянуть запрет на мобильник до прошлой весны; потом я пыталась убедить его не пользоваться социальными сетями, но именно их он и жаждал. Я наблюдаю, как он соскальзывает в экран. Хочется удержать его. Он ныряет, уплывает, и я с тревогой на сердце невольно спрашиваю себя: а вдруг даже мой сын посещает страницу Беатриче?

24

Погребальная мода

Уже час, и я не могу заснуть. Приближение Рождества портит мне настроение, и писать я больше не хочу. Одна только мысль о том, чтобы описать первый год в университете, самый жуткий из всех, и раннее утро, когда я обессиленно рухнула на тротуар на виа Каноника, обдирая коленки, парализует меня. Никогда я не смогу закончить эту историю.

Потому что она моя.

Я плюхаюсь на диван, хватаю пульт и начинаю прыгать с канала на канал, чтобы как-то отвлечься. Натыкаюсь на передачу о пирамидах, которая кажется мне довольно-таки усыпляющей, и потому я оставляю ее и приглушаю громкость, чтобы не будить Валентино. Он спит как младенец в комнате, еще год назад увешанной динозаврами, – а теперь там повсюду Сфера Эббаста с сигаретой и еще афиша концерта Массимо Периколо в Бараккано; я запретила ему идти, но он – примерно как я с афишами «Вавилонии» в его возрасте – не отказался от своей мечты. Перед сном он, как обычно, отдал мне мобильник. Я выключила его и унесла на кухню вместе со своим: сдать оружие на хранение в вазочку на столе. Пусть хотя бы ночь остается священным временем. Я, зевая, вполуха слежу за возведением гробниц, не в силах себе представить, насколько это тяжкий труд; начинаю задремывать, как вдруг картинка переносится из Египта в Тоскану – и я вижу археологический парк Баратти.

Приморские сосны с согнутыми ветром стволами, с протянутыми ветвями, обнимающими пустоту. Идеальный полукруг залива, где мы ныряли тысячи раз. Древняя Популония и акрополь, на который мы взбирались, чтобы видеть все Тирренское море, словно стражники-этруски. Скалы Бука-делле-Фате, до которых можно добраться лишь сквозь заросли каменных дубов и по такой крутой тропе, что, когда приходилось карабкаться там в разгар августа, мы, сожженные солнцем и солью, проклинали все на свете. Пейзажи проплывают у меня перед глазами, и я не просто узнаю их: я принадлежу им. Как и брату, отцу, матери. Как Беатриче.

Я сажусь, против воли воскрешая в памяти школьную поездку, гробницы, пещеры. Последние светлые, безмятежные воспоминания. Это было еще в 2005-м, когда мы в конце июля вместе отправились узнать наши выпускные баллы. Обе закончили с отличием – единственные в классе и, судя по всему, во всей школе. Все нас возненавидели; и три несчастных мальчика, которые потом бог знает куда делись, и гадкие одноклассницы со своими мамочками. Мы с Беа обнялись, запрыгали, заорали им прямо в лицо: все равно больше не увидимся. Нас с ней никто не сопровождал – мы сами сопровождали друг друга по очереди. Удочерившие друг друга сироты. Лицей закончился, закончился навсегда, и мы, скинув одежду, в купальниках запрыгнули на скутеры и поехали к некрополю. Припарковались, бросились в море. Ночью спали на пляже, изнуренные счастьем и алкоголем, со своими парнями – под одеялами, рядышком. Наконец-то свободные. Или так нам казалось.

Теперь я совсем проснулась. Говорю себе, что, по крайней мере, в канун Рождества могу позволить себе роскошь поспать до обеда. Что раз я добралась до этого момента, то больше не обязательно открывать файл под названием «роман». Я не писательница; у меня другая работа. Мечты никогда не совпадают с реальностью, такое вообще невозможно. Я уже тринадцать лет отодвигаю от себя эту дружбу, бросаю в нее комья цемента, веду себя так, словно ее вовсе не существовало. То, что мертво, должно лежать в могиле; нет смысла играть в эксгумацию, надеяться оживить покойника при помощи слов.

Телепередача в итоге не срабатывает, как я рассчитывала: она не усыпляет меня, а возбуждает. Теперь говорят о железе. Описывают процветающее металлургическое производство в Популонии в VII веке до нашей эры, многочисленные находки на Эльбе; говорят, как спустя два тысячелетия пришлось прорываться сквозь бесчисленные слои горных пород, чтобы добраться до гробниц. Экран заполняет известнейший некрополь в Сан-Чербоне. Мы были там вместе с синьорой Марки в начале весны, чтобы перед выпуском поупражняться в написании доклада для дипломной работы. Я улыбаюсь: мой назывался «Рождение черного металла». Я тогда воодушевилась античными промышленными кварталами, эксплуатацией месторождений на острове. А Беа? О чем она писала? Не помню. А, нет, помню: о том, как этруски украшали покойников драгоценностями. Вот умора! Я и правда смеюсь – одна в своей гостиной, в арендованной квартире на виа Фондацца. Вспоминаются всякие смешные сценки из тех дней, когда мы сражались с нашими разработками, как их называла Марки. Нет, надо быть совсем ненормальной, чтобы интересоваться тем, как одевали мертвых!

Мой смех обрывается. Кровь застывает в жилах.

Я бегу на кухню к вазочке с мобильниками. Включаю свой, подключаюсь к интернету, захожу на официальную страницу Беатриче, открываю последнюю опубликованную фотографию: дикие черные кудри под роскошной шляпой, легкий наклон головы влево, рот приоткрыт в улыбке. Пролистываю галерею: не считая шляпы, эта фотография ровно такая же, как предыдущая. И еще одна в том же духе полгода назад, и два года назад. Я добираюсь до 2013-го. Беатриче все время одна и та же. Как роза, высохшая в шкафу. Мой ум останавливается, гаснет; короткое замыкание, щелчок – и вот в памяти ясно, сквозь защитный пластиковый слой, высвечивается титульная страница ее работы. Название: «Погребальная мода».

Я вижу себя – разочарованную: «Беа, но почему?»

Сколько тем можно было бы выбрать в девятнадцать лет, в полном расцвете сил: торговля с греками и финикийцами, религия, письменность, фрески; сколько жизненных тем исследовать.

«Почему именно про умерших?»

И вижу ее в библиотеке, с воодушевлением в глазах:

«Знаешь, что я открыла, Эли? Знаешь?»

Воспоминание вырывается наружу, точно гейзер. Я недоверчиво мотаю головой: как же я ни разу не подумала об этом за все эти годы? Очевиднейшая связь: жизнь и смерть! Я иду в гостиную, выключаю телевизор, распахиваю дверь своей комнаты, зажигаю лампу и гляжу на стол, на компьютер. Черт, опять придется писать.

* * *

Был, наверное, конец марта или начало апреля. После школьной экскурсии Беа пришла ко мне писать свой доклад. По этому случаю мой отец высунул нос из своей пещеры, где он себя замуровал, прошаркал тапочками на кухню и увидел, как мы увлеченно изучаем горы великолепных томов из библиотеки.

– Да это же прошлый век! – заявил он и закашлялся.

Он выкуривал по две пачки в день. Чтобы приглушить стыд, с которым я вспоминаю его пижаму в четыре часа пополудни, поспешу сказать, что в тот период папа максимально себя запустил и извел. Даже обручился с какой-то женщиной из Катандзаро, «Мадонной», которую ни разу не видел, и тем не менее ночами напролет чатился с ней, точно подросток. «Папа, – заметила я как-то раз, – ты не можешь влюбиться в человека, которого не знаешь». – «Почему это? – кисло ответил он. – Разве поместить свои тела рядом во времени и пространстве значит узнать?»

Я поднималась в два-три часа утра в туалет и слышала, как он стучит по клавишам и смеется в одиночестве. Думаю, призрак бабушки Реджины – так звали его мать – побуждал его искать какую-то компенсацию и преследовать недоступных женщин с мелодраматическими историями и загадочной внешностью. Лишь недавно он, как мне кажется, выздоровел: потому что, во-первых, ему уже шестьдесят шесть, а во-вторых, синьора, с которой он теперь встречается, – актриса, и, похоже, лучшая во всей любительской труппе «Бригады грез и сновидений», и он может приходить к ней в театр и аплодировать, сидя в первом ряду.

Возвращаюсь в тот день, с докладами. Когда появился папа, Беатриче посмотрела на него нахмурившись, вероятно, удивляясь тому, как ему удалось отрастить такую бороду, которая теперь поседела и делала его похожим на Достоевского. Между прочим, замечу, что своей калабрийской невесте, Мадонне, он посылал фотографии десятилетней давности – с гладкими выбритыми щеками; а когда она хотела говорить по видеосвязи, всякий раз находил причину для отказа.

– Девочки, почему вы это листаете?

– Потому что это важнейшие монографии о культуре этрусков, – ответила я, почувствовав себя задетой, и попыталась напомнить ему, кто он: – Написанные университетскими профессорами.

– А Википедия? А сотни сайтов, фильмов, документалки, фотографии, которые можно скачать? Вы же не научную работу пишете; не надо заглядывать в это старье из самой убогой библиотеки в мире! На сегодня я вам с удовольствием уступлю свое место.

Беатриче вскочила: ей не верилось, что можно воспользоваться его новеньким «маком». Побежала за ним в кабинет, распахнула окна, чтобы впустить воздух, вытряхнула в мусор горы окурков из пепельниц. Я пришла с кислой миной. Смотрела, как они плечом к плечу, словно одержимые, охотятся за материалами сомнительного происхождения с кучей грамматических ошибок. И разозлилась как черт: меня он в свой кабинет никогда не пускает, никогда не помогает с учебой, а тут является Беа – и пожалуйста, старается, интересуется.

– Позвольте заметить, что «История этрусков» Марио Торелли мне кажется несколько более углубленной.

– Ой, Элиза, ты со своей бумажной романтикой, – передразнил он меня, – будешь скоро единственной цифровой невеждой на планете.

– Отлично, – ответила я. – Создам секту из пяти-шести выживших неудачников, которым в качестве друга по-прежнему нужна будет книга.

И ушла. Вернулась к Торелли, изданию 1981 года с пожелтевшими листами, искрящимися живой археологией, сконцентрированной на этих страницах, в их строках. А те двое в соседней комнате все кликали, смеялись, несли какую-то херню. Когда стемнело, Беа явилась на кухню, села рядом с кипой отпечатанных листов в руках, принялась восторженно показывать: одни захоронения.

– Женщин хоронили с сережками, – рассказывала она, – с духами, с кремами и драгоценностями. Смотри. – Она показала на пару сережек. – Хочу найти такие же и сделать фото лежа с закрытыми глазами и со скрещенными на груди руками.

– Совсем свихнулась.

– Это будет бомба. Неожиданно, эпатажно!

– Беа, пожалуйста, просто ищи информацию.

Она схватила меня за предплечье, сильно сжала:

– Ничего ты не понимаешь. Единственная интересная информация в моем блоге – это я.

Спустя десять лет в ведущих изданиях страны я прочитаю рассуждения такого плана: «Из отдаленной итальянской провинции с хроническим технологическим отставанием Россетти без чьей-либо помощи разглядела будущее интернета и заняла в нем центральное место». Вот еще: «Эта молодая женщина, статистик по специальности, угадала будущие тенденции сети, опередив умы из Пало-Альто: не всеобщий доступ к знанию, а позиционирование себя как единственного знания, имеющего смысл». Один особенно утонченный критик написал даже так: «Россетти предвосхитила, а по мнению некоторых, даже положила начало этой патологии социальных сетей, ныне превалирующей: закрытость вместо открытости, нарциссизм вместо интереса к другим, младенческая и болезненная концентрация на своей (фальшивой) личности». И наконец, моя любимая фраза: «Беатриче Россетти – это алгоритм с летальным исходом».

Это все из статей, которые я вырезала и собирала годами в папке под названием «БР». Потому что я была там, на заре всей истории; я хорошо помню, как спустя несколько дней Беа с сантиметровым слоем тонального крема в борьбе с акне на лице, двумя золотыми кольцами в ушах, «яблочками» на щеках – спасибо онлайн-руководству по посмертному макияжу – вымогала из меня энную по счету фотографию. Которая, естественно, шокировала, разъярила, раскалила подписчиков и увеличила их количество.

«Что такого ценного ты можешь сообщить своим подписчикам?» – хотела я бросить ей в ответ тогда на кухне, вырвавшись из ее хватки и держа в руках Торелли. Кому может быть интересно, как ты одеваешься и красишься? Хоть этруской вырядись, хоть одалиской: все та же девчонка, не сказавшая и не сделавшая ничего выдающегося. Ходишь в лицей, работаешь в секонд-хенде, семьи нет – жалкая история.

– Могу я хотя бы заметить, – с ненавистью выговорила я, – что карнавал давно кончился, и если ты изобразишь этруску, то превратишься в посмешище?

– Я превращусь в икону, чтоб ты знала.

Да, я не выписывала «Вог» и не смотрела «Топ-модель по-американски». Я воображала, что Аль-Каида, Буш, Путин и шаткое политическое равновесие в мире увлекают меня сильней, чем всякие глупости. Я появилась от родителей, между которыми не было ничего общего кроме одного: убеждения, что внешности не существует. А если уж она существует, то непременно нужно чувствовать какую-то вину – из-за кокетства, свободы?

И потому слово «икона», начинавшее укореняться в словаре модной индустрии, у меня прочно связывалось с культурой и вызывало в голове образы богов, призраки умерших. Правда, мы ведь тут именно о смерти и говорим, причем уже довольно давно, хотя я осознала это лишь сегодня ночью.

* * *

Написание «Погребальной моды» заняло у Беа дней десять, и все это время она мучила меня подробностями, которых я не просила, описывала роскошное убранство захоронений. «Это не просто дом, Элиза, это жилище навек». И рассказывала про состояние тел, про погребальные ложа: «очень удобные». Я помню, она получила девять с половиной – на балл выше, чем я со своим «Рождением металлургии». Она даже ходила со мной в библиотеку за дополнительной информацией, никак не могла насытиться. Я думала, что это ее новый способ переварить горе от смерти матери. Потому что любой элемент погребения поражал и смешил ее.

Я теперь понимаю причину: она училась.

Лишь видимость может быть совершенной.

Без болезней, пустот, трещин.

Лишь смерть может быть бессмертной.

Поэтому Беа начала погребать себя уже на последнем году лицея – но никто не замечал этого. Освоила техники захоронения, занимаясь этим докладом, и систематически применяла их на протяжении всей своей карьеры. Россетти не может изменить цвет волос; не может позволить себе сфотографироваться в шлепках и без макияжа или в трениках по дороге за покупками – о, пардон, она же не ходит за покупками. Тогда просто со скучающим видом, в одиночестве в своей гостиной. Она не может растолстеть, не может высказаться о политике, не может выразить неуместное мнение. Она может осмелиться лишь на вариации по теме, слой за слоем. Ничего по сути не меняя.

Но я видела ее живой.

Видела, как она выходит из душа, обсыпанная прыщами. Как тренирует мимику лица перед зеркалом. Как смотрит на меня с любовью. Падает со скутера. Ворует. Для меня все эти образы – двигающиеся, неуклюжие, несовершенные – и составляют Беатриче.

В книге, которую я подарила ей на совершеннолетие, Анна Каренина умирает. Безумно, нелепо. Умирает, потому что перед этим воспользовалась чудесной возможностью совершать ошибки. «Заблуждения – вот что позволяет нам жить дальше»[23], – писал кто-то. Но Беатриче вовсе не собиралась жить дальше. Ей нужно было сохранять неподвижность, улыбаться, задерживать дыхание, чтобы не надувался живот. Как научила ее Джин, которую, в свою очередь, тоже научили. Неясно, кто и когда установил, какому образцу должна соответствовать женщина.

На фотографии ты не можешь постареть, заговорить, взбунтоваться и предать свою мать. Я их терпеть не могу, эти альбомы: листая страницы, я лишь вижу, что потеряла; вижу людей, которых со мной больше нет, моменты, которые не вернуть, мое хроническое несоответствие идеалам, то есть призракам. И по той же причине я ненавижу социальные сети – там словно среди надгробий ходишь.

Мы были в библиотеке, в читальном зале, сидели в центре за столом орехового дерева, когда я наконец набралась смелости спросить:

– Беа, но почему именно про умерших?

Она подняла голову от страницы; в глазах – одержимость.

– Знаешь, что я открыла, Эли? Знаешь? Это основа основ!

– Ну тогда рассказывай.

– В 1857 году Адольф Ноэль де Верже и Алессандро Франсуа вступили в нетронутую этрусскую гробницу Сати. Отбросили входной камень, осветили фонарями помещение. Представь себе это, – она провела рукой по воздуху, словно воссоздавая сцену. – Две тысячи лет – полнейшая темнота и безмолвие, и вдруг приходят эти двое и видят лежащих воинов абсолютно в том же состоянии, в каком их погребли. Краски, одежда, материя – все сохранилось идеально. И вот… – Она сделала паузу, словно сомневалась. – За одну минуту ворвавшийся снаружи воздух разрушает все, абсолютно все! Слушай, читаю: – «Этот прыжок в прошлое мелькнул, как сон: картина исчезла, словно желая наказать нас за наше бесцеремонное любопытство». А теперь самое классное: «Пока хрупкие останки рассыпались от контакта с воздухом, стало лучше видно, и мы очутились в окружении других воинов – тех, что были созданы художниками». Фрески, Эли! По этим изображениям они и реконструировали все! Реальность крошится, образы – нет.

– Искусство, – уточнила я. – Литература, живопись.

– Образы, Элиза. Одно такое изображение стоит больше, чем пятьсот твоих любимых слов. Если бы у этрусков были фотоаппараты, они бы ими пользовались, поверь мне.

* * *

Я и вправду пошла туда утром. В «Салаборсу». После бессонной ночи, с перекошенным от волнения лицом, ровно в десять я стояла у дверей, ожидая открытия библиотеки. Два часа искала в архиве название книги; автора я помнила – Жан-Поль Тюийе. И когда нашла, меня даже озноб пробрал. Я лихорадочно листала страницы; вот он, этот отрывок! «Твою мать!» – крикнула я, не сдержавшись. И снова увидела, как Беатриче ведет рукой по воздуху, как тела, которым две тысячи лет, за секунды превращаются в пепел. Если бы никто не нашел их, не раскрыл их секрет…

Я выхожу из библиотеки. Двадцать четвертое декабря. Надо бежать домой, закончить главу. Нет, сначала купить тортеллини, приготовить в бульоне: хоть в канун Рождества сварганить сыну приличный обед. Я брожу по пьяцце Маджоре. Хочешь что-то сохранить – сделай так, чтобы об этом никто никогда не узнал. Хочешь спасти – значит, никаких зрителей. Вот этим ты и занималась все эти годы, Беа. Ты никогда не говорила, что твоя мать умерла; что ты сначала жила у меня, словно беженка, а потом в какой-то конуре на последнем этаже на пьяцце Паделла; не признавалась, что страдала от акне; что тебя заставили сделать ринопластику; что в лицее у тебя подруг было ноль. Ты всю свою историю, всю себя вымарала из повествования. Удалила всех свидетелей, включая самого неудобного – меня.

Останавливаюсь напротив базилики Сан-Петронио; она великолепна. Сверкает бело-розовым мрамором под ясным утренним небом. Я улыбаюсь – вероятно, схожу с ума. А может, приближаюсь к пониманию.

Как бы невероятно это ни звучало, Беа, но ты, выставляя себя напоказ сутками напролет, в действительности только и делала, что пряталась.

25

Виа Маскарелла

Первого января 2006-го «Вавилония» закрылась навсегда. Никколо потерял работу, панк-рок умер во всем мире, провинция перестала принимать «этих что-то с чем-то» и легендарный ангар на окраине Пондерано так и завис, всеми покинутый, между небом и полями.

Насчет закрытия ходило множество слухов, но настоящую причину никто не знает. Постоянные посетители получили прощальное письмо с благодарностью за одиннадцать с половиной эпических лет, проведенных вместе. Впрочем, и основание «Вавилонии» – такая же загадка.

Легенда гласит, что торжественное открытие состоялось 14 мая 1994 года при участии Radiohead. Вообразите: Radiohead в Биелле! Вот только тот концерт никто не видел. Чтобы открыться официально, не хватало какой-то подписи, печати, бумажки: итальянская бюрократия кладет на ваши мечты. За нарушение учредителям светил огромный штраф, но Radiohead – поскольку они уже приехали – все равно выступили. За закрытыми дверями, перед десятком счастливчиков, в атмосфере строжайшей секретности. Скептики до сих пор задаются вопросами: «Кто-нибудь встречал Тома Йорка и остальных в отеле “Астория”? Кто-нибудь застал их за поеданием жареных лягушек в Каризио?» Что до меня, то я никогда не сомневалась, что это правда. Именно потому, что доказательств нет.

Мне сразу следовало понять, что конец «Вавилонии» знаменует начало более масштабного исчезновения, которое затронет промышленность, культуру, политику, запад и даже мою дружбу с Беатриче. Но, когда до меня дошла эта новость, я уже четыре месяца жила в Болонье и так зазналась, что парила в метре над землей. Мой новый статус первокурсницы, казалось, давал мне право не считаться с прошлым, словно это дело было закрыто и сдано в архив, а теперь началась настоящая жизнь.

Печально, конечно, но по большому счету – кого волнует судьба этого курятника? Какая неблагодарность, если подумать.

Лишь недавно я, раскаявшись, обратилась к интернету, вымаливая хотя бы обрезок видео, смазанный снимок, рассказ кого-нибудь, кто слэмил вместе со мной. И, конечно, почти ничего не нашла. До 2005-го социальные сети не были распространены в Италии; никто не выходил из дома с намерением увековечить себя с помощью объектива на пленке, никто не хотел поймать момент своей жизни. Иногда я даже думаю, что «Вави» нам вообще приснилась, примерно как сойка на мой восемнадцатый день рождения.

Еще один признак того, что история резко меняла направление: на мой «кварц» не находилось покупателей. Ни за сто евро, ни за пятьдесят. В итоге его разобрали на запчасти в скупке старых автомобилей недалеко от «Винтажной женской одежды». Для меня это была травма, и новый блестящий «Пежо-206», который отец купил мне, чтобы я приезжала к нему каждые две недели, так никогда и не залечил ее. Вспоминаю, как в последующие годы часами стояла в пробке на шоссе А1 между Барберино и Ронкобилаччо, проклиная энную по счету аварию, продвигаясь черепашьим шагом, а за ветровым стеклом, вдали, на гребне Апеннин, призрак Беа и Эли – не блога, а этого волшебного единого целого, которым мы с ней были, свободного, навсегда ушедшего, – продолжал нестись на скутере сквозь заросли.

Что касается «Вавилонии», то не только она прекратила свое существование. Библиотека – эта унылая, пыльная конура, к которой я тем не менее привязалась, – неожиданно закрылась и превратилась в фирму, продающую по франшизе чехлы для телефонов. Газетный киоск на пьяцце Марина, где я любила покупать «Манифесто» перед уроками, просто опустел и ни во что не превратился. Через полгода фабрика, на которой работал Габриеле, сократила половину сотрудников. Даже «Винтажной женской одежды» больше нет. Вот уже четырнадцать лет я каждый раз, возвращаясь в Т. и гуляя по центральной улице, вижу очередной закрывшийся магазин и очередную вывеску «СДАЕТСЯ». Просто мор какой-то.

И еще лицей. Закрылся из-за нехватки учеников. Не в 2006-м, а, наверное, лет через пять или шесть. Тут я опять пыталась найти что-то в сети и опять ничего не нашла. И я не понимаю, какой смысл протирать локти, сидя в интернете, если он не содержит ни кусочка реальной жизни, не хранит ее, не заботится о ней, не любит ее. От всего того, что окружало меня в детстве и юности, – а это целый мир, рухнувший в один момент, – там нет и следа.

Кроме одной вещи, конечно. Исполинской, колоссальной.

Гигантской помпы, которая все всосала.

Россетти.

* * *

Квартиру в Болонье мы нашли в конце сентября 2005-го, за неделю до начала занятий. На виа Маскарелла, на втором этаже типичного красного здания с деревянными балками и полом из каменной крошки, который сразу очаровал меня. На занятия мы с Беа шли каких-то четыре минуты: я на литературный, она на статистический. Лоренцо не так повезло – приходилось ехать на автобусе, и до своего инженерного он иногда добирался по полчаса. Но не жаловался.

Мы были счастливы там поначалу.

Я взвешиваю эту фразу и ощущаю ее трагическую фальшивость. Но тогда я в своем энтузиазме ничего кругом не замечала.

Это я настояла, чтобы мы жили втроем под одной крышей, толкались в одной кухне, пользовались одной ванной. И район, и квартиру выбрала я, учитывая, сколько придется добираться Лоренцо. Я постановила, что мы должны стать одной чудесной семьей – единственные в Болонье иммигранты из Т., нерушимый островок, средоточие всего: я – в центре, они – по бокам.

Остерегайтесь эго тех, кто как будто ничего собой не представляет, – однажды, спустя годы, проведенные в тесноте и заточении, оно взорвется.

Беатриче была насильно водворена в меньшую и по всем параметрам худшую комнату. Темную, поскольку выходила на задний двор, и не имеющую никакого обзора. Сырую, поскольку под окном был спрятанный среди домов канал, из-за которого плесневели бумажные обои в цветочек, и без того уже износившиеся и пожелтевшие. Из мебели там была односпальная кровать с основанием из кованого железа, изъеденный жучками комод, шкаф, в котором помещались от силы три пальто, и стол на шатающихся ножках. Никто мне теперь не поверит, но Беатриче Россетти – доход за прошлый год пятьдесят миллионов евро, обложка журнала Time – с сентября 2005-го по июль 2006-го жила как Раскольников.

Мы с Лоренцо спали в супружеской спальне – просторной, светлой, с веселым студенческим гомоном под окнами: мы словно все время были на какой-то вечеринке. Кровать кинг-сайз, шкаф «четыре сезона». Прежние жильцы, скорее всего, не имели детей и использовали вторую комнатку как чулан. А у нас с Лоренцо была дочь: строптивая, колючая, иногда истеричная, которая целыми днями сидела закрывшись в своей комнате и торчала в интернете. Да еще – бедная Беа! – в этих условиях ее блог поначалу совсем застопорился. Пришлось все реорганизовывать в паре с единственным имеющимся союзником: компьютером моего отца, сейчас уже совсем древним.

Я написала «бедная»? Нет, черта с два: месяцы аскетизма лишь пошли ей на пользу.

В любом случае я была на седьмом небе. Вела себя так, будто мы с Лоренцо и вправду помолвлены; каждую ночь – в обнимку, сплетясь ногами и волосами. Вдобавок именно я из всех троих вечером приходила домой удовлетворенная, реализованная и хвасталась тем, что блеснула перед таким-то профессором, что всех затмила, смело подняв руку, задав гениальный вопрос. Эти двое глядели на меня косо, не зная толком, что ответить, и скучающе ковырялись в тарелках.

Господи, конечно, я же была невыносима. Попробую частично оправдаться: я пыталась компенсировать свою прошлую незаметность, избавлялась от накопленных за лицейские годы разочарований. Наконец, я чувствовала себя дома: через месяц на факультете меня уже все знали. По сути, я жила на виа Дзамбони, 32. Посещала все лекции, сидела в библиотеке до закрытия. Исследовала Пазолини, Моравиа, Антонию Поцци. Разве можно было сказать, что я их учу?

Лоренцо ненавидел математику, механику, термодинамику, движение жидкостей, однако только этим и занимался. Слов он почти не видел – сплошные числа и символы, сплошные мучения и проклятия в адрес родителей, против которых он, однако, не мог взбунтоваться. Что касается его брата, из-за которого мы, собственно, все трое там и жили, то он вернулся в Бразилию – бороться с транснациональными корпорациями, вознамерившимися сровнять с землей Амазонию, – и неизвестно было, когда вернется.

Беатриче открывала учебники с тем же энтузиазмом, что и Лоренцо. Алгебра, демография, линейные модели; она загоралась лишь изредка, находя прямую связь с продвижением блога, информацию, помогавшую изучать подписчиков, делить их на категории, лучше соответствовать их требованиям и увеличивать их количество. В целом она умирала со скуки. Впрочем, специальность, которую она выбрала, – а в программе были экономика и предпринимательство, – оказалась манной небесной для ее будущего. За заработанные миллионы надо платить – радостью, душой. И к Лоренцо это тоже относится. Он не летает на частном самолете, как Россетти, но получает в три раза больше меня. Тогда я изображала богему, допоздна сидела в литературных кафе, а теперь мне вечно некогда, и к тому же с ребенком я склонна на всем экономить. Каникулы – у бабушек-дедушек; о кроссовках за двести евро, которые Вале просил, ему лучше забыть.

Однако я в последние месяцы 2005-го была бесстыдно счастлива.

Я пропадала под портиками Болоньи (и до сих пор пропадаю). Дождь льет, я под защитой, через каждые десять шагов восхищаюсь церковью, средневековым зданием, фреской, лестницей, шестисотлетней библиотекой. Сумасшедшая концентрация красоты, которая, впрочем, никак не действовала на Беатриче. Более того, ей достаточно было два раза пройтись по виа Дзамбони, чтобы понять, что она ошиблась городом. Абсолютно.

Всем известно, что в Болонье ты можешь выйти на улицу хоть в занавеску завернутый – и никто тебя не осудит. Каждый волен ходить как ему удобно – в пижаме, тапочках. Потому что здесь был основан старейший университет в Европе, и значение имеет то, кем ты являешься – как говоришь, о чем думаешь, а никак не обувь, которую ты носишь. Я не раз слышала, как Беатриче бормочет: «Это невозможно, Эли. Невозможно так ужасно одеваться». А вот мой отец как раз зажил бы тут великолепно; я все говорю ему, чтобы он переехал, что он бы возил Вале на матчи и мне было бы удобно. Но он такой упрямый – хотя Болонья ему нравится. И потом, сейчас он уже слишком зависит от Иоланды, от ее турне по паркам Валь-ди-Корния в деревенских театрах с пятью десятками пластиковых стульев, с брускеттами и напитками после спектакля. Надо видеть, как они вместе гуляют по набережной, держась за руки.

В общем, Беа в Болонье страдала. По субботам, когда не надо было ни идти на занятия, ни встречаться с новыми друзьями (на статистическом учились одни ботаники, говорить с которыми ей было не о чем), ни навещать родственников в Т. (о Габриеле я скажу позже), она отправлялась в паломничество на виа Фарини, к витрине магазина «Эрмес». Забраковав батончик со злаками, съедала яблоко в качестве обеда и сосредоточенно разглядывала манекены. Я знаю, потому что пару раз тайно следила за ней; было видно, что она страстно хочет попасть внутрь. Она пожирала глазами богатых болонских синьор и японских туристов, которых обслуживали с большим вниманием и почтением, точно набобов; их бумажники лопались от кредитных карт, а у нее не было и пятидесяти центов, потому что она по-прежнему отвергала деньги отца, и я часто помогала ей платить за жилье.

Я вижу, как она стоит там час за часом. Я шла пить кофе с новыми друзьями, возвращалась и находила ее все в том же виде: спина прямая, на лице читается упорство, вся поглощена изучением убранства магазина. Она так хотела получить свое будущее, так серьезно мечтала о нем с широко распахнутыми глазами, что потом шла к своему успеху как танк. Неужели же моралисты от моды своими уколами и снобизмом могли ослабить ее волевой напор?

Признаюсь, в последние годы, глядя на усыпанную бриллиантами Беатриче в Каннах или на балу Мет-Гала, я даже получаю удовольствие. Сплетники зря стараются, когда пишут, что она пролезла как-то по знакомству, по рекомендациям. Это неправда. Беа была одинока и бедна и имела единственную подругу, которая ее очень любила, хотя в тот период, может, и вела себя по-скотски. Я ненавижу потребительство: не думаю, что шопинг способен поднять планку счастья хотя бы на миллиметр. Но я знаю, что пришлось вынести Беатриче; хоть я и предпочла бы, чтобы она тратила деньги на реконструкцию школ, больниц, мне весело от мысли, что, явись она теперь на виа Фарини, – купила бы весь «Эрмес» с потрохами, а одетые в черное красавицы-продавщицы попадали бы в обморок, узнав ее.

Зимой 2005–2006 годов Беа не могла позволить себе даже пару колготок. Ее шкаф не был пуст лишь благодаря развалам подержанной одежды на Монтаньоле. Средства на жизнь – еду, воду, отопление, что не пустяки, – она добывала, подрабатывая хостес в отеле «Фьера» и фотографируясь для небольшого агентства. Каждый вечер я растроганно смотрела, как заботливо раскладывает она на кровати свои обноски, пытаясь создать удачное сочетание. И каждое утро поражалась ее элегантному виду – в старых свитерах с косами и расклешенных джинсах за пять евро.

Вот что еще известно про Болонью: неделя моды сюда не заглядывает, а вот писатели со всего мира – да. И пока Беа сражалась, сжав кулаки, я блаженно купалась в своей стихии. Был декабрьский вечер, когда я случайно, проходя мимо витрины, увидела организованную толпу внутри книжного магазина. Зашла из любопытства, приблизилась тихонько, чтобы не мешать, и кого я увидела на сцене? Кто говорил на английском своим глубоким голосом, сверкая кристально-голубыми глазами и завораживая публику?

