Шери Финк

Пять дней после катастрофы

Мэри Финк, за каждый миг жизни

Sheri Fink

FIVE DAYS AT MEMORIAL

© Sheri Fink, 2013

© Перевод. А. Загорский, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Обращение к читателям

Эта книга – рассказ о событиях, которые произошли в Мемориальном медицинском центре Нового Орлеана во время и после урагана «Катрина» в августе 2005 года, а также о том, что случилось вскоре после стихийного бедствия, когда медиков-профессионалов арестовали и обвинили в том, что они ускорили смерть своих пациентов. Многие так или иначе были причастны к этой истории. Я взяла более пятисот интервью, поговорив с сотнями людей: врачами, медсестрами, сотрудниками администрации лечебного учреждения, пациентами, их родственниками, представителями властей, специалистами по этике, адвокатами, исследователями и многими другими. Меня не было в больнице во время урагана, и я не являюсь свидетелем происходивших там событий. К их изучению я приступила в феврале 2007 года и написала отчет в 2009-м. Он был опубликован одновременно на сайте ProPublica, размещающем результаты всевозможных расследований, и в «Нью-Йорк таймс» – под заголовком «Мемориал: выбор в пользу смерти».

Поскольку человеческая память несовершенна и зачастую не в состоянии сохранить события во всей их полноте, особую ценность для меня представляли материалы и публикации, появившиеся во время стихийного бедствия и непосредственно после него: фотографии, видеозаписи, электронные письма, заметки, дневники, посты в Интернете, статьи, расшифровки интервью, взятых другими журналистами или дознавателями.

В моем исследовании использовались также прогнозы и отчеты синоптиков, поэтажные планы зданий, графики подачи электроэнергии, а еще доклады, подготовленные представителями истцов и ответчиков для представления в ходе судебных заседаний. Я также лично побывала в больнице и других местах, описанных в этой книге.

Диалоги, взятые в кавычки, воспроизведены в полном соответствии с воспоминаниями участников интервью или же почерпнуты непосредственно из текстов расшифровок и других первоисточников. Если кто-то излагал содержание какой-то важной беседы, я пыталась пообщаться со всеми ее участниками, но некоторые люди отказывались говорить, а кое у кого со временем многие детали стерлись из памяти. Опечатки в электронных письмах сохранены намеренно – это сделано для того, чтобы дать читателю представление о том, в каком напряжении и цейтноте писались эти послания.

Эта книга содержит мысли, впечатления и мнения людей, а это, пожалуй, самый сложный жанр в журналистике. Мысли и чувства, приписываемые мною участникам событий, отражают все то, что они рассказали во время интервью, в своих дневниках и заметках или – в более редких случаях – сообщили другим людям, с которыми мне удалось побеседовать. В любом художественном литературном произведении так или иначе присутствуют мысли и оценки автора, но я постаралась сделать так, чтобы в моей книге в этом смысле все было иначе. Все допущенные ошибки остаются на моей совести.

Часть 1. Выбор в пользу смерти

Темнота распространялась не как внезапно нахлынувший прилив, смывающий все и вся, а как тысячи ручьев, которые разливаются незаметно, но неуклонно, пропитывая землю, – ясно, что рано или поздно наступит момент, когда они затопят все вокруг.

Жозе Сарамаго. Слепота

Пролог

Наконец-то сквозь разбитые стекла окон стал слышен пульсирующий гул винтов вертолетов и пропеллеров аэроглиссеров – эти звуки, возникшие в тишине летнего утра, означали возможность спасения. Наводнение, вызванное ураганом «Катрина», привело к тому, что сотни людей были блокированы в больнице и вынужденно провели там четверо суток. Врачи и медсестры собрались в вестибюле второго этажа, наполненном ужасными запахами. С тех пор как начался ураган, они почти не спали, выживая лишь благодаря коротким периодам дремоты, бутилированной воде и слухам. Здесь же, рядом с ними, на грязных, пропитанных потом носилках лежали около дюжины пациентов, в основном пожилых.

В ходе подготовки к эвакуации эти мужчины и женщины были спущены на простынях из палат по лестничным пролетам и размещены в углу вестибюля – рядом с банкоматом и ящиком с увядшими декоративными растениями. Теперь медики и волонтеры – в основном дети и супруги врачей и медсестер, которых ураган застал в больнице, – поочередно наклоняясь, пытались добыть по несколько глотков воды из плохо работающего диспенсера и обмахивались кусками картона, чтобы хоть немного ослабить вонь.

На полу валялась картонная тара от всякой всячины, использованные одноразовые перчатки и пустые упаковки от шприцов, бинтов и дезинфицирующих средств. Измученные пациенты уже давно не получали никакой реальной медицинской помощи и чувствовали себя очень плохо. У многих был жар, а кое у кого пульс стал нитевидным, что говорило об обезвоживании. У других из-за низкого кровяного давления пульс вообще практически не прощупывался, так что единственным свидетельством того, что они еще живы, было дыхание. К халатам или носилкам больных были приклеены скотчем написанные от руки бирки, указывающие на очередность эвакуации. Исходя из этих надписей, врачи решили, что пациенты в наиболее тяжелом состоянии подлежали эвакуации в последнюю очередь.

В число самых тяжелых больных входили: разведенная мать четверых детей с отказывающей печенью – она была обручена и собиралась вступить во второй брак; работавший уборщиком в церкви пенсионер, отец шестерых детей, которого сбила машина; волонтер общественного телеканала с мезотелиомой – его имя незадолго до этого перестало упоминаться в титрах передач; женщина, которая во время Второй мировой войны работала на военном предприятии, – у нее после недавно перенесенного инсульта была нарушена речь; и, наконец, многодетная мать с длинными, украшенными лентами волосами, ставшая широко известной благодаря своему кулинарному мастерству, а еще тому, что ей удалось в любви и одновременно строгости воспитать двенадцать сыновей и дочерей, а также многочисленных внуков и немало приемных малышей, которых она приютила в своем доме.

Вскоре после полудня доктор Джон Тиль вышел в вестибюль и окинул взглядом лежащих перед ним больных. Он отвечал за группу из двадцати четырех пациентов, когда в понедельник на Новый Орлеан обрушился ураган «Катрина». К четвергу последние из тех, кто входил в эту группу, покинули больницу – оставалось надеяться, что они уже находятся или, по крайней мере, вскоре будут в безопасности. Двое умерли, не дождавшись эвакуации. Их тела лежали в помещении, расположенном всего в нескольких шагах от вестибюля, – там была часовня, которая теперь выполняла еще и функции импровизированного морга.

Доктор Тиль специализировался на интенсивной терапии и болезнях легких. Это был коренастый мужчина с круглым лицом, объемистым животом и непропорционально тонкими ногами, что сразу бросалось в глаза, поскольку он был в шортах. Его часто называли «доктор Ти», а друзья – просто «Джонни». Когда он улыбался, глаза его превращались в такие узкие щелочки, что казались почти закрытыми. Он был родом из Нового Орлеана, женился в двадцать лет, и у них с женой было трое детей. Доктор Тиль играл в гольф, болел за футбольную команду «Новоорлеанские святые» и любил слушать Элвиса, покуривая хорошую сигару.

Как и многие его коллеги, он проработал в Мемориальном медицинском центре не один десяток лет, впервые оказавшись в его стенах еще в 1977 году, студентом медицинского факультета Университета штата Луизиана. Один из его сокурсников впоследствии как-то сказал, что Джонни Тиль превратился именно в такого врача, каким мечтали стать все, кто учился вместе с ним: доброго, милосердного, всепонимающего. Возможно, это удалось ему лучше, чем другим, по той причине, что он долгие годы был вынужден бороться с алкогольной зависимостью и депрессией. Встречая в коридоре медсестру, доктор Ти здоровался с ней, обращаясь по имени и похлопывая по спине, а иногда еще и называя ее «малышкой».

Часть практики Джон Тиль прошел в Благотворительной больнице – крупном государственном медицинском учреждении с одним из самых больших в стране травматологических отделений. Именно в этом отделении, куда один за другим врывались работники «Скорой помощи» с очередным пострадавшим, его научили, что в первую очередь помощь нужно оказывать самым тяжелым пациентам. Поэтому он удивился, узнав, что из Мемориального медицинского центра самых тяжелых больных собирались вывозить последними. На собрании персонала больницы, где небольшая группа врачей приняла это решение, не посоветовавшись с родственниками пациентов, Тиль не присутствовал. Вероятно, врачи исходили из того соображения, что в первую очередь следует эвакуировать тех, у кого больше шансов прожить относительно длительное время. Медики Мемориала были обучены работе в условиях катастроф, в первую очередь связанных с отравляющими веществами, например зарином, то есть в ситуациях, когда в больницу одновременно прибывает большое число потенциальных пострадавших. Но за все годы медицинской практики доктора Тиля никто никогда не готовил к работе без электроэнергии, нормального водоснабжения и транспорта. Жизнь учит человека решать проблемы, основываясь на собственном опыте. Если у доктора Тиля спускало колесо, он знал, что делать в этом случае. Но все годы учебы и работы не подготовили его к тому, с чем ему пришлось столкнуться теперь. У него попросту отсутствовал опыт чего-либо подобного.

Джон Тиль приехал в больницу в воскресенье. И привез с собой друга, который выздоравливал после перенесенной пневмонии и был слишком слаб, чтобы подчиниться приказу мэра об обязательной эвакуации, – на больницы он не распространялся. Рано утром в понедельник доктор Тиль проснулся от криков и почувствовал, что его угловой кабинет на четвертом этаже здания раскачивается. От страшных порывов ветра огромные, от пола до потолка, стекла помещения толщиной с большой палец прогибались внутрь и вибрировали от ударявших в них практически горизонтальных потоков дождя. Вода просачивалась в образующиеся из-за вибрации щели между стеклами и оконными рамами. Доктор и его коллеги убрали подальше от окон компьютеры, собрали с помощью простыней и халатов воду, скопившуюся в палатах и смотровых кабинетах. Выжимать воду пришлось в мусорные баки.

Ураган лишил город электричества. Установленные в больнице генераторы не обеспечивали кондиционирования воздуха, и температура в помещениях начала подниматься. В здании, автономность которого изначально вроде бы была как следует продумана и обеспечена, стало не только жарко, но и сыро. Доктор Тиль заметил, что по стенам стекает влага. Ураган вызвал наводнение. Во вторник уровень воды снаружи стал быстро подниматься.

Рано утром в среду в Мемориале вышли из строя генераторы. В результате больничный комплекс погрузился во тьму. Прекратилась подача электроэнергии и на аппараты жизнеобеспечения пациентов. Волонтеры помогали перетаскивать больных в пункты сбора для эвакуации, но вертолеты прибывали нерегулярно.

В этот день у Тиля выдался небольшой перерыв, во время которого он решил выкурить сигару на пандусе, ведущем в приемный покой. Там у него состоялся разговор с Джоном Кокемором, терапевтом. Тот сообщил доктору Тилю, что врачей попросили покинуть больницу последними. Когда Тиль поинтересовался почему, его коллега и друг приставил указательный палец к сгибу локтя другой руки, имитируя инъекцию. Тиль понял его намек и сказал: «Дружище, надеюсь, до этого не дойдет».

Позже Кокемор скажет, что не делал такого жеста и вообще большую часть времени находился вне больницы, помогая рассаживать по лодкам более или менее транспортабельных пациентов и тех, кто оказался в Мемориале случайно. На лодках людей переправляли через затопленные кварталы туда, откуда они могли вброд добраться до не затронутых наводнением районов. И еще Кокемор скажет, что в тот момент он уже не занимался оказанием медицинской помощи пациентам и был слишком занят, чтобы думать о том, что происходит внутри больничного здания.