Дерек Уолкотт. Нобелевский лауреат. Из плоти и крови. Прямо передо мной.

Невозможно было в это поверить. Вдобавок, поскольку его собеседником оказался преподаватель, с которым я общалась, то вечером я очутилась вместе с ними в ресторане. Поэту представили меня с большой помпой как многообещающего литератора, и сейчас я даже не знаю, смеяться над этим или плакать. Потому что я сидела напротив в полном экстазе, поглощая еду и выпивку и притворяясь, будто понимаю по-английски.

Явившись домой в полночь в подпитии, я, пошатываясь, дошла до комнаты Беатриче и увидела ее бодрствующей в голубоватом свете компьютера, она была мрачная и недовольная. Потом я отправилась к Лоренцо – он, согнувшись над столом, напряженно готовился к экзамену, до которого оставались считаные часы. Бесчувственная, точно чурбан, я прокричала им обоим, что ужинала с нобелевским лауреатом, нобелевским лауреатом, нобелевским лауреатом!

Если раньше у меня был лишь книжный магазинчик Т. с пожелтевшими изданиями в мягкой обложке, то теперь я жила внутри литературы! Куда ни взглянешь – библиотека, огромная, как Мукроне; тут декламируют поэзию, там представляют новый роман.

Я летала, как сказал бы мой сын.

* * *

В конце января 2006-го, после долгого турне по танцплощадкам, карнавалам и пиццериям, покончив со всеми праздничными подработками, мама с Кристианом/Кармело приехали в Болонью навестить меня.

Явились нагруженные провизией, словно мы тут голодаем: тома, макканьо, ночетта, канестрелли и ратафия, много ратафии, которую они захотели тут же открыть и выпить за мою новую жизнь.

До сих пор помню лицо Лоренцо, когда он впервые увидел мою мать. А она, надо признать, в тот период была в прекрасной форме. Может, и переборщила слегка с цветами за ухом, с длиной юбки, с деревянными украшениями, но зато прямо-таки светилась счастьем. И Кристиан тоже. Он по-прежнему не изменял себе, то есть своей молодости: крашеные волосы собраны в хвостик, рубашка цвета фуксии, кричащие «найки». Я просто не могу вспоминать его потом прикованным к креслу, с капельницей на руке и в этих неоново-зеленых кроссовках, и как мой сын восторженно бросается ему на шею: «Обалдеть, дедушка!»

В первые полчаса Лоренцо был совершенно ошалевший. Смотрел то на нее, то на него и никак не мог прийти в себя. Не знал, как двигаться, как себя вести. А когда мама сняла сандалии вместе с носками, уселась, с крестив ноги, на диван и вытащила маленький пакетик для заморозки, набитый марихуаной, он вообще побелел.

– Это все твой брат виноват, – сообщил мне Кристиан, указывая на маму. – Пичкает ее этой штукой, а она не может отказаться.

– Представляю… – пробормотала я и опасливо глянула на Лоренцо.

– Теперь, поскольку «Вави» закрылась, – продолжал Кристиан, – он решил заняться выращиванием. Там, в районе Гральи, еще с четырьмя такими же отмороженными. Сколько раз я ему говорил – да, Аннабелла? Никколо, тебя посадят, плантация – это уже распространение, а не личное использование! – Он сурово посмотрел на меня, потом на Лоренцо. – Но этот парень больной на голову.

Мама свернула косяк, прикурила, с улыбкой передала его Лоренцо и взяла меня под руку:

– Давай, покажи мне дом!

Из-за марихуаны и беспорядочного режима – раньше трех она никогда не ложилась – вокруг глаз и рта сгустились морщинки, кожа как-то посерела, но сама мама словно бы в противовес всему этому вела себя еще более по-детски, чем обычно, разражалась смехом без причины, распахивала чужие шкафы и с любопытством заглядывала внутрь.

Однако, к моему большому изумлению, в тот вечер случилось нечто необыкновенное: я перестала ее стыдиться.

Тут, в Болонье, в моем доме (который, между прочим, оплачивал отец) ее неуместные шутки, детские движения, все то, от чего я раньше так бесилась, теперь даже казалось забавным. Это было ее дело: марихуана, букет в волосах, серьги-солнышки. Ведь я – не она. И я хотела простить ее.

– Ты мне не говорила, что твоя мать такая… – пролепетал Лоренцо, когда ему удалось отвести меня в угол, – такая… – Замешательство отбило у него дар речи. – Сильная!

«Сильная? – подумала я. – Это шутка такая?» Он замолчал. Я догадалась, что вертелось у него на языке: «Как это возможно, что от такой экстравагантной личности появилась ты, такая предсказуемая, дисциплинированная, домашне-библиотечная?» К моему разочарованию, он сдержался; а я бы охотно объяснила, что как раз именно потому, что ее приступы ответственности никогда ничем не заканчивались, я и получилась такая серая.

Мы вернулись в кухню. Мама уже нарезала кубиками сыр и открыла бутылку вина, а Кристиан с гитарой в руках собирался исполнять «Мы одиноки» Васко Росси. Начал, потом прервался:

– Так, значит, его можно тут встретить, Элиза? Если поехать в Дзокку?

– Кого, Васко?

– Да. Говоришь, мне подскажут, где он живет? И можно будет попросить автограф? Деликатно, чтобы не надоедать… Эх, если я его обниму, то разревусь, честное слово!

– Если хочешь, я с тобой съезжу, – выдал вдруг Лоренцо ни с того ни с сего. Взял кусочек томы, попробовал с напускной непринужденностью. – Завтра воскресенье, занятий нет. Мне будет приятно, правда.

Я не могла понять. Лоренцо избегал людей и был даже слегка заносчив. Снаружи этакий революционер, а в душе буржуа. Имел абонемент в оперный театр и, наверное, ни разу в жизни не бывал на колбасном фестивале. И вот даже он был очарован, он уже полюбил их – а я и радовалась этому, и ревновала.

После первого литра вина мама придвинула свой стул поближе к Лоренцо и сократила дистанцию. После второго литра села чуть ли не на него и запустила пальцы в его прекрасную белую шевелюру:

– Ты прямо как Маленький лорд с этой прической, только ты еще и красавчик…

И начала перебирать, ерошить его волосы, игриво и с явным удовольствием погружая в них руки, а он – вероятно, от неожиданности – покорно позволял.

– Мама, – вмешалась я, – полегче, это же мой парень.

Она, прервавшись, взглянула на меня в полном изумлении:

– Правда? Разве он не парень Беатриче?

Я ей не говорила, да. Но с другой стороны, разве она меня когда-нибудь слушала? Смотрела, удостаивала своим вниманием? Я думала, она сама догадается. Думала, она способна вообразить, что даже такая, как я, может иметь парня, и даже не самого дерьмового, а самого красивого. Но нет. Я снова закипела. Хотелось придушить ее. За что? За то, что оставляла меня двум незнакомым библиотекаршам, когда мне было четыре.

Я не успела бросить ей в лицо обвинение, потому что вошла Беатриче.

В брючном костюме (взятом напрокат), лаковых туфлях и с пальто на руке: элегантная, в боевой раскраске, усталая. Вернулась после восьмичасовой работы на выставке, где только и говорила: «Здравствуйте!» да «Добрый день, чем могу помочь? Колонна Б? Сюда, пожалуйста!» И на лице у нее явно читалось, что видеть она больше никого не может, что от человеческого рода ее воротит и что она с удовольствием бы всех поубивала. Но, когда она увидела Аннабеллу, ее лицо преобразилось.

Она побежала к ней и восторженно бросилась в ее объятья, что вызвало у меня новый приступ злобы и ненависти. С этого момента они только и делали, что болтали, секретничали, откровенничали – но в полный голос. Они, мол, хорошо знают эту каторгу, эту работу с людьми, эту публику, которая иногда бывает просто невыносима, которая вываливает на тебя все свои проблемы, разочарования, а ты должен глотать все это, прикусив язык. Вот что значит работать. Не то что я – сижу в бумажном пузыре, одурманенная книгами, не приспособленная к реальной жизни. Мне хотелось, чтобы Лоренцо вмешался, защитил меня, но он только смеялся – тоже подпал под чары моей матери – и услужливо помогал Кристиану, который готовил ризотто с макканьо, раскрывая ему биелловские секреты приготовления хорошего соуса и рассказывая о своей жизни свободного художника. «Мне бы только ему руку пожать, Васко. Клянусь. И можно будет умереть счастливым».

Потом ночью, когда Беатриче обрабатывала фотографии, прибавляя белого и делая свои ноги стройнее, а моя мать с Кристианом уже спали, устроившись в кухне, словно два бойскаута, Лоренцо похлопал меня по плечу, возвращая в реальность. Я недовольно обернулась. Он лежал на боку, весь взбудораженный, я же хотела вернуться к своей книге.

– Эли, – начал он, – как тебе, наверное, привольно в детстве жилось… Не знаю твоего отца, но если он хоть чуть-чуть похож на твою мать, то ты росла просто как в раю.

Я положила на тумбочку «Спокойный хаос». Название книги идеально подходило к моему состоянию; переплюнуть его могли, может, только «Гроздья гнева».

– Лоренцо, – спокойно ответила я, – я все детство пялилась на одну и ту же пару гор, пока моя мать куда-то уходила, бог знает где пропадала и возвращалась в два часа ночи. Когда я заболевала, но чувствовала себя не очень плохо, она усаживала меня к телевизору на восемь часов. А когда заболевала серьезно – я вообще молчу. По вечерам меня кормил брат. Я выросла на пицце и картофельных палочках. Я годами ходила одетая как пугало, не зная об этом, и все надо мной смеялись. Сейчас, погоди, покажу тебе рай.

Я подняла майку, обнажив безмолвный белый шрам в левой части спины.

– Еще вот столечко, – я показала пальцами, сколько именно, – вот столечко, Лоренцо, и меня бы забрали социальные службы.

Лоренцо опустил глаза, сел. Потом поднял взгляд и посмотрел на меня с такой серьезностью, которую я никогда не забуду:

– Я понял, было нелегко, Элиза. Но, возможно, однажды ты напишешь книгу. А я со своей дружной семьей, со своими учебными каникулами за границей, с внешней безупречностью стану тем, кем не хочу быть.

* * *

Простите, что не понимала вас. Вы оба, Лоренцо и Беатриче.

Раньше я и вообразить не могла, что мне в голову вообще придет подобная фраза. Но рассказ для того и нужен: чтобы осознавать.

Первая сессия завершилась у меня вереницей тридцаток. Беатриче получала то 22, то 23, Лоренцо в среднем сдавал на 26, что для него означало провал: идеальный сын не может приносить такие посредственные оценки. С другой стороны, революционный поэт не может изучать инженерное дело. Моравиа был давно забыт. И я – иногда я просто гений – пыталась утешить его:

– Слушай, это сложно: физика, металлургия. Не то что современная поэзия!

– Я знаю, – мрачно отвечал он.

– У тебя будет суперработа потом, с мегазарплатой, – смеялась я, – а я буду безработная.

Но Лоренцо не смеялся.

А Беатриче – и того меньше.

Думаю, что в начале 2006-го она была на грани депрессии. Похороненная заживо в этом чулане, бледная, хмурая, с сальными волосами – прямо как мой отец. Дошло даже до того, что она и слышать не хотела о новых фотографиях. Переделывала старые, иногда публиковала и чувствовала себя так же, как я всю жизнь до этого: аутсайдером.

Она не хотела выходить, заниматься в библиотеке вместе с другими ребятами, как я. Не стремилась ни с кем знакомиться. Звонила домой раз в три недели узнать, как там Людовико – единственный из всех родственников, кто для нее что-то значил, – а дела у него были плохи: проблемы в школе, проблемы с наркотиками. Ее сестра Костанца даже не здоровалась с ней; на отца она наложила даже еще более сильное табу, чем на смерть матери. Она была одна во всем мире. А я что?

А я не хотела этого замечать. Я была слишком счастлива и не собиралась портить себе праздник из-за этих двоих, которые всегда были такими красивыми, счастливыми, удачливыми. И которых я все же любила, вроде бы.

Которых все же любила.

Которых все же люблю.

Теперь моя очередь, думала я. Хватит, наелась: дайте мне хоть немного понаслаждаться, ради бога! К тому же где-то в самой дальней галактике внутри меня я ощущала, что это счастье не совсем настоящее и долго не продлится. Что хоть я и царю тут, на втором этаже на виа Маскарелла, мир вокруг уже работает на Беатриче. Я не могла этого знать, однако за океаном Марк Цукерберг уже начал действовать и вовсю старался, чтобы выпрямить дорогу к будущему для моей бывшей лучшей подруги. Все то дерьмо, что она вынесла в этой комнатке из «Преступления и наказания», на самом дне, считая каждый цент, плача по ночам, в итоге только еще больше распалило ее и побудило запрыгнуть на счастливый поезд, который проходит только раз. И она села на него – о да, села! – с ножом в зубах и автоматом наперевес.

Такая, как она, не могла проиграть. Не спрашивайте почему; это просто было очевидно, и, разумеется, краткий период неудач не мог разорвать волшебную прямую линию, о которой мечтает любой капиталист, – бесконечный подъем.

Поворотный момент ждал Беа за углом и решительно явился к ней двадцать второго февраля, в день ее двадцатилетия, в образе молодой преподавательницы без комплексов, которая вела – и до сих пор ведет – онлайн-курс по статистической обработке баз данных. Некоей Тицианы Селлы, которую я специально разыскала несколько лет назад одним печальным, дождливым, мрачным вечером – после того, как выпила средь бела дня, что для меня нетипично. Я проследила за ней от статистического факультета и обвинила в том, что она помогала рушить мою жизнь.

Мне стыдно, конечно.

Я понимаю, что Беатриче, с Селлой или без, в любом случае вышла бы на свою дорогу, только, может быть, помедленней. Но я ведь тоже человек, и мне нужен был козел отпущения.

Что сегодня там у Беатриче с профессоршей, которая между делом консультирует множество агентств, в том числе и модных, я не знаю. Факт в том, что утром в день своего рождения Беатриче проснулась чернее тучи. Отказалась от круассана со свечкой, который я ей приготовила, и поплелась в ванную чистить зубы и собираться на этот «дерьмокурс, посещение которого обязательно, мать его». Когда она одевалась, я, дрожа от возбуждения, появилась у нее в дверях с подарком в руках – с совершенно потрясающей вещью, на которую копила несколько месяцев. Но Беатриче, бросив на меня раздраженный взгляд, злобно произнесла:

– Нечего мне праздновать, нечего, ясно? А теперь исчезни. – Она вытолкнула меня из комнаты. – Я хочу умереть, и все.

Она ушла, хлопнув дверью, оставив меня одну в беспомощном состоянии. Я положила подарок на ее микроскопическую тумбочку. Завернула круассан в фольгу и отправилась заниматься к себе в комнату, поскольку от расстройства теперь уже не хотела никуда выходить. Я ждала, что она вернется в полдень, но она не пришла. Я ждала весь день и уже начала беспокоиться: она ведь сказала, что хочет умереть. Это было серьезно или так, для красного словца? Могла она совершить самоубийство? Я не верила в это, но вдруг… Может, я недооценила ее страдание. Может, я вообще ее не знала. Я сто раз звонила ей на мобильный, но он был отключен. Когда вернулся Лоренцо, я разревелась от накопившегося напряжения и умоляла его пойти на поиски. Куда? Я не знала. «Но надо же что-то делать!» Пока я говорила все это, я надевала пальто, обувалась, и, когда уже открыла дверь, появилась Беатриче. Преображенная. Что-то новое с волосами, незнакомый тренч, вся такая веселая, с бутылкой дорогого шампанского в руке.

– У меня день рождения или нет? Давайте открывать, у нас есть штопор?

Мы с Лоренцо потрясенно переглянулись. Беатриче достала мобильник, включила его и даже заказала доставку пиццы, которую мы потом ели прямо из коробки: студенческий пир.

«Что случилось?» – хотела я спросить. Но она словно отгородилась защитным полем, которое не давало этого сделать. Пиццу оплатила она, но такое шампанское купить сама не могла. Волосы были потрясающие, новый цвет удивительно шел к лицу, к глазам – тот самый теплый темно-шоколадный оттенок, который она уже не станет менять. Ее не было весь день. Я сгорала от любопытства, но в то же время ощущала, что не хочу ничего знать. Что в глубине этого сверкающего великолепия пролегла трещина. Брешь между мной и ею.

Потом Беатриче вдруг сказала мне:

– Я была такой скотиной утром, Эли, прости меня. Подаришь мне снова свой подарок?

Я сходила к ней в комнату за подарком. Положила его перед ней в льющемся с потолка свете кухонной лампы. Лоренцо, погрузившись в свои мысли, убирал со стола. Беатриче развернула бумагу, открыла коробку, достала оттуда винного цвета шляпу и, онемев от изумления, долго разглядывала.

– Это самая элегантная вещь, которая у меня когда-либо была, – произнесла она наконец дрожащим голосом.

– Чистый фетр, – гордо ответила я. – Я заказала ее через свою мать, и она сделала ее своими собственными руками. Ни у кого такой нет, это ключевая модель из будущей коллекции «Эрмес». Они их делают на фабрике Черво-ди-Сальяно.

Она стиснула меня в объятьях.

Знала ли я, что это последний подарок, который я ей дарю?

Нет. Я знала лишь, что эта шляпа обошлась мне в целое состояние, даже по фабричной цене. И думала, что она затаскает ее – на улице, на фотосессиях.

Но, по правде говоря, она не надела ее ни разу.

* * *

Беатриче не пропустила ни одной лекции по статистической обработке баз данных, выучила все учебники и все статьи Тицианы Селлы, каждый божий день беседовала с ней. Потом они вдвоем начали посиживать в баре за аперитивом; аперитив перерос в ужин в лучших тратториях, ужин – в ночное времяпрепровождение, и не спрашивайте где. Знаю только, что на экзамене Беа получила высший балл, и что она больше никогда не была прежней.

Она снова расцвела – с дикой, пугающей силой. Кричащие цвета, роскошные наряды, которые ей одалживала – или дарила? – эта гиена. Снова ходила в салоны красоты, к косметологам, в спа. Ее органайзер стал таким же, как у Джин в ее лучшие годы.

Ее возрождение было словно неожиданно раскрывшийся бутон; и все же больше походило на четко просчитанную программу, направленную на достижение определенных целей, тогда еще для меня неясных.

Она никогда не бывала дома. У нее никогда не было времени для меня.

С конца марта Тициана Селла стала брать ее с собой на все конференции: Милан, Турин, Париж. Оплачивала билеты и гостиницу. И это еще не все. Она завалила ее новыми возможностями: компьютер последней модели, фотографы, контакты. Они созванивались, переписывались днями и ночами напролет, и если я была рядом, то Беа прятала смешки, прикрывала рукой рот, чтобы я не слышала, не догадалась по губам. Они играли в гуру и ученика, в Пигмалиона и Галатею. Эта ведьма взяла на себя роль менеджера – роль, которая должна была быть моей.

И потом это случилось. Грандиозное, легендарное начало. Бесповоротное. Не предыстория, которую я излагала до сих пор, а История, которую знают все. Беатриче Россетти, сидя в своей комнатке одной апрельской ночью, уничтожила «Секретный дневник лицеистки» – стерла с лица земли, как и блог Беа и Эли, – и создала этот свой мегаизвестный блог. Настолько популярный, что «Нью-Йорк таймс» нервно курит в сторонке, и когда она рекламирует, к примеру, какую-нибудь помаду, то в течение суток ее подчистую сметают в Китае.

Честно говоря, с этого момента мои воспоминания становятся обрывочными. Вот кусочек Беа мелькнул в полночь в понедельник, пока я занималась на кухне: едва поздоровался и исчез в ванной. Вот еще обрывок Беа появился на пороге моей комнаты: «Извини, не одолжишь прокладку?» Она все время куда-то торопилась в те месяцы. Становилась все красивей. А я не понимала. Я продолжала с пренебрежением смотреть на интернет. Застыла среди книг. Их я теперь тоже обвиняю, кстати. Потому что в то время, как в сети о Беатриче начали говорить уже всерьез, в Старом Свете она по-прежнему оставалась неизвестной. Была просто моей подругой, жившей со мной на виа Маскарелла.

Она удаляется, и я теряю ее из виду.

26

9 июля 2006 года

Это самая ужасная глава.

В которой я становлюсь собой – не по желанию, а вынужденно.

Моя бывшая психоаналитик считает, что мне хотелось снова оказаться внутри матери, а потом, когда ее не было рядом, – внутри Беатриче. Забиться между сердцем и кишечником и оставаться в этом безопасном месте, чтобы сердечный ритм и деятельность внутренних органов убаюкивали меня; погрузиться в эту ткань и никогда не рождаться. Потому что настоящая жизнь, согласно доктору Де Анджелис, начинается лишь «когда предаешь того, кого любишь, чтобы не предавать себя; когда уходишь, чтобы стать собой. Но вас, Элиза, это разделение всегда страшило. У вас до сих пор кружится голова от обретенной свободы».

На самом деле про девятое июля 2006-го я еще никому не говорила – ни Де Анджелис, ни родителям, ни, разумеется, себе. Разделение было столь травматичным, что если бы события меня не вынудили – тринадцать лет, пять месяцев и пятнадцать дней спустя – все рассказать, то сама я ни за что и никогда не стала бы этого делать и оставила бы травму внутри в хроническом состоянии.

Этим утром, если можно так назвать полдень, я возвращаюсь домой с четырьмястами граммами тортеллини и упаковкой бульонных кубиков. Вале в пижаме играет в «Нинтендо», машинально раз в минуту выуживая печенье из пачки перед собой; глаза приклеены к экрану, и он, верно, думает, что и пообедать так удастся. Я уже собираюсь упрекнуть его, но тут осознаю, насколько эта сцена напоминает тысячи подобных сцен на виа Тросси, когда мы с Никколо сидели одни. Прикусив язык, я разуваюсь и захожу в гостиную с объявлением:

– Я купила тортеллини!

Вале, не взглянув на меня, отвечает:

– Где ты, блин, пропадала.

Даже без вопросительной интонации. Мои добрые намерения тут же улетучиваются:

– Мне не нравится, когда ты так говоришь. И мне не нравится, что ты постоянно торчишь у этой штуки, которая разъедает твой мозг. Читать полезно; бывать на улице, гулять, общаться полезно; играть в видеоигры – нет. Валентино, ты меня слышишь?

– Сегодня канун Рождества, а мы еще даже елку не поставили.

Я знала, что он мне это предъявит: дети такие консерваторы. Я, вздыхая, ставлю на пол сумки с покупками и падаю в кресло, не сняв пальто. Вале не прекращает играть, чем безумно меня раздражает. Потом обвиняет дальше:

– Тебя в последнее время просто нет.

Я закрываю глаза.

– Я сейчас очень занята, прости.

– Ты всегда занята.

Я пытаюсь защищаться:

– Работа – это важно, это фундамент. – Самое противное – что я вру, потому что я даже работу запустила из-за этой ведьмы. – Если у тебя нет занятия, увлечения, то нет и свободы, ничего нет.

– У меня и так уже ничего нет.

Дети вдобавок еще такие драматичные.

– Неправда: у тебя футбол, школа, много друзей.

– С которыми ты мне не даешь встретиться на Новый год.

– С которыми ты, когда придет время, увидишься и на Новый год.

– Хорошо, но семьи у меня нет.

Я начинаю сердиться:

– Как ты можешь такое говорить, придавать столько значения какой-то елке! – Мне жарко, я снимаю пальто. – У тебя есть бабушки-дедушки, которые тебя обожают, дядя-идиот, который тебя любит, и…

– Мама, – прерывает он. – Ты уже целую неделю не в себе, целыми днями и ночами сидишь там и пишешь, ничего не помнишь, холодильник пустой.

Мне возразить нечего, потому что он прав. Я чувствую себя дерьмовой матерью и сознаю, что всегда такой была. Он заслуживает объяснения: он мой сын, ему двенадцать, он не дурак и уже не маленький.

– Я пишу одну очень важную вещь и должна ее закончить.

– К Рождеству?

– Ну, как можно скорей.

– Это что, статья?

Вот всегда дети с миллиметровой точностью засовывают тебе палец в рану, и меня это выбешивает.

– Ой, никогда ты моей работой не интересовался, и именно сегодня вдруг приспичило? Я пойду воду для бульона греть, уже час.

Я оставляю его заканчивать игру, которую он поставил на паузу. Иду на кухню, набираю воду в кастрюлю, бросаю бульонный кубик и машинально включаю телевизор. Там новости, но мне некогда следить за ними: я занята тем, что накрываю на стол и обвиняю себя за это утро, проведенное в библиотеке над книгой про этрусков, а не с сыном за украшением рождественской елки. Я всю жизнь обвиняла свою мать, а в итоге стала даже хуже нее.

Бульон готов, я кидаю тортеллини и слышу имя Беатриче. Как обухом по голове. Бам! Оно выстреливает из телевизора. Как кулаком в грудь. Я резко оборачиваюсь, словно меня выследили и накрыли. По TG2 тоже о ней говорят, боже ты мой. Целый репортаж – и не в конце, после культуры и спорта, а в середине. Я сжимаю половник, цепляюсь за него. Валентино приплелся на кухню с мобильником в руке, садится, не отрываясь от экрана, потом поднимает голову и видит Беатриче во весь экран:

– Абсурд какой-то это все, да, мам? О ней везде говорят. А ты знала, что она из Т.?

Я снова отворачиваюсь к плите, помешиваю тортеллини, следя, чтобы не переварились. Меня прошибает холодный пот.

– Ну да, – комментирует он мое молчание, – ты же небось даже не знаешь, кто она, Россетти. В общем, она из Т., твоего возраста, и, может, вы там даже пересекались где-нибудь. – Он смеется над абсурдностью такой возможности.

Не хочу снова врать сыну и потому упорствую в своем молчании и лишь молюсь, чтобы репортаж скорей закончился. Ставлю на стол тортеллини, тарелки. Когда мы начинаем есть, новости сменяются потоком бессмысленной рекламы.

Вале ест с удовольствием: это его любимое блюдо. В какой-то момент я решаюсь и, не донеся ложку до рта, говорю:

– Дай мне два часа. Не больше, обещаю. Я правда должна дописать эту вещь, это жизненно важно. Потом спустимся в подвал, клянусь тебе, и принесем елку.

Вале, бросив на меня косой взгляд, разочарованно берет телефон и делает вид, будто кому-то отвечает.

– Елку ставят восьмого декабря, а не двадцать четвертого. Пиши себе сколько влезет.

Я кладу ложку, подавив глубокий вздох. Очень трудно не вывалить перед ним сейчас на скатерть всю правду.

Пересекалась ли я с Россетти? Пересекалась?

* * *

Одиннадцатого апреля 2006-го Беа забыла про мой день рождения. Шокирующий случай, затмить который смогло лишь другое преступление, совершенное ею в тот день вечером: она рассталась с Габриеле по телефону. Все так сошлось, что и Лоренцо, которому – не помню зачем – срочно приспичило уехать в Т., тоже про меня забыл, и я, злая как черт и сочащаяся ненавистью, подслушала весь разговор.

Между ними уже несколько месяцев – вероятно, с самого сентября – тянулась какая-то резина. Не такой они были парой, чтобы сохранять отношения на расстоянии, – ничего у них не было общего, кроме плотского влечения. К тому же оба нищие, с трудом скидывались на один билет на поезд, встречались редко и неудачно, сразу же занимались любовью, а потом все выходные ссорились. Габриеле в Болонье терялся, Беатриче больше не хотела бывать в Т. Все резко ухудшилось, когда он потерял работу, а она с идеальной синхронностью впала в депрессию. Габри при всем желании не мог ей помочь. И никто не смог бы. Чтобы ожить, Беатриче нужен был «Кэнон» за три тысячи евро и все остальные прибамбасы, которыми эта проклятая Селла ее обеспечила.

Как раз десятого апреля Беатриче вернулась из Парижа и обессилено, но удовлетворенно рухнула на диван:

– Ох, какая красота! Я там вообще не спала!

В золотых туфлях от Лубутена – и, когда я спросила, кто их ей подарил, она испустила деланый вздох, который меня выбесил. Рассказала, что жила она ни больше ни меньше в L’Hôtel, «где умер твой Оскар Уайльд». Ела устриц каждый вечер: «Пятьдесят евро за четыре устрицы, Эли, представляешь?» И прямым следствием этой поездки явилось то, что на следующий день она, не удостоив меня ни подарком, ни даже поздравлением, взяла телефонную трубку с намерением, о котором я уже сказала.

Начала она с того, что денег мало, – и потому сразу к сути. Обвинила Габриеле в том, что он висит у нее камнем на шее. Мешает взлететь и завоевать весь мир. Она не собирается больше приезжать в «этот сраный город» и терять время; она не может больше позволить себе убивать выходные – она, которая теперь останавливается в L’Hôtel, имеет доступ к престижным мастер-классам в Риме, Париже, Цюрихе. Ей нужно общаться с оригинальными, богатыми, продвинутыми, а он сидит на пособии по безработице, не имеет ни целей, ни амбиций, живет в какой-то конуре, и для счастья ему достаточно двух косяков, пары пива и мультика Миядзаки. Он так и превратится в прах, не оставив на этой планете ни малейшего следа; она же намерена вырыть целый кратер.

Она резала его живьем. Лишила возможности защищаться или перейти в контратаку. И настолько неистово, расчетливо, холодно, что я все порывалась распахнуть дверь, за которой пряталась, и прекратить эту бойню. Габриеле был – и, думаю, остался – хорошим человеком и не заслуживал такой расправы. Но какое я имела право вмешиваться? К счастью – или к сожалению – через десять минут деньги закончились. Послышался звук разом рухнувшего на постель тела, заскрипело железное основание, сетка, и раздался отчаянный плач, длившийся всю ночь.

И вот опять: сколько раз я порывалась постучать? Спросить: почему, Беа? Ведь это твой парень, твой первый. Может, ты и не влюблена в него больше, но все же хорошо к нему относишься, ты привязана к нему, я знаю, я уверена. И потом, почему именно сегодня? Даже меня не поздравила.

Но я безмолвно опустилась на пол, прислонившись виском к дверному косяку, и долго слушала эту заглушаемую подушкой боль, эти безутешные рыдания. «Собой становишься, когда предаешь того, кого любишь, чтобы не предавать себя». Почему я не постучалась?

Потому что знала, что я – второй камень на ее шее.

* * *

Наступил май, потом июнь. Блогеров теперь было много, о Беа начали говорить, и она со своими дефиле и фотосессиями снова стала хорошо зарабатывать, как при Джинерве. Она уже была почти как нынешняя Россетти – манеры, цвет волос, очищенный от тосканского акцента выговор. Для завершения образа не хватало лишь одной детали, последнего, но решающего штриха. Но чтобы добавить его, требовалось сначала избавиться от меня.

Дома она проводила гигиенический минимум времени – сходить в душ, переодеться. Ничего мне не рассказывала, всегда витала где-то там, снаружи. И лишь наружность имела значение: ведь мысли не видно, а тело и одежду – да. Она стала высокомерной, я ее просто не узнавала. Я же, со своей стороны, чванливо сидела под университетскими фресками, ходила на занятия по романистике в полной уверенности, что держу в руках ключи от будущего, и в очередной раз не захотела или не сумела увидеть, на сколько тысяч километров отдалилась от меня Беатриче.

Однажды она меня даже прямо спросила: «Почему бы тебе не сменить факультет, Эли? К двадцатому году кругом будет один сплошной интернет, никто не будет читать книги. Литература уже устарела, как ты этого не видишь?»

Но я сейчас вообще-то о другом.

Прошли май, июнь, близилось девятое июля. Однажды Беа ворвалась ко мне в ванную. Заперла изнутри дверь на ключ, уселась на край ванны напротив меня – а я сидела на унитазе – и устремила на меня свои пронзительные глаза.

– Ты меня предала.

– Что?

– Ты только о нем и думала, и весь этот год тоже. И никогда обо мне. Всегда приходила домой и бежала к Лоренцо, даже не взглянув на меня. Вчера купила на ужин лазанью, хотя знаешь, что я не могу ее есть, и вы жевали ее тут у меня на глазах.

– Беа, – прервала я, – ты никогда дома не ужинаешь, кто же знал…

– Ты была моей лучшей подругой, Элиза. Значила для меня больше, чем сестра, больше, чем семья. Ты была мной.

– Я и есть, и всегда буду!

– Нет, – она покачала головой. – Эта наша жизнь втроем была твоей идеей, очень плохой идеей. Этого я тебе не могу простить.

Я вижу, как я вскакиваю, даже не натянув трусов, бросаюсь обнимать ее и, разразившись слезами, все повторяю и повторяю (настолько жалкая сцена, что даже трудно рассказывать): «Пожалуйста, прости меня, я больше не буду, я виновата, давай будем жить вдвоем, ты для меня важней всего на свете. Если скажешь мне бросить Лоренцо, я его брошу».

Ты была невозмутима и красива. Ты ведь уже все решила, верно? Это был просто спектакль, чтобы почву подготовить. Но до этой версии я, конечно, дошла только сейчас. Наверное, ты даже заранее нашла себе квартиру. И пока я прижималась к тебе, ты не отвечала мне объятием на объятие; в тебе не было веса, тебя не было, я ощущала лишь биение твоего сердца. «Если хочешь стать тем, кто ты есть…»

Ты должен уйти.

* * *

Думаю, никто тем летом не ожидал, что Италия выиграет чемпионат мира. Это было время скандалов и разочарований, в барах поносили и игроков, и руководство – мол, одно ворье кругом, и доставалось им больше, чем политикам. Нашу сборную списали со счетов еще до начала чемпионата. Может быть, именно поэтому, освободившись от всяких ожиданий, она пошла вперед, раскидывая противников, и к июлю всех уже лихорадило.

В день финала даже мы вывесили из окна флаг. Меня на звездные вечеринки не приглашали, и я рискнула организовать свою; позвала самых близких приятелей с литературного и постаралась затариться как следует – дешевое вино, море пива, попкорн, орешки. Потому что исторический матч Италия – Франция никак нельзя было смотреть в одиночестве.

Поскольку у Беатриче, за исключением Тицианы Селлы, друзей не было, а Лоренцо не смог связаться со своими инженерными, то квартиру на виа Маскарелла заполнили ботаники-неформалы в пенсне как у Грамши, в куфиях, с дикими бородами и тоннелями в ушах, с аллергией на любой вид стандартной «униформы» и с неодобрительным к ней отношением. Беатриче с Лоренцо косились на них с подозрением. Я же была по-щенячьи счастлива: сновала на кухню и обратно, снабжая гостей алкоголем и наполняя орешками пустеющие вазочки. Вообще вечер был чудесный. Во всей Болонье, да и, скорее всего, по всей Италии с 20:30 вечера все вымерло. Хоть окна и были распахнуты из-за жары, не слышно было ни скутеров, ни голосов, ни шагов под портиками. Лишь жужжали в унисон настроенные на один канал телевизоры. Необычайное событие смягчило Лоренцо, вытащило на свет погребенного внутри него тайного поэта и успокоило Беатриче, которая хоть и воротила нос от моих подруг («вот чучела, как немецкие туристки на пароме на Эльбу»), но стала приветливей и помогала мне с закусками и вином. К началу матча все были уже пьяные.

Что касается самой игры, то про нее все известно, и я не буду на этом задерживаться – я забросила сына на Рождество не для того, чтобы рассказывать про футбольный матч. Отмечу лишь – для тех, кто тогда еще не родился, – что на седьмой минуте забил Зидан, на девятнадцатой – Матерацци, потом игра застыла на мучительном 1:1, и в моей гостиной, как и по всей Италии, все только и делали, что потели, ругались и прежде всего пили. Нам было двадцать, и в тот вечер каждый уж точно как-то соотносил ситуацию на поле со своим будущим. Помню, как Беатриче внимательно следила за игрой: высокомерие ушло, но сидела она в сторонке. Понимаю, что она уже была не с нами. Лоренцо, напротив, теснился на диване вместе с остальными, побратавшись с ними на почве спорта, как это умеют только мальчики, – за считаные минуты. Меньше всех увлечена была я и единственная из всех рисковала пропустить гол, лишь бы принести еще вина. Но если я останавливалась в дверях и смотрела, то видела волнующую картину: мой дом полон друзей, я живу в Болонье, я закончила первый курс. Что мне еще выигрывать?

Матч пошел по военному сценарию – окопы, мучительное ожидание, дополнительное время. Мы уже все извелись: сто двадцать минут – слишком много. И вот случилось необъяснимое: Зидан ткнул головой Матерацци, и грубое нарушение правил отозвалось в каждом сердце. Чрезвычайная ситуация оборачивалась безумием, и никто уже не мог усидеть на месте. Глубокий, мощный зов откуда-то из глубины веков требовал, чтобы мы шли на улицу, искать остальных, и, когда по телевизору объявили пенальти, Лоренцо вскочил с дивана:

– Идем на пьяццу Маджоре.

Мы последовали за ним, не споря, не рассуждая, бросив дома кошельки, сумки, мобильники. Налегке, точно животные, побежали, сбившись в стаю в ночной темноте, по виа Дзамбони; вот и пьяцца Маджоре – настоящий вулкан. Освещенная огромным экраном, бурлящая ногами, руками, криками.

Началась серия пенальти. Помню гнетущую тишину перед каждым ударом, вопли после. И больше ничего, поскольку с моим ростом я почти ничего не видела за частоколом плеч и голов. Лишь вертела головой, чувствовала запах и плотность толпы. И всеми силами старалась не потерять Беа, Лоренцо, остальных. Я переборщила с выпивкой и уже пожалела об этом, даже немного испугалась. Потом Гроссо установил мяч, разбежался, и с экрана понеслось: «Го-о-ол! Го-о-ол! А теперь давайте все вместе…»

Италия победила. Это было нечто невероятное, знак судьбы для нас всех под этим звездным небом, живых, настоящих.

«Мы чемпионы мира, чемпионы мира!» Я искала в толпе лицо Беатриче, она тоже искала мое. Одно хрупкое, вневременное мгновение мы смотрели друг на друга.

«Обнимемся же крепче! У нас сегодня большая радость! – кричал комментатор. – Радость, потому что сегодня мы победили!»

Глаза Беатриче сверкали. Теперь я вижу, что тот знак был только для нее одной на всей планете. Пока я пыталась пробраться к ней, чтобы поцеловать, ее уже унесло бешеным потоком тел.

Город содрогался, пылал в огне. Приходилось цепляться друг за друга, чтобы не упасть, чтобы тебя не уволокло, не затоптало, не поранило битыми бутылками, не задело взрывающимися петардами. Дым, дуделки; мужчины с голым торсом, женщины в бюстгальтерах. Помню стоящий автобус на виа Риццоли: люди карабкаются по стенкам, прыгают на крыше. Какой-то тип залез на знак «Стоянка запрещена» и колотил по нему.

Мы с трудом выбрались с пьяццы Маджоре, превратившейся в поле боя. Вообще цивилизованность ретировалась со всех улиц, однако на пьяцце Верди, как оказалось, можно было хотя бы дышать и продолжать выпивать в пабах, ресторанах. Вот только на какие деньги? Беатриче повернулась ко мне:

– Эли, сходи ты за кошельками, и телефон мой возьми, обязательно нужно сделать фото!

Вероятно, кто-то вызвался сходить вместо меня – может, даже Лоренцо. Но Беатриче настаивала, чтобы пошла именно я, потому что я, мол, знаю ее мобильник и ее кошелек и быстро управлюсь. Я тогда, помню, подумала: «Извини, а ты сама сходить не можешь?» Но ничего не сказала. Поскольку, увы, она уже целую вечность не просила меня фотографировать, и я была счастлива вновь заслужить эту привилегию.

От пьяццы Верди до виа Маскарелла триста пятьдесят метров. Триста пятьдесят, представляете? Секунда, глазом не моргнуть; и я понеслась, наивная. Ибо жизнь всегда поджидает момента, когда ты счастлив и беззащитен, чтобы нанести тебе удар в спину.

Я забежала домой, взяла деньги, мобильник, принялась искать телефон Беатриче среди остатков картошки фри, пустых бутылок, пробок, валявшихся повсюду на полу. На минуту я снова оказалась одна в четырех стенах, пока весь мир снаружи праздновал. Я улыбнулась: нет, теперь я больше не аутсайдер.

Я нашла телефон Беатриче, ее кошелек, положила в карман, глотнула еще вина из открытой бутылки и в эйфории бросилась на улицу. Когда я прибежала на пьяццу Верди, все сидели на земле в кругу, играли на бонго, и в центре этого действа были они: Беатриче и Лоренцо.

Я увидела их. И до сих пор от этого зрелища у меня останавливается сердце.

Беатриче держала его лицо в ладонях и засовывала язык, губы, всю свою рожу в его рот.

Лоренцо отвечал на эту похабщину, лапая ее грудь и задницу.

Мое сердце не выдерживает, лопается, скатывается на землю.

Не выдерживают легкие, желудок, нервы.

Глаза высыхают, трескаются, не в силах отвернуться от этого свирепствующего, упорно разворачивающегося передо мной поцелуя; я словно не существую, словно никогда не существовала. И потом я вижу – а может, это лишь галлюцинация, – как на бесконечно малую долю секунды Беатриче открывает левый глаз и направляет зрачок ровно туда, откуда я должна была появиться, проверяя, на месте ли я, вижу ли. И этот дьявольский зеленый глаз глядит на меня и, сверкнув, закрывается.

Задуши меня поцелуем.

* * *

Земли под ногами больше нет. Исчезли друзья, незнакомцы с барабанами в кругу, оперный театр, капелла Санта-Чечилия, базилика Сан-Джакомо-Маджоре, исчезли все формы, все звуки.

Я проваливаюсь, возвращаюсь в инертное состояние нежеланного ребенка с высокой температурой, напичканного парацетамолом, завернутого как капуста и брошенного в комнате с книгами. Чтоб они сгорели, какой от них толк!

Они не спасли меня. Мой взгляд затуманивается. Город крутится вокруг меня, но не со мной. Меня нет ни для кого: ни в чьих-то глазах, ни в чьем-то сердце. Это не паническая атака, это беспросветное одиночество. Я клонюсь к булыжнику, голову пронзает мысль: Элиза, тебе не четыре года, ты больше не нуждаешься в матери.

Я стараюсь дышать, успокоить сердце. Поднимаюсь на ноги. Направляюсь к ним, подхожу, размахиваюсь и со всей силы бью. Беатриче отшатывается, бросает на меня почти испуганный взгляд, но тут же приходит в себя. На ее лице удивительно непроницаемое выражение. И я ее ненавижу. Как никого еще в жизни не ненавидела. Я хочу разорвать на ней одежду, соскрести ногтями макияж, чтобы обнажились прыщи, сосуды, кровь. Ты пустышка, блеф; однажды все узнают, какое ты ничтожество. Но она, выдержав мой взгляд, смотрит на меня с вызовом и совершает нечто, что до сих пор повергает меня в шок: протягивает руку к моему карману, берет телефон, бумажник, что-то говорит мне – всего одно слово, беззвучно, одними губами. Слово, которое я не могу разобрать.

И уходит.

Поворачивается спиной и уплывает, поглощенная толпой, дымом, петардами, – невозмутимо, элегантно. И я не пытаюсь удержать ее.

А Лоренцо остается.

Неловко и патетично извиняется. Я думаю: подонок. Он нагромождает слова: «Я слишком много выпил, не знаю, что на меня нашло». Я думаю: скотина, ты был с дурнушкой, но все время хотел красавицу. А он продолжает: «Мы же выиграли чемпионат, не надо принимать это близко к сердцу». Я, не дослушав, отвешиваю ему пощечину. Он мне противен. Я хватаю его за руку, тащу прочь, за первый же поворот, на виа Трамбетти; потом – наобум – за следующий, где уже совсем темно и пустынно: на виа Сан-Сиджисмондо. Швыряю его под портик, в нишу в стене, где никто не ходит. Он так пьян, что не стоит на ногах. Я осыпаю его ударами и кричу:

– Почему?

Почему, почему, почему? Он не может ответить. Глядит на дорогу, что-то бормочет, ищет повод избавиться от меня и вернуться на праздник. Потому что это ночь без правил, и лишь я этого не поняла, лишь я одна опять привязалась к нему.

Я достаю мобильник, сую ему в руку, приказываю:

– Давай, сфоткай меня, сделай видео!

И начинаю раздеваться. Я беззащитна. То, что от меня осталось. Настаиваю:

– Давай, фотографируй, я потом выложу в интернет – пусть все видят, все комментируют.

Лоренцо, сжав мой телефон, бьет его об стену. Расплющивает. Наверное, это его последняя попытка выразить то ли сострадание, то ли любовь ко мне.

Но я уже разрушаюсь. Я отчаянно цепляюсь за него, уничтожая себя, уничтожая все. Спускаю ему штаны, трусы. Умоляю, вынуждаю его сделать это стоя, на улице, у столба, как две собаки, кончить в меня; и после стыд настолько чудовищен, что мы не можем даже смотреть друг на друга.

Лоренцо, шатаясь, уходит в сторону пьяццы Верди. Я нахожу в себе силы крикнуть вслед:

– Теперь можешь идти к ней!

Но он не оборачивается, и я сдуваюсь. Одеваюсь, плачу. Отдаюсь течению толпы, точно труп, вливаюсь в виа Петрони, зависаю в водовороте на пьяцце Альдрованди. Бреду, исключенная отовсюду, не понимая, где нахожусь. Что там? Палаццина Пьяченца? Или лицей Пасколи? А это Мукроне? Эльба? Я оказываюсь на виа Каноника и валюсь на тротуар без сознания. Или во сне.

Когда я открываю глаза, солнце стоит высоко над грязным, развороченным городом, над пустыми бутылками, флагами, остатками петард. Я поднимаюсь на ноги.

Моя жизнь закончилась.

Я свободна.

Я родилась.

27

Действительность требует, чтобы было сказано также и это: жизнь продолжается

Когда я снова зашла в квартиру на виа Маскарелла, было девять утра десятого июля. В комнатах гуляло эхо, словно их опустошил ураган. Не умывшись, не позавтракав и даже не глянув в зеркало, я достала со шкафа самый вместительный чемодан и принялась заполнять его одеждой и книгами, сосредоточенно и педантично складывая свитера, трусы, лифчики. Лишь добравшись до Моравиа и Моранте, я потеряла контроль и яростно швырнула их внутрь. И тут же закрыла молнию, чтобы не разорвать их, не заплакать, не закричать. Потом набила второй чемодан полотенцами и постельным бельем, третий – лекарствами, косметикой, еще книгами.

Боялась ли я, что кто-то из них вдруг вернется? Нет, я об этом не думала. Я была уверена, что они сейчас вместе, в обнимку в каком-нибудь гнездышке, наслаждаются вышедшей из подполья любовью. Я знала, что они не посмеют сейчас объявиться, и мне было этого достаточно. Но в крайнем случае я бы и бровью не повела. Я бы не смогла увидеть их, узнать, услышать голос. Они больше не существовали для меня.

Закончив с чемоданами, я перешла к большим и маленьким сумкам. И остановилась, лишь когда не осталось больше ничего моего, даже книжной закладки. Потом взяла городской телефон (мобильника у меня больше не было) и оставила сообщение на автоответчике хозяина квартиры, который, как и все итальянцы, в десять утра еще спал. Сообщила, что вынуждена оставить квартиру прямо сегодня, за два года до окончания срока, и попросила сообщить, сколько с меня причитается за это неудобство, извиняясь за столь раннее и неожиданное расторжение контракта.

Положила трубку, вынесла чемоданы за дверь, протащила их по лестнице, потом приличное расстояние по улице, не ощущая их тяжести, не ощущая ничего. Забила багажник и заднее сиденье своего «пежо», проверила уровень бензина и перед тем, как отправиться в путь, окинула взглядом спящую в великолепном солнечном свете Болонью.

Ты тут ни при чем, сказала я ей, но я должна уехать. До свидания ли, прощай ли – не знаю. Будущего больше не существовало. Я повернула ключ, переключила передачу. И понеслась мимо спящих домов, по пустынной виа Сталинградо, на окружную, где было лишь два несчастных грузовика из Румынии и Польши, устало ползших по правой полосе. Я обогнала их, доехала до автострады А1 и оказалась на развилке: Милан или Флоренция. Что для меня означало: Биелла или Т., мать или отец, место, где я родилась, или где меня бросили. Я повернула на Т. И не спрашивайте почему, причин для действий больше не существовало.

Я ехала назад во времени и пространстве: Ронкобилаччо, Барберино, шоссе Флоренция – Пиза – Ливорно, Коллесалветти. Отупев от происшедшего, в каком-то забытьи. Читала надписи – Розиньяно, Чечина – и летела на скорости сто тридцать, не притормаживая, не останавливаясь. Возвращалась налегке, как тот, кто уже все потерял или даже никогда не имел. Я снова расставалась с каким-то местом, теряла гражданство, вырывала себя с корнем. «Нам предназначено получать одну и ту же травму, повторять одни и те же ошибки, – будет объяснять мне Де Анджелис десять лет спустя, – пока мы не воспротивимся».

После Чечины я увидела море, спокойно искрящееся за сосновой рощей. От его красоты захотелось плакать. В затуманенном мозгу мелькнула картинка: мы втроем на мосту Моранди. Мама, Никколо и я. Рядышком в «альфасуде», передаем друг другу косяк. Я снова увидела пещеры, Марину-ди-Эссе, акрополь в Популонии и впервые в жизни задумалась, какую часть нас хранят те места, которые мы любим; что остается от наших поцелуев, признаний, радости. Ведь наша жизнь должна где-то сохраняться, разве нет? Потому что если она умирает вместе с нами, то это просто трата времени.

Наконец я приехала в Т., и он принял меня. Не осуждая, не сердясь, повел по второстепенным улицам, сквозь неизменные виды, на виа Бовио, 53. Я припарковалась под кухонным балконом, вылезла из машины, позвонила в домофон. Увидела лицо отца, вышедшего на площадку, – сначала недоверчивое, потом обеспокоенное. Не в силах ничего объяснить, я лишь попросила его сообщить маме, что я здесь, и помочь мне с чемоданами. Он кивнул, оглядывая мои драные, измазанные колени. Потом спустился в тапочках за чемоданами, не решаясь задавать вопросы.

Я бросилась под душ, соскребая с тела прошлую ночь – пыль, грязь, плаценту, околоплодные воды. Потом с прилипшими к щекам волосами, с которых еще капала вода, подошла к зеркалу, открыла рот и выкрутила штангу из языка. Секунду я держала ее большим и указательным пальцем: хирургическая сталь, зеленое свечение. Просто маленький предмет. Я резко раскрыла пальцы, и она скользнула вниз, в сток раковины.

* * *

Я не разговаривала больше двух недель. Голова будто освободилась от всех слов, оставив лишь базовый набор: да, нет, ушла, вернусь позже, рыба на ужин отлично.

Папа настороженно следил, как я ставлю книги обратно в шкафы в алфавитном порядке. Эльза Моранте, Альберто Моравиа, Сандро Пенна, Витторио Серени; каждого я хоронила в своей нише навсегда, не собираясь больше к ним возвращаться. Папа помог мне избавиться от вещей, оставшихся по ту сторону границы между «до» и «после» – непроходимой стены с колючей проволокой и автоматчиками – и сделавшихся неуместными, лишними: подарки, письма, фотографии сами знаете кого. Снабдил меня большими черными мешками, в которые я побросала все, даже не глядя, и как следует завязала. Он понял, что случилось нечто серьезное, поэтому сейчас не время для расспросов. И со своим обычным тактом лишь следил, чтобы я вставала утром, завтракала, не забывала причесываться, следить за собой. Все это немного походило на те времена, когда мы с ним только начали жить вместе, вдвоем, и изучали друг друга на расстоянии, одновременно и стремясь к сближению, и избегая его. Вот только теперь мы уже стали отцом и дочерью.

«А как были его дела?» – спросит читатель. Что ж, если своим переездом в Болонью я нанесла ему удар, то своим возвращением в Т. тем летом, вероятно, добила окончательно. В тот период он по-прежнему существовал в пижаме и выходил лишь за едой, водой и предметами первой необходимости. Хотя все же сумел порвать отношения с Мадонной. Приписываю себе эту заслугу – это я его побудила.

Двумя месяцами ранее, устав приезжать к нему и видеть лишь его спину или – еще интереснее – закрытую дверь его кабинета, где он чатился как ненормальный, я подняла вопрос: «Папа, нельзя воображать, будто любишь человека, которого не видел ни разу, тем более если ты из-за этого скатился в такое состояние». – «С каких это пор любовь зависит от зрения? – парировал он. – Ты все такая же материалистка. Любовь – это диалог двух душ, это место, где можно быть искренними». – «Где можно врать напропалую, ты хотел сказать? Садись на самолет и лети к ней – вы уже целый год переписываетесь! Чего ты боишься?» Тут он вдруг вскочил со стула, запустил руки в волосы, потом в бороду: «У нее пятеро детей. Все парни. Муж сидит в тюрьме десять лет. Если я туда поеду и просто даже к домофону подойду, меня застрелят!» Я вытаращила глаза, и, думаю, одного только выражения на моем лице было достаточно. Однако я решила, что этого мало. «Ты и супруга мафиози, папа? Ты? – спросила я. – Вот для чего, значит, нужен интернет?» Папа молчал.

Теперь же Мадонна, к счастью, сошла со сцены, и интернет неожиданно из предмета поклонения превратился в предмет возмущения. Именно в это время папа ополчился на поисковые сайты и их алгоритмы: «Они хотят, чтобы мы все стали одинаковыми, Элиза, управляемыми, тупыми! Ты себе не представляешь, какие дьявольские планы они вынашивают! Они уничтожат демократию! Интернет превратится в супермаркет!» Он пророчествовал, как Кассандра, и, конечно, в 2006-м еще никого испугать не мог. «Должен был быть какой-то рубеж, освобождение, а вместо этого… самое ужасное предательство в истории».

Он принялся перечитывать Маркса, Гегеля, Платона, задумав монументальное исследование темы предательства. Но хоть он и стал теперь разочарованным мятежником, ему все еще требовалась приличная детоксикация, потому что он таки иногда заныривал в чаты, блоги и американскую соцсеть, которая захватила Италию два года спустя и перед которой он не мог устоять: «Чтобы победить врага, Элиза, нужно вступить на его территорию». Добавлю между прочим, что с Иоландой – единственной нормальной женщиной в его жизни – он познакомился не в интернете, а в рыбной лавке.

Как бы то ни было, я после приезда отказывалась покупать новый телефон, проверять электронную почту и почтовый ящик. Хоть и знала, что мне никто не напишет. Не хотела рисковать, очутившись вдруг перед пустотой – акцентированной, подчеркнутой, брошенной в лицо. С другой стороны, я и не хотела, чтобы меня искали. Что они могли мне сказать? Что любят друг друга? Я буквально складывалась пополам от этой мысли. Я отбрасывала ее, потому что мое тело не способно было ее переварить. Книг я избегала, поскольку они не могли меня спасти – пока не могли; журналы, кино, культура – все было бесполезно.

Я стала ходить. Передвигаясь бесцельно, наобум, как раньше на «кварце», только теперь, после кораблекрушения, – пешком.

В пять вечера я выползала из дома, шла на набережную, смотрела на парней, игравших в мяч на берегу, на смеющихся девчонок в купальниках за столиками в баре, на счастливые семьи, на любимых детей, на других, к числу которых я не могла бы принадлежать. Доходила до бухты Каламореска, до пьяццы А., созерцала острова, облака, лодки, и мне достаточно было ощущать под собой землю – как телу, которое уже было утонуло, но вдруг сильная волна вернула его на берег.

Я возвращалась домой примерно в восемь, ужинала с отцом, слушая его нападки на тайные экономические интересы и на теневую власть. Потом помогала ему убрать со стола, загрузить посудомойку и закрывалась у себя в комнате, как в те времена, когда мне было четырнадцать. Опускала жалюзи, закрывая платан – «пышный, покрытый листвой, уединенный, одинокий». Бросала быстрый, вороватый взгляд на верх шкафа, в правый угол потолка. И с каким-то сладостным ощущением погружалась в свою школьную кровать.

Семнадцать дней я провела вот так, словно амеба.

А потом произошел перелом.

* * *

27 июля, четверг, – говорит мой дневник за 2006 год. А дальше тишина. Ибо эта страница пуста – так же как и девятнадцать предыдущих, и все последующие.

Теперь придется писать по памяти, но я не думаю, что будет сложно: мистраль и ясное небо я помню отчетливо, а вместе с ними и словно бы вмерзшее в меня ощущение бесполезности и пустоты.

В тот день я поднималась по дороге к бухте Каламореска. Забыла сказать, что это чудесный залив с крупной галькой, с бельведером, откуда со скамеек можно любоваться Эльбой и где ветер напоен ароматами мирта, можжевельника и вереска. Я шла, по обыкновению избегая других прохожих и надеясь не встретить какого-нибудь бывшего одноклассника, который бы узнал меня и стал спрашивать про мои дела, как вдруг на особо крутом участке меня пригвоздила к месту жуткая усталость, какой я еще никогда не испытывала и от которой у меня подогнулись ноги, вынуждая срочно искать скамейку, свободную от парочек, – а они были повсюду, черт бы их побрал! – чтобы сесть и справиться с этим оцепенением.

Я поглядела на остров в море – ясный, четкий, словно рождественский вертеп, с черными пещерами, из которых этруски добывали железо две тысячи лет назад, с тенистыми горными хребтами, россыпями миниатюрных домов. Помню, в баре на пляже играла песня «Аплодисменты Фибре». Стайка детей собиралась нырять с самого высокого камня под заброшенным домом. И в этот момент незнакомая боль пронзила живот. Не желудок, а то место, на которое я никогда не обращала внимания. И я, хоть и не имела ни знаний, ни опыта, тут же догадалась. Тут же.

– Невозможно, – сказала я вслух.

«Прошу», – взывала я к Богу, который должен же был существовать, когда я в нем нуждалась. «Только не это, пожалуйста». А в голове ясно всплыла упаковка с двумя пропущенными таблетками; и следом всплыла я, обнаружившая это и как идиотка глотающая три таблетки разом в уверенности, что пронесло. Мозг принялся подсчитывать недели, дни, тогда как я могла лишь бессильно возражать.

Нет.

Я стала мерзнуть. Подавив желание заснуть прямо там, на скамейке, я дошла до ближайшей аптеки вся издерганная и страшно напряженная, словно измученный олень в засыпанном снегом лесу, хотя на улице было плюс тридцать и все вокруг шаркали шлепками – веселые, обожженные солнцем. Аптекарь дал мне то, что я просила, проверив взглядом наличие кольца на левом безымянном пальце; кольца не было. Я вышла оглушенная, побрела вдоль набережной с усиливающимся сердцебиением – сердце так и бухало в груди. Закрылась в туалете первого попавшегося бара, выпив предварительно бокал вина, чтобы подготовиться к результату – или же надеясь отвести беду. И в этом выложенном белой плиткой укрытии спросила, можно ли умереть второй раз, через девятнадцать дней после первого. И тест ответил: да, определенно. Можешь умереть насмерть, Элиза.

Папа готовил, когда я вернулась. Услышав мои рыдания, он заглянул в гостиную, присел на диван, куда я повалилась. Я наконец заговорила, но произносила лишь что-то бессмысленное, бессвязное. Папа взял мою голову в ладони, мягко сказал успокоиться, посмотреть на него, быть взрослой.

– Что случилось?

– Катастрофа.

– Расскажи.

– Я беременна.

Он дал этому слову завершиться, затихнуть, упасть на пол. Больше удивился, нежели встревожился, потому что из всех легкомысленных и безрассудных девчонок на планете я все же была наименее легкомысленной и безрассудной. Сохраняя спокойствие, ответил:

– Не надо все-таки представлять это как трагедию, хоть и…

– Я только первый курс закончила! – выкрикнула я. – Мне нужно экзамены сдавать, диплом получать! Я не хочу жить!

– Над жизнью надо думать, Элиза, нельзя всегда ополчаться на нее или падать духом. Надо поразмыслить, принять во внимание мнение других, и, думаю, прежде всего Лоренцо.

Я яростно повернулась к нему:

– Нет больше никакого Лоренцо!

Папа понял, что дело серьезное и это не просто юношеская драматичность.

– Тогда, может, я позвоню Беатриче, попрошу ее приехать?

Я не ответила. Испустив бессмысленный крик, поглядела на него с таким страхом, что он потерял дар речи. Начала бредить. Папа заметил, что я горю, и уложил меня в постель, подоткнув одеяло. Я дрожала, и он принес еще одеял. Я смутно видела, что он встревожился и тоже не знает, как быть. Потом он принял решение – пошел в ванную бриться.

Я долго слушала жужжание машинки, стуча зубами под своими одеялами, а снаружи надрывались цикады. Не представляю, сколько времени он избавлялся от этой бороды, помню лишь, что исчезла также и пижама, и, когда он снова появился на пороге моей комнаты, на нем были вельветовые брюки и голубая рубашка в клетку, застегнутая на все пуговицы, и он опять – вне всякого сомнения – стал профессором Черрути.

– Не волнуйся, – попытался он меня утешить, – мы тебе поможем.

«Мы? – подумала я. – Кто эти мы?»

Папа взял телефон, поискал чей-то номер в контактах, поднес к уху и в ожидании ответа принялся мерить шагами коридор, потея и без конца трогая свои очки и волосы. Потом остановился, и я услышала, как он вежливо заговорил:

– Аннабелла, да, Элиза еще здесь. Нет, все в порядке. У нее температура, и она говорит, что не хочет жить. И что она беременна.

Повисло молчание. Я старалась не заплакать, но не вышло.

– Думаю, тебе стоит приехать. В этот раз я один не справлюсь. Попроси мужа войти в ситуацию…

Нет, папа, ты не можешь такое делать. Я попыталась сесть. Как тебе только в голову взбрело? Я хотела подняться и прекратить это сумасшествие, но не было сил. Я представляла, чего ему стоило позвонить; слышала, как он ходит из одного конца квартиры в другой, как мои родители снова говорят обо мне. Хуже начать взрослую жизнь просто нельзя было. Еще чуть-чуть – и я бы освободилась, добилась чего-то в жизни. А теперь что?

Папа всю ночь менял мокрые компрессы у меня на лбу, вот только исцелить меня было невозможно. В какой-то момент он принес свой ноутбук, чтобы было не скучно. Наблюдал за мной и блуждал по сети. Где именно? В какую сторону? Может быть, искал средства от лихорадки, от дочерних ошибок? Я зависла на пьяцце Верди, приклеилась глазами к этому поцелую; я не спала, не могла спать, мне было жарко, было холодно.

Еще бы она сюда явилась.

* * *

На следующий день моя мать проехала на всех четырех поездах, связывавших одну часть меня с другой, и после бесконечных часов в дороге распахнула дверь моей комнаты – темной, затхлой.

Зажгла свет, села на пол рядом с кроватью – седые косы, подсолнух за ухом. Я так растрогалась оттого, что она здесь и держит меня за руку, что спрятала лицо в подушку. Мама погладила меня по голове, дождалась, пока я снова повернусь к ней, и приложила губы к моему лбу.

– Тридцать девять, – заключила она.

Она не поздоровалась, не стала задавать вопросов. По ее тону я поняла, что прежде всего она должна сказать кое-что.

– Я научилась, когда ты была маленькая. К твоим трем годам мне уже не нужен был градусник, достаточно было посмотреть на тебя: ты сидела какая-то обмякшая перед телевизором, глядя мультики, глаза блестят, щеки красные. А я каждый раз готова была застрелиться, лишь бы на работу не звонить.

– Мама, – пробормотала я, – прошу тебя, не рассказывай мне ничего.

Она поднялась, пошла беседовать с отцом. Вернулась, принесла полстакана воды и парацетамол. Заставила меня сесть, положила таблетку на язык, как раньше.

– Если бы мне кто-нибудь помогал, – продолжала она, – какая-нибудь там соседка, сестра, кузина, то я совершенно точно была бы лучшей матерью. Но мне каждый раз приходилось звонить на работу и…

– Мама… – просила я.

– Пей таблетку.

Она подошла к окну, открыла его, впуская свет и свежий воздух. Повернулась ко мне, уперев руки в бока: суровая поза, я даже вспомнила бабушку Теклу.

– Элиза, ребенок – это сумасшедший дом. Но я клянусь, что помогу тебе.

От слова ребенок я снова начала плакать. Невозможно было слышать его – оно убивало, разрывало мне сердце.

– Элиза, – продолжала она, снимая с меня одеяла, – клянусь тебе, что ты не будешь как я. – Тут она прервалась: – Паоло, ты извини, – крикнула она, чтобы было слышно в кухне, – не хочу тебя критиковать, но если так кутать, то температура не упадет, а поднимется.

Папа с растерянным лицом появился на пороге. Пролепетал:

– Она дрожала, мерзла…

Мама вручила ему одеяла:

– И запомни: парацетамол надо обязательно давать, всегда. И не делай такое лицо. Ты не знал, теперь знаешь.

От слова ребенок я ощущала себя одинокой и беспомощной, как никогда в жизни. Оно словно перечеркивало будущее, о котором я мечтала, и прошлое, которое я проклинала; не было никакого решения, никакого спасения. А потом еще и это, душераздирающее: папа со стопкой одеял в руках растерянно глядит на маму, она кладет ему руку на плечо.

– Мы все преодолеем, вот увидишь.

Мама, вернувшаяся ровно в ту точку, где она бросила меня в 2000-м, и этот жест, который ничего не мог исправить, починить. А может, мог.

Парацетамол подействовал, и я провалилась в сон. Я спала несколько часов, а может, дней. И однажды утром, в одиннадцать, воскресла. Поднялась с кровати, снова ощущая прилив сил и страшно голодная. Приоткрыла дверь, услышала веселые голоса родителей на кухне, и это было странно и даже здорово. Я на цыпочках вышла в коридор. Комната, принадлежавшая сначала Никколо, а потом Беатриче, спустя столько лет снова была открыта. Я заглянула, увидела разобранный чемодан матери, сложенные на кровати треники и пижамы из «Лиабели» и растрогалась.