Вечером в среду доктор Тиль услышал неподалеку от медцентра выстрелы. Он был уверен, что участники перестрелки пытались убить друг друга. Враг притаился совсем близко – рядом со зданием кредитного союза, расположенным на другой стороне улицы. Тиль решил, что больница вот-вот будет захвачена, а у тех, кто находился внутри, практически не было возможности защитить себя. Он оступился на полутемной лестнице и едва не рухнул лицом вниз на бетонные ступени, но в последний момент все же сумел сохранить равновесие. Охваченный паникой и уверенный в том, что погибнет, он связался по мобильному телефону с членами своей семьи, чтобы попрощаться.

Доктор Тиль чувствовал себя брошенным. Вот так, думал он, платишь налоги и думаешь, что правительство в случае стихийного бедствия или какой-то другой экстремальной ситуации о тебе позаботится. И что же? Еще он никак не мог понять, почему «Тенет», компания, базирующаяся в Техасе и владеющая огромной сетью больниц, в том числе и Мемориалом, до сих пор не прислала никого и ничего для спасения обитателей лечебного учреждения, оказавшегося в зоне урагана.

Наконец в четверг утром компания все же направила в Мемориал взятые в лизинг вертолеты. В небе в это время уже кружили винтокрылые машины Береговой охраны, Военно-воздушных и Военно-морских сил, дожидаясь своей очереди сесть на вертолетную площадку больницы. То и дело, оглушительно ревя авиационными двигателями, причаливали и отчаливали аэроглиссеры. Их операторы и пилоты вертолетов не брали на борт домашних животных, тем самым ставя в весьма затруднительное положение медиков, которым из-за урагана пришлось взять своих любимцев с собой на работу. Одна молодая женщина-терапевт была вынуждена держать сиамского кота, пока Тиль ощупывал его грудину и ребра, наспех восстанавливая в памяти сведения об анатомии мелких животных, которую изучал еще в колледже. Когда Тиль нацелил иглу шприца с хлоридом калия в сердце кота, животное вырвалось из рук прижимавшей его к столу женщины и, извернувшись, вцепилось в пропитанную потом медицинскую пижаму доктора Тиля, раздирая ее когтями и оставляя на ткани клочья светлой шерсти. Медикам удалось снова распластать несчастного кота на столе, после чего они предприняли повторную попытку усыпить его. Все это им приходилось делать прямо в коридоре, в каких-нибудь двадцати футах от пациентов, находившихся в вестибюле второго этажа. Происходящее напоминало сумасшедший дом.

К доктору Тилю подошла еще одна женщина-врач. Из ее глаз лились слезы. Оказалось, что ей предложили место в лодке, причем в порядке исключения разрешили взять с собой любимую собаку – красавицу шелти двадцати фунтов весом. Хозяйка быстро обучила собаку смирно лежать в спортивной сумке. Женщине очень хотелось воспользоваться представившимся ей шансом: вид затопленной улицы вызывал у нее такой страх, что она испытывала постоянные боли в животе. Но в то же время ее терзало чувство вины перед остающимися в больнице коллегами и пациентами.

«Не плачьте, – успокоил ее Тиль. – Просто поезжайте и ни о чем не думайте. И потом, животное – это все равно что ребенок. Мы справимся без вас. Я вам обещаю».

Курсируя между различными помещениями больницы и своим кабинетом, доктор Тиль множество раз пересек вестибюль второго этажа. Время шло, и волонтеров, обмахивавших картонками пациентов на носилках, постепенно оттесняли в сторону и направляли в очередь на эвакуацию, которая змеилась через все отделение реанимации.

Тиль практически ничего не знал о примерно дюжине пациентов, которым, судя по всему, предстояло остаться в больнице, но не мог им не сочувствовать. До урагана бедолаги все же имели какие-то шансы на спасение. Теперь, после нескольких дней, проведенных в аду, да еще в условиях нехватки или даже отсутствия необходимых лекарств и раствора для регидратационной терапии, их состояние, и без того тяжелое, резко ухудшилось.

Шум от двигателей аэроглиссеров не позволял Тилю воспользоваться стетоскопом. У него не было медицинских карт несчастных, оказавшихся на полу в вестибюле второго этажа. Но и без историй болезни ему было ясно, что эти пациенты находились на пороге смерти. Тиль видел, что к ним время от времени подходит, отдавая какие-то распоряжения другим медикам, незнакомая ему женщина-врач небольшого роста с золотисто-рыжими волосами. Позже он узнал, как ее зовут: это была Анна Поу, хирург, специализировавшаяся в области патологий головы и шеи.

Анна Поу была одной из тех немногих врачей, кто все еще пытался помочь пациентам, остающимся в больнице, вся работа которой, по сути, оказалась парализованной. Некоторые из медиков уехали. Те, которые остались, по сути, уже не занимались оказанием медицинской помощи. Им пришлось взвалить на себя обязанности организаторов транспортировки пациентов или контролировать процесс эвакуации с нескольких других площадок, находящихся за пределами больницы, где нагрузка была несколько меньше. Что же касается Анны Поу, то она показалась доктору Тилю героем-одиночкой в женском обличье. После четырех напряженнейших дней и практически бессонных ночей она все еще сохраняла силы и решимость для того, чтобы хоть как-то ухаживать за теми, кому было тяжелее всего. Как вспоминал впоследствии доктор Тиль, в какой-то момент она сказала, что лежащих в вестибюле пациентов вообще не будут эвакуировать. При этом Тиль не мог сказать, сама ли Анна Поу приняла такое решение или же ей сообщил о нем кто-то из представителей администрации.

Как сказал Тилю главный администратор Мемориала, Л. Рене Гу, к наступлению ночи из больницы должны были вывезти всех. Главная медсестра Сьюзан Малдерик, назначенная руководителем оперативного штаба управления больницей во время урагана, сообщила доктору Тилю такую же информацию. Оба руководителя позже заявили, что собирались сконцентрировать усилия всего измученного персонала на эвакуации, однако их слова так и оставили доктора Тиля в недоумении относительно дальнейшей судьбы самых тяжелых пациентов после того, как все остальные покинут больницу.

Ему также не давала покоя мысль об остававшихся в Мемориале домашних животных. Судя по тому, что он слышал, их собирались выпустить на волю, то есть, по сути, бросить на произвол судьбы. Кроме того, животные были голодны.

А еще доктор Тиль всерьез опасался, что больница в любой момент будет захвачена и разгромлена другого рода «животными», искавшими наркотики. Потом он вспоминал, что думал примерно так: «А как поведут себя эти сумасшедшие чернокожие, которые считают, что их много лет угнетали белые люди… Бог знает, что эти ненормальные, которые бродят где-то там, на улицах, сделают с бедными умирающими пациентами. Они могут подвергнуть их пыткам, изнасиловать, разорвать на части».

Тилю также очень хотелось знать, каких действий от него ожидали родственники пациентов. Однако спросить об этом он никого из них не успел, а потом было уже поздно: всех этих людей заставили уехать, сообщив, что их близких уже начали эвакуировать и что они скоро будут в безопасности.

Доктор Тиль твердо придерживался золотого правила: поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой. Большое духовное влияние на него оказал священник ордена иезуитов отец Гарри Томпсон, наставник, научивший доктора, как правильно жить и относиться к людям. Для Тиля также давно уже стал руководством к действию девиз, с которым он познакомился еще во время учебы на медицинском факультете университета: «Лечим часто, излечиваем иногда, облегчаем страдания всегда». Было совершенно очевидно, что он должен был делать, утратив все возможности контролировать ситуацию, кроме способности облегчить состояние пациентов. Речь, конечно же, шла не об обычной паллиативной помощи, обучение которой доктор Тиль прошел на специальном недельном семинаре, получив сертификат, позволявший ему обучать методам снятия или смягчения болезненных симптомов пациентов, которые считали это главной целью лечения.

В импровизированной палате, в которую превратился вестибюль второго этажа больницы, имелись шприцы, морфий и медсестры. Шери Ландри, низкорослая широколицая женщина с каджунскими[1] корнями, «королева ночных смен», которую доктор Тиль лично знал много лет, судя по всему, принесла лекарство из одной из палат интенсивной терапии.

Тиль прекрасно понимал, зачем она это сделала, и был полностью согласен с Шери, но многие другие медики – нет. Например, молодая женщина-терапевт, которая помогала Тилю усыпить кота, отказалась вводить морфий пациентам, находящимся в тяжелом состоянии. Тиль сказал, чтобы она не волновалась: он и другие врачи обо всем позаботятся.

За дни, пока бушевал ураган, Новый Орлеан превратился в место, где практически отсутствовал здравый смысл и перестали действовать законы цивилизации. Тилю казалось, что в зоне бедствия полностью исчезли как общечеловеческие нормы поведения, так и стандарты современной медицины. У него не было времени и возможности обеспечить самым тяжелым больным уход, который обычно получают находящиеся при смерти люди. Ему пришлось согласиться с решением, согласно которому наиболее тяжелых пациентов не эвакуировали, а медперсонал должен был покинуть больницу. Он не мог оправдать постановку больным капельниц с морфием и лишь молился, чтобы препарат не закончился после того, как все медики покинут больницу, и прежде, чем пациент умрет: ведь в противном случае это означало бы для него невыносимые страдания. Джон Тиль убеждал себя, что поступает правильно, оказывая умирающим необходимую помощь, но понимал, что технически это было преступлением. В тот момент ему не пришло в голову оставаться рядом с пациентами до момента их естественной смерти. Позже он сказал, что это означало бы рисковать собственной жизнью.

Доктор Тиль предложил свою помощь доктору Поу, но та поначалу отказалась. Она неоднократно пыталась убедить Тиля уехать из больницы, но он продолжал настаивать, говоря, что хочет остаться в Мемориале.

Доктор Тиль обсудил дозу вводимых препаратов с теми немногими врачами и медсестрами, которые все еще оставались в больнице. По его мнению, она должна была быть достаточной, чтобы обеспечить смерть пациентов до того, как все остальные покинут Мемориал. Тиль считал, что следовало ввести 10 миллиграммов морфия и 5 миллиграммов быстродействующего седативного средства «Версед», а затем, в случае необходимости, увеличить дозу последнего. В инструкции по применению препарата «Версед» имелось заключенное в черную рамку особое предупреждение Управления по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств о его возможных побочных эффектах. В нем, в частности, указывалось, что препарат способен вызвать остановку дыхания и использовать его можно только в условиях стационара, когда больные находятся под постоянным наблюдением и врачи могут, если это потребуется, быстро провести реанимационные мероприятия. Но это был не тот случай. В отношении большинства пациентов, собранных в вестибюле второго этажа, имелось решение о непроведении реанимационных мероприятий (РНРМ).

Для того чтобы смешать препараты, подготовить капельницы и иглы, потребовалось время. Доктор Тиль окинул взглядом лежащих в вестибюле пациентов. Они практически не подавали признаков жизни, если не считать дыхания. У одних оно было учащенным, у других – прерывистым и затрудненным. Все больные молчали. Одна женщина, явно находившаяся в бреду, стонала, но, когда кто-то спросил, что ее беспокоит, она ничего не ответила.

Доктор Тиль взял на себя четверых больных, лежавших у стены с окнами. Это были три пожилые белые женщины и крупный мужчина-афроамериканец. Когда пришло время действовать, в его сознании возник неприятный вопрос – или, может, просто смутное ощущение того, что имелись и какие-то другие возможности, не учтенные перед принятием решения. Вероятно, в последний момент он понял, что кажущееся правильным с точки зрения рассудка не является таковым с точки зрения простых человеческих чувств. И что прервать жизнь пациента теоретически и сделать это на самом деле – две совершенно разные вещи, которые разделяет пропасть.