Я зашла на кухню. Папа и мама сидели вместе за столом, пили кофе. Они посмотрели на меня. Я ничего не знала – какое решение принять, что значит иметь ребенка, но вот они улыбнулись – и я поняла, что значит быть ребенком.

Они налили мне кофе, подвинули пачку печенья, и я села между ними: вот мое главное место.

Я снова начала есть, размышлять. И с этих пор они двое – преподаватель и бывшая бас-гитаристка – никогда не оставляли меня одну. Ходили со мной ко всем врачам, на анализы, на УЗИ. Внимательно выслушали сильно отредактированную версию событий девятого июля. Кармело, который любезно согласился продолжать турне по биеллезским фестивалям в одиночку, звонил каждый вечер узнать, как я себя чувствую. Мама днем выходила со мной гулять, часто и отец присоединялся. В разгар августа на набережной мы были такие одни – бледные, одетые. Но нас это не волновало. Нам хорошо именно так, мы это поняли. Мы можем существовать лишь в такой странной, неправильной и неуклюжей форме. И пусть себе косятся – остальные.

Этим мучительнейшим летом моей жизни мы однажды даже загрузились в машину и поехали в восемь вечера на Железный пляж, где никого уже не было, и вместе купались до заката, а потом, не высохнув как следует, рванули до Марины-ди-Эссе, съели пиццу, пошли на проспект, где еще сияла витринами «Роза Скарлет», купили вафель и миндального печенья. В начале сентября мы вернулись в природный парк Сан-Квинтино, все трое с биноклями на шее. Сойки готовились к отлету. Ничего, оставалось еще много всякого, простого и важного, обыденного и особенного: чайки, камыш, море, Паоло и Аннабелла, которые, наверное, впервые в жизни исполняли роль родителей вместе. Я думаю, что это «вместе» и решило дело.

Смягчило, переоценило, укротило слово «ребенок».

* * *

Нужно сделать паузу: два часа уже прошло. Я закрываю Word, выпихиваю себя из комнаты и стучусь к Валентино:

– Можно?

Я тихо открываю дверь. Вале что-то делает за компьютером, досадливо фыркает, но видно, что он доволен: я сдержала обещание.

– Пойдем, – зову я, – займемся этой проклятой елкой.

Он смеется. И я снова, как и всякий раз, когда слышу его смех, примиряюсь со всеми тяготами, одиночеством, неизвестностью; растить его было вовсе не легко. Но как в 2006-м я не могла представить свою жизнь с ним, так теперь, узнав его, не могу представить свою жизнь без его разреза глаз, без его легкого, общительного – не то что у меня – характера, без его голоса, который как раз начал ломаться, без его сияющих золотистых волос.

Мы спускаемся в подвал. Искусственная елка старая, облезлая и пахнет плесенью. Не хватает двух веток, но по большому счету – какая разница? Вале добирается до верхних полок, где лежат коробки с украшениями, потом водружает на плечи наш елочный огрызок, и мы возвращаемся. Приносим в гостиную тонну пыли, и я стараюсь не обращать внимания, не думать об уборке – дом с каждым днем скатывается во все более жалкое состояние. Предоставив сыну – он у нас математический ум – решать, как развесить лампочки и украшения, я ограничиваюсь тем, что подаю ему шары нужного цвета, дождик и игрушки из соленого теста времен его детского сада. В качестве звукового сопровождения он ставит диск с неким Tha Supreme, и, честное слово, если за Сферой Эббастой я еще как-то могла уследить, то тут вообще ни слова не понимаю. Но Вале сосредоточенно подпевает, и я смиряюсь с тем, что пришло его время, не мое.

Елка, несмотря на мрачные прогнозы, с украшениями преображается. Мы гасим свет в гостиной, чтобы полюбоваться на ее сверкание.

– Ты был прав, – признаю я. – Просто грех было держать ее в подвале.

Вале кивает. Он в хорошем настроении. Поэтому я осмеливаюсь спросить, слушает ли он, помимо прочих рэперов, еще и Фабри Фибру. Рассказываю, как в 2006-м, когда я была беременна, его ставили везде, даже в Т., и я купила себе диск. Вале, посерьезнев, заявляет, что авторитет Фибры даже не обсуждается: он был и останется «великим». Пользуясь случаем, я иду дальше:

– А что вам задали читать на каникулах по литературе?

– «Самопознание Дзено» Итало Звево.

– Что? Во втором классе средней школы? – Мне хочется засмеяться. Я обычно вообще-то не критикую преподавателей, но тут… – Похоже, они хотят уничтожить всех читателей еще в колыбели, заранее, до 2020-го. Придется мне признать правоту одной подруги…

– Так что мне делать, не читать?

– Нет, нет, читай, конечно. Но поищи еще у меня Эдоардо Сангвинетти и «Группу 63». Этот Tha Supreme мне их очень напоминает.

Я обнимаю его, и он позволяет. Такое нечасто случается: ведь у нас бесконечные ссоры, и я не знаю, как с ним общаться, – настолько он меня выбешивает. Но я наслаждаюсь этой минутой и не жалуюсь, что она всего одна. Даже успеваю поцеловать его прежде, чем звонит домофон.

А домофон звонит с беспощадной пунктуальностью.

Валентино глядит на часы:

– Ну вот, блин, уже семь.

У меня щемит сердце, но я знаю, что так будет правильно, и потому отвечаю:

– Не ной, все равно тебе с ним будет веселее, чем со мной.

– Но на Рождество я хотел поехать в Биеллу.

– У нас договоренность: один год в Пьемонте, другой в Тоскане. Не переживай, свой любимый Новый год проведешь со мной и дедушкой Паоло.

Вале закатывает глаза к небу, я иду открывать.

Слышу скрип закрывающейся двери подъезда, потом его кашель, его шаги по лестнице, и это всегда ох как непросто – видеть, как он появляется на площадке, здороваться, улыбаться:

– Привет, как ты?

– Нормально, а ты?

– Я тоже нормально.

Посторонившись, я впускаю Лоренцо. Он снимает пальто, касается моего плеча – или это просто воздух, или шарф. Лоренцо, как всегда, очень элегантен. Я отмечаю крой пиджака, материю рубашки, небрежно выпущенной из джинсов, и осознаю, что сама весь день только и делала, что писала. Все эти дни. Делаю шаг к зеркалу в надежде, что он не заметит маневра. Выявляется то, что я и так знаю: собранные резинкой волосы, помятое лицо, старый бесформенный домашний свитер, на котором уже дыра появилась. И я, хоть у меня и нет на то причин, краснею от смущения.

Лоренцо не замечает мое лицо, мою одежду.

– Где Вале? – спрашивает он только.

– В гостиной.

Я иду следом за ним на некотором расстоянии, останавливаюсь на пороге и смотрю, как мой сын обнимается с отцом. И сразу отвожу взгляд: это их личное, меня не касается. И потом, кстати, все не так-то просто. Хотя прошло уже много лет и я должна признать, что Лоренцо всегда был образцовым отцом – звонил по вечерам, присылал деньги и подарки, прилетал на самолете на праздники, дни рождения и в свободные выходные. Каждое лето брал Валентино в путешествие – в Швецию к полярному кругу, в какую-то затерянную аграрную провинцию Китая и даже в Сибирь, на могилу Мандельштама, – но все равно этот мужчина тридцати четырех лет остается тем блондином, за которым я наблюдала с пожарной лестницы в лицее. Остается Лоренцо.

Валентино бежит к себе в комнату собирать сумку. Его отец задумчиво стоит в гостиной, глядя на елку.

– А красиво, – говорит он наконец.

– Да, только что поставили, – отвечаю я.

– В сочельник? – удивленно смотрит он на меня.

Не на мой свитер, не на волосы, а на меня. И я против воли ощущаю слабость в ногах, неуверенность. Делаю усилие, чтобы соврать:

– Много работы было.

– Это хорошо, так ведь?

– Даже сегодня писать пришлось, – вырывается у меня, о чем я тут же жалею.

– А что? – спрашивает он, заинтересовавшись.

И продолжает глядеть на меня. А я гадаю, кого он видит, какую женщину. Мать его сына – или неуклюжую девчонку под дубом, теперь уже постаревшую. Или ту, которая хотела писать как Моранте, или неудачницу, которая больше никого себе не найдет, потому что отказалась от попыток.

Я стараюсь соврать получше:

– Одно исследование.

– О чем? – Теперь он прямо-таки сверлит меня своим вопросительным взглядом.

– Об этрусках, – отвечаю я со своим коронным опрокинутым лицом.

Лоренцо улыбается:

– О, правда, ты сменила направление?

И тут мне впервые в жизни приходит в голову одна мысль – то ли догадка, то ли иллюзия, навеянная этим вордовским файлом, который я прячу: возможно, женщина, которую видит Лоренцо, лучше, чем я думаю.

Валентино выходит из комнаты полностью готовый, «в новой одежке» – как в стихотворении Пасколи[24], навеявшем мне его имя. Я беру его под руку и, пользуясь случаем, ухожу от разговора – или от сомнения.

– Давайте, езжайте, а то в пробке застрянете, – тороплю я Лоренцо. – Говорят, возможно, на А1 снег будет.

Это неправда. Там плюс четырнадцать, а в Апулии цветет миндаль. И Лоренцо, который тоже смотрит прогнозы, конечно, в курсе. Он хмурит лоб, прищуривается, словно уловив, что внутри меня произошло нечто неожиданное. Я опускаю глаза, пытаясь как-то уклониться от него, и через силу признаюсь себе, что, хоть мы и не вместе уже тринадцать лет и все эти годы живем в разных городах, он по-прежнему умеет меня чувствовать.

– Счастливого Рождества, Элиза, – сдается он.

– Счастливого Рождества, мама, увидимся двадцать восьмого!

Секунду я гляжу на Валентино и думаю: ты дитя мечты. Дитя двух подростков, пятнадцатилетнего и четырнадцатилетнего, которые тысячу раз воображали, как встретят свою половинку в библиотеке, – и вот это случилось. И пусть реальность потом не оправдала ожиданий, мечту все равно нельзя бросать. Ты должен был родиться обязательно.

– До скорого, – прощаюсь я. – Напишите, как доберетесь.

Я закрываю дверь и, перестав дышать, слышу слабый толчок сердца, как и все предыдущие разы. Хватаю ртом воздух, выдыхаю. Понимаю, что могу писать всю ночь, без всяких помех, без перерыва.

Могу наконец избавиться от тебя, Беатриче, и ты себе не представляешь, какая это эйфория, какой адреналин.

28

Дождь в сосновом лесу

В конце сентября мама, папа и я забрались на скалы в порту и сидели на самом высоком камне, глядя, как отплывают корабли; они пили пиво, а я фруктовый сок.

– Что ты решила? – спросил отец.

Мы уже много дней обсуждали варианты, вернее, всего три возможных варианта: остаться в Т., записаться в ближайший университет и мотаться туда; вернуться в Биеллу к маме, записаться на литературный в Турине и тоже мотаться; или же вернуться в Болонью и найти подходящее жилье для студенток с детьми. В любом случае одной мне было не справиться.

Я сидела между ними, овеваемая ветром, без намека на живот, несмотря на трехмесячный срок; даже еще похудела из-за тошноты. Разглядывала последних туристов, отправлявшихся на Эльбу и Корсику. Я заметила их, потому что они были ужасно одеты – в шлепках, в шортах. И Беатриче до сих пор была повсюду – в моем взгляде, в окружающем меня пейзаже; мне все время приходилось ее прогонять. Я не имела ни малейшего понятия о том, что ждет меня впереди, – боль во время родов, кормление по часам, бессонные ночи казались преувеличением. Я помню, как сирокко набрасывался на мою юность, помню закат, окрасивший оранжевым будку береговой охраны, тучи чаек, сопровождавших паром на Портоферрайо, и свое переполненное отвагой сердце: нет, Беатриче, я не дам тебе выиграть.

– Я вернусь в Болонью, – ответила я.

Родители помолчали. Мама заговорила первой:

– Правильно. Это город, который ты сама выбрала.

На самом деле выбрала его не я, а некий Давиде, которого я даже не знала и который теперь, вероятно, сражался вместе с индейцами, а может, бомжевал на виа Петрони. Это было не взвешенным решением, а лишь желанием: я хотела вернуться на виа Дзамбони, где впервые ощутила себя на своем месте, учиться в университете под глядящими с потолка лицами на фресках, проходить через пьяццу Верди – вернуть ее себе и не сдаваться перед этим поцелуем.

– Мы будем приезжать поначалу, я и твой отец, – продолжала мама, – потом найдем няню, а в год уже можно будет отдать его в детсад. Да, Паоло? Ты меня слушаешь?

Папа погрузился в свои мысли, прихлебывая пиво и глядя вдаль. Я решила, что он расстроился, потому что хотел, чтобы я записалась в его университет и мы бы вместе каждое утро ездили на поезде, и тогда он бы не остался опять один. Но я ошиблась.

Он допил пиво, поставил бутылку и сурово взглянул на меня:

– Ты не можешь делать вид, будто Лоренцо тут ничего не значит и вообще ни при чем. Не можешь лишить его этой возможности.

– Я не хочу его больше видеть, – тут же отрезала я, защищаясь.

– Ты не хочешь. Но ребенок – это не ты.

Вмешалась мама:

– Паоло прав, надо ему сказать.

– Ты понимаешь, Элиза? Мы тут уже решаем, где он будет расти, кто им будет заниматься, а Лоренцо ничего не знает, ничего! – Папа говорил возмущенно, точно это его лишили возможности. – По-твоему, это справедливо? У Лоренцо такие же права и обязанности, как и у тебя. И прежде всего – право знать.

– Нет, потому что он кусок дерьма.

– А ты невинное создание.

– Я его убью, если увижу.

Отец терял терпение:

– Ты хочешь, чтобы твой ребенок вырос наполовину? Чтобы узнал своего отца в четырнадцать, как ты? Серьезно, хочешь повторить наши ошибки?

Сжав кулаки, я промолчала. И забыла, что хотела ответить, – какую-то чушь. Мама вздохнула, прикурила сигарету:

– Эли, соберись с духом и позвони. Мы это уже проходили и знаем, что злость никуда не ведет.

Я тоже хотела пива, или вина, или косяк, но вместо этого выпила последние капли фруктового сока. Отвага сменилась прежней угнетенностью, будущее снова стало беспросветным, а возможная встреча с Лоренцо в Болонье превратилась в кошмар, который сбудется со стопроцентной вероятностью. О Беатриче же невозможно было даже думать. Та, чье имя не называют, виновна до такой степени, что место ей в аду. Теперь уже я была Валерией с полным ведром воды в руках и словом «шлюха» на устах. Даже смешно, как мы все иногда становимся женоненавистницами и принимаем ту версию, что она – Ева, коварная искусительница, а он – святая невинность. Конечно, я ненавидела его, но ненависть к ней была несоизмеримо больше. Почему?

Потому что ты была мной, Беатриче.

Ты была всем.

Зеркалом, в которое я глядела на себя; бойкой сестрой, которую я всегда желала иметь; шансом побыть воровкой, гордо прошагать по корсо Италия субботним вечером, надеть джинсы за сколько-там-евро? Не важно. Ты была светящейся звездой, явившейся мне на пляже на Феррагосто; и сколько же времени потребовалось, чтобы высказать тебе это – не простить, но хотя бы, может, принять.

В тот день, когда мы сидели в порту Т., мысль, которую я не могла переварить, страх, который не могла высказать, заключался в том, что, если я позвоню Лоренцо, ты прилипнешь к нему и станешь слушать и, может, даже смеяться надо мной. Вы и по отдельности божественно красивы, а уж вместе… Как я могла не замечать, что я третья лишняя? Вот почему я схватила тебя, бросила в яму, забросала землей и перестала писать. Потому что если бы я помнила тебя, то просто не смогла бы жить.

Повеяло холодом. Низкое солнце заскользило по поверхности моря. Я наконец сдалась:

– Хорошо, я позвоню ему. Но только когда почувствую, что готова.

– Ладно, – ответила мама.

– Только не затягивай, – предупредил отец.

Мы продолжали сидеть на скалах, несмотря на ветер и наползающую с востока темноту. Никому не хотелось уходить. Наше лето подходило к концу. Трудные времена сгущались между Черболи, Эльбой и размытой точкой – Корсикой. Правда в том, что нам было жаль расставаться.

Но при этом мы выздоровели.

* * *

И вот я вернулась в Болонью на своем «пежо», на этот раз насовсем, в понедельник 16 октября, опоздав к началу занятий. С собой у меня было лишь самое необходимое: немного одежды, шесть дневников, которые хранили нашу историю и которые я так больше и не открыла, и мой амулет, то есть «Ложь и чары».

Отец в последний момент сумел найти мне комнату в общежитии им. Морганьи – одном из немногих, куда пускали тех, у кого «особый случай», вроде матерей с детьми. Расположенном в двух шагах от моего факультета, но – по закону подлости – прямо между виа Сан-Сиджисмондо и пьяццей Верди. К счастью, по прибытии я обнаружила, что мои окна не выходят ни туда, ни туда. Конечно, это было не то же, что квартира на виа Маскарелла, но ванная была нормальная, стол удобный, шкафы вместительные. Я поставила полупустой чемодан в угол, села на кровать, прислушиваясь к незнакомым голосам, доносившимся из коридоров и с лестниц. Мысль, что мой живот будет расти здесь, в окружении студентов, почему-то успокоила меня. И даже вызвала улыбку.

На самом деле мой живот довольно скоро начал выступать под свитером и выделять меня на фоне свободных, беззаботных студенток, которые флиртовали с будущими философами и инженерами, заводили отношения, обжимались в аудиториях и на общих кухнях, а по ночам проскальзывали к ним в комнату. Я, естественно, из этого всего была исключена. По мере моего превращения в шар на меня переставали смотреть не только с интересом, но даже и с простым любопытством. Как в общежитии, так и на факультете и в библиотеке. А в других местах – на вечеринках, в барах – я не бывала. Во время беременности – потому что не могла пить, к тому же приходилось много заниматься, чтобы сдать экзамены. После рождения Валентино – потому что некогда было даже вымыть голову, времени едва хватало, чтобы почитать и загрузить в стиралку испачканные срыгиванием комбинезончики.

Любовь осталась и до сих пор остается за порогом моих возможностей. Хотелось бы сказать в прошедшем времени, но реальность такова, что я ни с кем не встречаюсь и ни с кем не живу. Да, были коротенькие романы, намечались даже более серьезные отношения с коллегой, но и это все в прошлом. Женщина с ребенком, да еще и работающая, особо не располагает временем и не рассматривается как интересный вариант. Что бы там ни говорила Россетти, возможно не все. В жизни ты все время выбираешь, все время отказываешься от чего-то. Хотя я в 2006-м ни черта не выбирала, а просто попала в неприятности. Жизнь состоит в основном из неприятностей.

К декабрю у меня уже были такие грудь, живот и бока, что я впервые в жизни стала самой заметной. Я приходила на лекцию, на экзамен, да просто в университет – и сразу бросалась в глаза, притягивала все взгляды и смешки, тем более что я одна была в таком положении. Факультетские приятели и преподаватели, носившие меня раньше на руках, теперь разочаровались и охладели. Будущая звезда академического мира не может забеременеть в двадцать лет; так просто не делается, и все. Сначала я страдала и даже пожалела, что сохранила ребенка. Потом внутри стала подниматься ярость, в особенности когда я шла по пьяцце Верди, – ярость, которая со временем преобразовалась в решимость: ты должна учиться, Элиза, должна закончить университет и ухватить хотя бы кусочек самого завалящего счастья.

В Морганьи все было по-другому. Там жили ребята из отдаленных городков Апулии, Калабрии, Абруццо – льготники, ухватившиеся за свой единственный шанс. Я не могла заводить с ними отношения или ходить вечерами в бар и веселиться, но разделяла их азарт и отчаяние. Должна признать, что они все мне очень помогали. Иначе я бы не справилась. И Валентино, вероятно, не стал бы таким общительным.

Помню, когда я вернулась из роддома, ко мне явилась целая процессия поглядеть на него. Они брали его на руки, возили гулять в коляске на пьяццу Маджоре – развлечение, которое в итоге испробовали, наверное, все пятьдесят или шестьдесят живших там студентов. Когда Вале начал ползать, а потом садиться, ему аплодировала целая аудитория. Отучали от груди его на присылаемых из провинции продуктах: ботве репы из Сан-Вито-деи-Норманни, белых дынях из Нардо, капоколло и клементинах из Катандзаро. Когда папа и мама не могли приехать в Болонью, и Лоренцо со своими родителями тоже (об этих визитах я вообще говорить не хочу), то мои ребята стучались ко мне даже ночью, если слышали, что Вале сильно плачет.

Валентино рос в бардаке, в окружении книг, но его никогда не оставляли одного в библиотеке. Если я шла на экзамен, с ним сидели по очереди. Его брали в аудиторию, в компьютерный класс, и он ползал там, пока они учили химию, историю. В три года он уже прекрасно произносил слова вроде «метафизика», «империализм», «хлорид натрия», «Капоретто». Я же сумела окончить и бакалавриат, и магистратуру, как самый настоящий, неисправимый ботан. За все пять лет, что мы там жили, мне ни разу не пришлось нанимать няню. И когда после окончания учебы пришлось съехать из общежития, Валентино несколько месяцев плакал каждую ночь. До сих пор, поссорившись с приятелем или получив отказ от какой-нибудь девочки, он просит меня свозить его туда, хотя студенты в общежитии уже другие и мы там никого не знаем. Ничто на самом деле не умирает бесследно в тех местах, где мы бываем.

Но поскольку роман принадлежит не мне, а Беатриче, не буду больше задерживаться на воспоминаниях, которые к ней не относятся. Расскажу о том дне, когда я, на восьмом месяце, понукаемая отцом связаться с Лоренцо (пришпоренная уже не по-хорошему, а по-плохому: «А то я ему сам позвоню!»), спустилась в компьютерный класс и зашла в интернет за информацией о ней.

* * *

Помню, с каким чувством я впервые набрала ее имя в поисковике: «Беатриче», пробел, «Россетти». Словно я искала Жан-Жака Руссо, Джулио Андреотти, Рафаэля Санти или Бритни Спирс. Ее блог выскочил сразу, в первой строке, в окружении космических цифр, чему я тогда немало удивилась.

Это был февраль 2007-го. Прежде чем нажать мышкой на кнопку «Найти», я задержала дыхание и долго глядела в окно, выходившее на виа Сан-Сиджисмондо, и на лица других студентов, уткнувшихся в мониторы компьютеров – старых, громоздких, серых, гудящих, как у моего отца когда-то. Чтобы не дрожали пальцы, мне пришлось вдавить их в клавиши и, держа в узде свой страх, заставить себя открыть этот блог, уже восхваляемый и критикуемый столькими людьми и совершенно не знакомый мне.

Когда я увидела ее лицо на экране, у меня сердце остановилось.

Заключительный штрих был добавлен.

Беатриче была кудрявая.

То есть уже в точности с такими волосами, что и сейчас. Великолепная масса лежала идеальными волнами; блестящая, плотная, словно высеченная из мрамора. И все же – дикая, неукрощенная.

Вот она, Россетти. Освободившаяся, как и я, от последних остатков хрупкости. Она больше не обуздывала себя, не душила свою истинную сущность. Поняла себя и завершила образ. Никто больше не способен был остановить ее.

С первой же фотографии стало ясно, что я не найду там и следа настоящей Беатриче. Только черноволосую диву, которую в дальнейшем окрестили Мавританкой за ее прическу. Некоторые модные эксперты в ту пору кривили нос от ее украшений и нарядов, хоть и были они уже не те, какими она щеголяла в школе или на пьяцце А.

Я преодолела первый шок, нехватку воздуха, пустоту за грудиной. Засучила рукава, сконцентрировала все свое внимание, словно мне предстояло спуститься в пропасть. И в таком настроении изучила сотни фотографий, опубликованных за время моего отсутствия. Я читала и перечитывала подписи, пестрящие надерганными откуда-то цитатами, шаблонными фразами, банальнейшими изречениями на тему жизни и окружающего мира: Беатриче, надо заметить, никогда не умела писать. И догадалась – отчасти по ее «дневнику», отчасти по Дуомо и Модному кварталу на заднем плане, – что теперь она живет в Милане.

Ты победила, Джин, подумала я. Ты все-таки это сделала.

Беатриче красовалась на фоне жеваных-пережеваных открыточных видов с экстравагантными сумочками, аксессуарами, в дорогих туфлях и винтажных пальто, почти всегда одна. Я внимательно изучала снимки, увеличивая, разбирая детали. Изредка на втором-третьем плане виднелся еще кто-то. Девушки, все очень красивые. И буквально пару раз – атлетичные мужчины. Вскоре мне попалось изображение, где она была под руку с парнем модельного вида, и удивилась, как он похож на Габриеле. Но это был единичный случай, да и неясно было, что между ними – дружба или нечто большее.

Главное, что там не было Лоренцо.

Нигде. Ни на фото, ни в текстах, ни в подписях. Снимки были сделаны на роскошных террасах, в дорогих заведениях, в холлах шикарных отелей, а Лоренцо в таких местах не бывает. С другой стороны, за четыре месяца в Болонье я его ни разу не встретила. Да, инженерный факультет не рядом с виа Дзамбони, а я никуда, кроме своего литературного, не хожу, к тому же Лоренцо имеет все причины, чтобы избегать меня. И все же – где он?

Я поискала в интернете и его. Набрала: «Лоренцо Монтелеоне», однако ничего вразумительного не выпадало. Упоминались какие-то Монтелеоне, но явно не те. Скудные, разрозненные снимки без какой-либо информации. В тот единственный раз, когда мне бы помогли социальные сети, их еще не было в Италии. Через два часа бесплодных поисков я поднялась, надела свое пальто для беременных и вышла.

И как могла быстро зашагала на виа Маскарелла. Мне необходимо было знать, прямо сейчас. В голове все металось, путалось: если эти двое не вместе, то…

То что это меняет, Элиза? Ничего. Или, может быть, все.

Я шла к старой квартире торопясь, задыхаясь, на ватных ногах, ослабевших уже после первых четырехсот метров. На секунду мне представилось, как я звоню в домофон, слышу голос Лоренцо и прощаю его, стирая прошлое лето и весь этот ад, лечу вверх по лестнице к нему, добегаю, обнимаю: давай поженимся, у нас будет ребенок! Испытав огромное облегчение от того, что они не вместе, я потеряла всякую способность рассуждать. Я более не спрашивала себя о причинах того поцелуя, а просто отодвинула его в сторону.

В реальности я позвонила в домофон. Ответил незнакомый голос. Я спросила Лоренцо Монтелеоне, и голос нетерпеливо ответил, что никаких Монтелеоне у них нет.

Я отрезвела. Села на ступеньку, ощущая камень вместо живота. Идиотка. Я достала телефон, позвонила отцу. «Папа, сделай одолжение. Можешь узнать какие-нибудь новости о Лоренцо?.. Зачем? Какая тебе разница? Я просто хочу узнать что-нибудь: где он, чем занимается. Да, потом я позвоню ему, клянусь, но сначала я хочу знать, кому я звоню».

Минут десять я ждала в оцепенении. Вскоре отец перезвонил и очень нейтральным тоном, скупыми словами рассказал, что Лоренцо изучает международные отношения в Париже.

В Париже? Международные отношения? У меня дыхание перехватило.

– Есть ручка и бумага? – спросил он.

Я растерянно порылась в карманах:

– Да, есть.

– Тогда записывай его номер. Он французский.

Он продиктовал номер, и я нехотя записала его на обороте какого-то чека.

– Папа, как ты его раздобыл?

– Открыл телефонный справочник и позвонил его родителям.

Мне стало дурно.

– Теперь ты не отвертишься.

Я постояла на ступеньке у входной двери, которую, по счастью, никто пока не открывал, с чеком из пиццерии в руке и незнакомым телефонным кодом «+33». В голове щелкнуло, и я засомневалась: а не было ли случившееся той ночью после чемпионата лишь комедией? Но могла ли я признать, что была слепа так долго? Нет, в 2007-м нет. Мне потребовалось тринадцать лет и почти четыреста страниц, чтобы понять это.

Тогда, на виа Маскарелла, мне было ясно лишь одно: Беатриче в Милане, Лоренцо в Париже, и пути у нас троих разошлись. И еще: нужно сказать Лоренцо, что я через полтора месяца рожаю. Эта история тоже должна завершиться, мне надо снять с себя этот груз. Я набрала французский номер, уповая на то, что, примерно как и у Беатриче тогда с Габриеле, пять евро на счету быстро закончатся и разговор прервется. Я слушала гудки закрыв глаза, с подступившим к горлу сердцем и заледеневшими легкими, а Лоренцо не спешил брать трубку. Валентино пинался, кто-то открыл дверь подъезда и попросил меня подвинуться в самый неподходящий момент, и тут я услышала его голос:

– Алло?

Он не мог знать, что это я. Мы не разговаривали полгода. Он не искал меня: ни электронных писем, ни бумажных. Я глубоко вздохнула и на одном дыхании выговорила:

– Привет, это Элиза. Через полтора месяца, если все будет хорошо, я рожу, ребенок твой. Знаю, звучит неожиданно. Я ничего от тебя не хочу, правда. Ты ведь в Париже? Там и оставайся. Просто ты должен знать, так будет правильно.

Я положила трубку. За эти двадцать-тридцать секунд Лоренцо и пикнуть не успел. Тут же перезвонил мне, потом еще и еще, но я, сидя на пепелище своей юности, не смогла заставить себя ответить.

* * *

И теперь, то есть в конце истории, я спрашиваю себя: почему ты все эти годы не забывала Беатриче, Элиза?

Лоренцо отставим, у вас с ним ребенок. Но Беатриче? Любая девчонка, восхищавшаяся в лицее своей лучшей подругой, вырастает и забывает ее. Это обязательный этап. Никто не делает из этого такую драму.

Конечно, пытаюсь я оправдаться, если бы через год не появились социальные сети, если бы во время моего взросления не совершалась эта цифровая революция, то, наверное, я бы смогла оставить ее позади. Не видя ее каждый день, каждый час во всем ее великолепии. Но мир пошел известно каким путем.

Книги устарели, перед интернетом устоять было невозможно.

Я стала матерью, она – знаменитостью.

2008-й, 2009-й, 2010-й: сколько ночей я проплакала, качая на руках горящего в лихорадке Валентино, отчаявшись закончить курс, влюбиться еще когда-нибудь и начиная понимать мою мать. А Россетти, где она в это время была? В бизнес-классе рейса на Дубай, обвешанная золотом, с энным по счету бойфрендом – актером, бизнесменом, – с которым она целовалась и запечатлевала их экзотические путешествия, купание в бассейне, льющееся литрами шампанское. Ни единой простуды, насморка, накладки, морщинки. Лишь море света, успеха, веселья. Но что было хуже всего? То, что я специально искала ее. Не желала ни видеть, ни слышать, но не могла устоять. И часами смотрела на ее фотографии, ощущая себя абсолютным ничтожеством.

Из того, что я рассказала, можно вывести, будто студенческие годы были идиллическими, – не хотелось, чтобы так думали, потому что на самом деле я просто погибала. Несмотря на всю помощь, я все равно оставалась двадцатилетней девушкой с ребенком, которой надо как-то жить. После совершенной ошибки. По вечерам все остальные, проведав Валентино, уходили развлекаться, заниматься любовью, а я сидела взаперти с ним на руках – капризничающим, страдающим от колик – и изучала творчество Данте. Невыносимо было, сходив с кем-нибудь на встречу, услышать: «А-а-а, у тебя ребенок», потом вернуться в полном унынии и, открыв наугад какую-нибудь соцсеть, увидеть Беатриче на Мальдивах, а Лоренцо – целующимся с другой. Сущий ад. Потому что и Лоренцо, конечно же, тоже. Думаете, он не публиковал свои фото в Сорбонне? С толпой друзей? На лугу у Дома инвалидов? Что он не сменил штук двести девушек за эти годы?

Мы с ним стали «друзьями» в интернете. Друзьями, представляете? Но раз я пользовалась вымышленным именем и фиктивным аккаунтом, то с кем он тогда дружил? Ни грамма правды не было между нами на этой платформе. Мы ни о чем не говорили, не поддерживали друг друга, не давали друг другу пощечин. Я лишь шпионила за ним, в одностороннем порядке, и билась о стену его лжи, потому что и он тоже – что он о себе рассказывал? Может быть, что у него есть сын? Или брат? Да нет. Какая дружба возможна через витрину? Это просто конкурс мазохистов, по крайней мере в моем случае.

И вот я искала их в интернете – Беатриче, Лоренцо, – и чем больше фотографий смотрела, тем больше прощала. Бледнели проведенные вместе моменты, дуб, пьяцца Паделла. Мои воспоминания словно потеряли свою ценность оттого, что они оба теперь вели такую великолепную жизнь: один наконец превратился в достойного отпрыска, вторая, как и ожидалось, – в настоящую королеву вселенной.