Доктор повернулся к стоявшей рядом главной медсестре реанимационного отделения по имени Карен Уинн. Она, помимо прочего, возглавляла больничный комитет по этике и очень тонко разбиралась в самых сложных и спорных вопросах, связанных с оказанием помощи безнадежным пациентам. Кроме того, она проработала в Мемориале не один десяток лет. По мнению доктора Тиля, трудно было найти человека добрее Карен. И в этот отчаянный момент он решился задать ей мучивший его вопрос. Позже он вспоминал, что сформулировал его так: «Можем ли мы это делать? Действительно ли мы должны это делать?»

Глава 1

Для некоторых новоорлеанцев Мемориальный медицинский центр был местом, куда они отправлялись, чтобы переждать очередное стихийное бедствие. Ураганы, формирующиеся над Мексиканским заливом, довольно часто налетали на город. Кстати, многие называли Мемориальный медцентр по-старому – Баптистским. Это название осталось с прежних времен, когда Мемориал был еще Южной баптистской больницей. Для многих медиков работа во время очередного урагана в Баптистском центре, где имелось 317 коек, подразумевала, что они привозили в него своих родственников: детей, родителей, бабушек и дедушек, а также собак, кошек и кроликов. А еще пластиковые бутыли с водой и пакеты из продовольственных магазинов, набитые чипсами, сырным соусом и кексами. Медработники в таких случаях обычно съезжались в больницу, даже если была не их смена. Врачи принимали и осматривали всех, в том числе и амбулаторных больных с каким-то жалобами – все верили, что во время разгула стихии здание Баптистской больницы более надежное убежище, чем жилые дома. Потом, обслужив всех страждущих, можно было присесть на койку или на надувной матрац и слушать, как вокруг бушует очередной ураган: они, как по заказу, почти всегда налетали по ночам. А наутро с восходом солнца помочь убрать мусор и обломки и отправиться домой.

Почти восемьдесят лет здание больницы из стали и бетона, отделанное декоративным красно-коричневым кирпичом и серым камнем, которые придавали ему дополнительную прочность, защищало тех, кто прятался внутри него, от всех погодных катаклизмов, зарождавшихся над Мексиканским заливом. Массивное строение возвышалось над городскими кварталами в районе Клэйборн-авеню и Наполеон-авеню. В 1965 году здание «выдержало самый сильный удар стихии за последнее столетие», устояв под напором урагана «Бетси», словно «крепкое, на совесть построенное судно», и защитив от стихии более тысячи человек, спасавшихся внутри него. Такую запись с гордостью сделал в больничном бюллетене администратор лечебного учреждения.

За год до урагана «Катрина», во время урагана «Айван», строение, которое теперь уже называлось Мемориальным медицинским центром, или просто Мемориалом, тоже выстояло. Как рассказала Кэти Грин, медсестра реанимации хирургического отделения, когда возникла угроза, что на город обрушится «Катрина», ее взрослая дочь, очень обеспокоенная ситуацией, сказала: «Если даже в стенах Баптистской больницы я не буду чувствовать себя в безопасности, если Баптистская больница снова не станет людям защитой, значит, весь город будет разрушен».

Безграничная вера в Баптистскую больницу как в убежище уходит корнями во времена, когда она только что была построена. «Я испытываю оптимизм, наполняющий меня какой-то необычайной, прямо-таки взрывной энергией, – писал председатель совета директоров комиссии по делам Южной баптистской больницы в послании управляющему этого лечебного учреждения в феврале 1926 года, менее чем за месяц до довольно заурядного обеда в полуподвальном кафе и обряда освящения в часовне, из которых состояла церемония открытия. – По моему скромному мнению, мы в Новом Орлеане заложили основу лучшей больницы на всем юге страны».

Принадлежащие больнице строения общей стоимостью два миллиона долларов растянулись на два городских квартала. Захватывающая дух новость о ее открытии вместе с сопровождавшими ее рекламными объявлениями заняла почти три полосы в номере местной газеты «Нью-Орлеанс айтем-трибьюн», вышедшем в воскресенье, 14 марта 1926 года. Издание представило читателям управляющего больницей, пятидесятилетнего доктора Луи Дж. Бристоу, и опубликовало несколько колонок, в которых перечислялось более пятидесяти видов оборудования, которые он с любовью выбрал для оснащения нового лечебного учреждения – от электрокардиографов до картофелечисток. Больница, как сообщила газета потенциальным покровителям медицинского комплекса, выглядела как современный отель или огромный частный дом. Это обеспечивало «общую атмосферу бодрости и жизнерадостности», которой явно не хватало старым больницам Нового Орлеана. Почти целая страница была посвящена описанию больничного интерьера. В нем рассказывалось даже о таких технических деталях, как, например, система электрического освещения, которая обеспечивала яркий свет и в то же время не утомляла глаза, батареи парового отопления, паровые сушилки для одеял, установленные на каждом этаже, а также изящные лампы для чтения на прикроватных столиках в отдельных палатах. В одной из статей с восторгом сообщалось, что на всех этажах размещены специальные установки для изготовления кубиков льда в количестве, достаточном, чтобы обеспечить ими всех пациентов. Не исключено, что репортажи, больше похожие на пресс-релизы или рекламные объявления, могли быть написаны самим управляющим больницей Бристоу или его дочерью Гвен, профессиональным литератором. «Новое лечебное учреждение превосходит все остальные больницы южных штатов по части современных удобств».

Эпоха электричества была уже в самом разгаре, и это позволяло совершенствовать уход за пациентами и обеспечивать их выздоровление в комфортных условиях, а также применять новые, все более продвинутые с научной точки зрения технологии. Поставщики нового медицинского оборудования заполнили страницы «Айтем-трибьюн» коммерческими объявлениями, наперебой подчеркивая свою тесную связь с Южной баптистской больницей. Компания «Акме экс-рэй сейлз» установила в больнице усовершенствованное рентгеновское оборудование, которое «получило международное признание как лучшая аппаратура подобного типа из ныне существующих». «Барнс электрик констракшен» с офисом на Гравье-стрит снабдила лечебное учреждение системой оповещения с применением гонгов и беззвучных люминесцентных индикаторов. Все операционные были оснащены компрессорами и вакуумными установками. Внутреннее обустройство здания включало в себя «эффективную систему вентиляции, обеспечивающую подачу прохладного воздуха», чтобы защитить пациентов от летней жары.

«Новоорлеанская компания общественных услуг», недавно созданное местное предприятие коммунального обслуживания, купило в газете почти целую полосу рекламы, чтобы сообщить всем о том, что оно смонтировало на каждом этаже Баптистской больницы электрические холодильники фирмы «Фриджидэйр». В рекламном объявлении, в частности, говорилось: «Если больница должна быть защищена установками «Фриджидэйр», то им следует быть и в вашем доме, магазине и ресторане». Горожанам, многие из которых на тот момент все еще хранили продукты в ларях со льдом, холодильники, дающие стабильно низкую температуру, были представлены одним из элементов здорового образа жизни, устройством, не дающим пище портиться, а болезнетворным бактериям – размножаться.

У Баптистской больницы была собственная электростанция. Ее дымовая труба поднималась на высоту семиэтажного дома. Ее печи были рассчитаны на потребление 20 тысяч галлонов нефти в неделю.

Семью годами ранее местная проповедница Клементина Морган Келли, стоя перед собравшимися в одной из церквей прихожанами, объявила о том, к какому выводу пришла после «многолетних размышлений и усердных молитв», а также многочисленных визитов в благотворительные организации, занимающиеся вопросами, связанными с медициной. «Новый Орлеан испытывает острую необходимость в Баптистской больнице, – сказала она. – Мы никогда не убедим горожан в серьезности наших намерений нести этому городу слово Божие и добиваться того, чтобы на него сошло благословение Господне, если не будем вести миссионерскую работу через Баптистскую больницу. Баптисты могут и должны открывать сердца людей Богу, занимаясь, как это делал Христос, исцелением страждущих».

Баптистская пресса распространила идеи Келли среди прихожан других баптистских церквей, что было нетрудно, поскольку движение в пользу строительства новой больницы уже существовало. Новоорлеанцы, исповедующие другие религии, призыв Келли тоже поддержали. Почти восемьсот богатых жителей города пожертвовали деньги на покупку земли для нового лечебного учреждения.

В субботу, во время церемонии освящения новой больницы, ее управляющий Бристоу, лидер, который сумел воплотить мечту Клементины Морган Келли в реальность, встал, чтобы произнести речь. «Главная задача Южной баптистской больницы, если сформулировать ее одной фразой, состоит в том, чтобы прославлять Господа», – сказал он. Далее он рассказал, что пациенты, получающие лечение бесплатно, на благотворительной основе, будут лежать в комфортабельных палатах, как и люди со средствами, а не прозябать в ужасных условиях. «Мы не хотим зарабатывать на людских страданиях – мы собираемся облегчать их», – подчеркнул Бристоу. И больница открыла свои двери, чтобы выполнять триединую миссию: избавлять от боли, продлевать жизнь и облегчать страдания.

Щедрость ее покровителей была не безгранична. Для того чтобы получить лечение на благотворительной основе, семья пациента, не располагающего средствами, должна была представить больничной администрации письмо из церкви, прихожанином которой он являлся. Оно должно было подтверждать, что платное лечение семье пациента действительно не по карману, и, кроме того, содержать обещание сделать в пользу больницы денежное пожертвование. «Мы не можем брать на себя помощь тем, кому отказывает в поддержке даже церковь», – написал в свое время Бристоу. Список тех, на кого могло распространяться медицинское обслуживание на благотворительной основе, особенно поначалу, был довольно коротким и включал в себя только вдов, сирот и пожилых людей. Просто бедняк, чьей жене потребовалось лечение, мог рассчитывать лишь на предложение взять кредит и на лекцию о том, что для него благотворительность означала бы унижение. Бристоу часто включал истории пациентов, которым в больнице помогли на условиях благотворительности, в брошюры с просьбой о пожертвованиях Баптистской больнице, рассылаемые по всей округе. При этом он делал акцент на важности миссионерской работы, которая проводилась на базе этого лечебного учреждения и была в том числе направлена на повышение авторитета «белых баптистов» в Новом Орлеане. Они составляли меньшинство среди прихожан двадцати восьми баптистских церквей города и традиционно выступали в поддержку рабства, а также законов об ограничении прав чернокожих и расовой сегрегации.

Новая больница располагалась в одной из низинных частей города, ниже уровня моря, то есть в своеобразном природном «подвале». Стекающая с более возвышенных территорий дождевая вода собиралась в резервуары, а затем перекачивалась насосами в местные озера.

В конце XIX – начале XX века на систему осушения, строительство каналов и установку насосов, необходимых для превращения в современный город болотистой местности между рекой Миссисипи и озером Пончартрейн, рассадника тифа и малярии, было израсходовано 15,3 миллиона долларов. Затем этот район начал быстро развиваться. Но к тому моменту, когда Баптистская больница была открыта, город не наращивал свои осушающие мощности в течение уже доброго десятилетия.