Ну а я – единственная, кто вернулся в начальную точку, так и оставшаяся асоциалом – заводила себе эти фиктивные аккаунты, которыми пользовалась легкомысленно и без всякой меры. Правда, лишь поздно вечером, закончив учебу и уложив Валентино. Мне совсем нечем было похвастаться: я просто училась и сидела с сыном, чувствуя себя как в тюрьме. Однако в тот период я пребывала в заблуждении, будто этот способ автоматически принесет мне свободу. И потому, стыдясь и чуть ли не прячась от самой себя, шла в ванную, наносила боевую раскраску, в которой никогда не показалась бы на улице, раздевалась, принимала перед зеркалом соблазнительные позы в белье и фотографировала себя. Я воображала, будто освобождаюсь от самой себя, меняю личность, убегаю.

Ничего из этого в сети вы не найдете. Все эти профили, созданные в украденные у себя же ночные часы, я через пару месяцев закрывала. Называлась разными нелепыми именами: Джессика Макиавелли, Дебора Поцци, Шерон Моранте. Я просто пряталась и отвлекалась через эту фальшь, знакомясь с мужчинами, которых никогда бы не встретила на литературном, тренируясь соблазнять, пытаясь сделать так, чтобы меня принимали, признавали мое существование. Хоть и знала, что вот эта я, сидящая в своей комнатке на втором этаже общежития, по-прежнему не годится для общества. Я чатилась ночами напролет, как мой отец. Загружала непристойные фотографии, изобретала отчаянные приключения, которых у меня никогда не было, – с головной болью и отвращением к себе, ощущая себя еще более опустошенной, чем раньше.

Сейчас-то я уже это бросила. Какое-то время назад я уступила самой себе, позволила не нравиться другим.

А тем временем лицо Беатриче застывало в известную всем маску. Ее образ окончательно отделился от нее, кристаллизовался в некую магическую сущность, которую все либо призывают, либо проклинают. Одни и те же кудри цвета горького шоколада, одна и та же помада, тени, наклон головы, ибо этого требует мир. Я ничего не смогла бы рассказать о ее жизни за прошедшие тринадцать лет, и не потому, что мы не общаемся, просто, глядя на фотографии, где она всегда одна и та же, я думаю, что этой жизни у нее и не было.

* * *

Я просидела до шести утра. Рождество наступило. Я вымоталась, но надо ехать в Биеллу. Последний раз – клянусь! – взгляну на тебя.

Завидовала ли я тебе когда-нибудь? Хотела ли в глубине души сама завоевать Всемирную паутину, а не сочинять посредственные стишки? Может быть.

Я подключаюсь к интернету, выхожу в мир. На экране в моих ладонях ты – за шесть миллионов световых лет от меня. Токио, Париж, свита подруг, на месте которых должна быть я. У тебя профессиональный взгляд и непроницаемая улыбка. На заднем плане – Эйфелева башня, Карибы, но никогда – Т., виа Леччи, лицей, который теперь уже совсем развалился. И я знаю все твои лайфхаки, знаю, сколько работы стоит за каждой фотографией, как скрупулезно ты стираешь улики и ловко прячешь свои приемчики, потому что сама тысячу раз помогала тебе, да и потому, что все мы уже этому научились и беспрерывно подражаем тебе. Но все равно ничего уже нельзя поделать – даже я по-прежнему продолжаю попадать в твои сети.

Ты ничего не говоришь, лишь сверкаешь. Задние планы, правильный свет. Ты ослепляешь, а не показываешь себя. Ты как стихотворение, по которому я писала диплом. Ты, Беа, как «Дождь в сосновом лесу». Я могу целый день читать его и не насытиться; могу часами смотреть на тебя, забывшись. Позволить заколдовать себя звукам дождя или твоей улыбке.

…Литься

продолжают капли

по веткам провисшим,

тяжелым лапам…

Волосы, спадающие тебе на плечи.

по мокрым кистям

и листьям дрока,

по цветам с душистым

тягучим соком…[25]

Твои зеленые глаза – и какой же это зеленый! На коже – ни родинки, ни прыщика. И чем больше я изучаю тебя, тем меньше понимаю. Чем больше ищу, тем меньше нахожу. Зачерпываю – а в руках ничего. Потому что ты не существуешь.

Ты осталась на офисном стуле в моей подростковой комнате, в спортивном костюме с пятнами травяного чая, с ободранным лаком на ногтях, с вопросом: «Я выгляжу счастливой?»

Часть III

Лекции о пустоте

(2019–2020)

29

Телефонный разговор

И вот мы подошли к сути, то есть к вопросу: почему восемнадцатого декабря в два часа ночи я извлекла из пыли свои дневники, читала их до самого рассвета, а потом приклеилась к столу и энергично застрочила, излагая начало всей этой истории.

Да, я несколько раз называла то, что пишу, романом. На самом деле очень хочется, чтобы так оно и было, однако я не уверена, что уместно использовать это слово. К тому же у меня внутри сидит суровый критик, который, прочитав подобные излияния, никогда в жизни не счел бы их приемлемыми.

Сегодня Рождество. А значит, я за неделю выдала почти четыреста страниц. Представьте, какой груз сидел спрессованным в моей душе. Я с той самой ночи на пьяцце Верди не писала ни стихов, ни писем, ничего личного.

Сейчас мне пора выходить: я одета, накрашена, у двери стоит чемодан и пакет с подарками, кулич, шампанское. Мама и Никколо ждут меня через два часа, а я еще тут, в Болонье. Они уже звонили узнать, выехала ли я. Валентино вчера тоже звонил, в двенадцать ночи, вместо того чтобы просто написать эсэмэску, что они доехали. Потом передал трубку Лоренцо, который упорно хотел рассказать, как прошла поездка и о чем они беседовали. Удивил меня – обычно я лишь слышу на заднем фоне его фразу: «Передай от меня привет матери».

Однако сегодня я боюсь другого звонка. Продолжаю тревожно поглядывать на телефон, который может позвонить в любой момент, и на этот раз мне придется ответить и встретиться лицом к лицу с реальной жизнью, а не с прошлым.

Так что я подбиваю баланс – с собой, со своей работой.

С тем, что случилось семнадцатого декабря.

* * *

На самом деле сначала, недели две назад, эта новость про тебя мелькнула лишь в третьестепенной заметке в разделе развлечений – такой коротенькой, что я легко могла не заметить ее.

«Беатриче Россетти молчит двое суток. Интернет-сообщество рвет и мечет».

Заголовок был вверху слева, на сороковой или сорок первой странице «Коррьере». По существу там говорилось, что ты уже два дня не публиковала ничего, ни одной фотографии: нечто неслыханное, чего раньше никогда не случалось. Я громко засмеялась. И обнаружила, что читаю статью вслух, сидя на скамье в «Бараччо», где я всегда останавливаюсь выпить кофе и полистать газеты. Пока я нараспев декламировала описание твоего отсутствия на мировой сцене, вокруг поднимался ликующий хор: «Наконец-то! Она отправилась к чертям!» Закончила я так: «А это что, новость?»

И мы покатились со смеху: не только мы с Давиде, но и все остальные посетители. Да, я о том самом Давиде, брате Лоренцо. Он окончательно вернулся в Болонью и открыл бар на виа Петрони – очень необычное, я бы сказала, место, набитое книгами о политической истории Латинской Америки и о партизанском движении в Италии, увешанное фотографиями Пальмиро Тольятти, Нильде Йотти и Че Гевары в рамочках, – в общем, когда оказываешься внутри, то сразу понимаешь, на чьей мы стороне.

Можешь себе представить, сколько мы над тобой смеялись. Сыпали комментариями: «О, у нее, наверное, пара прыщиков вылезла»; «Понос у нее, сейчас же вирус гуляет»; «Ребята, мы что, правда это обсуждаем?»; «Ну кого она волнует, эта Россетти?». Ну а потом перешли к серьезным, интересным для нас темам: как Китай обошел Соединенные Штаты, как уничтожают Амазонку, ненормальный Трамп, наша бедная Италия.

На следующий день все в том же «Бараччо» – я каждое утро заезжаю туда перед работой в предвкушении нашего с Давиде «обзора прессы» – я беззаботно открываю «Коррьере» и вскоре снова натыкаюсь на тебя. Но уже не на сорок первой странице, не в досуге, а в хронике.

«72 часа без фотографий: загадка Россетти усложняется».

На этот раз я смеялась не так сильно и больше на эту тему не говорила – ни с Давиде, ни с посетителями. Одни уже слишком стары и даже не знают, что такое соцсети, другие одеваются как мой брат и носят дреды до попы. В общем, ты здесь особой популярностью не пользуешься. К тому же прошло всего три дня. А не три месяца. Я отложила «Коррьере», взяла «Иль фольо», потом «Репубблику». Тот факт, что газетный киоск на пьяцце Верди до сих пор существует, – несомненно, наша заслуга. В итоге я поехала на работу и больше о тебе не думала.

Вечером четвертого дня – это я помню прекрасно – я пошла с Валентино в спортивный магазин за этими жуткими неоновыми кроссовками, которые так нравятся детям, а мне напоминают о Кармело, которого вот уже три года нет с нами. И опять, ни с того ни с сего, по радио заговорили о тебе.

Я сидела рядом с сыном, пока он примерял кроссовки, и вдруг одна из продавщиц бросилась сделать погромче, и весь магазин – клиенты, персонал – замер, вслушиваясь, причем с такими убитыми лицами, словно объявили ядерную войну или конец света. Репортаж закончился музыкальной заставкой, и только тут они зашевелились, перевели дух. И даже ощутили необходимость выразить свое отношение. Одни говорили, что ты – гений маркетинга и завтра обязательно объявишься живая и невредимая, в каких-нибудь колготках, которые за десять минут сметут из всех магазинов планеты. Другие со слезами на глазах предполагали похищение: «Она бы никогда не предала своих фанатов, она не могла нас бросить». Но больше всего меня поразило вот что:

– Мама, я бы эти взял… – сказал Валентино, сняв адидасовские кроссовки и показывая их мне, и тут же прибавил: – Сейчас появилась китайская соцсеть, очень крутая, набирает обороты. Там качество видео очень высокое. Фотографии вообще статичны, а у нее они слишком вылизанные, искусственные. Даже Россетти уже сдает.

На кассе я достала карту и заплатила, даже не взглянув на цену. В таком была потрясении. Ладно, пусть литература уже в прошлое отходит, пусть я сама уже, по сути, устарела. Но что устареть можешь ты, Беатриче, – эта мысль никогда мне и в голову не приходила.

На пятый день везде, куда бы я ни зашла, – на почте, в зале ожидания, в автобусе, да и просто на улице – только и говорили, что о твоем исчезновении. Повсюду, кроме этого счастливого островка, «Бараччо», ты была у всех на устах, в чатах, в новостях. И с каждым часом новости о тебе поднимались все выше – и в бумажных изданиях, и в интернете.

Перед средней школой им. Кардуччи даже Вале с приятелями, до сих пор не особо тобой интересовавшиеся (ты им в матери годишься!), обсуждали твой «дьявольский ход» или же, как считали некоторые, твое «самоубийство». Обычно я не участвую в этих разговорах – неправильно и нездорово, когда мать начинает изображать подругу. Но тут я почувствовала, что должна. Я приблизилась к ним и узнала, что ты стала «вирусной» и заражаешь все вокруг, затмевая выходки Трампа, торговые соглашения Си Цзиньпина и даже новые парфюмерные линии мегапопулярной Кардашьян. Хотя, как объяснили мне дальше, – а в свои двенадцать лет они в цифровой экономике понимают больше меня, – поскольку ты ничего не рекламируешь, не продаешь, твое исчезновение – это смелость о двух концах.

Как известно, наступил и шестой день молчания. Твои страницы в соцсетях брали штурмом, бомбардировали вопросами, мольбами, оскорблениями, заливали сердечками, ненавистью, отчаянием. Все пользователи во всех странах мониторили их день и ночь с невиданной доселе страстью. А они, сложив оружие, молчали. Как могила.

В тот же день, после школы, Микеле пришел к нам заниматься. Очень умный мальчик, но интроверт. В отличие от остальных друзей Вале, он, помимо игры в футбол и увлечения рэпом, много читает и рисует. И я, глядя на них, осознаю опасность этого противоречия и этого симбиоза.

В какой-то момент Валентино с Микеле вышли из комнаты перекусить. Уселись на кухне есть печенье и проверять в телефоне, как там что у других. Дверь они не закрыли, а я была недалеко, в коридоре, и пока искала на полках эссе Чезаре Гарболи, услышала, как Микеле говорит:

– Все думали, что знают про нее все, а в итоге не знают даже, где ее искать. Абсурд какой-то, как убийство без тела. Но было ли вообще тело? Я думаю, нет.

Я как подкошенная села на ступеньку стремянки, словно у меня вдруг давление упало.

О да, тело было, еще как…

Нет смысла искать Гарболи, его у меня одолжили и не вернули. И я только что поняла, что, исчезнув из интернета, ты вернулась в мою жизнь.

Я ведь уже давно не заходила в интернет смотреть на тебя. Тоже повзрослела, представь. И если честно, то ты мне еще и надоела. Всегда безупречная, элегантная, счастливая. А мне надо было растить Валентино, платить по счетам, строить карьеру. Меня всегда увлекали реальные истории, с их противоречиями, неизбежными падениями, попытками подняться, стремлением измениться, а ты никогда не падала, не ругалась, только блистала. Но ты больше не была переменной. Со временем ты превратилась в постоянную звезду. И все больше отдалялась и бледнела.

В тот день, шестнадцатого декабря, пока Валентино с Микеле возвращались в комнату и мой сын пояснял: «Мама очень странная, не обращай внимания», я неподвижно стояла на стремянке, уткнувшись в Кассолу, и одновременно глядела, как они скрываются за дверью и запираются на ключ, и снова видела нас с тобой в моей комнате в тот раз, когда ты предложила мне снять трусы, и подумала: «А вдруг это не способ привлечь больше внимания, денег, славы? Вдруг это что-то настоящее?»

И тут же одернула себя: что ты выдумываешь, Элиза? Ты что, ее не знаешь, что ли? Так хочется снова попасться в ловушку Беатриче?

Я наконец-то сумела отодвинуть тебя в сторону и не позволю, чтобы какой-то рекламный ход разрушил мой новый фундамент.

Иди в жопу. Так я тебе тогда сказала.

И на следующий день, не заставив себя ждать, наступила неизбежная расплата.

* * *

Семнадцатого декабря я поднялась в шесть тридцать утра, как обычно.

Поставила на плиту кофе, развесила ночную стирку, разбудила Валентино, чтобы он собирался в школу.

Мы позавтракали, сидя друг против друга, под тихое бормотание «Радио-3»; громко ему не нравится. Вале был в отвратительном настроении. Надулся, отвечал не то что односложно, а каким-то хрюканьем. А когда я предложила снова позвать к нам Микеле после школы, испепелил меня взглядом, потому что они только что поссорились. То есть накануне вечером, в переписке. Перед тем, как я забрала у него телефон, потому что пора было ложиться спать.

Мы вместе прошли по Страда Маджоре, не разговаривая. На автобусной остановке он закрыл уши наушниками, голову – капюшоном куртки и попрощался со мной так, словно едва меня знает. Дальше я пошла одна вдоль колоннады Санты-Марии-деи-Серви, в тоске и с жутким ощущением беспомощности. Пересекла пьяццу Альдрованди, вновь переживая детские гастроэнтериты сына. И на виа Петрони нашла утешение в «Бараччо».

В восемь утра там не бывает много народу. В университетском районе встают поздно, это известно. Давиде стоял за стойкой спиной ко мне, протирая кофемашину. Услышал, как я захожу, обернулся. Не знаю, как это у него получается, но он всегда видит, как я себя чувствую.

– Доброе утро, невестка. – Он вгляделся в мое лицо. – Что случилось?

– Все те же проблемы.

По закону мы не родственники. Но по факту Давиде – это наша единственная семья в Болонье, лучшая из всех возможных. Хоть он и не может возить Валентино на футбол из-за занятости в кафе.

– Что натворил мой племянник?

– Молчит, грубит, – ответила я, снимая пальто и усаживаясь напротив на табурет. – Кажется, лучший друг его обидел, или наоборот. Я волнуюсь.

– Дай им жить спокойно…

Замечу, что детей у него нет.

– Утешится с какой-нибудь девчонкой. Красавчик такой!

Давиде всегда был тощий как жердь, долговязый, с носом, который я великодушно назову «значительным», и с копной черных курчавых волос. В тот день, когда мы познакомились, много лет назад, он, пожав мне руку, отрекомендовался: «Очень приятно, я – гадкий брат. И горжусь этим». Мы сразу стали большими друзьями.

Давиде подал мне двойной эспрессо, как обычно.

– Кстати, я говорил с Лоренцо, и он сказал, что везет Валентино на Рождество в Т.

– Да, в этом году его очередь. А ты поедешь?

– Шутишь? – Он положил ладони на стойку, горько улыбнулся. – Я туда уже двадцать лет ни ногой.

Я его понимаю: сама стараюсь бывать там как можно реже. В последний мой приезд я сказала отцу, что иду за продуктами, а сама принялась задумчиво блуждать по городу и оказалась в двух шагах от виа Леччи. Меня чуть инфаркт не хватил, когда я, застыв на месте и вытаращив глаза, смотрела, как по пешеходному переходу идет Беатриче: не нынешняя дива, а девчонка.

– Должны же вы простить друг друга, – вырвалось у меня.

– Мы с Т.? Не думаю. – Он посмотрел в окно на улицу. – Я жил в Амазонии, на Гаити, видел много несправедливостей. Пробовал рассказывать о них в соцсетях. И представляешь? Самые мерзкие комментарии были всегда из Т. Сплошные издевки: «Субкоманданте Давиде»; «Приезжай сюда помогать, в Италии тоже есть бедные»; «Приятно изображать героя на деньги папочки?» Папочка, который со мной даже не разговаривает, уж какие там деньги.

Его прервал дверной колокольчик. Вошли двое преподавателей с философского, которых я знаю, но которые, будучи ординарными профессорами, воротили от меня нос. Они заказали кофе и принялись беседовать о Гегеле и одновременно о правительстве Конте. Меня их присутствие стесняло, и я не хотела больше говорить с Давиде о наших личных делах. И потому в мою голову вернулась ты, Беатриче.

Ну что, опубликовала ты сегодня что-нибудь?

До сегодняшнего дня я справлялась отлично. Ни разу не зашла к тебе, не проверила.

Мне нравилось думать, что все переживают, строят предположения, а я нет. Но одно дело – сплетни в интернете, а другое – информация в газетах.

С легким сердцебиением я протянула руку к свежей стопке газет, которые Давиде держит для посетителей. Но начала не с «Коррьере», как делаю обычно, а схватила «Манифесто». Меня охватил детский азарт. Я снова ощутила себя дикой и отважной, как в те времена, когда входила в класс с газетой под мышкой. Торопливо пролистала страницы, заставляя себя обращать внимание на Амазонию и на таможенные разборки. К несчастью, я искала тебя.

Однако тебя там не было, по крайней мере на первый взгляд. Ни на одной странице.

Я снова начала дышать.

Повеселела, почувствовала облегчение.

Философы тем временем ушли. Пришел Вито со значком ANPI[26] на пальто. Сел, стал слушать Давиде, который открыл «Репубблику» и начал озвучивать стандартный бюллетень: экологические катастрофы, бойня на границах, сообщения президентов, игнорирующих сослагательное наклонение. Все снова текло гладко. И я ослабила защиту.

Схватила «Коррьере».

Взгляд упал на огромный заголовок на первой странице.

Тут я, наверное, побледнела.

– Нет, – сказала я.

– Что «нет»? – спросил Давиде. – Болсонару, Трамп, Ливия?

– Неделя… – пробормотала я, стиснув газету. – На первой странице, невозможно.

– А что такое? – вмешался Вито.

Я отложила «Коррьере». Со смесью грусти, ярости и – уже нельзя было отрицать это – с нотками тревоги ответила:

– Беатриче.

– Кто?

– Россетти.

– А кто это, Россетти? – спросил Вито; ему восемьдесят два.

Я повернулась к нему, открыла было рот, потом закрыла.

«Кто это?» – хороший вопрос. Я нехотя опять взяла газету, перечитала заголовок, касавшийся тебя: «Неделя молчания. Нарастающее беспокойство по поводу Беатриче Россетти».

Давиде пробежал глазами другие издания:

– Да, печально – везде на первых страницах, кроме «Манифесто».

– Но кто она? – упорствовал Вито.

И поскольку я молчала, ему ответил Давиде:

– Она продает всякие там сумки, трусы… примерно как раньше ходили по домам продавали, только через интернет.

– А-а-а, – успокоился Вито.

– Ну, прямо трусы она не продает, – возразила я слабым голосом. И потом, чуть громче, спросила у Давиде: – А ты знаешь, что она из Т.?

– Меня это не удивляет, – отозвался он.

Зашли еще посетители, и Давиде уже серьезно принялся за работу. А я застыла над «Коррьере». Подзаголовок гласил:

«Тревога в рядах фанатов: люди вышли на улицы в более чем двадцати странах».

Я не хотела читать, но читала: «Тысячи людей собрались вчера в условленных местах… Сильное беспокойство…» Я жадно проглатывала слова, страшась узнать. «Жизнь, выставленная на всеобщее обозрение, обновления каждые два-три часа… И после 9 декабря – как отрезало: ни одного поста, ни одной фотографии. Ни объяснения, ни прощания. Неожиданно для всех Беатриче Россетти затаилась». Я возвращалась назад, перечитывала куски фраз сквозь туман в глазах. «…Внезапная болезнь – вот чего больше всего боятся… Поднимаются слухи… Распространяются… Даже в иностранной прессе… Сотрудники хранят упорное молчание… От Парижа до Пекина… Загадочный вакуум».

Помню, как закрыла «Коррьере» с разлетевшимся на кусочки сердцем.

Неделя – это уже много, подумала я.

Это на тебя не похоже, Беатриче.

Давиде выдернул у меня из рук газету:

– Австралия в пожарах, Средиземноморье превратилось в кладбище, а мы волнуемся о Россетти? Очередной хитрый ход, чтобы продавать больше трусов.

В первую секунду я не согласилась с ним. И даже ощутила раздражение, захотелось возразить: «Если бы речь шла только о трусах, то по всей нашей обугленной и тающей планете это бы не обсуждалось, верно? Кто тебе дал право осуждать ее? Не суди поверхностно. Нас всех это касается, разве нет?»

Но я сдержалась. И с удивлением должна была признать, что высказанная Давиде критика не так уж отличается от моей собственной, вот только из других уст она прозвучала несправедливо.

Я посмотрела на часы: половина десятого. Я совсем потеряла счет времени.

– До завтра, Давиде. Всем хорошего дня, – попрощалась я, торопливо слезая с табурета, и выбежала прочь.

Солнце бросало косые лучи на портики, воздух был теплый, как в конце апреля. Я максимально быстро пересекла пьяццу Верди, поднялась через две ступеньки в отделение итальянского языка и литературы, ощущая, что наступил конец света – и общий, и мой личный.

И, не заходя в кабинет, отправилась сразу на лекцию.

* * *

Аудитория номер три пестрела торчащими вихрами, зачесанными набок пышными прядями, конскими хвостами, струящимися кудрями, прическами каре. Лиц не было видно, потому что все без исключения согнулись над телефонами, безостановочно, как сумасшедшие, переписываясь и переговариваясь непривычно громко, но не глядя друг на друга, потому что нельзя было ни на секунду оторваться от экрана.

Отлично, сказала я себе. И вошла.

Закрыла дверь, стараясь производить побольше шума. Какое там: никто даже не поднял головы, никто не заметил моего прихода.

Я положила сумку и пальто на стул. Уселась, по своему обыкновению, на кафедру, скрестив ноги. Поднесла рупором руки ко рту и во всю имеющуюся у меня силу легких крикнула:

– Эй, я здесь!

Наконец, одна за другой, головы начали подниматься; студентки успокаивались. И студенты, если уж быть точной. Мальчики, конечно, тоже записываются на литературный, но составляют хрупкое меньшинство, затмеваемое пышными шевелюрами и красной помадой.

– Простите за опоздание, – сказала я.

В ожидании, пока затихнут последние голоса, я внимательно разглядывала свой партер – с самым грозным выражением лица, какое имелось в моем арсенале. Сообщение между строк: горе вам, если взглянете на телефон!

Девочки все примерно в том же проблемном возрасте, в котором мы с тобой были, когда поругались. И я вижу, что они страстно желают походить на тебя. Носят ободок – с тех пор как ты ввела его в моду. Брюки выше щиколотки, как у тебя. И всё за тобой повторяют – цвета, позы, гримасы. Экземпляры вроде меня тоже есть, конечно: длинные толстовки, амфибии, пирсинг – все, чтобы спрятать неуверенность. Когда я встречаюсь с ними взглядом на экзамене, мне трудно подавить порыв задать вопрос полегче, нивелировать ущербность, которую они несут внутри и которую я так хорошо знаю.

Утром семнадцатого декабря я разглядывала тридцать своих студенток, а они разглядывали меня и ждали. Мы выдержали эту минуту молчания, прежде чем начать, чтобы стряхнуть с себя внешний мир и расчистить место внутри.

Я всего лишь обычный научный работник, преподаватель итальянской литературы двадцатого века. И моя зарплата оставляет желать лучшего. Вероятно, я никогда не стану ординарным профессором и – хотя следовало бы – не смогу сравняться с тобой, Беатриче. Но я бы в самом деле хотела, чтобы ты видела сейчас эту аудиторию: какая она торжественная, отделанная темным деревом, полная света и ожиданий. А знаешь, что у меня каждый раз вначале дрожит голос?

Нет, не знаешь, потому что никогда меня не искала. Так я в то утро подумала. Бьюсь об заклад, что за все эти годы ты ни на секунду не ощутила грусть, тоску. Ни разу не подумала: «А что там у Элизы, интересно? Кем она работает? Если замужем, то есть ли дети?»

В любом случае ты бы ничего не нашла. Лишь лаконичный, без фотографии, профиль на сайте факультета со списком опубликованных мной научных статей и обзоров и перечнем используемой на занятиях литературы.

Так вот, у меня дрожит голос, потому что на каждом занятии я принимаю один и тот же вызов – отодвинуть тебя в сторону. Сделать Сангвинетти, Моравиа, Кассолу, Капрони – пусть хотя бы в этих стенах, пусть на два часа – более привлекательными, интересными, сексуальными, чем ты. Я всегда из кожи вон лезу, чтобы им не захотелось протянуть тайком руку под парту, схватить телефон и пойти к тебе посмотреть, где ты приземлилась, что ела. Уж можешь мне поверить. Всегда глотку срываю, стараясь задержать их ум на чем-то более значимом, чем твои наряды, и заставить их ручки летать по бумаге. Неравная, бесславная борьба, но все же, по-моему, мне часто удается сделать так, чтобы невидимое восторжествовало над видимым. А я – над тобой.

Вот только с тех пор, как ты тоже решила стать невидимой, миссия стала невыполнимой.

В то утро по программе у нас была шестая глава «Лжи и чар», в которой Анна Массиа-ди-Корулло, теперь уже взрослая и утомленная своим несчастливым браком и убогой двухкомнатной квартирой, пишет по ночам письма сама себе, воображая, что она – это ее кузен Эдоардо. Действие происходит в Палермо, летом, в конце девятнадцатого века. Анна сидит за столом у открытого окна. Мужа нет дома – он работает на ночных поездах. Дочь подглядывает за ней, а Анна думает, что та спит. Представляя, как Эдоардо, умерший от тифа, шепчет ей на ухо слова любви, Анна распускает волосы, смеется, расслабляется. А эти письма она пишет, чтобы читать их на следующий день его матери, которая запретила им быть вместе. То есть из мести. От отчаяния.

Но прежде всего ради удовольствия.

Я начала серьезно рассуждать об Анне. Девочки вообще-то обожают ее – из-за ее испорченности: она любит драгоценности, красива, высокомерна и заботится лишь о том, что снаружи. «Если бы муж и дочь не считали ее самым прекрасным созданием на земле, – говорила я, – если бы не описывали ее так, то что бы она собой представляла?»

Но я почти сразу заметила, что меня не слушают.

В тот момент даже такой испорченный персонаж, как Анна, не помог мне вырвать их из твоих лап: каждые две минуты они ныряли глазами вниз, к спрятанному между коленями телефону, проверить, не опубликовала ли ты что-нибудь. Я начала нервничать. Покашляла, прочищая горло. В последние дни мне и так трудно было вести занятия. Но это уже выше моих сил.

Я взяла себя в руки:

– Если бы они не описывали ее таким образом, то Анна оказалась бы жалкой и патетичной – до такой степени, что она сама пишет себе письма. «Посредственная проза», – так определяет их Элиза, рассказчица. И хоть это для нее и тяжело, она вынуждена признать, что эротические чары, завладевшие ее матерью, это лишь… – Тут я взяла со стола распечатку главы. – Я зачитаю. «…Два десятка писем, достаточно пространных и длинных, написанных на грубой бумаге… чернилами плохого качества…» – Я махнула листками и крикнула: – Реальность невыносима, девочки!

Вот здесь студентки обратили на меня внимание. В их глазах я прочитала внезапный интерес. Опора была шаткая, едва уловимая, но я должна была ухватиться за нее изо всех сил, оседлать ее и выжать максимум.

Я никогда не разглагольствовала, не уходила в сторону от темы, потому что я «зануда», как сказал бы Лоренцо, или же «трусиха», как считаю сама.

Но теперь это было необходимо. Требовалось набраться смелости.

– Через эту фальшь Анна берет реванш у жизни. И на самом деле мы все постоянно занимаемся тем же самым, так ведь? Когда делаем селфи и выкладываем с какой-нибудь красочной подписью.

Я спустилась с кафедры и пошла между рядами.

– Надо вам сказать, что у меня есть три соседки, которые живут в квартире сверху. Они на несколько лет моложе меня, работают – кто в офисе, кто в супермаркете, а одна учится, как вы. Каждый раз, когда я к ним захожу, я обязательно застаю их в трениках и тапках, без макияжа и в дурном настроении. По вечерам они почти никогда не выходят, потому что слишком устали после работы, или потому что надо экономить, или потому что потеряли надежду встретить кого-то достойного, в кого можно было бы влюбиться. Но иногда они все-таки оживают. Красятся, одеваются понарядней, идут прогуляться в центр, заходят в хороший бар и, подняв бокалы, с широкой улыбкой чокаются и делают селфи. Снимки, естественно, сразу отправляются в интернет. Как выстрел в сторону бывших парней, подруг, которые предали, сплетен провинциального города, из которого они приехали. «Видите, как нам весело? Какой счастливый у нас вид?»

Я замолчала, прикусив губу. Подумала, что, если Клаудиа, Фабиана и Дебора узнают, они меня убьют. И что я сама, в отличие от них, даже иногда не пробовала куда-то ходить, знакомиться, менять свою жизнь. Максимум, что я делала, – это сидела на трибунах стадиона и читала. Вот что для меня высшая степень социализации.

Но зато мой партер забыл о тебе. Пусть и всего на пять минут. И я должна была довести игру до конца.

– Десять лет назад один человек сказал мне, что литература скоро отомрет, потому что зачем нужны книги, если жизнь других здесь, перед тобой, на экране. И это жизнь настоящих персонажей, а не вымышленных. Тех, кого ты знаешь, за кем, казалось бы, можешь шпионить своими глазами, словно через замочную скважину. Можешь завидовать коллекции счастливых моментов, которыми они делятся, или сформировать свою, тоже на зависть другим; запереться у себя в комнате и делать селфи, писать самой себе любовные письма, как Анна Массиа-ди-Корулло. Очевидно, тот человек был прав, и все же… Ни он, ни кто-либо другой никогда не сможет убедить меня в том, что три фотографии моих соседок заслуживают большего интереса, чем дни, месяцы и годы их жизни, на протяжении которых они никем не притворяются, не испытывают никакого желания на кого-нибудь походить и брать какой-то там реванш. – Я перевела дух, сглотнула, стараясь не волноваться. – Поэтому я не могу любить изображения, я могу любить только личность человека, его содержание.

* * *

После этого я убежала к себе в кабинет, ужасно злясь на себя.

«Ты совсем как Марки стала!» – упрекала себя я. Старая дева, неудачница, маразматичка в тридцать лет! Используешь занятия, за которые тебе платят, чтобы выпускать пар! Не стыдно? Потом подумала о Валентино: интересно, они с Микеле еще сидят за одной партой или совсем разругались?

Неожиданно я осознала, почему их отношения всегда казались мне неубедительными. Потому что они похожи на наши. Поскольку я уже прошла через это и знаю, каковы разрушительные последствия неудачной дружбы, я хочу уберечь от них сына. Мне вспомнились слова Давиде: «Дай им жить спокойно». Пришлось мне признать и такое: чтобы жить и взрослеть, нужно пройти и через неудачную дружбу.

Я пообедала двумя пакетиками чипсов прямо за столом. Из-за тебя у меня весь аппетит пропал. Я только тем и занималась, что пыталась прогнать из головы новости «Коррьере». Включив компьютер и стараясь не подключиться случайно к интернету, я открыла файл слева вверху полная решимости потрудиться как следует.

Дело в том, что перед тем как я начала писать эту историю, я работала над очерком на тему женских персонажей в книгах Эльзы Моранте, на который возлагала определенные надежды. И хотя по вторникам с 14:00 до 17:30 я принимаю студентов, в тот день у меня не было сомнений, что никто не посмеет постучаться ко мне в дверь после моей утренней истеричной выходки. И у меня будет время понежиться в теплых объятиях литературы (которая, не будем забывать, все же сродни наркотику).