Весьма плотно заселенную территорию площадью в 11 700 акров в периферийной части города, вокруг Баптистской больницы, обслуживала всего одна насосная станция. Она перекачивала излишки воды в канал, ведущий к другой насосной станции, а та, в свою очередь, направляла их в озеро Пончартрейн. В принципе планы городского строительства предусматривали совершенствование ирригационной системы: оно должно было идти параллельно с расширением жилых кварталов. Но на деле дома вырастали один за другим, а работы по строительству каналов и установке насосов не производились. Им не придавали первостепенного значения, поскольку серьезных стихийных бедствий давно не случалось.

Воскресенье, 2 мая 1926 года

Не по сезону сильная жара уже понемногу начинала спадать. В этот приятный день любящие баскетбол горожане, прихватив с собой домочадцев, отправились на стадион «Хайнеман-парк», чтобы поболеть за «Новоорлеанских пеликанов» в матче против их соперников из Литл-Рока. Другие вынули из шкафов выходные костюмы, платья и шляпы, чтобы отправиться посмотреть шоу в одном из театров на окраине города, в районе Канал-стрит. Многие тысячи новоорлеанцев собирались поехать на трамвае в огромный общественный парк развлечений, Сити-парк, чтобы поприсутствовать на ежегодной церемонии его открытия. В программе праздника были спортивные соревнования, выставки, театральные представления и концерты, а также показ кинофильмов. Вечером все гости были приглашены на окруженную ионическими колоннами танцевальную площадку на открытом воздухе, чтобы повеселиться под музыку джазового ансамбля «Хотси-Тотси». Там же должен был пройти фестиваль фейерверков, в том числе таких их экзотических разновидностей, как «Китайские пауки», «Серебряные кометы», «Турецкие кресты», «Шкатулки с драгоценностями», «Вращающиеся колеса», «Большие водопады», – словом, устроители праздника обещали посетителям незабываемое зрелище.

Грозовые облака начали собираться над городом после трех часов дня. К этому времени на просмоленные крутые скаты крыш и недавно уложенные новые тротуары окраинной части Нового Орлеана, где менее двух месяцев назад была открыта Южная баптистская больница, уже упали первые капли дождя. Вскоре дождь усилился, по улицам побежали ручейки, которые прямо на глазах становились все более полноводными. От мощных раскатов грома дребезжали оконные стекла. Температура воздуха понизилась почти на двадцать градусов[2]. За первые четыре часа бури выпало около шести дюймов осадков – это был рекордный показатель. Мусор и мелкие обломки быстро засорили ливневые отстойники, не давая воде свободно стекать в дренажные каналы. Ручьи на улицах превратились в потоки. «Все выглядело так, – написал в своих воспоминаниях торговец недвижимостью Гарри Латтер, пытавшийся попасть домой, – словно река прорвала дамбу и затопила город».

Из-за плохой видимости, вызванной проливным дождем, поезд столкнулся с автомобилем. В результате погибли два человека. Тысячи пропитанных креозотом деревянных тротуарных блоков разбухали, отрывались друг от друга, и вода уносила их прочь. Машины на улицах останавливались из-за того, что потоки воды заливали двигатели и провода под капотами. Заглохшие автомобили не давали проехать вагонам трамваев. Бригады ремонтных рабочих с помощью тросов пытались оттащить машины в сторону, но их было слишком много. Из-за того, что трамвайное движение по всему городу оказалось парализованным, многие люди, не имея возможности попасть домой, укрылись там, где их застало стихийное бедствие, – в церквях и других общественных зданиях, крыши которых скрипели и лязгали под напором ветра.

В Сити-парке неожиданный мощный ливень прервал бейсбольные и теннисные матчи и игру в гольф. Люди, спасаясь от дождя, ринулись под навес эстрады. Какой-то музыкант попытался выйти на сцену, чтобы развлечь публику, но буря становилась все сильнее, и продолжение фестиваля пришлось отложить.

Вместо майских фейерверков в темнеющем небе плясали молнии. Примерно в районе восьми часов вечера мощный разряд небесного электричества ударил в землю рядом со зданием телефонной станции. В результате более 1300 линий телефонной связи вышли из строя. Вода, затопив канализационные колодцы, залила короба, защищавшие провода междугородного телеграфа.

На территории Южной баптистской больницы вода поднялась уже выше колена. Разом погиб недавно высаженный сад. Машины, припаркованные на Наполеон-авеню и Магнолия-стрит, оказались затопленными почти до сидений.

Внутри больницы вода быстро распространилась по подвалу. Вскоре она залила помещения, где хранились медицинские карты, запасы продовольствия, лекарств, медицинских инструментов и белья. Затопленными оказались даже главная больничная печь и главная столовая. Луи Бристоу и медработники вброд преодолевали заполненные водой коридоры, по которым плавали стулья. К счастью, удалось найти запасы герметичных контейнеров, и медсестрам было отдано распоряжение рассортировать их и распределить по отделениям.

Свет в больничных помещениях был, но лифты работать перестали. Около сотни посетителей и не входящих в штат лечебного учреждения сиделок вынуждены были остаться на ночь в больнице. Люди то и дело снимали трубки телефонных аппаратов, пытаясь дозвониться до своих близких, но связь отсутствовала.

Вызвали пожарных в надежде, что они смогут насосами откачать воду из подвала больницы. В пять тридцать утра им все же удалось, задействовав ливневые стоки, добиться того, что уровень воды в подвале стал понемногу снижаться. Работники больницы и студенты-практиканты собирались в небольших кухнях на каждом этаже, накладывали на подносы какую-то еду – по всей вероятности, ту, которую обнаружили в холодильниках «Фриджидэйр», – и разносили больным. Коммунальная служба Нового Орлеана, помимо прочего отвечавшая за организацию трамвайного сообщения, которое полностью прекратилось, оперативно прислала в Баптистскую больницу бригаду рабочих для замены газового оборудования на главной кухне.

Сотни упаковок лекарств и продовольствия оказались безнадежно испорчены. Из всех городских учреждений именно новая больница, согласно произведенным подсчетам, потерпела самый большой ущерб, оцененный в сумму от 40 до 60 тысяч долларов (от 525 до 800 тысяч долларов в ценах 2013 года).

Управляющий больницей Луи Бристоу попытался успокоить общественность. Он заявил газете «Нью-Орлеанс айтем-трибьюн», что лекарств и продуктов питания на каждом этаже лечебного учреждения хватило бы на несколько недель, а за это время можно было бы без труда пополнить запасы. «Мы работаем в обычном режиме, – сказал он. – Никто из пациентов не пострадал. Наш персонал прекрасно справился с экстренной ситуацией».

С середины дня воскресенья до середины понедельника в городе выпало более девяти дюймов осадков. По данным Бюро погоды, в Новом Орлеане в течение одного часа выпало почти три дюйма осадков – максимальное количество за пятьдесят пять лет наблюдений, а также рекордное или второе по значению – в зависимости от того, в какой части города производились измерения, – за двадцать четыре часа. Городская дренажная система отвела в озера Пончартрейн и Борн более шести миллиардов галлонов воды. Это был самый высокий уровень нагрузки на систему за всю ее историю. И все же она не справилась с напором бури. Тысячи пострадавших от наводнения местных жителей буквально обрывали телефоны властей. Ассоциация, представляющая район, на который пришелся самый сильный удар стихии, потребовала провести расследование, чтобы установить ответственных за тяжелые последствия бури и наводнения. Фигурантами расследования предположительно должны были стать местные чиновники, подрядчики и исполнители ряда работ, включая ремонтников из бригад, обслуживавших насосные станции и другие объекты дренажной системы.

После бури Служба канализации и водоснабжения Нового Орлеана, занимавшаяся строительством, ремонтом и обслуживанием дренажной инфраструктуры, получила нагоняй от нового мэра города Артура О’Кифа – за то, что не смогла предотвратить попадание в каналы и отстойники мусора и обломков. Руководство организации в ответ обвинило городские власти в неспособности поддерживать на улицах чистоту, горожан – в «безответственном разбрасывании мусора где попало», а природу – в том, что из-за попадания молнии многие линии электропередачи, в том числе те, к которым были подсоединены насосы, вышли из строя.

Джордж Дж. Эрл, к тому моменту уже давно занимавший должность главы Службы канализации и водоснабжения, еще лет за десять до этого предупреждал, что дренажная система не в состоянии справиться с сильным дождем. Он, в частности, указывал, что без дополнительного финансирования, необходимого для расширения и совершенствования системы, наводнения в низинных районах Нового Орлеана неизбежны. Тем не менее горожане предпочли сделать вид, что случившееся стало для них полной неожиданностью. «Только когда какие-то события демонстрируют, что та или иная городская служба не в состоянии справиться со своими функциями, люди начинают задумываться о том, что необходимо что-то сделать, чтобы улучшить ее работу», – жаловался Эрл. То, что произошло во время бури в районе Наполеон-авеню, неподалеку от Южной баптистской больницы, стало наглядным свидетельством его правоты. Как любой хороший политик, он решил воспользоваться удобным моментом и снова потребовать дополнительных ассигнований.

Чтобы привлечь средства на модернизацию дренажной системы, нужно было выпустить облигации. Однако увеличение лимита городского долга по закону требовало повышения налогов и одобрения законодательного собрания штата. Городские газеты «Айтем» и «Морнинг трибьюн» предложили властям Нового Орлеана взять необходимую сумму взаймы у горожан. Вот, к примеру, небольшая выдержка из одной статьи: «Уже давно существующий, сформировавшийся город вполне сможет выполнить свои долговые обязательства, а затем со временем и вовсе отказаться от заемных средств и продолжить свое счастливое и благополучное существование. В Новом Орлеане реализуется множество крупных проектов, он привлекает пристальное внимание американцев и всего мира. Поэтому город должен изыскать необходимые деньги и продолжать развиваться».

В одной из публикаций настроение городских деловых кругов было передано короткой фразой: «Что-то нужно делать, и делать быстро». Чарльз Рот, председатель Ассоциации новоорлеанских агентств недвижимости, выступил за то, чтобы город выпустил долговые обязательства практически на неограниченную сумму, вплоть до 50 миллионов долларов, если это нужно для того, чтобы «вытащить Новый Орлеан из воды и грязи». А вот другие его слова: «Ущерб, нанесенный потопом нашему бизнесу и инфраструктуре, обойдется нам во много раз дороже, чем усовершенствование системы, предотвращающей подобные работы по ликвидации его последствий».

С ним соглашался риелтор Гарри Латтер. «То, что произошло, нанесло значительный ущерб недвижимости, являющейся основой всякого благополучия».

Эрл, руководитель городской Службы канализации и водоснабжения, представил несколько вариантов мероприятий по совершенствованию защиты от наводнений. При условии дополнительного финансирования в полмиллиона долларов служба могла улучшить работу насосов. При выделении трех миллионов можно было расширить дренажные каналы. «Сколько средств готова вложить общественность? Вот вопрос, на который нужно получить ответ», – говорил он. При этом, по его мнению, работы необходимо было провести быстро и «таким образом, чтобы они принесли максимум пользы максимальному числу людей».

Целью Эрла было повысить способность города противостоять стихийным бедствиям среднего уровня. Он утверждал, что готовиться к масштабным природным катастрофам «непрактично как в целом, так и из чисто финансовых соображений», поскольку «в истории города таких катастроф не было и они крайне маловероятны». Некий эксперт подсчитал, что для того, чтобы справиться с бурей такой же силы, как та, которая недавно разразилась над городом, мощность насосов следовало увеличить в восемь раз, как и пропускную способность дренажных каналов. «По всей вероятности, во всем Новом Орлеане не найдется ни одного налогоплательщика, который одобрил бы такой план», – заявил он в беседе с репортером.