Я принялась за работу, задав верный курс, но с 13:55 пошла непрерывная вереница посетителей. Студентки – воодушевленные или терзающиеся, студенты – задетые за живое, сомневающиеся; и все просили литературу, какую-то отправную точку, чтобы разобраться в противоречиях между реальным и изображаемым.

Мы призвали на помощь Шопенгауэра, разумеется, потом Мерло-Понти, Капрони с «Графом Кевенхюллером», «Мадам Бовари» и даже «Мою гениальную подругу» Элены Ферранте. Гениальной подругой ты несомненно не была. Мой несчастный очерк так и висел забытый на экране, но меня это не особенно заботило: ведь я сумела что-то зацепить в этих молодых умах, мои внутренние противоречия оказались присущи и им, отчего я пришла в эйфорическое состояние. Один блондин, похожий на Лоренцо, даже спросил меня, можно ли писать диплом на такую тему.

– Значит, по-вашему, они абсолютно несовместимы? Литература и соцсети?

– Абсолютно, – ответила я. Но потом смягчила удар: – Но, возможно, у них все-таки имеется секретная точка соприкосновения… Попробуй ее найти.

Ко мне вернулось хорошее настроение, и я смогла не думать о тебе. Но как только ко мне перестали стучаться и я осталась одна в четырех тесных стенах кабинета, с темным окошком, выходящим на виа дель-Гуасто, с мигающим впустую курсором компьютера, ко мне снова подступил этот вопрос.

Где ты, Беатриче?

Почему ты спряталась?

Как это возможно, что никто не может тебя найти?

Я чувствовала себя как во сне, когда проваливаешься куда-то и не можешь остановить падение. Против воли я начала припоминать фразы из прочитанной в «Бараччо» статьи. Может ли молчание представлять собой новость? Самую главную новость? Ведь молчание – это пустота, так ведь? Полное отсутствие содержания. Как удобно было бы верить, что ты снова – как всегда – блефуешь. Или даже что это продуманный, умный шаг. Может, я бы и сама тебе это посоветовала: нельзя ведь спустя тринадцать лет продолжать в том же темпе – шесть-семь фотографий в день, и на них всегда только ты; рискуешь надоесть всем до смерти. Но я не могла убедить себя. И чувствовала, что меня это душит.

Ну, хватит. Я все выключила, схватила с вешалки пальто, подобрала со стола книги, распечатки, сброшюрованные дипломные работы. И тут у меня кровь застыла в жилах: а вдруг с тобой что-то случилось?

Что-то плохое?

Я закрыла кабинет на ключ и пошла по коридору, ощущая, как сжимается желудок, как поднимается тревога. Потому что если я сама занимаюсь практикой исчезновения еще с детского сада, и с прекрасными результатами, то ты, насколько я успела тебя узнать, даже не знала бы, как к этому подступиться.

Я испугалась, что тебя больше нет.

Тебя. Не этих бесконечных образов, представляющих тебя, каждый раз мимо. А тебя – не поддающуюся никакому описанию. Тепла и веса твоей руки в перчатке, накрывшей мою руку на скутере по дороге в Марину-ди-Эссе.

Мне захотелось позвонить твоему отцу. Но я остановила себя: нет, никакого смысла. Насколько я знаю из интернета и газет, вы так и не помирились. Лучше уж позвонить Костанце, с которой ты недавно сфотографировалась пару раз. Или Людовико: он точно что-то знает. Я уже полезла за телефоном, но одернула себя – ты их не видела и не слышала пятнадцать лет! Твоя жизнь здесь. Их жизнь там, она тебя не касается.

Я спустилась на первый этаж, снова полная решимости держать тебя подальше. Зашла в библиотеку взять тот сборник Чезаре Гарболи, который безуспешно искала дома накануне: «Тайная игра». На площадке я встретила коллегу со сравнительного литературоведения – такого же научного сотрудника на временной должности, как и я. И мы, как обычно, перебросились словами насчет вероятного ухода на пенсию нашего «барона» Фраччи, уже мумифицировавшегося: когда он наконец соберет манатки и освободит другим место, черт бы его побрал.

Мы попрощались, и тут меня перехватила группа студенток. Мы снова заговорили о том, сколько лжи и чар содержится в самой попытке рассказать о себе через текст, фотографии. Сколько страданий вызывает это раздвоение, разглядывание себя со стороны. И как нереальна даже самая минимальная объективность. И пока мы беседовали, я словно бы выровняла руль после заноса – спасла свою жизнь, пусть и ординарную, бледную, но выстроенную с огромным трудом.

В шесть тридцать я вышла на виа Дзамбони. Мне не терпелось увидеть Валентино, обнять его. Я так торопилась, что распечатки выпали у меня из рук. И тут – как всегда, не вовремя – зазвонил телефон.

* * *

Наверняка это он, подумала я. Будем надеяться, что ему лучше и голос у него не драматичный. Я мучительно пыталась открыть сумку, не выронив из рук все остальное. Телефон настойчиво трезвонил. Когда я наконец нащупала его, то увидела, что это не Валентино, и успокоилась.

На экране высветился незнакомый мне код 340. Наверное, техник насчет отопления, я его вызывала в пятницу. Я рассеянно и с некоторой досадой взяла трубку: в полседьмого вечера, зимой, в этой темноте и пробирающей до костей сырости мне хотелось лишь одного – скорей попасть домой.

– Алло?

– Элиза Черрути? – спросил мужской голос.

– Да, а кто говорит?

– Добрый вечер, это Коррадо Ребора.

Голос замолчал, словно после этого имени и фамилии больше уже ничего не требовалось сообщать. Но я, прижав телефон плечом к уху, подбирая с земли бумаги и улыбаясь студенту, который остановился помочь мне, сказала:

– Я вас слушаю.

Таким тоном, чтобы было ясно: я понятия не имею, кто он. Тогда он повторил, четко выговаривая каждый слог:

– Ре-бо-ра, Коррадо Ребора. Личный менеджер Беатриче Россетти.

Все книги и распечатки снова выпали у меня из рук, включая только что подобранные. Милый парень, помогавший мне, покачал головой и пошел дальше.

Я осталась одна под портиком, кишащим студентами.

– Думаю, вы догадались, почему я вам звоню. Прежде всего, хочу попросить вас сохранить содержание нашего разговора в тайне.

Я похолодела. Дышала еле-еле, как животное, которого сейчас съедят хищники, или зарежут, или застрелят. В горле бился вопрос: она жива? Но пока я была неспособна произнести ни звука.

Голос в телефоне продолжал:

– Ситуация, как известно всем, и вам, очевидно, тоже, – критическая. Сотни рабочих мест под угрозой; компании несут огромные потери. Еще одна такая неделя, и…

– А я здесь при чем? – прервала я.

Коррадо Ребора помолчал. Возможно, взвешивая то, что хотел рассказать мне. Я превратилась в комок нервов. Подумала, что это может быть опухоль, как у твоей матери. Опухоли ведь наследуют – вместе с ошибками, с виной. Может, ты заболела. Облысела после химиотерапии и никого не хочешь видеть в таком состоянии, которое, как бы его ни приукрашивали, все равно остается ужасным, отчаянным. Может, ты уже умерла.

– Вы здесь при том, Элиза, – отвечал Ребора, который, к несчастью, оказался однофамильцем поэта, – что Беатриче поручила мне передать вам, что хочет с вами встретиться. И что ее молчание продлится до тех пор, пока вы с ней не поговорите.

Я так и села.

Вернее, осела на каменный пол под портиком в окружении разбросанных эссе и дипломов. Закрыла глаза, подумала: она жива. Боюсь, даже улыбнулась. Сердце забилось вновь, кровь побежала по жилам, разнося кислород. Я снова открыла глаза, и взгляд упал в точности на то место на площади, где ты целовала Лоренцо. Я попыталась вспомнить тот звук, то слово, которое не разобрала тогда. И потом я разозлилась.

– Передайте ей, что меня это не интересует, – ответила я, поднимаясь и повышая тон. – Что через тринадцать лет молчания поручить звонок менеджеру – это в ее стиле, но я на это больше не поведусь. Я отказываюсь.

Сейчас мне смешно: представляю, какое лицо сделалось у Реборы в тот момент. Он тут же перешел с «Элизы» на «синьору Черрути»:

– Простите, кажется, вы не осознаете…

– О нет, осознаю, – с чувством ответила я. – Всего хорошего.

– Но послушайте! – испуганно удержал он меня.

– Я действительно не думаю, что могу быть вам полезной.

– Синьора. – Его голос стал хрипнуть. – Заверяю вас, что ситуация очень серьезная. Я прошу вас хотя бы подумать об этом пару дней.

– Нет. – Впервые за столько лет я чувствовала себя живой.

– Можете сохранить этот номер, мой личный, и звонить в любое время…

– Кстати, а где она хотела встретиться? И когда?

– Если вы уполномочите меня передать ваше согласие, то вас заранее проинформируют по надежным каналам.

– Знаете, у меня сын, работа, мало времени, и я не могу бежать к Россетти, едва она щелкнет пальцами. – Но что я говорю? Даю лучик надежды? – Можете сообщить Беатриче, что уже поздно, слишком поздно.

– Подумайте, взвесьте все, прежде чем принять решение. Успокойтесь, не надо действовать импульсивно. Если вы не позвоните первой, то я сам перезвоню вам не позже чем через неделю.

– Через неделю будет Рождество.

– Мы работаем триста шестьдесят пять дней в году, двадцать четыре часа в сутки. Прошу вас не контактировать ни с какими изданиями, друзьями, родственниками… – снова завел он.

Я положила трубку прежде, чем закончилась эта нотация.

Сунула телефон в сумку и быстро зашагала, прижимая к себе растерзанную кипу листков и взятых в библиотеке книг. Гордая, возбужденная, смешная.

Перед оградой монастыря Сан-Джакомо-Маджоре я резко остановилась.

Так значит, ты меня не забыла.

Ты все еще помнишь меня, Беа.

30

Семья

Я рассекаю по равнине, километр за километром не встречая никого на дороге. Проезжаю опустевшие «Автогрили», закрытый аутлет в Виколунго. За дорожным ограждением – маленькие городки со школой и церковью, россыпи коровников, грунтовые дороги; все вокруг замерло, кроме поднимающегося из труб дыма.

Все уже, должно быть, за столом, думаю я, обменялись подарками и звонят родственникам в другие города, приодевшись для фотографии на память. Но я больше не испытываю злобную зависть к тому, как другие празднуют Рождество. У меня такое чувство, будто все отступили в сторону, предоставив этот мир нам двоим. Оставив нас в одиночестве.

Пытаюсь догадаться, где ты. Включенный телефон лежит на пассажирском сиденье, словно это ты со мной едешь. Впереди, вдалеке, начинают вырисовываться мои горы. Я возвращаюсь сюда на Рождество – но еще и потому, что не смогу закончить историю, не проделав весь этот путь.

Съезжаю с автострады на Каризио, сворачиваю на провинциальное шоссе 230, и передо мной вырастает Мукроне, наполовину занесенная снегом. Верхушка сколота четкими уступами, в детстве она мне напоминала сосок. Я смотрю на нее, и эффект тот же, что и тогда, когда я прилипала к окну палаццины Пьяченцы, чтобы не провалиться в пропасть: безмолвная и самая главная буква, предшествующая всем остальным в алфавите.

Потому что эта гора – моя мать.

И, возвращаясь к ней, я вижу, как ты лежишь на могильной плите своей матери, приложив ухо к мраморной поверхности, словно бы слушая биение ее сердца. И над тобой точно такое же небо, что и надо мной сейчас, когда я выхожу из машины. Я приехала на виа Тросси.

Я звоню в домофон, и дверь тут же открывается. Осознав, как сильно меня ждут, я чувствую укол вины и нарастающую тревогу. В лифте я разглядываю себя в зеркале. И задаюсь вопросом: неужели это я – вот эта почти тридцатичетырехлетняя женщина с вечно красным цветом волос, с намеком на макияж, не особо элегантная, с маленькой грудью и уже далеко не плоским животом, вырисовывающимся под юбкой, с боками – тут я распахиваю пальто, чтобы рассмотреть их, – явно располневшими, с усталым и посуровевшим лицом?

Что говорит обо мне отражение?

Что прошло время.

Двери открываются, я поворачиваюсь. На площадке, прислонившись к двери, стоит мама в халате; волосы она уже не красит. Ей шестьдесят один, и даже эта цифра звучит несправедливо, но поскольку теперь она запустила себя, то выглядит на десять лет старше. Уголки рта смотрят вниз, кожа пестрит не веснушками, а какими-то серыми пятнами. Впрочем, курить она продолжает как паровоз. Я подхожу, стараясь улыбаться, но на самом деле я просто не узнаю ее. Как и брата, высунувшегося из-за ее спины в черных трениках и майке Rancid. На голове прежний ирокез, хоть и с проседью. В верхней губе и в брови – пирсинг, несмотря на морщины. Я обнимаю обоих, ощущая, какие хрупкие у мамы кости и как снова располнел Никколо из-за таблеток. Я бы все отдала, Беа, все бы отдала, лишь бы вернуться в те времена, когда мы были маленькие; пусть без присмотра, без заботы, но зато мама была как скала и могла разом поднять нас обоих и пощекотать.

Я вхожу, вешаю пальто, ставлю подарки, получаю заряд грусти.

– Держи, – говорю брату, – положи в холодильник, – и даю ему шампанское.

Мебель стоит как тогда, когда я приходила домой из школы; все точно такое же – те же ковры, большое зеркало. Но время как следует поработало, потрудилось над тем, чтобы уменьшить и разоблачить каждую вещь, даже стеклянный шар из Оропы с полистирольным снегом на тумбочке в прихожей. И я должна прекратить обращаться к тебе так, словно ты – моя воображаемая и верная подруга.

Даже более того.

Я повторю твоему менеджеру, что не желаю тебя видеть. А если он не отвяжется, открою ему правду – что ты увела у меня парня и мне пришлось растить Валентино одной. Из-за тебя.

* * *

Мы садимся за стол уже ближе к двум. В этом году – объявляют мне – никакой покупной готовой еды. Никколо сам раскатывал тесто, поджарил мясо со свекольной ботвой для начинки, а мама помогала ему запечатывать аньолотти. Они накрывают на стол, гордые своим подвигом. Я открываю шампанское и наполняю бокалы. Телевизор у нас бормочет фоном, чтобы создавалось впечатление, будто здесь больше веселья и меньше пустоты, хотя Рождество вообще не следует отмечать без детей. Нас тут трое взрослых, достаточно жалких на посторонний взгляд. Знаю, как бы нас классифицировали: вдова, не сумевшая пережить траур, мать-одиночка, которая не может найти мужчину, и бывший наркодилер.

Но мы – это еще и целая история, или то, что называют семьей. И потому я расхваливаю обед, изучаю мамино лицо в надежде найти доказательство, что ей лучше. Она подцепляет вилкой аньолотти, рассматривает, сияя.

– Не понимаю, почему я раньше готовить не пробовала. Это так приятно. – Она тут же переключается на ушедшего из жизни Кармело: – Я ему ни разу ничего нормального не приготовила. Как же я жалею об этом.

Никколо делает телевизор погромче. Мама продолжает вспоминать, как они выступали на праздниках, как ужинали после концерта: бывало, на часах уже три часа ночи, а под кухонным навесом их все равно обязательно ждут две тарелки с горячей едой. Даже бабушку вспомнила:

– Она их утром в воскресенье делала, аньолотти эти, пока отец читал газету.

Кухня наполняется призраками. Я начинаю ерзать на стуле, словно желая ослабить невидимые цепи. Опять злюсь на тебя, потому что ты не дала мне толком освободиться от этого места.

Никколо – вероятно, желая вернуть нас оттуда, где мы витаем, – объявляет, что у него новая девушка, очередная Марина, которая работает диджеем.

– Я сказал ей прийти вечером, так что познакомлю вас.

Мама радуется, а я не могу сдержать жалкой мысли: все, даже мой брат, рано или поздно снова начинают с кем-то встречаться. И тут звонит телефон.

Не мой, а городской, но я все равно вздрагиваю. Мама поднимается, идет в тапочках в прихожую отвечать.

– Алло?

Мы с Никколо, перестав жевать, подслушиваем, как в детстве.

– О, привет, Паоло. Как ты? И тебе счастливого Рождества.

Они говорят долго. Мамин тон делается все легче и легче, превращаясь в пузырьки шампанского. То лето, когда я забеременела, изменило их. И, думаю, совместная забота о внуке как-то по-новому их сблизила, очистив отношения от неуверенности, истеричности. Они не созданы для брака, но для других, более свободных форм проявления любви – очень даже. Никколо, напротив, когда приходит его очередь говорить, выдавливает из себя формальное поздравление, закругляется и передает мне трубку. Эти двое так и не нашли способ состыковаться, и это трагедия. Я прикладываю трубку к уху:

– Счастливого Рождества, папа. Что интересного делал сегодня?

– Только вернулся из «Чезари», – отвечает он. – Иоланда сегодня обедает с детьми, и мне захотелось себя побаловать. Тот же столик с видом, что и на твой день рождения. Семнадцатый или восемнадцатый, не помню… Съел волшебные лингвини с морепродуктами.

– Правда? – Я представляю, как он один сидит в ресторане и созерцает Тирренское море, которому наплевать на Рождество. И наконец могу сказать себе, что я счастлива. Оттого, что переехала в Т. тем летом, что случились потом все эти травмы, переломы, поскольку благодаря им я смогла узнать вот этого человека. Моего отца.

– Поеду немного на птиц посмотрю, пока еще светло. Хотя без Валентино не так весело.

Забыла сказать, что мой сын сходит с ума по птицам. Загадочным образом унаследовал эту страсть через поколение. И всякий раз, приезжая в Т., просит отвезти его в парк Сан-Квинтино и сразу же начинает начищать бинокль, наполняя своего деда таким удовольствием, какого я не могла ему дать.

– Сегодня приготовлю вам комнаты, жду с нетерпением вашего приезда.

– Еще два дня, папа.

Положив трубку, я осознаю, что у меня здесь всего сорок восемь часов и нельзя тратить их впустую. Я просто обязана заполнить их. Я же тут самая ученая, и все эти книги должны как-то улучшить нашу жизнь. Я возвращаюсь в кухню, распаковываю кулич, откупориваю следующее шампанское и произношу тост:

– За нас и за будущее!

Звучит не очень убедительно, но за второй бутылкой мы смеемся охотней. Допиваем ее и продолжаем сидеть, покачиваясь на стульях. По телевизору в новостях не говорили о тебе, и я им благодарна. У нас впереди долгий тоскливый вечер, а ты больше усыпляешь, чем сверкаешь. Поднявшись из-за стола, я говорю:

– Идите в гостиную, отдыхайте, а я все тут уберу.

Они не возражают: видно, что устали. А от чего, если они не работают и даже не утруждают себя уборкой, судя по беглому взгляду на квартиру? Думаю, просто устали вставать по утрам, проживать эти дни. Я принимаюсь встряхивать скатерть, мыть тарелки, заставляю себя отдраить плиту. Наконец, ставлю на плиту кофе, расставляю на подносе чашечки из красивого сервиза. Кофе закипает, и я тут же разливаю его и иду с подносом через коридор в уверенности, что это хоть немного развеселит нас.

Однако, зайдя в гостиную, я вижу несчастную елочку, даже без лампочек, которую они потрудились украсить этими старыми шарами, похоже, только ради меня. Под елкой – наши подарки: шесть маленьких мятых пакетиков. А эти двое – на диване в изнеможении, и такой у них запущенный вид, что мне впервые в жизни хочется придать очень большое значение внешности. И мое сердце сжимается. Из-за засохшего цветка в горшке. Из-за телевизора, где идет один из тех древних фильмов, что обычно показывают на Рождество, вроде «Семи невест для семерых братьев». Из-за заросшего пылью DVD-плеера и видеомагнитофона, который стоит там со времен нашего детства, и неизвестно еще, работает ли. Но на что я на самом деле смотрю, стоя на пороге, не в силах его переступить, – на свое отражение в зеркале.

Неужели действительно все лучшее уже позади?

Неужели скоро мой сын-подросток уже пойдет своей дорогой, а я буду в одиночестве сидеть дома вечерами, размышляя о любви, потерянной в 2006-м, о дружбе, разбитой в том же году, о стихах и романах, которые я не написала со своей карьерой «про запас», не зная, продвинется ли она когда-нибудь.

Мой взгляд снова падает на видеомагнитофон, цепляется за него.

И я отвечаю себе: нет, черта с два.

Переступаю порог. Встаю перед диваном.

– Мама, – говорю я, поставив поднос на железный столик, тот самый, и ощущая, как меня бросает в жар, – что, если я пойду возьму видеокассеты с «Лиловоснежками» из нижнего ящика твоей тумбочки и мы их посмотрим вместе?

Мама бледнеет. Впивается взглядом в мое лицо, хмуря лоб, брови, веки, превратившись в комок морщин и страха, в столетнюю старуху.

– Откуда ты знаешь?..

– Я тебе комнату в порядок приводила, в октябре, помнишь?

– Это не значит, что нужно было их доставать! – обороняется она.

Никколо растерянно смотрит на нас, размягчая в пальцах шарик гашиша. Он не понимает, о чем мы говорим. И я думаю: как это возможно, чтобы он, не расстававшийся с ней все эти годы, проживший здесь сорок лет, не знал об истории с «Лиловоснежками»?

– Мама в юности играла на бас-гитаре в рок-группе, – объясняю я, – и у нее сохранились записи концертов.

Никколо вытаращил глаза, мама стиснула руки от смущения.

– Не трогай их, – упорствует она.

Но я не собираюсь сдаваться.

– Я думаю, будет здорово, – перехожу я на тон, которым пользуюсь на лекциях, когда меня не слушают, – если мы, вместо того чтобы зевать перед фильмом, который знаем наизусть, посмотрим сегодня что-то осмысленное.

– Нет, – бросает мама, скрестив руки на груди. Я читаю на ее лице чувства: страх, горечь, искушение. Наблюдаю, как она борется с собой, и ее глаза превращаются в кусочки грозового неба, освещаемого хаотичными вспышками.

– Мы же твои дети, – убеждаю я. – И ни разу не слышали, как ты играешь. Разве это справедливо?

Мама еще больше деревенеет, но потом ее руки разом расслабляются.

– Ну ладно. – Она встает с дивана, держа спину очень ровно. – Но концерт я выберу сама.

* * *

На кассете наклейка с отогнувшимися уголками и надписью: «ГАТТИНАРА, 17 АВГУСТА 1978 ГОДА».

– Спорим, что там ничего не видно будет, – говорит мама, вручая мне ее, и возвращается на диван.

Я включаю видеомагнитофон, вставляю в окошечко кассету, которую тут же засасывает внутрь, и молюсь, чтобы все сработало.

Экран из черного становится серым, начинает потрескивать. Я с улыбкой оборачиваюсь к маме и Никколо, но они не выказывают ни эмоций, ни каких-то ожиданий: брат приканчивает косяк, а мама прикуривает «Кэмел». Они как две непробиваемых стены. Я уже жалею, что затеяла это: что я пытаюсь сделать? Комната пропахла гашишем, и это и раздражает, и напоминает, как мы ехали в «альфасуде» по мосту Моранди.

Красный огонек на кнопке «плей» горит, древний и громоздкий механизм вроде бы принимается за работу, подсоединяет бобины, разматывает ленту. Я хочу усилить эффект и бегу опустить жалюзи, чтобы стало темно. Гостиная превращается в этакий рождественский киноклуб вроде тех, что размещаются в местных досуговых центрах. Я хватаю пульт и сажусь на диван рядом с мамой, которая теперь покусывает нижнюю губу. Я ощущаю ее напряжение.

– Ничего там не видно будет, – повторяет она, вероятно, на это и надеясь.

Я нажимаю на «плей», и появляется желтое пятно, потом красное, оно увеличивается и пропадает. Возвращается черный экран, потом серый. У меня не вышло? Появляется какой-то звук, вроде бы крик; нет, это старый добрый аналоговый свист. Наплывает зеленая лужа, пытается превратиться в изображение. Я жду, меня трясет: это листья, да, это деревья. Я скрещиваю пальцы. Вот головы столпившихся людей, картинка перекошена, но вот объектив выправляется, останавливается, и наконец – долгожданное чудо – на экране ясно вырисовывается мама.

Если бы не красные волосы и не веснушки, я бы ее не узнала. Возится с проводами и усилителями на сцене вместе с остальными тремя девушками. Камера едет вдоль сцены, звук разлагается на отдельные элементы, и я различаю бренчание гитар, свист микрофонов. Неожиданный, невероятно крупный план – и снова двадцатилетняя мама, во весь экран, с бас-гитарой на ремне.

На ней длинная пестрая юбка в складку, тонкая майка, открывающая плечи и значительную часть декольте. Камера наплывает, изучает, заигрывает. Врывается голос за кадром, кричит: «Аннабелла, что за хмурый вид? Давай, улыбнись!»

Мама, то есть эта пожилая женщина рядом, прыскает со смеху. Другая, которая на видео, состроила такую детскую гримаску, отчего я испытываю прилив нежности. У нее красивая помада цвета фуксии, волосы до середины спины с пробором по центру спадают вдоль лица. На лбу фиолетовая бандана, на шее тонны бус. «Лиловоснежки», молодые и дерзкие, разогреваются перед выступлением. Голос за кадром снова кричит: «Анна, отправь мне поцелуй!»

Но мама слишком занята настройкой гитары и поворачивается спиной. Видимо голос принадлежит ее тогдашнему бойфренду, тот обижается и начинает снимать толпу перед сценой. Всем лет по двадцать, кто-то без майки, в руках сигареты, пиво, и кажется, что это Вудсток, а не Гаттинара. Но вот камера смещается в сторону, и становится ясно, что это всего лишь провинция Верчелли: появляются палатки с едой, длинные деревянные столы со скамейками, где дети и пожилые вместе едят ризотто с бобами и беконом.

Наконец мамин бойфренд снова резко поворачивает камеру к ней: «Вы разыгрались наконец?» Другие голоса подхватывают, скандируют: «Ли-ло-во-снеж-ки, ли-ло-во-снеж-ки!» Солнце садится; даже по эту сторону экрана ощущается вибрация воздуха – влажного, кишащего комарами, пропитанного запахом потных тел и желанием.

«Лиловоснежки» обмениваются кивками, еще несколько секунд слышны крики, смешки. Потом они начинают играть – и так хорошо, с такой уверенностью, что эта громоздкая деревянная сцена, втиснутая между платанами, преображается и становится центром мира.

Я осторожно поворачиваюсь к маме и вижу, что она беззвучно плачет. Даже Никколо потрясен; он зажигает очередную сигарету.

– Это правда ты? – спрашивает он.

Мама смотрит не шевелясь, не отвлекаясь. Щеки мокрые, слабо улыбнувшись экрану, она убежденно отвечает:

– Да, это я.

И должна признать: Аннабелла Дафне Чони была не только моей матерью – этой импульсивной, легкомысленной, безалаберной женщиной, всегда слишком грустной или слишком на взводе, любившей нас и бросавшей нас тысячи раз. Так же как и я не просто женщина, которая только ходит на работу и занимается Валентино, то есть какой он меня воображает. Он ничего не знает о Беатриче, как и я не знала о «Лиловоснежках».

Мама прежде всего была – и, наверное, всегда будет – той потрясающей девчонкой, которая сейчас на моих глазах энергично и свободно скачет по сцене в белом свете прожектора, дико трясет головой, улыбается и демонстрирует недюжинный талант.

А я тогда кто?

Я инстинктивно просовываю руку за спину, под свитер. Ищу шрам, нахожу его сразу же, веду по нему пальцем и с концерта в Гаттинаре возвращаюсь сюда, в эту гостиную, в весенний вечер 1991-го. Окна распахнуты, мы с мамой вдвоем.

Я уже столько всего вспомнила, что могу сделать последнее усилие и принять еще и это.

Я весь тот день была раздраженная, капризная. Вероятно, устала торчать дома или болеть. Одно я помню ясно: мне было пять лет и я хотела быть с мамой. Сидеть у нее на руках, и чтобы она меня гладила, целовала. Я не давала ей сделать уборку, посмотреть телевизор, сходить в ванную; ей нельзя было ничего, потому что она должна была заниматься лишь мной, только мной, каждую секунду. И я хныкала, цеплялась за нее, не давала проходу. Потом ей позвонили.

Вижу, как я ухватилась за ее ногу: «Мама, мама, мама», – в то время как она пыталась расслышать, что ей говорят, отвечать. Думаю, то был важный звонок. А я все продолжала дергать телефонный провод: «Мама, мама». Она положила трубку, вернулась в гостиную бледная, взволнованная. Я за ней: «Мама, мама». Тут она повернулась ко мне. Посмотрела так, словно не узнает меня больше. Словно ненавидит. Я снова уцепилась за какую-то часть ее тела. И тут она, выкрикивая ужасные вещи, которые моя память даже отказывается восстанавливать, что-то вроде: «Чтоб ты сдохла… Я тебя из окна выброшу», – оторвала от себя мои руки и яростно отшвырнула меня прочь, как можно дальше, и я впечаталась спиной прямо в угол этого железного столика.

Угол был острый, отточенный; он вошел в мое тело так глубоко, что после пришлось зашивать рану, а когда все закончилось, мы выбросили ковер, пропитавшийся кровью настолько, что ни одно моющее средство не справлялось. Но сначала, пока меня разрывало острие и боль только подступала, я, ошеломленно глядя округлившимися глазами в немигающие глаза матери, прочла в них безграничную усталость от меня и от мира, невозможность выносить более это рабство, жизненную необходимость освободиться, сбежать, скинуть с себя эту выдохшуюся женщину, замучившуюся растить двух детей в одиночестве, эту работницу, изнуренную сменами на фабрике, эту смирительную рубашку, которую жизнь соткала вокруг нее вместо того, чтобы позволить ей играть.

Потом ее веки дрогнули, она захлопала ресницами, заметила кровь, меня, мою накатившую боль.

– Боже, боже, – пролепетала она. – Я не хотела. Я не нарочно, клянусь. – Она бросилась ко мне, схватила на руки, осыпала поцелуями. – Солнышко, прости, прости меня, – все повторяла она, зажимая рану рукой, закрывая ее марлей. Когда стало ясно, что подручными средствами в ванной тут не справиться, она одела меня, отнесла в машину и повезла в больницу, а я, свернувшись на сиденье, все смотрела на нее недоверчиво, ошеломленная до такой степени, что ощущала пустоту.

Ту самую, от которой пыталась сбежать весь день, заполнить ее, требуя присутствия матери. Пустота беспрерывно разрасталась, превращалась в пропасть, в свободное падение. Но потом, в больнице, нас забросали вопросами насчет этого происшествия, все допытывались, действительно ли это несчастный случай, и я отвечала: «Да, да, да», – потому что почуяла опасность разлуки с ней.

Не твоя это была вина, думаю я тридцать лет спустя.

И не моя.

Никто не виноват в том, что мы были так одиноки.

– Ты классно играла, – говорю я, ища ее руки.

Беру, легонько пожимаю, и ее рука реагирует – обвивает мои пальцы, удерживает их. Никколо кивает:

– Да, ты крута. В «Вавилонии» тебя бы каждый вечер приглашали выступать.

В его голосе слышится сожаление. Мама поспешно отвечает:

– Ничего, Ник, неважно. Мы столько хорошего пережили вместе.

Мы – оттаявшие, благодарные – продолжаем смотреть эту любительскую и наполовину испорченную запись, которую никто, кроме нас, никогда не видел и не увидит. Это секрет, предназначенный для частного, закрытого семейного просмотра. Мы три чужака, которые мешали друг другу, причиняли друг другу боль, но сейчас мы здесь, и я понимаю, что нам нечего прощать друг другу. В конечном счете я решаю, что имеет больший вес во всей этой истории. И я выбираю то добро, которое мы друг другу дали.

Я слушаю мамину игру на бас-гитаре. Как жаль, что она не смогла стать тем, кем хотела; возможно, даже стать известной. Надеюсь, что искренность этого момента хотя бы частично возместит ей то признание, которое она потеряла, и что ее страсть к бас-гитаре продолжит гореть в каком-то уголке ее души.

Я снова вижу маму на экране: она придвигается к микрофону и тоже поет припев:

How I wish, how I wish you were here.

We’re just two lost souls

swimming in a fish bowl,

year after year,

Running over the same old ground.

What have we found?

The same old fears.

Wish you were here[27].

Я думаю о тебе, Беа.

Вот бы ты была сейчас здесь.

* * *

Когда я поднимаю жалюзи, на улице тоже темно. Вся Биелла – точно маленький рождественский вертеп у подножия гор. И я осознаю, что на остров, где я росла до того, как познакомилась с Т., папой и Беатриче, не ходят обычные поезда.

Распахиваю окна, впуская свежий воздух. Звонит домофон, Никколо вскакивает с дивана.

– Кажется, Марина, – говорит он с явным облегчением и бежит открывать.