Энтузиазм по поводу усовершенствования дренажной системы быстро иссяк. К концу года налогоплательщики не одобрили даже наименее амбициозные из представленных Эрлом планов. Не было выпущено ни одной облигации. Расходы Службы канализации и водоснабжения Нового Орлеана на совершенствование дренажной инфраструктуры по итогам 1926 года остались практически такими же, как и в 1925-м. Эрл выразил свое разочарование в связи с этим в годовом отчете. «Общая ситуация осталась прежней, – написал он, – не изменившись ни на йоту даже после недавних событий».

Следующей весной бури, пронесшиеся над верхним Средним Западом, вызвали большой подъем воды в Миссисипи на участке выше Нового Орлеана. Наводнением один за другим были смыты несколько больших и малых городов. Незадолго до того, как оно достигло Нового Орлеана, власти попытались заверить горожан, что системы города достаточно надежны, чтобы защитить его от грядущей катастрофы (видимо, чиновники считали, что паника плохо скажется на бизнесе).

Удар стихии пришелся на пасхальные выходные. Вода в реке поднялась на несколько дней раньше, чем прогнозировалось. Менее чем за 24 часа выпало свыше 14 дюймов осадков. Это был самый высокий суточный показатель более чем за полвека наблюдений – он составил почти четверть годовой нормы. Лишь один раз в последующие 80 лет суточное количество осадков в Новом Орлеане превысило уровень 16 апреля 1927 года.

Улицы города снова затопило, насосы не справлялись с ревущими потоками. К полуночи буря усилилась, разряд молнии угодил в принадлежащую местной коммунальной службе линию электропередачи под напряжением в 13 тысяч вольт. Произошло это как раз в том месте, где линия пересекалась с фидерными кабелями Службы канализации и водоснабжения. Посыпались искры, произошло короткое замыкание, которое вывело из строя переключающий узел дренажной станции, повредило подводный распределительный электрокабель и сожгло один из двух генераторов мощностью в 6 тысяч киловатт (они обеспечивали электроэнергией всю городскую дренажную систему, канализацию, а также насосы, снабжавшие водой пожарную службу). Провода быстро привели в порядок, но для замены обмотки генератора требовалось несколько недель. Сильнейший в истории Нового Орлеана удар стихии оставил город с наспех подлатанной системой электроснабжения, энергопотребление по сравнению с обычным уровнем сократилось вдвое.

На следующее утро мэр и другие представители городских властей выехали на место аварии и потребовали от городской коммунальной службы обеспечить дополнительную подачу электроэнергии для дренажной системы. Но, поскольку энергосистемы коммунальной службы и Службы канализации и водоснабжения работали на разных частотах (одна на частоте 25 Гц, другая – 60 Гц), а необходимый для преобразования трансформатор отсутствовал, выполнить распоряжение было невозможно. Двигатель автомобиля мэра, когда тот попытался уехать, залило поднимающейся водой, и он заглох. Градоначальнику ничего не осталось, как просто ждать помощи.

В такую же ловушку угодили сотни машин. Перестали работать почти все трамвайные линии. При этом, когда в отдельных районах уровень воды начинал спадать, в других он, наоборот, поднимался, поскольку озеро Пончартрейн вышло из берегов, а мощности городских дренажных каналов было явно недостаточно, чтобы направить его воды в отстойники.

Вода залила сцены городских театров, кладбища. Зачастую машины ремонтных бригад, спешащих на помощь жителям, глохли прямо на улицах и не могли добраться до места назначения. Горожане, которых прибывающая вода застала прямо в постелях, звонили в полицию. Встревоженные жители одного из кварталов, чтобы привлечь внимание, стали стрелять в воздух. Шайка вооруженных преступников, передвигавшаяся по городу на лодке, ограбила несколько брошенных домов. На редакцию газеты «Таймс-Пикаюн» обрушился целый шквал звонков взволнованных матерей, которые наперебой рассказывали сотрудникам издания «ужасающие истории страданий из-за отсутствия еды и молока для детей». Мэр отправил на улицы города полицейские резервы с заданием реквизировать имеющиеся у горожан лодки и с их помощью оказывать помощь тем, кто в ней нуждается. Но помощь требовалась слишком многим, и этого было явно недостаточно. «Таймс-Пикаюн» сообщила, что «власти города фактически показали полную неспособность поддержать население». Мэр в ответ заявил, что это обвинение «настолько явная ложь и так несправедливо, что вряд ли стоит того, чтобы официальные власти на него реагировали». Как и годом раньше, он возложил ответственность на Службу канализации и водоснабжения, на что ее главный инженер заявил, что наводнение, затопившее улицы, – не что иное, как «воля Божья».

Городские власти отказались от помощи, предложенной Красным Крестом и Национальной гвардией, под тем предлогом, что в ней нет необходимости и принять ее означало бы «создать городу плохую репутацию в глазах всей страны». По городу курсировали плоскодонные пироги, в которых волонтеры перевозили людей по наиболее востребованным маршрутам. Матери подтыкали подолы платьев дочерям, подворачивали брюки сыновьям и, закрепив их с помощью шпилек и прищепок, отправляли детей гулять, если, конечно, по близлежащим улицам можно было пройти вброд. В воскресенье какая-то матрона, подобрав юбки, вывела всех своих домочадцев на пасхальную прогулку, хотя воды на улицах все еще было почти по колено, и фоторепортер сделал снимок всего семейства. В черте города был пойман плывший по одной из улиц шестифутовый аллигатор. Рептилию отправили в Одюбонский зоопарк.

Снова стали раздаваться призывы к действию. Ассоциация домовладельцев особенно сильно пострадавшего в результате стихийного бедствия района Лейквью потребовала нарастить насыпь на берегах озера Пончартрейн и улучшить дренажную систему в целом, дабы, как это часто бывает, не возлагать на «руку Бога» ответственность за то, что недоделали человеческие руки. Ассоциация призвала городские власти воспользоваться своим законным правом и выпустить облигации для привлечения средств, понадобившихся в экстренном порядке, а не ждать, пока где-то наверху примут глобальный план, предусматривающий выделение дополнительного финансирования. Этот призыв поддержала газета «Таймс-Пикаюн». В одной из ее передовиц, в частности, говорилось: «Мы верим, что жители Нового Орлеана готовы заплатить столько, сколько потребуется, для обеспечения разумной и эффективной защиты от таких не частых, но разрушительных стихийных бедствий, как наводнения, которые обходятся очень дорого».

В том же ключе высказался и руководитель Службы канализации и водоснабжения Эрл. Он призвал увеличить лимит городского долга с четырех до пяти процентов бюджета Нового Орлеана (не слишком значительное изменение, если сравнить эти цифры с лимитом долга в 35 процентов, который действовал на тот момент, когда на город обрушился ураган «Катрина»). Кроме того, Эрл предложил подсыпать и укрепить берега озер. Его служба не отвечала за состояние дамб, но их прорывы неизбежно создавали проблемы в работе дренажной системы. К тому же он предвидел быстрый рост Нового Орлеана, поскольку транспортные компании все активнее использовали водные артерии страны. Эрл опасался, что, когда город начнет разрастаться и на землях, на которые время от времени изливались воды выходящего из берегов озера Пончартрейн, возникнут новые городские кварталы, уровень воды в самом озере может повыситься.

После бури муниципальные рабочие много дней разбирали горы обломков и мусора, расчищали дренажные каналы, собирали трупы погибших животных и распыляли над участками, где все еще стояла вода, дезинфицирующие средства. В значительной части города наводнение продолжалось не так уж долго, а уровень воды был не слишком высоким и начал быстро снижаться, когда насосы, действовавшие вполовину мощности, заработали наконец в полную силу.

Однако в зоне вокруг Баптистской больницы, а также на севере города, в районе Лейквью, и на востоке, в районе Джентильи, уровень воды оказался выше, чем где бы то ни было еще, и спадать начал значительно позже, чем в других местах. На Наполеон-авеню, например, вода поднялась до шести футов и затопила первые этажи домов. В подвале Баптистской больницы воды было на восемь футов. Во второй раз за свою тогда еще короткую историю лечебное учреждение вынуждено было прервать работу из-за наводнения.

Излишки воды из верховий Миссисипи достигли Луизианы через две недели после бури, которая началась в Страстную пятницу. По приказу властей штата рабочие с помощью динамита взорвали дамбу ниже Нового Орлеана, чтобы ослабить давление на земляные сооружения, непосредственно защищающие город. Цель этой операции состояла в том, чтобы спасти Новый Орлеан, принеся в жертву приходы Сент-Бернард и Плакемин. Это было сделано фактически по указанию городской бизнес-элиты, которая обещала пострадавшим денежную компенсацию, но так ее и не выплатила. Все это стало причиной споров и вражды, которые не были забыты даже в следующем веке.

Наводнения на реке Миссисипи 1927 года породили одну из самых дорогих на тот момент законодательных инициатив мирного времени – Закон «О борьбе с наводнениями» 1928 года. Он ставил перед Инженерным корпусом Армии США задачу укрепить дамбы и прочие системы защиты от наводнений в нижнем течении и устье Миссисипи. Документ возлагал всю ответственность за возможные разливы реки на федеральное правительство, а также освобождал Инженерный корпус от обязанности возмещать ущерб, который мог возникнуть при проведении им необходимых работ. Десятилетия спустя инженерные войска стали участвовать в решении вопросов защиты от наводнений непосредственно Нового Орлеана, в частности при строительстве дренажных каналов, ведущих к озеру Пончартрейн.

За десятилетия, прошедшие после бури 1927 года, городская Служба канализации и водоснабжения получила необходимое финансирование для улучшения дренажной системы Нового Орлеана. Один из инженеров службы изобрел самый мощный в мире насос. Для города по особому заказу были изготовлены четырнадцать единиц такого оборудования. В результате мощность системы осушения к концу XX века выросла почти в четыре раза, превысив 45 тысяч кубических футов в секунду.

И все же местность вокруг Баптистской больницы в районе Фререт при сильных наводнениях оставалась уязвимой. Город никак не мог справиться с этой проблемой. Работники больницы были вынуждены искать собственные способы противодействия стихии. В первые несколько лет XXI века они опытным путем выяснили, что даже при наводнении умеренной силы вода заливала все улицы вокруг больницы, а потому парковать машины следовало в квартале от нее или даже еще дальше, на «нейтральной полосе» – высоких и достаточно широких уступах, разделяющих встречные полосы движения. Обслуживавшие больницу ремонтные рабочие, когда стихия разыгрывалась в очередной раз, надевали болотные сапоги и свозили живущих неподалеку медиков на работу в старенькой металлической рыбацкой лодке, которая в остальное время висела в больничном гараже, подвешенная к потолку. Многие работники больницы к тому времени уже давно перестали видеть в воде серьезную угрозу.

Глава 2

Перед ураганом

Суббота, 27 августа 2005 года

Джина Избелл натянула на свое крупное тело свежевыстиранную белую рубашку и темно-синие брюки медицинской пижамы. В то утро ей, сорокалетней дипломированной медсестре, позвонил домой встревоженный босс. Он сообщил, что ураган «Катрина», набирающий мощь над Мексиканским заливом, накануне ночью разгулялся всерьез и имелась большая вероятность того, что на его пути окажется и юго-восточная часть Луизианы. По данным службы наблюдения за ураганами, под угрозой находилась широкая полоса побережья. «Катрине» пока была присвоена третья категория по шкале ураганов Саффира – Симпсона – стихийное бедствие значительной силы. Однако специалисты прогнозировали, что ураган может усилиться до пугающей четвертой категории – или даже катастрофической пятой. Метеорологи предсказывали, что в понедельник возникнет опасность оползней, а сам ураган достигнет побережья уже к ночи воскресенья.

Дом Избелл, ее семья и ее место работы – все это находилось в приходе Сент-Бернард. Специализированная больница «Лайфкэр», где Джина Избелл работала главной медсестрой, располагалась в одноэтажном здании в Чалмет, на Вёртью-стрит. Необходимо было решить вопрос: стоит ли на всякий случай перевести больных в более безопасное место? Выбор предстоял непростой. Транспортировать людей, находящихся в тяжелом состоянии, было опасно. А что, если угроза окажется ложной? С другой стороны, существовал риск, что, если прогнозы насчет наводнения оправдаются, вода затопит здание больницы по самую крышу.

После той истории в конце 1920-х годов, когда ради спасения Нового Орлеана Сент-Бернард не стали защищать от наводнения, приход постепенно перестраивался и менял свой облик. Однако всякий раз, когда на город обрушивалось очередное стихийное бедствие, местные жители оказывались в сложном положении. Многие из них хорошо помнили разрушительное наводнение 1965 года после урагана третьей категории «Бетси»: тогда прорвало дамбы, а система откачки воды отказала. Так что обитатели прихода Сент-Бернард не очень-то верили, что местные власти, а также насыпи, каналы и насосы смогут защитить их от стихии.

Все говорило в пользу того, что разумнее все же будет перевезти пациентов. Ожидание более точного прогноза лишь отняло бы время. К тому же чем позже началась бы эвакуация, тем труднее было бы обеспечить необходимое количество автомобилей «Скорой помощи».

«Лайфкэр» имела еще два отделения поблизости. Одно из них располагалось в помещении, арендуемом на седьмом этаже Мемориального медицинского центра в Новом Орлеане. Из его окон открывался великолепный вид на город. В этой «больнице внутри больницы» проводилось долгосрочное лечение очень тяжелых пациентов, зачастую людей преклонного возраста, организм которых был сильно ослаблен. Жизнь многих из них полностью зависела от аппаратов искусственной вентиляции легких. Они проходили реабилитацию, чтобы восстановить способность дышать самостоятельно и вернуться домой или в другое медучреждение. Больница «Лайфкэр» не была хосписом. У нее имелись администрация, штат медсестер и фармацевтов, а также источники снабжения. Местные медики, впрочем, называли это отделение «Баптистской «Лайфкэр» даже несмотря на то, что десятью годами ранее «Тенет хелскэр корпорейшн» купила Баптистскую больницу и переименовала ее в Мемориальный медицинский центр. Руководство больницы на Вёртью-стрит решило, что большинство пациентов из прихода Сент-Бернард будут перевезены именно туда, на седьмой этаж Мемориала, а остальные – в какое-нибудь другое медучреждение, расположенное поблизости.

Избелл обзвонила медсестер, которых еще в самом начале сезона ураганов включила в группу «А». Все они, как и сама Избелл, во время урагана находились в отделении «Лайфкэр» на территории Мемориала, а затем, когда «Катрина» отступила, их сменила группа «Б». В группу «А» Избелл отобрала самых толковых сестер, умеющих работать в команде, тех, кого она хотела видеть рядом в стрессовой ситуации. Все они добровольно вызвались стать участницами группы. Что же касается работы в незнакомом медицинском учреждении, то это было для них чем-то вроде дополнительного вызова, который они готовы были принять.

Избелл любила ухаживать за пациентами с длинными списками медицинских проблем, отпугивавшими многих других профессионалов. Таких в больнице на Вёртью-стрит оказалось двадцать человек. Девятнадцать из них удалось перевезти в Мемориал только к ночи. Двадцатый умер по дороге.

Пациентов транспортировали группами – до четырех человек в одной машине «Скорой помощи», потому что автомобилей уже не хватало. Каждый больной вез с собой набор необходимых медикаментов, который ему собрал в дорогу фармацевт. Эмметта Эверетта, пациента с параличом нижних конечностей, который весил 380 фунтов, было очень нелегко снимать со специальной койки, предназначенной для людей с большой массой тела, а потом, уже добравшись до места, снова на нее класть.

Когда двери лифта открывались на седьмом этаже Мемориала, пациент, лежавший на каталке, видел прямо перед собой на стене табличку, на которой были кратко изложены основные принципы философии «Лайфкэр»:

Больница «Лайфкэр»

возвращает надежду,

пробуждает желание жить,

придает уверенность.

«Лайфкэр» занимала три длинных коридора на седьмом этаже Мемориального медицинского центра – северный, западный и южный. В восточном коридоре располагался отдел маркетинга Мемориала. Избелл сновала туда-сюда между палатами пациентов и сестринскими постами, следя за тем, чтобы все ее требования были четко зафиксированы, а их выполнение поручено компетентным людям. От такой беготни ее круглые щеки вскоре стали ярко-розовыми. Ей позвонили, но она была слишком занята, чтобы ответить. Вместо этого она отправила сообщение на пейджер звонившей, дочери одной из ее любимых пациенток – девяностолетней Элис Хацлер, которую разместили в палате № 7305, просторном помещении в западном коридоре. В палате имелись два телевизора и часы. Там же находились еще трое больных. Одной из них была Роуз Савуа, также весьма пожилая женщина. Избелл действительно хорошо знала Элис Хацлер, поскольку та часто ложилась в больницу на Вёртью-стрит, и ласково называла ее «мисс Элис». Избелл показалось, что мисс Элис, несмотря на связанный с переездом стресс, выглядела бодро – по крайней мере, для ее состояния. Как-никак она страдала серьезным сердечно-сосудистым заболеванием, диабетом, деменцией и перенесла инсульт, после которого была частично парализована. Теперь она приходила в себя после пневмонии и пролежней, которые возникли у нее во время пребывания в частном санатории. Избелл знала: то, что у мисс Элис были шансы поправиться и вернуться домой, много значило для заботливых, любящих членов ее семьи. Поэтому она попросила оператора пейджинговой связи отправить дочери Хацлер сообщение следующего содержания: «Передайте, что ее мать здесь и что я буду очень хорошо за ней присматривать».

Руководство больницы на Вёртью-стрит поступило правильно, вывезя пациентов из одноэтажного здания в приходе Сент-Бернард. Национальная метеорологическая служба повысила категорию опасности урагана «Катрина» для Нового Орлеана. В своем официальном бюллетене, текст которого был набран архаичным шрифтом и сплошь заглавными буквами (когда-то таким печатали сообщения, передававшиеся по телетайпу), служба сообщила: «ОЖИДАЕТСЯ, ЧТО «КАТРИНА» БУДЕТ ОЧЕНЬ СИЛЬНЫМ И ОПАСНЫМ УРАГАНОМ. ОНА НАПРАВЛЯЕТСЯ В СТОРОНУ СЕВЕРНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЧАСТИ ПОБЕРЕЖЬЯ ЗАЛИВА… И К ЭТОМУ СЛЕДУЕТ ОТНЕСТИСЬ ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНО». Согласно прогнозу, сильные дожди должны были начаться через двадцать четыре часа.

Глава 3

День первый

Воскресенье, 28 августа 2005 года

В воскресенье утром снимок урагана «Катрина» из космоса – большую цветную воронку над Мексиканским заливом – показали на экранах всех телевизоров Мемориального медицинского центра. К этому времени урагану присвоили пятую, наивысшую, категорию по шкале Саффира – Симпсона. Внушающие ужас прогнозы пугали даже тех местных жителей, которые повидали всякое и уже привыкли к ударам стихии. «Большая часть местности, попавшей в полосу прохождения урагана, будет оставаться необитаемой в течение многих недель… а может, и дольше», – предупредила Национальная метеорологическая служба. «Катрина» оценивалась как «исключительно мощный ураган, равного которому по силе еще не было». Предполагалось, что он нанесет удар по Новому Орлеану максимум через двадцать четыре часа. Вот что писала по этому поводу местная пресса: «По меньшей мере у половины вполне добротных, хорошо построенных домов будут полностью или частично сорваны крыши и обрушатся стены… Многие строения будут повреждены или уничтожены. […] Перебои с электроэнергией будут продолжаться не одну неделю… поскольку основные источники электропитания и трансформаторы выйдут из строя. Нехватка пресной воды приведет к тому, что страдания людей, оказавшихся в зоне действия стихии, по современным меркам станут просто невероятными».

Представители городских властей то и дело выступали по телевидению, убеждая местных жителей, что им необходимо уехать, причем немедленно. Глава соседнего с Новым Орлеаном прихода с мрачным лицом посоветовал тем, кто собирается остаться, заранее приобрести топор, кирку или хотя бы молоток, чтобы иметь возможность при необходимости пробить кровлю и выбраться на крышу. Он пояснил, что это позволит им избежать судьбы многих жертв урагана «Бетси» – несчастные тогда погибли на чердаках собственных домов. Еще чиновник порекомендовал «вспомнить старые времена» и заполнить ванны, расположенные на верхних этажах, водой. По его словам, поскольку сопровождающие ураган дожди какое-то время будут единственным источником пресной воды, заготовленные заранее запасы можно будет использовать как для питья, так и для гигиенических процедур – купания и смыва отходов жизнедеятельности.

Мэр Нового Орлеана Рэй Нэджин не давал местным жителям подобных советов. Он просто приказал им покинуть город. Примерно в десять утра он подписал обязательный для исполнения приказ о немедленной эвакуации населения. Однако с его выполнением, как позднее признал сам градоначальник, вышла заминка, и несколько бесценных часов было потеряно, пока его подчиненные пытались решить возникшие транспортные и юридические проблемы. В частности, встал вопрос о том, есть ли у мэра полномочия для издания подобного распоряжения. Насколько было известно самому Рэю Нэджину, никогда прежде ни один мэр Нового Орлеана не отдавал приказа об эвакуации, хотя законодательство штата позволяло губернатору, мэрам городов и главам округов при необходимости это делать.

Нэджин зачитал свой приказ вслух на пресс-конференции с участием губернатора штата Луизиана Кэтлин Бабино Бланко, стоя в белой рубашке с коротким рукавом на фоне герба Нового Орлеана. «Ураган, вероятнее всего, повредит систему дамб и других защитных сооружений, – предупредил Нэджин. – Нас ожидает страшный удар стихии, которого большинство из нас опасались уже давно». Во время наводнения, добавила Кэтлин Бланко, вода может подняться на пятнадцать-двадцать футов.

Притом что мэр отдал распоряжение всем жителям покинуть город, у многих не было ни машин, ни какого-либо другого транспорта. Властям города было известно, что их планы помочь горожанам с эвакуацией не были обеспечены материально. Одной из проблем, например, был дефицит водителей. Те, кто мог уехать, уже стояли в пробках на федеральном шоссе, ведущем прочь из города. «Супердоум», гигантский крытый футбольный стадион, домашняя арена новоорлеанской команды «Святые», был построен с таким расчетом, чтобы при необходимости стать «убежищем последней надежды». Горожане, у которых не было возможности уехать из Нового Орлеана, могли добраться туда на маршрутном автобусе. Мэр Нэджин обратился с особым призывом к людям с ограниченными физическими возможностями. «Если вы больны или находитесь в плохом физическом состоянии, если вам необходим диализ или еще какие-то особые процедуры, вы должны в экстренном порядке отправиться в «Супердоум», – сказал он. Правда, при этом он ни словом не обмолвился о том, на какую помощь люди могли там рассчитывать.

Многие туристы, чьи авиарейсы были отменены, также не имели возможности куда-либо уехать, поэтому приказ мэра Нэджина не распространялся на значительную часть персонала отелей, ведь гостей города должен был кто-то обслуживать. То же самое относилось и к сотрудникам правоохранительных органов, которые охраняли заключенных, находящихся в местной тюрьме. Заключенных также не эвакуировали.