Перед этим я заметила, что глаза у него немного покраснели. Может, поплакал, пока мы смотрели концерт. Я слышу, как открывается входная дверь. Эта Марина очень вовремя. Она заходит в гостиную, смущенно представляется сначала маме, потом мне. Волосы цвета фуксии, черная помада, татуировка на шее; на первый взгляд ей лет пятьдесят. Но я зареклась судить о ком-либо по внешности: сначала нужно узнать человека.

Мама спрашивает, не хочет ли она кофе или аперитив, и та отвечает:

– Аперитив, пожалуйста.

Мы выпиваем, болтая о чем-то, что не задерживается в моей голове, потому что в ушах у меня все еще звучит Pink Floyd, вокруг летают комары, ноздри ощущают запах паниссы, а аперитив добивает меня. Когда Никколо с Мариной уходят «прошвырнуться» (двадцать пятого декабря – куда?), я иду в ванную смыть макияж, нахожу в мамином шкафу что-то домашнее, растягиваюсь на диване и кладу ей ноги на колени.

Приятно быть с ней вдвоем. Я закрываю глаза и беззаботно думаю, что мы даже подарки не развернули. Да и кому они нужны? У нас были дела поинтересней. А теперь я даже готова заснуть. Но мама – наверное, ощутив между нами эту волшебную доверительность, – осмеливается спросить:

– Я слышала, Беатриче пропала… – Она замолкает. – Надеюсь, с ней ничего не случилось. Ты знаешь что-нибудь?

Мы ни разу не говорили о Беатриче с того лета. Но я знала, что мама, так же как и отец, продолжает воодушевленно следить за ней в интернете, хоть и мне об этом не сообщает.

К своему удивлению, я не испытываю раздражения, неудовольствия. Отвечаю даже весело:

– Ну что с ней может случиться, мама? Ее даже из пушки не убьешь. Весь мир взорвется, рухнет, метеорит ударится об землю, а она – можешь мне поверить – будет на том же месте, на поул-позишен, все такая же непобедимая…

– А ты внимательно рассмотрела ее последнюю фотографию? – прерывает мама.

– А что? – смеюсь я. – Разве она не была такой же кудрявой, элегантной и безупречной, как всегда?

Мама, потянувшись к телефону, качает головой:

– Нет, милая, посмотри-ка.

Я сажусь, придвигаюсь к ней. Мама открывает твою страницу, увеличивает изображение, которое ты опубликовала девятого декабря, и указывает пальцем на деталь, которую хотела показать мне, а я недоверчиво таращу глаза, прекратив смеяться и дурачиться. У меня перехватило дыхание: как я могла не заметить?

– Узнаешь ее?

«Эрмес», коллекция осень-зима 2007 года. Винный цвет. Чистый фетр. Последний подарок, который я сделала тебе на день рождения, на виа Маскарелла. Конечно, я узнаю ее. И помню, как мне было плохо, потому что я в жизни еще столько денег не тратила, а ты не снизошла до того, чтобы надеть ее хотя бы раз.

– Я сразу заметила, – продолжает мама, – мгновенно. Потому что этой шляпой, как и всем заказом «Эрмеса» в ту зиму, занималась я. Прошла всю цепочку, от ткани и до последнего шва.

Она испытующе глядит на меня, пытаясь понять, что я чувствую. Я прячу лицо, не отрывая глаз от фотографии – от тебя, улыбающейся в своем обычном стиле, столь безапелляционно на первом плане, что блекнет любое место, любой фон, пейзаж; винный цвет шляпы просто прожигает объектив, и я не могу понять, как же он мне сразу не бросился в глаза – или потом, когда я смотрела газеты, телевизор. Что я вообще видела в тебе все эти годы?

– По-моему, тут сообщение для тебя, Элиза, точно. Она надела эту шляпу перед тем, как исчезнуть, чтобы сказать тебе что-то.

Я перевожу взгляд на маму и думаю, что она права. Я растрогалась, разволновалась, как будто я снова в лицее и Лоренцо, к примеру, написал на стене: «ЭЛИЗА, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ» или посвятил мне песню на радио. Хоть никто и не смог бы прочесть твое послание, ты отправила его мне, Беатриче. Обнародовала его.

– Чистый фетр, – повторяет мама, – суперроскошная шляпа.

– А что такое фетр? – спрашиваю я.

Я действительно не знаю, и мне вдруг кажется важным понять, из чего сделана эта шляпа, понять ее физическую суть, ее материал.

– Ты правда хочешь знать? – мама засмеялась. – Никто сейчас уже таких вопросов не задает.

– Да, – упорствую я. – Скажи.

– Это валяный кроличий пух.

* * *

Когда звонит телефон, на этот раз мой, я спокойно поднимаюсь, беру его, не взглянув на экран, потому что в этом нет нужды, и удаляюсь на кухню.

Закрываю за собой дверь, подхожу к окну, выходящему на балкон. Глядя на огоньки железной дороги, на бетонный внутренний дворик, на все свое детство, я отвечаю:

– Добрый вечер, Ребора.

– Добрый вечер, – отвечает он, – что вы решили?

Наконец-то я ощущаю уверенность. Я знаю, что делать. Провожаю глазами последний поезд на метане, отходящий от станции в сторону черной и недвижимой равнины, и слышу, как мой голос произносит эту дикость:

– Да, я хочу с ней встретиться. Но только при условии, что она сама меня попросит.

– Хорошо, – соглашается Ребора, – я сейчас же передам.

Он дает отбой. Я продолжаю стоять у балконной двери, сжимая в руке телефон. Ясное небо усыпано звездами. Я начинаю считать их. Не добираюсь до ста. Телефон снова звонит.

«Номер не определен» – написано на экране.

И эта неопределенность – ты.

Я отмечаю, что ты не заставила себя ждать.

И что я не готова.

Я отвечаю на звонок, подношу телефон к уху, но я совершенно не подготовилась к тому, чтобы снова услышать твой голос в трубке.

– Привет, Эли.

Рыдание подступает к горлу против моей воли.

Но я сдерживаю его. Отвечаю тебе:

– Привет, Беа.

– Слушай, – продолжаешь ты, и твой голос звучит в точности как в четвертом классе лицея, словно я слышу его в трубке городского телефона, в квартире отца. Но потом ты замолкаешь, делаешь паузу, и это означает, что двадцать лет все-таки прошли.

Я слышу твое дыхание, и это невыносимо; я ощущаю твое напряжение вместе со своим, и хорошо хотя бы, что ты меня не видишь, потому что я еще и дрожу.

– Слушай, – повторяешь ты, чтобы обрести устойчивость, и поскольку ты все та же, то быстро берешь себя в руки, пресекаешь колебания и сбрасываешь бомбу: – Что ты делаешь на Новый год?

Мне нужно защищаться, но ты разоружила меня прежде, чем я успела подумать об этом. Я, безоружная, отвечаю:

– Ничего.

Что, в общем, правда, если не считать игры в лото с отцом и Валентино в ожидании полуночи.

– Отлично, тогда такое предложение: встретимся тридцать первого и вместе встретим Новый год. Ты и я.

Передо мной за секунду пролетают все эти королевские вечеринки, которые ты организовывала в предыдущие годы – в Санкт-Морице, на Мальдивах, в Беверли-Хиллз; все эти страницы в иллюстрированных журналах, где потом бесконечно мусолили твои наряды, твоих гостей. И мне становится смешно:

– Хочешь провести вместе Новый год? Это шутка такая?

– Вовсе нет, – раздраженно осаживаешь ты. В твоем голосе теперь полная отчужденность, которая ставит меня на место, определяет дистанцию, напоминает, что ты – Беатриче Россетти, самая известная в мире женщина, а я – никто.

– Где будет вечеринка? – спрашиваю я серьезно.

– В берлоге.

– В той самой?

– Ее так и не продали, не вывезли оттуда ничего. Даже пломбы не сняли. Там все точно так же, как и в две тысячи третьем.

– Так ты сейчас в Т.?

– В берлоге в девять вечера, – подытоживает она, уклонившись от ответа, и перед тем как положить трубку, вдруг прибавляет: – Рада тебя слышать.

Я стою с телефоном в руке, гляжу на него и думаю: «Ну молодец, Элиза, поздравляю. Более десяти лет борьбы против нее, более четырехсот страниц бок о бок с ее призраком, и что в итоге? Взяла и капитулировала? “Да, – сказала ты ей, – сию минуту”. Словно только этого и ждала. Но разве ты не должна была мстить? Предъявить ей счет?»

Я оставляю телефон на столе. Не хочу сидеть дома. Ее последние слова щекочут в груди, разбегаются по телу. Щекотка болезненная, но прекрасная.

Не могу отрицать, что я счастлива. Довольно ломать комедию. Кто еще из нас двоих больше притворялся за эти тринадцать лет? Не важно, это не соревнование. Я знаю только, что не хочу накрывать на стол, готовить, мыть посуду. Заглядываю в гостиную и спрашиваю у мамы:

– Сходим в «Луччолу», съедим по пицце?

Мама улыбается; на секунду я снова вижу ту молодую женщину, которая водила меня в пиццерию субботним вечером, и этой иллюзии достаточно. Мы одеваемся, красимся, обуваем каблуки, словно бог знает куда собрались. Потом садимся в машину, и я веду.

Потому что теперь я стала взрослой.

31

Практика повторного сближения

Морской пролив между островом и сушей в этом месте великолепен, ослепителен, словно только что создан природой.

Вода кажется темно-синей из-за глубины, но солнце освежает ее, искрясь на поверхности, орошая ее светом. Мыс на Эльбе переглядывается с мысом на континенте – они так близко, что, кажется, вот-вот соединятся. Я высовываюсь за балюстраду: сколько там километров? Три, четыре? Ничтожная, но непреодолимая дистанция, отделяющая ту жизнь, что у тебя есть, от той, о которой мечтаешь.

Я сажусь на пьяцце А., балансируя между тем, что уже написала, и будущим. Сейчас девять утра тридцать первого декабря. Последний день года и, как мне кажется, всего прошлого. Валентино проснулся рано и настоял на том, чтобы мы все втроем «хоть раз» позавтракали в кафе. Я не смогла отказать, но предупредила: «Мне нужно кое-что сделать, я присоединюсь к вам позже». Сын оседлал велосипед, чтобы ехать к отцу, а я отправилась пешком с легким чувством вины.

«Кое-что» на самом деле означало посидеть здесь, на скамейке для влюбленных, которых я в лицее ненавидела, и посмотреть на пролив, на плывущие по нему корабли. Снова впустить в свою голову этрусков, Гомера, мифы, которые нам рассказывала Марки на эпической поэзии, и то, как мы с Беа валялись днем в кровати, изучая их.

Взросление – это предательство, я подтверждаю.

Я с трудом отрываюсь от этого вида. Пересекаю площадь, поднимаюсь по корсо Италия. Каждый вид на улочку с морем в конце, каждый открытый магазинчик, каждая вывеска воскрешают в моей памяти то, какими мы были вместе. Я распахиваю дверь бара «Коралло», где назначен завтрак, и взгляд тут же падает на пустое место, где нам полагалось сидеть и махать шашкой, согласно предсказаниям Беа – еще никому не известной хвастунишки, менеджером которой я должна была стать. И только потом я замечаю Лоренцо и Валентино; они приветствуют меня и улыбаются.

– Слава богу, что отец тебе наконец надоел, – шучу я и подсаживаюсь к ним. Тянусь поцеловать Валентино, но он фыркает: не хочет перед Лоренцо.

А тот, как всегда, элегантен: шерстяной пиджак, вельветовая рубашка навыпуск, джинсы. И вежлив. Любезничает:

– Он скучал без тебя, хоть и не хочет признаваться. Он говорил тебе, что мы были на лодке?

Я никогда не бываю элегантной, но вот вежливой – всегда:

– Да, говорил, он был в восторге.

И можно было бы поздравить себя с тем, какими мы стали, в каких предусмотрительных и дипломатичных родителей превратились, если бы не демон внутри меня, который этим утром был способен купить бутылку водки и предложить ему выпить ее под дубом.

Валентино смотрит на меня:

– Ну, тебе не на что жаловаться, мама. Всю неделю перед Рождеством холодильник пустой, дома бардак, а ты только пишешь и пишешь. Даже ночью слышно было, как ты стучишь по клавишам. Я бы мог сходить на концерт Массимо Периколо, вернуться в шесть утра, а ты бы не заметила.

– О, да? – веселится Лоренцо. – Значит, ты правда что-то скрываешь. Я сразу понял в тот вечер у тебя…

Я деревенею. Не знаю, как защититься от этих инсинуаций, и потому отворачиваюсь к стойке:

– Вы что будете?

Потом встаю из-за стола и сбегаю к витрине с десертами. За спиной раздаются заказы вперемешку со смешками и предположениями насчет того, что у меня там в компьютере. Я разглядываю круассаны, пирожные. Размышляю над тем, что сейчас сказал Валентино. В его голосе не было укора, но стрела попала в цель. «Ты забросила меня» – вот его послание, и не слишком между строк. При том что ему почти тринадцать, а не пять, и он слушает типа, чье имя означает «опасность». Но таковы дети, они должны уходить, отдаляться, а тебе нельзя, ни на миллиметр.

Подходит бариста, я заказываю бриоши, два кофе и сок. Оказывается, в последние десять дней я впервые не ставила сына на первое место. У меня было другое дело, более важное. И это «более» звучит чудовищно.

Я вспоминаю кассету с «Лиловоснежками» и снова вижу, как они зажигают на сцене.

Сколько раз я сама ощущала нетерпимость, злобу к Валентино, хоть и не доходила до того, чтобы швырять его на угол стола? Потому что чувствовала, что меня душат, подавляют. Потому что приходилось отказываться… От чего?

Я забираю поднос, осознавая, насколько сильно боюсь ответа на этот вопрос.

* * *

После завтрака Лоренцо предлагает прогуляться:

– Слишком хороший день, чтобы терять его.

Он застал меня врасплох, и я, как и несколько часов назад с сыном, не могу выдвинуть никаких возражений. Я позволяю вести себя. Мы идем рядом, словно настоящая семья, хотя, очевидно, таковою не являемся. Кто-то узнает нас, бросает косой взгляд: безобразие все-таки выставлять себя напоказ.

Мы углубляемся в лабиринт улочек. Я замедляю шаг, разглядывая каменные рыбацкие дома, поразившие меня еще в мой первый приезд в Т.; балконы с развевающимися, точно флаги, джинсами, носками, простынями; детей на террасах, столпившихся вокруг телефона и играющих на нем впятером. Я отстала от своих спутников и, взглянув вдоль улицы, вижу, что Лоренцо с Валентино уже далеко впереди. И что они одинаковые.

Цвет волос тот же. И высокий рост, и широкие плечи, и походка. Я ощущаю их близость, их мужскую солидарность. Но не чувствую себя изгнанной из их общества. Лоренцо – хороший родитель, живущий в Париже; он участвует в воспитании, но в основном издалека, и его легко идеализировать. А я – родитель-зануда, мать, которая всегда здесь, всегда к вашим услугам. Терплю гримасы, проглатываю бранные слова и захлопнутые двери. Но мне смешно глядеть на себя его глазами. Хочется сказать: как же ты ошибаешься.

Мы оказываемся на пьяцце Марина. Осознав это, я тут же поворачиваюсь к зданию Пасколи, словно страшась не увидеть его на своем месте. Но оно по-прежнему там: разваливающееся, разъеденное непогодой, всеми покинутое. Лоренцо показывает на него и смеется:

– Элиза, помнишь его?

Что за дурацкий вопрос. Я строю гримасу в ответ.

– Я прямо вижу тут твой «кварц» со средним пальцем над задней фарой.

Я оглядываю заброшенную парковку для скутеров, и меня против моей воли затопляет ностальгия. Валентино прикалывается над нами; он даже понятия не имеет, что такое «кварц». Не может вообразить нас подростками в этой школе. Хоть нам всего слегка за тридцать, для него мы две развалины из прошлого века, которые ничего не понимают. Он удаляется в сторону порта, оставив нас вдвоем. Я поднимаю голову и одно за другим осматриваю окна на втором этаже, пытаясь вычислить свой класс.

И, не удержавшись, говорю Лоренцо:

– Да, писательницей я не стала. Но, знаешь, я все-таки, наверное… – Меня пробирает озноб от этой рисковой выходки. – Наверное, написала кое-что.

– Кое-что? – спрашивает он, подходя ближе. – В смысле, тот роман, который всегда хотела написать?

Мы стоим совсем рядом, но я не отступаю. Все прошлые годы я запрещала себе всякую фамильярность, сохраняла полный контроль над дистанцией. Но теперь больше не хочу. Не нуждаюсь.

– Роман – это слишком сильное слово. Лучше будет сказать – выпустила пар; это было некое освобождение.

– От чего?

Я замолкаю, потому что сама точно не знаю. Мы оборачиваемся проверить Валентино: он на причале возится с сетями, пытается завязать знакомство с рыбаком. Я направляюсь к нему, Лоренцо следом. Сегодня праздничный день, последний в 2019 году, и гавань потихоньку заполняется гуляющими, которые, как и мы, греются на солнце. Рыбак не прогоняет Валентино, а даже приглашает его на свою лодку, показывает снасти. Я решаю не звать его.

Вместо этого я наблюдаю за людьми – как они идут, спокойно, беззаботно; куртки повязаны на поясе или накинуты на плечи, потому что воздух теплый, несмотря на зимнее время. Вот как будто знакомая фигура – очень высокая, с темными волосами. Я останавливаюсь. Он приближается, и я понимаю, что точно знаю его. Отрастил бороду, идет под руку с девушкой, а другой рукой толкает коляску с девочкой лет двух; впереди бежит вприпрыжку еще ребенок, ненамного старше.

Я машу руками:

– Габриеле!

Он останавливается, прищурив глаза. Потом тоже узнает меня и улыбается в ответ. Может, не стоит тебе этого говорить, но я очень рада, что он общается все в той же веселой, непринужденной манере, что он завел семью. Что жизнь продолжается, Беа, даже без тебя.

Мы обнимаемся.

– Элиза, ты вообще не изменилась!

– Ты тоже, ни капельки!

Мы лжем – вблизи прекрасно видно, что мы уже не те дети из мансарды. Подходит Лоренцо, они хлопают друг друга по плечу. Габриеле представляет нам Джизеллу, свою жену. Дети, имен которых я не помню, очень на него похожи. Габриеле рассказывает, что он теперь работает в «Коопе» и по-прежнему живет в центре, но не на пьяцце Паделла: тут он бросает на меня долгий взгляд, полный тайного смысла. Взгляд лукавый, но чистый, полностью свободный от обвинений и сожалений.

Он переварил тебя, Беа. Я сразу это поняла. Мы не упоминаем о тебе, в этом нет никакого смысла. Мы тут со своими обычными жизнями говорим о том, что как бы там ни было, а мы справились. Говорим о кредитах, о праздниках, о детях. Что ты знаешь обо всем этом? Что об этом знает тот парень-модель с укладкой, который несколько дней назад говорил о тебе по телевизору, притворяясь, будто его сердце разбито? Какое-то время мы беседуем там, в порту. Я показываю им Валентино вдалеке: он в своих исследованиях тем временем залез в другую лодку, с другими рыбаками, и походит на молодого Одиссея.

Думаю, что встреча с Габриеле – это знак. Потому что до сих пор, возвращаясь в Т., я его ни разу не встретила. До сих пор я старательно обходила стороной пьяццу Марина и корсо Италия, потому что не отваживалась вспоминать тебя.

Я оглядываюсь вокруг: солнце стоит высоко, укрепившийся над морем старый город весь светится, лицей так сияет, словно его заново покрасили. Да, верно: часть меня так в нем и осталась. Но я чувствую, что пришло время изменений.

* * *

Мы с Лоренцо пробираемся мимо лодок и дремлющих на них котов, в основном молчим или говорим о Валентино, а тот не обращает на нас внимания и постоянно ускользает из поля зрения.

Мы не трогаем его.

Я медлю среди пирсов, хотя уже полдень и папа ждет нас к обеду, хотя гулять с Лоренцо странно и я чувствую себя не в своей тарелке. Я не хочу возвращаться домой. Боюсь, что в моей старой комнате время остановится. Что я начну суетиться в ожидании девяти вечера.

Я страшусь того, что будет после обеда. Страшусь этих часов перед шкафом, мучительного вопроса: что надеть? Действительно, что же выбрать на встречу с королевой стиля? В чем предстать перед ней? В брюках, в юбке? Следовало бы срочно купить какое-нибудь платье, возможно, что-то элегантное. Да, и тогда она подумает: ага, нацепила маленькое блестящее платье, которое ей не идет, потому что не уверена в себе. Или, если я пойду вырядившись как обычно: как можно двадцать лет носить одни и те же свитера? Ненавижу эти метания на тему моды, потому что обо мне одежда не говорит, не раскрывает меня, и вообще, у меня лучше получается писать о себе, чем думать, во что одеться.

Над нами по шоссе проезжает машина с музыкой на полную громкость, останавливается на светофоре. Из приоткрытого окошка явственно доносится «Салли», и я выныриваю из своей тревоги.

Смотрю на Лоренцо и понимаю, что мы думали об одном, поскольку он спустя мгновение спрашивает:

– Может, после смерти обещания теряют силу? Как думаешь?

– Какие обещания? – спрашиваю я на ходу.

– Кристиан. Помнишь, как они с твоей матерью приехали навестить нас на виа Маскарелла, и я вызвался проводить его в Дзокку искать Васко Росси?

Я останавливаюсь:

– Конечно, в тот вечер я была зла как черт. Утром вы поехали туда, но мы с мамой были слишком заняты своими проблемами и ничего у вас потом не спросили.

Лоренцо улыбается. К несчастью, он все так же красив, а красота – это такая ложь, от которой нет спасения.

– Хочешь узнать, как все прошло?

– Не встретили же вы его в самом деле?

– Мы прочесали всю Дзокку, каждый сантиметр. Это, конечно, не столица, но час мы потратили, и Кристиан…

– Называй его Кармело.

– И Кармело у всех там спрашивал: «Где живет Васко? В какое кафе он ходит?» Ну, ясно было, что нам вряд ли повезет. Но, я тебе клянусь, когда мы уже собирались сесть в машину и ехать домой, мы увидели его.

– Да ты что!

– Я бы тебе тут не рассказывал через столько лет! Он откуда-то вынырнул и пошел через парковку, словно видение. И я, честное слово, никогда еще не видел, чтобы мужчина так волновался. Кармело бросился обнимать его, пожимать ему руки, наговорил бог знает чего. Я стоял поодаль: слишком интимная была сцена. Потом, когда мы сели в машину, Кармело признался, что после такого великолепного подарка он настолько счастлив, что можно уже и умереть. Может, он уже знал, что болен. И заставил меня пообещать не говорить никому, потому что такую важную вещь следует хранить в секрете.

Мне хочется обнять его, хоть это и сумасшествие. Все же я беру его за руку. Он смотрит на меня. Я думаю, какой же это на самом деле абсурд. У нас есть сын, мы лишили друг друга девственности под дубом, Лоренцо захотел присутствовать при родах и поддерживал мне голову… Но сейчас я выпускаю его руку, потому что мы оба смутились.

– Слушай, – говорит он, – почему бы нам не выпить кофе на днях? Вдвоем, я имею в виду. Ты мне расскажешь, о чем писала.

Раньше я бы, даже не раздумывая, отказалась. Мне нужно работать, нужно сходить с отцом куда-то. Теперь же я, подумав с полсекунды, отвечаю:

– Хорошо. Но сначала сделай мне одолжение.

– С удовольствием, – кивает он.

– Побудь сегодня вечером с Валентино. И с моим отцом, если тебе не трудно, чтобы они не сидели одни.

Лоренцо взирает на меня в таком изумлении, что даже не отвечает.

– Можешь вместе с ними встретить Новый год? – настаиваю я.

– Да, я должен был идти на ужин, но я могу отменить, это не проблема. А ты что делать собралась?

Я чувствую такой прилив адреналина, словно у меня в планах какая-нибудь кража, или побег, или революция.

– Не могу сказать. Это секрет.

32

Дружба до гроба

Берлогу мы открыли случайно, тайком прогуливаясь вдоль изгороди по виа Леччи в какой-то из тех дней, когда Беа запретили выезжать на скутере: ее мать так боролась против наших встреч.

Я припарковалась за две улицы от них, чтобы мой «кварц» точно не было видно, а Беатриче выскользнула из дома под предлогом пробежки. Мы прошли последние достроенные виллы, дальше было штук десять заготовок – пустой прямоугольник с редкой порослью и бетономешалкой в центре.

И тут мы его увидели. Дом на отшибе, наполовину скрытый стройкой, к которому от виа Леччи вела узкая неасфальтированная дорога. Не сговариваясь, мы инстинктивно свернули на нее. Приблизились к дому, поднялись на цыпочки и взглянули через изгородь на сад, превратившийся в джунгли, и на опечатанную дверь.

Мы сразу решили, что должны туда зайти. В те дни – в разгар весны 2002-го – наша дружба бешено набирала обороты и требовала новых завоеваний. Правда, потом Беа предложила позвонить Габриеле и все испортила.

Они реже виделись с тех пор, как Джин стала болеть, и такое гнездышко рядом с домом было бы идеальным вариантом. Но я не могла позволить, чтобы кто-то еще делил это убежище с моей подругой, и закатила сцену.

«Не впускай его сюда, – потребовала я. – Это будет наш секрет. Твой невозвратный взнос в котел нашей дружбы». Я живо помню, как Беа улыбнулась с садистским удовлетворением: «А что ты мне дашь взамен?» Я, подумав, торжественно ответила: «Я перелезу первая. – Потом подняла планку: – Разобью камнем стекло и заберусь в окно. – И прибавила отчаянно, поскольку было видно, что я ее не убедила: – А если мы решим там тусоваться, то я сделаю уборку».

Только сейчас, ослепляя фарами своего «пежо» выстроившиеся в ряд виллы – все одинаковые, погруженные во тьму и уже постаревшие, хотя лет им примерно столько же, сколько и нам, – я сознаю, что это было самое открытое проявление любви за всю мою жизнь: пробираться в тот дом, цепляя головой паутину и замирая с подкатившим к горлу сердцем от каждого скрипа.

Я сворачиваю на неасфальтированную дорогу, сбавляю скорость, чтобы объехать ямы. Мне приходит в голову, что кто-нибудь может увидеть меня, и я выключаю фары – глупость, конечно, но иначе мне совестно. Я паркуюсь перед калиткой, но не нахожу в себе смелости выключить мотор.

Берлога недвижимо покоится в тишине. Невозможно поверить, что, пока весь мир ищет тебя, ты просто здесь отсиживаешься.

Мне кажется, что это шутка, как тогда с джинсами, – ты на такое способна. Тонкий серп луны не освещает ни дом, ни окрестности. Я внимательно оглядываю стены, окна и наконец замечаю точечки желтого света рядом с оконной рамой, а это значит, что внутри горят лампы или свечи. Что внутри – ты.

Я поворачиваю ключ, и двигатель затихает. Глядя в темноту за лобовым стеклом, я говорю: «Привет, Беа». Тон выходит суровый, похоронный. Пауза на запятой слишком акцентированная, нехорошо. Ты не должна сразу же догадаться, что я пришла с войной.

Пробую снова: «Привет, Беа!» Теперь я слишком сильно улыбаюсь, с восклицательным знаком переборщила. Не могу я ничего изобразить, когда это действительно требуется. Делаю еще две попытки, прибавляя фразы, которые бережно хранила для тебя несколько дней, вернее, лет. Однако уже 20:57, хватит этих глупостей. Я зажигаю свет в салоне, бросаю финальный взгляд в зеркало: я подвела глаза и карандашом, и тушью, и даже тени наложила, как ты меня учила. Ни разу в жизни так не красилась.

Выхожу из машины, и меня подталкивает порыв ветра. В руках я держу два пакета: в одном – лучшее шампанское, которое я могу себе позволить, в другом – микс разных пицц и салатини из пекарни вроде того, что я заказывала на празднование дня рождения Валентино.

Калитка открыта, я вхожу. Слушаю свои шаги по дорожке; наверное, ты тоже их сейчас слушаешь. Я подхожу к разделяющей нас двери, и во мне поднимается сомнение: пицца на ужин – ужасно нелепо, да и кюве брют не бог весть что по сравнению с тем, что ты обычно пьешь.

Я мысленно пробегаюсь по своей одежде: черная кофточка с вырезом, облегающие джинсы. Делаю вдох. Смотрю на свои красные туфли – единственное, что у меня есть приличного на каблуке. Я в итоге отбросила все амбиции, кроме одной: не показаться тебе с первого же взгляда похожей на синьору Марки. Переступаю с ноги на ногу, чтобы не рухнуть вниз. От страха разочаровать, встретиться с тобой лицом к лицу. Я вдруг испугалась тебя, реальности. Но еще я тебя ненавижу, и так сильно, что намерена сказать тебе в лицо: ты всего лишь видимость, Беа, всего лишь гора.

Я стучу и жду.

* * *

Дверь тонкая, и я должна была расслышать сквозь нее хоть какой звук, пока ты идешь, уловить какое-то движение, но нет. Смотрю по сторонам, коротая время, воскрешая в окружающей темноте оставленные здесь воспоминания. Свистящий в ветвях мистраль, запахи леса и травы воскрешают в моей памяти тебя в тот момент, когда мы с тобой тут виделись последний раз. В тренировочном костюме, в кроссовках, без макияжа, с седым волосом на голове, с печатью боли, наложенной на тебя болезнью матери. И мое сердце немного смягчается.

Раз ты вот так исчезла почти на месяц, тут должен быть какой-то печальный мотив – депрессия, наркотики, страшный диагноз. Я все еще люблю тебя, в глубине души. И у меня есть инструмент – литература, не мишура какая-нибудь, – чтобы помочь тебе. Я ощущаю себя более сильной. Совершаю эту непростительную, грубейшую ошибку.

Дверь внезапно распахивается, и открываешь ее не ты.

А Беатриче Россетти.

Мало того: передо мной, возвышаясь сантиметров на двадцать и распространяя вокруг себя свечение, стоит не просто какая-то Россетти, а ее самая лучшая версия – для бала Мет-Гала, для Канн, для торжественных случаев. И не на фотографии, а вживую. В полную величину. И я словно бы уменьшаюсь в размере: меня положили на лопатки, я совершенно не готова видеть, как хлопают эти длинные ресницы, как сокращаются мускулы лица, как рот нарушает неподвижность знаменитой улыбки, извергая этот голос: «Элиза, рада тебя видеть!»

Я с трудом держусь на ногах.

Сжимаю в руках пакеты.

Беатриче смягчает тон:

– Заходи, а то простудишься.

Я вхожу, закрываю за собой дверь. Продвигаюсь по комнате, которая, помнится, должна быть кухней. Я словно иду по валикам в комнате страха в луна-парке, пол выскальзывает из-под ног. Я вижу рассеянный свет, ощущаю тепло, которое не согревает, но не могу ничего разглядеть, потому что мой взгляд прикован к ней.

Какой там спортивный костюм, боль, депрессия. Ты ведь немножко надеялась на это, а, Элиза? И глянь, как она тебя обвела. В сотый уже раз.

Она тоже изучает меня. Вернула свою непроницаемую улыбку и направила ее мне в лоб, прямо между глаз. Я, наверное, должна сказать что-то, придумать какой-то ход и освободиться. Но я не могу – я парализована. Я еще никогда не видела такого представления вживую.

* * *

А теперь я вам расскажу, как она была одета. Или, лучше, как она укрыла себя. Вернее, приоткрыла. Как те восхитительные цветы, что прямо-таки взрываются по весне. Или как дикие животные, которые вдруг выпустят когти, обнажат клыки, поднимут дыбом шерсть, хвост. И я не могу понять, красота это или свирепость.

Каскад темных кудрей спадает на плечи и обнаженную спину. Россетти ведь никогда не мерзнет, даже в нежилом доме в разгар зимы. И пока я ежусь в своем пальто, она стоит с расслабленными руками – одна уперлась в бок, другая лежит на спинке дивана; поза отчасти естественная, отчасти отрепетированная, но в любом случае – королевская.

Ее лицо – произведение искусства. Назвать это макияжем язык не поворачивается. Скорее, это красочная венецианская маска. Она похожа на куклу тончайшего фарфора – волшебное существо, которое раньше временами искрилось в ней, теперь излучает непрерывный поток ослепляющего света. Золотые тени. Бриллиантовая пыль на скулах. Алая помада. Такой контраст между сиянием и тенью, между грацией и силой бывает лишь у литературных героинь, не существующих в природе.

И потом платье. Что за платье! Как его описать? Оно сияющее. Словно сделано из чешуек какой-нибудь сирены, воспламененных солнцем и водой, и пришито к телу как вторая кожа, и такого же сумасшедше-изумрудного оттенка, что и глаза. Разрез открывает левую ногу от щиколотки до паха. Небольшой шлейф удлиняет и без того высокую фигуру. Окажись мы на красной дорожке, и то это было бы слишком, а уж в берлоге – тем более. И туфли хрустальные. Не буквально, конечно, но эффект именно такой, и каблук-шпилька в три раза выше моего. Она словно Золушка-экстремал на балу, а я со своим низким каблуком и в красных туфлях – Дороти Гейл, унесенная ураганом.