Кто-то из журналистов на пресс-конференции уточнил: «Значит, больные должны оставаться в лечебных учреждениях… или как?» Мэр пояснил, что на больницы, их пациентов и сотрудников действие приказа не распространяется, так как при экстренной эвакуации ослабленные, не вполне здоровые люди могут пострадать. По словам Нэджина, если бы больницы закрылись и отказали в убежище своим пациентам, это могло бы создать «очень опасную ситуацию».

Вероятность того, что очень опасная ситуация возникнет внутри лечебных учреждений, если они продолжат работать в обычном режиме, все же пришла в голову другим представителям городских властей, которые в тот самый момент обсуждали складывающееся положение в ходе специальной телеконференции. После событий 11 сентября 2001 года штат Луизиана получил 17 миллионов долларов в рамках федеральных программ по защите объектов здравоохранения от чрезвычайных ситуаций и биотерроризма, в том числе таких его проявлений, как рассылка почтовых отправлений, содержащих споры сибирской язвы. Представитель Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях во время телеконференции захотел узнать, какие больницы в районах, подверженных угрозе наводнения, позаботились расположить электрогенераторы и прочее оборудование, связанное с подачей энергии, выше уровня первого этажа. Выяснилось, что это сделали всего два лечебных учреждения из примерно двадцати, и Мемориальный медицинский центр не вошел в их число.

Руководитель управления быстрого реагирования Центров по контролю и профилактике заболеваний в электронном письме, отправленном через несколько часов после телеконференции, особо предупредил нескольких своих коллег о серьезности этой проблемы. Он, в частности, написал: «Предполагается, что многие из больничных генераторов выйдут из строя, поскольку, согласно прогнозам, вода поднимется очень высоко». Он также сообщил, что в лечебных учреждениях Нового Орлеана, на который вот-вот должен был обрушиться ураган «Катрина», оставалось порядка 2500 больных.

Вряд ли, однако, это следует считать удивительным. Планирование необходимых мероприятий на случай условного «Урагана «Пэм» происходило с большими задержками и растянулось на целый год. Менее чем за неделю до описываемых событий в Новом Орлеане прошли специальные учения, финансировавшиеся Федеральным агентством по управлению в чрезвычайных ситуациях. Сценарий этих учений предполагал наличие в городских больницах во время урагана катастрофического масштаба более 2000 пациентов. Никто не представлял себе, как можно экстренно эвакуировать такое количество больных, а чиновники Министерства здравоохранения США в последних совещаниях, посвященных планированию мер по противодействию стихии, не участвовали.

Диспетчеры «Акадианы», крупнейшей в регионе компании, предоставляющей услуги перевозки больных на машинах «Скорой помощи», не успевали отвечать на звонки. Подавляющее число обращений было связано с требованиями эвакуировать больных людей из находящихся в зоне риска больниц, частных санаториев и домов престарелых, а также жилищ. Часть спецавтомобилей, которые компания могла предоставить для этих целей, застряли в пробках на федеральном шоссе. Чтобы сэкономить время, некоторые водители стали свозить больных на стадион «Супердоум», вместо того чтобы эвакуировать их из города.

Главное лечебное учреждение прихода Сент-Бернард, медицинский центр в Чалмет, сумел организовать эвакуацию пациентов, но первые «Скорые», которые увезли людей, находившихся в критическом состоянии, больше в клинику не вернулись. Администрация новоорлеанской городской больницы собиралась вывезти в западную часть штата Луизиана девять самых тяжелых пациентов, но оказалось, что для этого было необходимо договориться о срочной и чрезвычайно дорогостоящей перевозке воздушным транспортом. Для всех остальных вариантов эвакуации было уже слишком поздно. Дороги были настолько загружены машинами, что процесс вывоза пациентов, находящихся в тяжелом или критическом состоянии, мог растянуться на сутки. Один частный санаторий еще до начала сезона ураганов заключил с некой новоорлеанской туристической компанией контракт стоимостью 1400 долларов об эвакуации своих клиентов в случае чрезвычайной ситуации в штат Миссисипи на семи больших автобусах. В итоге в субботу вечером диспетчер компании сообщил администрации санатория, что в его распоряжении имеются только два автобуса – и ни одного водителя, поэтому соблюсти условия контракта не представляется возможным.

* * *

В районе полудня Линетт Бёрджесс-Гиди ворвалась в реанимационное отделение Мемориального медицинского центра, нашла среди пациентов свою мать и, бросившись к ее койке, стала ее целовать. Дженни Бёрджесс, открыв большие миндалевидные глаза, приподняла голову с подушки и довольным голосом спросила:

– Это ты, Линетт?

– Да, мама, это я. Я здесь. Где же мне еще быть?

Линетт Бёрджесс-Гиди приехала в больницу накануне вечером из Нидерландов, где проживала, узнав, что рак матки, которым страдала ее мать, дал метастазы и является неоперабельным. Она с притворным ужасом взглянула на руки матери и заявила:

– Твое ногти выглядят просто ужасно, мама. Тебе необходим маникюр.

Дженни Бёрджесс всегда умело пользовалась губной помадой, пудрой, румянами и другими средствами косметики. Теперь это была полная женщина семидесяти девяти лет от роду, однако в молодости она была высокой, имела прекрасную фигуру с тонкой талией и пышными бедрами и неограниченный доступ в салон красоты, которым владела ее старшая сестра Глэдис. Уже будучи молодой матерью, она сбежала от поколачивавшего ее мужа. Ее единственного сына убили во Вьетнаме. Но она знала и хорошие времена. Когда-то она умела радоваться жизни, обожала пользоваться духами и частенько, обняв свою дочь Линетт, говорила ей: «Давай потанцуем! Ну, давай же!»

Дженни Бёрджесс, которая теперь то приходила в сознание, то снова впадала в забытье, прожила большую и непростую жизнь, и ее эмоциональная дочь, будучи не в состоянии удержаться, стала рассказывать о ней молодой темноволосой медицинской сестре, которая в тот день ухаживала за ее матерью. Но медсестра была сильно обеспокоена и слушала ее невнимательно: в больницу пришел ее муж, державший на руках их маленького сына, который еще толком не научился ходить. Супруг умолял молодую женщину уехать из города вместе с ним и ребенком. Но медсестра осталась на своем посту.

Линетт Бёрджесс-Гиди снова принялась потчевать медсестру историями из жизни своей матери. Она, в частности, сообщила ей, что Дженни Бёрджесс сама была дипломированной медсестрой и тридцать пять лет проработала в больницах и санаториях Нового Орлеана. «Правда? – рассеянно отозвалась молодая женщина. – Я об этом не знала».

Дженни стала медсестрой, чтобы иметь средства на содержание и воспитание детей. До этого она перепробовала много других профессий – от диспетчера такси до секретаря владельца бюро похоронных услуг. Но работа медсестрой в Новом Орлеане – даже в середине XX века и даже если речь шла о женщине с кожей скорее бронзового цвета – содержала в себе много странностей и парадоксов. Так, имея право заботиться о пациентах многих частных клиник, сама Дженни получить в них медицинское обслуживание не могла. Мало того, хоть она и родилась через несколько месяцев после открытия в 1926 году Мемориала, государственного лечебного учреждения, которое тогда называлось Южной баптистской больницей, прошло более четырех десятилетий, прежде чем она получила право стать его пациенткой.

По сути, Баптистская больница стала одним из последних медицинских учреждений южных штатов страны, где вступил в силу закон об отмене расовой сегрегации. «Медикэр» и другие федеральные страховые программы в сфере здравоохранения заработали в середине 1960-х, и больницы не могли получать соответствующие выплаты, если в них в той или иной форме имела место расовая сегрегация или дискриминация. Белые баптисты отказывались участвовать в федеральных страховых программах, предусматривавших подобные условия. «Мы убеждены, – говорилось в заявлении администрации баптистской больницы, обнародованном в 1966 году, – что сможем гораздо лучше служить всем людям, если будем свободны от ограничений и препятствий, создаваемых правительством, которое пытается диктовать нам, как должна работать эта больница и каким образом должно осуществляться управление ею».

Многие жители Нового Орлеана писали в администрацию Баптистской больницы письма в поддержку ее позиции. «Приятно осознавать, – говорилось в одном из таких посланий, – что есть еще люди, которые не подчиняются диктату социалистов». «Хочу поздравить руководство больницы с тем, что оно не поддается давлению федерального правительства, которое пытается лишить представителей бизнеса и профессиональных сообществ этой страны их законных прав», – отмечал автор другого письма, выдержанного в том же духе.

Понемногу принимать пациентов-афроамериканцев в больнице начали в 1968 году после того, как Южная баптистская конвенция одобрила и распространила заявление о недопущении расовой дискриминации. В ноябре следующего года больница стала участвовать в страховых программах «Медикэр» для людей преклонного возраста независимо от цвета кожи, чтобы «облегчить финансовое бремя, с которым связано оказание медицинской помощи пожилым пациентам», как пояснил один из представителей администрации в больничном бюллетене. В 1969 году федеральное правительство объявило о том, что Южная баптистская больница полностью соблюдает Закон о гражданских правах 1964 года. Решение присоединиться к страховой программе «Медикэр» положительно сказалось на финансовом положении лечебного учреждения. За первые же две недели после того, как оно вступило в силу, количество пациентов старше 65 лет в Южной баптистской больнице почти утроилось.

Однако напряженность, связанная с расовой проблемой, полностью не исчезла. Даже десять лет спустя, в 1979–1980-х годах, по меньшей мере шесть работников больницы обвинили администрацию в расовой дискриминации, обратившись в Комиссию по соблюдению равноправия при трудоустройстве. На эту организацию был возложен надзор за соблюдением основных положений Закона о гражданских правах 1964 года (по крайней мере в двух из упомянутых шести случаев комиссия не нашла оснований признать выдвинутые обвинения). Один из шести сотрудников больницы, обратившихся в комиссию с жалобой, инженер-афроамериканец Иссак И. Фрезель, подал на Южную баптистскую больницу в суд. Он заявил, что лечебное учреждение нарушило его права, предоставленные ему Законами о гражданских правах 1964 и 1866 годов. Это выразилось в том, что администрация больницы назначила ему испытательный срок за «несанкционированные изменения в графике смен», исключила из списка кандидатов на повышение в должности и в конечном итоге уволила. Истец указал, что его белый коллега совершил такие же нарушения, но при этом никакого наказания не понес. Суть возражений адвоката, защищавшего больницу, сводилась к тому, что администрация не сделала ничего противозаконного. В конце концов иск был урегулирован в досудебном порядке, причем сумма соглашения нигде не упоминалась.

Когда Дженни Бёрджесс, работая медсестрой в различных новоорлеанских клиниках, сталкивалась с недовольством со стороны пациентов, она поступала так, как считала правильным: стиснув зубы, сдерживалась, улыбалась и продолжала делать свое дело. Ее карьера была долгой. После выхода на пенсию она поселилась в доме престарелых «Флинт-Гудридж апартментс». Именно там во времена, предшествовавшие Закону о гражданских правах, располагалась больница «Флинт-Гудридж» – единственное частное лечебное учреждение в Новом Орлеане, где «негры» могли получить медицинскую помощь, а чернокожие врачи имели возможность работать, тем самым совершенствуя свою профессиональную подготовку.