– Потрясающе, да? Я знаю. Жаль, что в сеть это не выложу, набрала бы три-четыре миллиона лайков. – Загадочность ее улыбки нарастает, и я, кажется, вижу все ее белоснежные сверкающие зубы. – Но я выбрала его не для других, а для тебя.

Я заставляю себя сделать какой-нибудь жест, все равно какой.

Замечаю, что пальто до сих пор на мне, а пакеты в руках. Ищу, куда бы их положить. Беатриче опережает меня:

– Можешь положить на стол, спасибо.

Ее отшлифованный любезный тон коробит меня.

Я думаю, что на ней моя годовая зарплата, а я до сих пор еще слова не вымолвила. Ты же в университете преподаешь, говорю я себе, нельзя вот так пасть без борьбы. Я ставлю на стол вино, пакет с набором закусок. Теперь я вижу, что повторила нелепую идею отца, когда он организовывал наш первый совместный полдник, и без того непростой. Стянув пальто, я отчетливо произношу:

– Ты очень красивая, Беатриче. Но ты же знаешь, что я ценю другие вещи, не одежду.

Ее улыбка разгорается.

– Но ты сегодня разоделась. Даже попробовала растушевать тени по веку. Как я тебя учила тогда, помнишь? Когда ты тайно заехала ко мне перед своим свиданием.

Как она может помнить такое? Я пытаюсь взять себя в руки, сканируя комнату, осматриваясь. Разглядываю стол: все тот же, из ДСП, что и в 2002-м, но кто-то – сложно вообразить, что сама Россетти занималась этим, – поставил возле него стулья. Он накрыт одновременно и небрежно, и с претензией. Бумажные салфетки и льняная скатерть; пластиковые тарелки и хрустальные бокалы. Рядом с моей пиццей я замечаю коробочку с суши, которые я никогда не пробовала, из-за чего Валентино и Лоренцо меня постоянно подкалывают. Этикетка на бутылке в ведерке со льдом гласит: «Дом Периньон 2000 розовое».

Я вижу, что кухня в целом не изменилась: отколотая плитка, сломанный диван, – но добавились подушки и картины на стенах. Рассматриваю расставленные тут и там торшеры, раскаленный электрический обогреватель и, проследив взглядом за проводами, обнаруживаю генератор в углу рядом с плитой.

Тянусь за своим кюве. Теперь, увидев «Дом Периньон», я хочу спрятать его подальше. Беатриче снова читает мои мысли:

– Можно поставить его на подоконник охлаждаться.

Она показывает на окошко в ванной – то самое, которое я разбила, чтобы залезть сюда в самый первый раз, по-прежнему небрежно прикрытое тканью. Но смотрит оно в ночь, на сверкающую в небе Венеру, а вот окна в кухне закрыты плотным картоном.

– Беатриче, – в ужасе говорю я, – ты что, все это время скрывалась здесь, как глава картеля?

Она хохочет. Подходит к картонке, которую я принесла, приподнимает край, заглядывает. Вздыхает, словно говоря: «Только тебе могло прийти в голову принести эту выпечку». Потом смотрит на меня и очень спокойно отвечает:

– Я прихожу сюда только днем. Здесь я расслабляюсь, могу подумать. Я обустроила этот дом немного, добавила комфорта, не предавая изначального духа. – Она подмигивает. – Но наверху электричества нет, так что ночую я у своих, сплю в своей старой комнате. Кто бы мог подумать, да?

– Ты живешь с отцом?

– Временно. Он болен, у него опухоль. Когда Костанца сказала мне, я почувствовала, что должна приехать помириться. – Ее лицо на секунду омрачается. – Но вообще я не из-за него вернулась. Еще десять дней назад я находилась на потрясающем курорте в Омане.

– Сожалею насчет твоего отца.

Я не знаю, что еще сказать, и потому иду в ванную поставить шампанское на подоконник. Я растерялась оттого, что Оман, опухоль и берлога переплелись в одной истории. И уже начинаю жалеть, что пришла. У меня нет ничего общего с этим человеком; мы никогда не знали друг друга. Но все же после своей двухнедельной писанины я считаю, что она должна дать мне объяснение. Поэтому я решительно возвращаюсь в кухню. И обнаруживаю Беатриче, сражающуюся с бутылкой шампанского.

Для надежности она зажимает «Дом Периньон» коленями. Но бутылка, коснувшись ткани, – что это, металл? пойди пойми, из чего сделано платье, – начинает скользить и едва не падает на пол. Беатриче с забавной гримаской сдувает с лица локон.

– Может, стоит придержать его до полуночи? – вырывается у меня.

– У меня еще есть, не волнуйся.

– Но это двухтысячного года.

Беатриче косится на меня:

– Молодец, по-прежнему все подмечаешь.

Она снова принимается за пробку, но очевидно, что шампанское ей всегда открывал кто-то другой. Ее неуклюжесть настолько грациозна, что мне становится не по себе. Даже когда ей не удается что-то сделать, она все равно выглядит великолепно. Не теряет самообладания, ироничности. Меня все это раздражает до такой степени, что я подхожу к ней и пытаюсь помочь, желая положить конец комедии и выпить уже наконец: мне сейчас это ох как нужно.

Однако я недооценила эффект от близости ее тела. Мы касаемся друг друга, вместе кладем руки на бутылку, наши пальцы встречаются, и этот неожиданный контакт слишком интенсивный, непринужденный. Пробка вылетает, шампанское убегает и заливает нам ноги. Мои замшевые красные туфли испорчены. Но взвиваюсь я не поэтому.

Что я здесь делаю? Пришла, чтобы надо мной посмеялась вот эта? Чтобы бросила мне в лицо свое превосходство – она самая красивая, самая богатая, самая известная?

– Зачем ты меня позвала, Беатриче?

Голос у меня вышел очень суровый.

Я не двинулась, но все тело так напряглось, что, наверное, тронь – и сломается.

Беатриче сохраняет спокойствие. Разливает шампанское, протягивает мне полный до краев бокал. Показывает на диван с торчащим наружу матрасом:

– Элиза, сегодня же Новый год… Давай сначала сядем, выпьем.

Бросает на меня взгляд, который я понимаю так: «Неужели думаешь, что ты командуешь парадом?» И закидывает ногу на ногу.

* * *

Я хватаю стул – пластиковый, прозрачный, какие сейчас в моде, – и сажусь напротив, на некотором расстоянии. Я злюсь. И на нее, и на себя – за то, что согласилась увидеться, бросила из-за нее сына, а пока писала все это, дошла даже до того, что начала понимать ее, вспоминать о ней с нежностью. И главное – даже сделала ее героиней своей первой книги.

Мы не чокаемся, просто пьем. Долгий глоток напитка из винограда, который зрел, когда мы знакомились на пляже на Феррагосто.

Беатриче поднимает взгляд от бокала:

– Знаешь, я за эти годы много раз искала тебя в интернете, но никогда ничего не находила, даже какой-нибудь групповой фотографии.

– Так ты меня искала! – Я в таком изумлении, что не могу себя контролировать, и тут же начинаю ненавидеть себя за то, что я такая простофиля.

Беатриче беспечно пожимает плечами:

– Я периодически проверяла, не завела ли ты сайт или страницу где-нибудь. И ничего не знала о тебе, пока ты не стала заниматься научной работой. Уж в университетский профиль-то могла фотографию поместить? Зато я прочитала список литературы по твоим курсам: ты выбрала те книги, которые тайком читала под партой на физике и математике.

Наверное, это из-за выпитого: я чувствую, что моя защита еще больше пошатнулась. Насколько далека реальность от того, что я себе воображала?

– А потом, – продолжает она, – когда твой сын получил разряд, я увидела его на сайте «Болонского футбола». Я сразу его узнала, копия Лоре.

Лоре. Я ставлю бокал. Цепенею в приступе ярости.

– Кто тебе сказал, что у меня есть сын?

– Лоренцо, – отвечает она так, словно это очевидно. Я ненавижу безмятежность, с которой она о нем упоминает. – Он написал мне сообщение недели через две после рождения сына. Мы еще какое-то время общались, потом потеряли друг друга.

Моя ярость разрастается, давит горло, она вот-вот взорвется. Вся накопившаяся за тринадцать лет злоба поднимается на поверхность, и я не собираюсь ее усмирять, – напротив, я хочу вылить на нее это сразу, хочу бросить в лицо фразу, которую десятки раз репетировала перед зеркалом и сейчас еще в машине повторяла.

– Ты разрушила мою жизнь, Беатриче.

Я произнесла ее. Тон вышел неправильный, слова прозвучали нелепо.

– Вовсе нет, – возражает она. – Ты преподаешь в университете, у тебя красавчик-сын…

– Я могла бы иметь семью, – прерываю я. – Ты понятия не имеешь, что значит растить сына одной, на какие жертвы приходится идти. Ты, со своей блистательной жизнью, с одной-единственной заботой – быть еще идеальнее, каждый день, каждый час! Какие у тебя могут быть проблемы? Если бы ты не целовала его, – воспоминание еще больше ожесточает меня, – если бы вы оба не предали меня вот так… – Я поднимаюсь, смотрю на свое пальто на спинке стула, на шампанское на столе. Хватаю бутылку, наливаю себе еще. – Нет, я не могу тебя простить.

Беатриче тоже встает, осторожно забирает у меня «Дом Периньон» и наливает себе. Бутылка опустела. Она недоверчиво трясет ее, комически округляет глаза:

– Если ты не против, я пойду схожу за твоей бутылкой. В такой вечер нам обязательно нужно выпить, согласна?

Она проходит мимо меня – веселая, оживленная, словно я сейчас не сказала ничего особенного. Я хочу наброситься на нее, рвать волосы, царапать кожу – сделать то, на что не осмелилась тогда на пьяцце Верди.

Но снова сажусь. И пью, пью. Когда Беатриче возвращается из ванной с моим кюве, то спотыкается и чуть не падает; хватается за стул, смеется. Я не смеюсь. Но понимаю, что мы прикончили бутылку на пустой желудок. Мысли начинают пузыриться в голове. Нужно съесть что-нибудь, вернуть себе ясность, пока не поздно.

Беатриче, видимо, рассудила так же, потому что открывает коробку с суши. Я поднимаюсь на ноги, ощущаю секундный приступ головокружения. Разворачиваю салатини. Мы накладываем себе еду стоя, словно у нас шведский стол. Мы совсем как дети, одна младше другой, возимся с этими пластиковыми тарелками. Глядя, как она позволяет себе взять салатини с сосиской, я немного смягчаюсь: вспоминаю тот день, когда она наелась до отвала у меня дома. Но моя ярость не улеглась, и мне нужны ответы.

Тут Беатриче, поднося ко рту кусочек пиццы, решает, что момент настал.

– Ты единственная там была счастлива, в Болонье, – пригвождает она меня к месту. Голос по-прежнему спокойный, но с ноткой напряжения. – Только ты не хотела понимать, не отпускала нас. Мы столько раз пытались сказать тебе – и я, и Лоренцо, – что нам в другую сторону, что наши пути разошлись, но ты не хотела слушать. – Капля томатного соуса падает ей на платье, но она не обращает на это внимания. – Тот поцелуй был импровизацией, просто вдруг пришло в голову. Я знала только, что не могу больше там оставаться, что я ненавижу эту комнату на виа Маскарелла больше всего на свете.

– Вы могли бы поговорить со мной.

Она берет кюве, открывает – на этот раз аккуратно.

– Нет, не могли. Это было как об стену горох. Стоит мне произнести «Милан» или «Рим», ты перестаешь меня слушать. Ты была отвратительна весь тот год. – Она наполняет бокалы, морщится, фыркает: – Мы что, правда об этом говорим? О том, что было… Сколько лет назад? Двадцать?

Я знаю точную цифру, но молчу.

– В любом случае, – заключает она, снова удобно усаживаясь на диван и сбрасывая золушкины туфли, – Лоренцо, конечно, классный парень, но не мой типаж. Не знаю, с чего тебе взбрело в голову, что мы с ним можем быть вместе. Он – твоя любовь, не моя. – Она устремляет на меня глаза: – Моя любовь – ты.

Я принимаю удар. Сажусь. Делаю глоток.

– Что ты прошептала мне тогда перед уходом, на пьяцце Верди?

Беатриче не понимает.

– Одно слово. Ты сказала что-то перед тем, как отвернуться.

Беатриче напрягается, восстанавливая в памяти эту деталь, колоссально значимую для меня и второстепенную для нее.

– Прощай. Вот что я тебе сказала. Потому что знала, что мы расстаемся.

– И куда ты потом пошла? С Лоренцо?

– Опять Лоренцо! – Она недоверчиво округляет глаза. – Да не видела я его с тех пор, Лоренцо твоего! Мы только в соцсетях иногда переписывались… В ту ночь я пошла к Тициане, помнишь ее? Тициана Селла.

– Как ее забудешь, ведьму эту! Я ее иногда вижу на виа Дзамбони.

– Я ночевала у нее две ночи. Она помогла мне найти новое жилье, выбрать более подходящий учебный курс, организовать все это.

И она рассказывает мне о своем «бизнесе», об этом победоносном завоевательном походе. Я смотрю на часы: почти одиннадцать. Мы здесь уже два часа. Кто эта Беатриче, излагающая мне тут принципы цифровой экономики? В ней нет ничего от моей прежней подруги, ни малейшего намека. Я хочу уйти. Хочу покончить с этой историей.

– Ты мне еще не сказала, почему ты меня искала.

– Потому же, почему и исчезла.

– Но почему? – не отстаю я.

– Я тебе расскажу, обязательно. Просто я не спешу.

Вдалеке слышатся звуки петард.

– А я спешу.

– Уверена?

Она поднимается. Босиком подходит к буфету, открывает ящик, что-то достает. Возвращается и бросает это передо мной на стол.

– Потому что из нас двоих предатель – ты.

* * *

Я проваливаюсь в пропасть.

Это зрелище жжет глаза, душит горло.

– Узнаешь? Органайзер моей матери.

Я не могу заговорить, пошевелиться.

– Вижу, для тебя это сюрприз. Беа стерва, Беа эгоистка, разрушительница отношений, думает только о своем успехе, о нарядах. А в итоге выяснилось, что стервой все это время была ты.

– Я поступила так ради твоего блага, – лепечу я. Но звучит фальшиво даже для меня самой.

– Очень смешно. – Она не садится, остается на ногах. Выпивает еще бокал и постепенно свирепеет. – Ты отобрала у меня мать. И этим определила мое будущее, отняла его у меня. Возможно, если бы я раньше прочла ее дневник… Это я тебя не прощаю.

Я плачу.

И чувствую себя ничтожеством.

– Я его даже не открыла ни разу. – Мой рот набит слезами и стыдом, голос выходит плаксивый, чрезмерно пронзительный. – Ты должна мне поверить, Беа. Я сволочь, я прошу прощения, но я не знала, что это дневник… – Тут в моей голове щелкает, и я тоже встаю; опьянение сняло всякую скованность. – А какое это будущее я у тебя отняла? Это я провожу одинокие вечера на кухне, воя от тоски, ни для кого не существуя. Сижу с телефоном в руке и смотрю на тебя – на кромке бассейна, на борту пришвартованной у Фаральони яхты; кусаю локти перед лицом твоего безграничного счастья. Ты понятия не имеешь, каково быть на другой стороне.

Беатриче не дает себя сбить с толку. Ее лицо напряжено.

– Я спрашиваю тебя: почему?

Я с трудом заставляю себя не отводить глаза и выдержать ее взгляд.

– Потому что не хотела тебя терять. – Я очень хочу, чтобы она поверила. – И не хотела, чтобы ты превратилась в мечту своей матери.

Беатриче берет свой бокал, допивает.

Разъяряется.

– Ты завистливая стерва, ты только косишь под ботана, Элиза.

Кудри лезут ей в лицо, мешают. Она хватает проволочку от пробки и скалывает ею волосы. Помада размазалась, сияние на скулах погасло, на кончиках ресниц подрагивают злые слезы. Я вижу, что ее маска качнулась. Я хочу, чтобы она спала полностью, и иду ва-банк.

– В тебе было еще что-то. Я видела. Что-то, что делало нас похожими.

Она бросает на меня яростный взгляд:

– Не надо меня учить, что в жизни ценно, а то я надаю тебе пощечин.

– Откуда он у тебя? – показываю я на органайзер.

Ее лицо немного проясняется.

– От твоего отца.

Она вытирает слезы, от которых вокруг глаз уже размазался карандаш.

– Он нашел его, когда переставлял мебель в твоей комнате, чтобы покрасить стены. Открыл, понял, что это такое, и написал на адрес Коррадо, указанный на сайте. – Она смеется: – О, это письмо просто произведение искусства! Коррадо сразу переслал его мне, так как понял, что оно предназначено мне, а Паоло Черрути, должно быть, хорошо мне знаком.

Я чувствую благодарность к отцу и снова к нему ревную.

– Я заказала машину и поехала в Т. в тот же вечер. Был конец ноября. Очень приятно было вернуться в твой дом и поужинать вместе ним. Он приготовил дораду в духовке, до сих пор ее вспоминаю… – Беатриче перестала улыбаться. – Потом я прочитала дневник. И узнала о своей матери такие вещи, которые знать не хочу. Участие в дефиле в Латине через постель, неудачный брак с папой – измена на измене с самого начала. И еще я там нашла описание себя. Пугающе подробное. Не тогдашней себя, а какой я стану в будущем: обложка «Вог», красное платье – очень похожее на то, в каком я действительно впервые появилась у них на обложке…

Она расстегивает молнию сбоку на платье, которое теперь давит ей. Разваливается на стуле с бокалом в руках.

– Она все предвидела, – продолжает Беатриче. – Рекламные кампании, телевидение. Все, чего я достигла, она уже описала. На следующее утро мне нужно было записывать ролик, но я всех послала. Первый раз отменила рабочее мероприятие. Потом еще несколько дней пыталась ходить на встречи, вернуться в привычную жизнь, но не могла: все изменилось, и, кажется, навсегда. То есть я, – она силится улыбнуться, – в точности исполнила все ее мечты. «Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?» – спрашивала она меня постоянно. Как будто у меня был выбор.

Она делает паузу, смотрит на меня пристально.

– Мне тебя не хватало, Эли. Не хватало лицея, наших поездок на Железный пляж на скутере, наших дурачеств. У меня здесь словно дыра была, – она показывает на грудину, – насквозь. Поэтому девятого декабря я спустилась в подвал и принялась рыться в старых коробках от переезда, искать шляпу, которую ты мне подарила. И когда нашла ее, завернутую в пыльный целлофан, то очень удивилась. Я и забыла, что она такая красивая. Я надела ее, сделала фото, выложила. И позвонила Коррадо сказать, что беру паузу.

Теперь мы слышим настоящую канонаду. Взрывы петард, крики, вопли с каждого балкона в Т., из каждого двора и переулка, салют на краю пьяццы А., который запускают со скамейки у маяка.

Мы с Беа глядим друг на друга. Только мы двое заперлись в помещении, в тишине, в этой комнате, похожей на бомбоубежище, на партизанскую землянку. Весь мир вокруг празднует, и, наверное, в этот момент никто больше не задается вопросом, что случилось с Россетти и где она.

Мы, рискуя потерять равновесие, делаем шаг навстречу друг другу.

Я не знаю толком, что делать, и ты, скорее всего, тоже. Я чувствую себя неуклюжей, неумелой. Я знаю только, что больше не могу выдерживать эту войну.

Мы падаем друг другу в объятья.

Пытаемся обменяться поцелуем, не понимая, в какую щеку целиться, и в итоге целуемся в губы. Это и странно, и стыдно, и трогательно одновременно, потому что мы уже не подростки больше.

– Поздравляю, Эли.

– И я тебя, Беа.

– Погоди… – Ты отходишь к окну, открываешь его, чтобы взять с подоконника третью бутылку: «Дом Периньон 1986», год нашего рождения. – Люблю делать все с размахом, даже в берлоге.

– Не говори мне, сколько оно стоит.

Мы чокаемся – за что, неизвестно. Просто звякаем бокалами.

– Всегда ненавидела Новый год, – произносишь ты, уже плохо выговаривая слова. – И Рождество, разумеется. Но с тех пор как мамы больше нет, я хотя бы обхожусь без вельветовых юбок и без позирования у камина. Еду кататься на лыжах и беру с собой какого-нибудь красивого парня. Но Новый год все равно меня угнетает, ничего не поделаешь.

Мы глядим из окна на далекие огоньки – они вспыхивают и падают в море.

– Но как же? – возражаю я. – Ты всегда организовывала такие масштабные вечеринки.

– Да, но это просто такая стратегия.

– Стратегия для чего?

– Чтобы не признаваться себе, что я боюсь.

– Чего?

Ты отпиваешь еще глоток, думаешь, можно ли сказать мне.

– Изменений, будущего.

Я тоже разуваюсь, снимаю свитер, возвращаюсь на свой стул. Мне хочется ответить, что мы все боимся нового, но я прикусываю язык. Потому что в действительности я каждое первое января надеюсь измениться. Надеюсь, что будущее станет лучше прошлого. Что я уже не буду прежней.

Когда канонада ослабевает, я, набравшись смелости, спрашиваю:

– Что ты теперь будешь делать?

– Хороший вопрос!

Ты снимаешь платье, и оно падает на пол, словно ненужная больше старая кожа. Надеваешь большую футболку, принесенную из ванной. Комната превратилась в парилку, окна запотели. Ты садишься обратно на диван, откидываешь назад голову и говоришь:

– Я все эти годы только и делала, что оставалась неизменной. Ни лишнего килограмма, ни новой стрижки или цвета волос, ни одного нефотогеничного выражения, бойфренд всегда из Серии А или актер. А для чего все это? Оно могло кончиться в любой момент, внезапно, Эли. От Парижа до Т. – доля секунды. И что бы у меня осталось?

Ты не удержала бокал и вылила половину на себя.

– Хочешь знать правду? – Ты вздыхаешь. – Я задолбалась делать одинаковые фото. Австралия в огне, Амазония – слов нет. В Сирии постоянная война. Трамп разлучает детей с родителями на границе с Мексикой. Льды тают, и этот процесс необратим. Все эти люди, которые тонут, пытаясь пересечь море, – безымянные, никогда не существовавшие… Меня это тоже волнует, а ты как думала? Я читаю газеты. Катастрофа за катастрофой – а я все улыбаюсь в объектив… Мне этого мало теперь.

– Если б тебя сейчас Давиде услышал, он бы не поверил…

Я пытаюсь сесть прямо, потому что меня озарила идея – а может, это я ляпнула просто спьяну:

– Ты должна заняться политикой, Беа.

– Да ну тебя. – Ты еще пьяней меня. – Там уже все поделили, я бы растеряла всю поддержку.

– А какая тебе разница? Делай то, что хочешь!

Ты поворачиваешься к окну ванной, через которое просвечивает россыпь звезд. Переменных, переливающихся.

– Я тебя спрашивала, помнишь? На ступеньках пожарной лестницы в школе. Когда хотела, чтобы ты вышла из своей скорлупы, стала немного смелей. Чего ты хочешь? Не чего вроде бы ждут от тебя другие, не какого бы тебе хотелось отношения к себе. А чего ты хочешь в этой жизни?

Ты глядишь на меня, и сейчас твое лицо настоящее.

– Я не знаю, чего я хочу. За пределами мнения моей матери и всех этих фотографий я не знаю, кто я, – признаешься ты.

* * *

В Т. снова воцарилась тишина. Сейчас уже, наверное, час. Берлога дрейфует во тьме, словно воображаемый корабль.

Я пошатываясь добираюсь до дивана. Сажусь рядом с тобой. Тут так тесно, что приходится переплетать ноги, прижиматься боками, хотя мы уже взрослые и больше не можем стать одним целым.

– Но ты же поймешь со временем? Кто ты? – Слова сами выходят из моего рта. Ты можешь пытаться, ошибаться, делать глупости, как и все. Можешь передумать, пересмотреть все в себе. – Тут я тоже делаю признание: – Думаешь, я знаю? Я научный работник, мать, старая дева, я продолжаю выглядеть как ботан. Но разве это я?

Мы обе полуодетые, растрепанные, помятые, и единственное, что я хочу сказать тебе, это: «Я написала роман. О тебе и обо мне». Хочу сказать, что не справилась бы без твоей поддержки, твоей критики, твоей правдивой оценки – как в лицее, когда писала письмо Лоренцо. Что, вероятно, я всегда жила вот этой мечтой.

Но ты меня опережаешь и достаешь откуда-то телефон:

– Давай-ка сфоткаемся.

Ты вытягиваешь руку, поворачиваешь запястье, наклоняешь его четко отработанным движением, и мы оказываемся точно по центру. Это ты уже давно наловчилась делать лучше всех на свете – с тех пор, как изобрели телефоны со встроенной камерой. Ты нажимаешь на спуск, и вспышка ослепляет меня.

Мы нагибаемся посмотреть фотографию. У меня перекошенное лицо, ты впервые в жизни выглядишь некрасивой.

Ты качаешь головой:

– Видишь? Дружба на фото плохо выходит.

Под грохот последних салютов вдалеке мы допиваем последний глоток шампанского за тысячу евро. Пока все там мечтают о будущем, мы сидим тут, пьяные, опустошенные: весь вечер предъявляли друг другу претензии тринадцатилетней давности.

«Неужели такое возможно? – приходит мне в голову. – Не нелепо ли?»

Ты, наверное, думаешь примерно о том же, потому что успеваешь подарить мне последнюю улыбку – не заученную, немного горькую, – прежде чем закрыть глаза и свернуться калачиком на диване. У меня тоже больше нет ни сил, ни желания в чем-то разбираться. Но я выдерживаю еще минуту. Чтобы посмотреть на тебя.

Лицо уткнулось в подлокотник, рот приоткрыт, дыхание ровное, в уголке губ ниточка слюны. И перед тем как сдаться, опустить голову на другой подлокотник, устроиться между тобой и подушками, я думаю, что подлинные мы – такие, какие есть, – бесконечно интересней и трогательней тех, кем изо всех сил хотим казаться.

История одной дружбы

Т., 2 января 2020 года

Я размышляю над неопределенностью в названии – «одной дружбы», то есть можно подумать, что речь идет о какой-то «уникальной» дружбе. Конечно, название рабочее, но мне кажется, что это важно. Я вовсе не считаю, что между мной и Беа случилась некая единственно возможная, «наша» дружба, которая могла развиваться только так и никак иначе. И не верю, что мы с ней могли быть лишь звездой и ботаном, победительницей и невидимкой, без вариантов. Более того, теперь я знаю, что мы никогда и не укладывались в рамки какой-то пары слов.

Вчера, первого января, когда мы проснулись в полдень с затекшей спиной и шеей из-за этого дивана и позавтракали остатками суши и пицц, Беа на минуту включила телефон, зашла на страницу какого-то издания и объявила:

– О, я уже не новость.

И разразилась смехом.

– Ты правда не расстроена? – спросила я.

– Нет, – ответила она, откусывая кусочек семги. – Я так этого боялась, ночами не спала от страха, что закат уже не за горами, а теперь глянь: оно случилось, а я тут с тобой и по-прежнему жива.

Я впервые увидела ее не такой, как обычно. Точнее, совсем новой. Беатриче больше не моя лучшая подруга, но она больше и не Россетти. Даже я, сидя за этим столом из ДСП и прихлебывая кошмарный кофе, который она упорно хотела приготовить и который в итоге перекипел, ощущала себя другой. Легкой. Как будто заново родилась. Или просто выросла и примирилась – с ограничениями, с пустотами. И вот в тот момент я осознала, что все прожитое нами до сих пор – это лишь один из возможных вариантов дружбы. Такое вот условное наклонение, к тому же полное ошибок. Но мы могли бы попробовать другой вариант.

Ведь мы теперь другие.

Когда мы попрощались, Беатриче еще постояла на пороге, сонная, поддевая босой ногой сухой лист, и мне даже показалось, что она улыбается.

Кто знает, что она будет делать теперь.

Что до меня, то я сижу в своей старой комнате, за столом, где я учила латынь и греческий, напротив белого шкафа «четыре сезона» для романтичных девочек. Мне приходит в голову, что, возможно, взросление – это не сплошные потери, как я раньше думала. А наоборот, освобождение.

Из гостиной доносятся голоса моих отца и сына. Они должны были играть в карты, сражаться в Scala 40, но вместо этого обсуждают новую китайскую соцсеть, которая так быстро распространяется. Валентино поет ей дифирамбы, отец отвечает, что и это пройдет, как и все остальное, даже следа не оставит. А я тут стучу по клавишам компьютера, хотя мне уже больше нечего писать, и думаю, что в конечном счете единственная вещь, обладающая силой длиться, оставаться, – это слова, которые что-то значат. Что нет другого способа сохранить жизнь.

Я поднимаю взгляд и смотрю в окно, на платан в центре двора. Он все тот же – одинокий, пожилой. Я представляю, будто он подмигивает мне: ну вот, прошла через темную глубину, убедилась, что это просто чулан, и смогла осуществить мечту, написала роман.

Да, верно. Но вот как теперь поступить?

Опубликовать его? Чтобы все узнали обо мне и Беатриче? Рискуя тем, что нашу историю начнут мусолить, осуждать, искажать. Или сохранить в секрете и удовлетвориться этим?

Жизнь действительно нужно рассказывать, чтобы она продолжалась?

Благодарю Микеле Росси и Арианну Курчи.

Об авторе

Сильвия Аваллоне (р. 1984) – итальянская писательница и поэтесса, автор четырех романов и сборника стихов. Ее первый роман «Стальное лето» (Acciaio), вышедший в 2010 г., был переведен на 25 языков, удостоен премии «Кампьелло», которую присуждают книгам, получившим народное признание, и номинирован на премию «Стрега» – одну из самых престижных литературных наград Италии. Его общий тираж в Италии составил 500 000 экземпляров.

В 2019 г. Аваллоне была награждена медалью Петрарки в области искусств и гуманитарных наук как бывшая выпускница Болонского университета – за заслуги на литературном поприще. В истории университета такая награда присуждена впервые.

В 2021 г. посвящена в рыцари Ордена «За заслуги перед Итальянской Республикой».

Примечания

1

Пер. Л. Сумм.

2

Роман итальянской писательницы Эльзы Моранте. Здесь и далее – прим. пер.

3

Пер. Г. Ходорковского.

4

Все эти мелочи (англ.).

5

Джованни Пасколи. Ноябрь. Пер. В. Сумбатова.

6

Давайте танцевать, это новая жизнь! Давайте танцевать, най-на-на! (исп.).

7

Самый жестокий сон – реальность (англ.).

8

Пер. Е. Чевкиной.

9

Книга Витторио Серени.

10

Пер. Е. Чевкиной.

11

Гомер. Одиссея. Песнь шестая. Пер. В. Вересаева.

12

Зд.: Я пытаюсь ничего не упускать, и лучше делать так и дальше (англ.).

13

Затерян в сердце огромного Вавилона, меня зовут нелегалом (исп.).

14

Упс!.. Я снова сделала это (анг.).

15

Волк (лат).

16

Софокл. Антигона. Пер. Ф. Зелинского.

17

Я гиена, и я сражаюсь за львиную долю (англ.).

18

Орнитолог-любитель (англ.).

19

Грациано Билья – герой романа Никколо Амманити «Я заберу тебя с собой».

20

Анархия в Соединенном Королевстве (англ.).

21

Композиция Васко Росси.

22

Пер. О. Шпарага.

23

Филип Рот. Американская пастораль. Пер. В. Кобец, Н. Кулаковой.

24

Джованни Пасколи. Валентино.

25

Габриеле Д’Аннунцио. Дождь в сосновом лесу. Пер. А. Евдокимова.

26

L’Associazione Nazionale Partigiani d’Italia – Национальная ассоциация партизан Италии.

27

Как хочется, как хочется, чтобы ты был здесь. / Мы словно две заблудшие души, / Плаваем точно рыбки в аквариуме. / И год за годом / Мы топчемся на старом месте. / И что мы нашли? / Все те же старые страхи… / Как хочется, чтобы ты был здесь (англ.).

Content

Сильвия Аваллоне
Элиза и Беатриче. История одной дружбы

Дневники

Болонья, 18 декабря 2019 года 02:00

Часть I До того, как все о ней узнали (2000)

1 Украденные джинсы

2 Чужие друг другу

3 Прощание с пейзажем

4 Комната с портретами

5 Лето между до и после

6 Час эпической поэзии

7 Феррагосто. Как Б. спасла мне жизнь

8 Переменная звезда

9 Адресат отсутствует

10 Обычная девчонка

11 «Лиабель»

12 Рождество 2000 года

Часть II Несчастье и восприятие (2003–2006)

13 «Достояние навеки»

14 Возвращение соек

15 Джин

16 Моранте и Моравиа

17 Роза есть роза

18 Блог

19 Новым взглядом

20 Салли

21 Таксидермистка

22 Провинциальная любовь

23 Королевы вселенной

24 Погребальная мода

25 Виа Маскарелла

26 9 июля 2006 года

27 Действительность требует, чтобы было сказано также и это: жизнь продолжается

28 Дождь в сосновом лесу

Часть III Лекции о пустоте (2019–2020)

29 Телефонный разговор

30 Семья

31 Практика повторного сближения

32 Дружба до гроба

История одной дружбы

Т., 2 января 2020 года

Об авторе

Примечания