Долгое время Дженни Бёрджесс ухаживала дома за больным братом и с возрастом заметно прибавила в весе. Хирургическая операция и химиотерапия приостановили развитие у нее рака матки. Она почувствовала себя значительно лучше и счастливо прожила два года. В начале августа 2005 года у нее возникла проблема с ногами – ей стало трудно ходить. Женщину положили в Мемориал, чтобы обследовать и выяснить причину необычной слабости. Вскоре у нее возникла непроходимость кишечника. Хирург в ходе операции вскрыл ей брюшную полость и обнаружил раковую опухоль в печени. Удалить опухоль не представлялось возможным. «Я не хочу жить при помощи аппаратуры», – заявила Дженни. Врач предложил ей подписать заявление об отказе от реанимации, и она это сделала. Затем у Дженни возникло воспаление (возможно, это было послеоперационное осложнение). Ее почки начали отказывать – не исключено, что таким оказался побочный эффект от применения антибиотиков, которые были использованы для борьбы с инфекцией. Если бы у Дженни перестали функционировать почки, сохранить ей жизнь можно было бы только с помощью диализа – процедуры, очищающей кровь. Дженни заявила, что категорически этого не хочет. Врач обсудил ситуацию с сестрой и любящей племянницей пациентки и в итоге поменял направленность лечения. Если до этого его целью было решение существующих медицинских проблем, то теперь главным стало обеспечение комфорта пациентки. Дженни выписали из реанимации и положили в обычную палату, как только появилась свободная койка. Ей прописали небольшие дозы морфия, чтобы она не страдала от боли.

Линетт, дочь Дженни Бёрджесс, уже более двадцати лет жила в Европе с мужем-итальянцем. Она часто общалась с матерью по телефону, но в Америке бывала редко, и ее визиты не всегда проходили гладко. Дело в том, что если Дженни Бёрджесс в свое время содействовала практическому осуществлению идеи расовой интеграции в новоорлеанских больницах, то Линетт в молодости делала то же самое в клубе «Плейбой», став в 1973 году первым афроамериканским «зайчиком». Поведение дочери вызывало стыд у набожной матери-католички, которую Линетт нередко называла «святошей». Это привело к многолетней напряженности в их отношениях и разногласиям по самым разным вопросам. Так что визит Линетт в больницу стал неким символом примирения.

Поскольку мэр настаивал на эвакуации подавляющего большинства жителей города, родственникам, которые доставили Линетт Бёрджесс-Гиди в больницу, не терпелось продолжить путь на запад. Пора было уезжать. Линетт сказала матери, что любит ее, поблагодарила за все, что та сделала, чтобы вырастить ее и воспитать. «Прости меня, и давай забудем обо всем плохом», – сказала Линетт Бёрджесс-Гиди. И добавила, что вернется навестить мать в среду.

* * *

Все сотрудники, кому выпало работать в Мемориале во время урагана, должны были явиться в больницу к полудню, получить специальные браслеты и узнать, какие именно палаты им предстоит обслуживать. Они оставили машины на многоярусной парковке выше уровня улиц, которые грозило затопить наводнение, достали из багажников запасы продуктов, погрузили их на позаимствованные в разных местах тележки и, толкая их перед собой, разошлись по коридорам. Те, кто приехал в больницу с домашними животными, несли переноски и трехдневный запас пищи для своих любимцев. Все эти люди собрались на первом этаже, у архива, и оставили животных в его помещении, которое сразу же наполнились отчаянным лаем и мяуканьем. Хозяева прикрепили к ошейникам бирки с кличками и пообещали, что будут держать своих питомцев подальше от пациентов.

В отличие от многих других сотрудников, доктор Анна Мария Поу прибыла в больницу в первой половине дня в воскресенье налегке. С ней не было ни родственников, ни домашних животных, ни пакетов и сумок с далеко не самой полезной едой. Женщине-хирургу раньше не приходилось пережидать ураган в больнице. Поэтому, когда она добралась до Мемориала, ее поразила царящая вокруг суета, которую она расценила как крайнюю степень неорганизованности. Она нашла группу медсестер, работающих в операционном и реанимационном отделениях, и предложила им свою помощь в перемещении оборудования. Больница представляла собой целый комплекс, состоявший из главного корпуса, возведенного в 1926 году, и более поздних пристроек. Отдельно стоящее новое здание хирургического отделения было соединено с главным корпусом мостиком, который, как опасались представители администрации, мог рухнуть под ударами стихии.

Доктор Поу отдала указание перенести в главный корпус все запасы продуктов и лекарств, а также оборудование. Кроме того, она в срочном порядке обустроила операционные таким образом, чтобы при необходимости в них можно было работать и во время урагана.

Другие врачи разошлись по своим кабинетам, чтобы поспать, но Поу решила пока этого не делать. В конце концов, она прибыла в больницу, чтобы работать. «Когда будет подходящий момент, я подремлю на носилках вместе со всеми вами», – сказала она медсестрам. Несколько носилок специально разместили в пустующем кабинете эндоскопии, превратив его на время в комнату для сна. Медики, словно на пикнике, выложили на столы самые разные продукты. Им сказали захватить с собой еды на три дня – именно столько местные больницы и их персонал, согласно расчетам, смогли бы при экстренных обстоятельствах работать в автономном режиме. Под любопытными взглядами медсестер Анна Поу достала свои припасы – они состояли только из шести бутылок воды, упаковок с галетами и нескольких банок консервированного тунца. В руке у нее что-то блеснуло. «Что это?» – поинтересовалась одна из медсестер. «Консервный нож», – ответила Поу. Сестры удивленно загудели: по их мнению, того, что захватила с собой Поу, было явно недостаточно.

А дело было в том, что дома у Анны Поу ничего больше не оказалось, кроме минеральной воды, галет и рыбных консервов. Сама она никогда ничего не готовила. Хотя она была симпатичной, общительной и обладала хорошим чувством юмора, в ее сорок девять лет для нее главным в жизни была карьера хирурга.

Даже когда сама Анна еще не была в этом уверена, ее одноклассники по начальной школе предсказывали, что эта заботливая девочка, получавшая хорошие оценки, пойдет по стопам своего отца. Доктор Фредерик Поу родился в Доминиканской Республике, но вырос в Новом Орлеане. Он был известным в городе врачом-терапевтом. В семейном особняке, большом белом двухэтажном здании в колониальном стиле на Фонтенбло-драйв, он проводил не много времени. Его жена Жанетт была дочерью иммигрантов с Сицилии. Она родила одиннадцать детей, и доктор Фредерик Поу работал не покладая рук, чтобы прокормить их и обеспечить им достойное существование. Он принимал пациентов в здании на углу одной из улиц в районе Байуотер, который располагался на другом конце города. Жили там в основном рабочие. Иногда он вел прием до десяти часов вечера и возвращался домой после полуночи.

По выходным Фредерик Поу посещал пациентов на дому, и его жена поочередно отправляла вместе с ним Анну Марию и других детей, чтобы они могли проводить с отцом больше времени. Благодаря этому Анна Поу довольно рано узнала, что такое работа врача.

Анна была седьмым ребенком в семье, и ее старшие братья и сестры с удовольствием нянчили ее, когда она была маленькой. Им нравилось красиво одевать маленькую Анну и водить ее гулять на лужайку перед домом, а когда она подросла – по широкой тенистой улице в католическую школу Санта-Рита, чтобы там похвастаться своей сестренкой. Позже, став ученицей начальных классов этой школы, Поу внимательно слушала монашек, которые там преподавали. Они рассказывали про чистилище и про то, как важно быть хорошей. Одна из монашек часто показывала ученицам картинку, на которой был изображен совершенно белый снеговик. По ее словам, это была чистая, невинная душа. Потом монашка делала на нем грубую, некрасивую черную пометку и объясняла, что так бывает, когда человек совершает грех.

Анна училась в Академии милосердия – католической средней школе для девочек. Животным – талисманом школы был бегущий пудель. Анну Поу и ее братьев и сестер многие знали и любили. Они были симпатичными, невысокого роста, как и их отец, который со временем стал самым низкорослым в семье. Все члены семейства Поу были похожи друг на друга – с каштановыми волосами, длинными ресницами и широкими бровями, которые резко контрастировали с персикового цвета кожей. Анна вдобавок ко всему могла похвастаться широкой, ослепительной улыбкой, как у королевы рекламы. Когда она улыбалась, у нее на щеках появлялись очаровательные ямочки. Она часто бывала в клубе «Валенсия», где с удовольствием общалась с другими местными подростками, которые после школы заходили туда перекусить, а по вечерам собирались, чтобы потанцевать под живую музыку.

Когда Анна Поу повзрослела, пришло ее время помогать матери с младшими детьми. Она водила своих братишек и сестренок на занятия в кружки и участвовала в приготовлении завтраков, обедов и ужинов. Забота о других была в ее семье важным элементом жизни каждого. Помогать другим ее учили отец и мать, часто собственным примером. Благодаря им она всей душой впитала убеждение, что заботиться о других людях – значит поступать хорошо. Когда друзья младших братьев и сестер Анны приходили в дом Поу, чтобы поиграть, она была с ними очень добра и приветлива. Некоторые мальчишки были в нее влюблены.

Поступив в Университет штата Луизиана, Анна Поу начала учебу как студент-медик, но затем, вопреки совету отца, изменила специализацию. В итоге она стала не врачом, а медицинским технологом и занималась проведением тестов на различные виды инфекций в одной из больниц. Такой поворот в направлении профессиональной деятельности разочаровал отца Анны. Он заявил дочери, что работа медицинского технолога не принесет ей удовлетворения.

Как-то в один приятный теплый день в конце 1970-х Анна Поу участвовала в вечеринке, которая проходила на участке у отреставрированного дома, где много лет назад жил какой-то плантатор. Место это находилось в получасе езды от города в направлении озера Пончартрейн. На вечеринку собрались студенты одного из колледжей и еще какие-то юноши и девушки чуть старше двадцати лет, называвшие себя «людьми с окраины» – в прошлом они учились в местных школах, частной и католической, и воспитывались, как и Анна Поу, в благополучных семьях, проживающих в западной части города на берегу Миссисипи.

На участке имелся бассейн, который, естественно, так и притягивал к себе участников веселья. В итоге двое парней решили выяснить, кто из них дольше проплывет под водой, не выныривая на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Юноши выпили по порции джина, и состязание началось.

Оба проплыли под водой весь бассейн до противоположной стенки и, развернувшись, направились обратно. Добравшись до середины, тот из парней, кто первым предложил устроить заплыв, вынырнул на поверхность. Его соперник явно победил, поскольку доплыл, не вдыхая воздух, до конца дорожки, то есть до того места, где соревнование началось. Но, коснувшись руками стенки и всплыв на поверхность, он не поднял голову из воды.

Кто-то из приятелей победителя спрыгнул в бассейн и дружески хлопнул его по спине. Ничего не изменилась – лицо юноши оставалось в воде. Собравшиеся не сразу поняли, что это уже не шутка и не игра и что молодой человек не дышит. Он, по всей видимости, захлебнулся и был без сознания. Тело его тихонько колыхалось на мелководье.

Кто-то вытащил юношу из бассейна. Кожа его посерела. Врача среди участников вечеринки не оказалось. Собственно, все они, по сути, были еще детьми, причем многие из них были пьяны, а некоторые находились под действием наркотиков. Правда, один из молодых людей учился в ветеринарном колледже. Но среагировал на происходящее не он.

Анна Поу подбежала к лежавшему ничком захлебнувшемуся парню и перевернула его на спину. Затем прильнула губами к его губам и принялась делать ему искусственное дыхание. Это быстро дало эффект. Когда молодой человек пришел в себя, Анна предложила ему поехать в больницу. Поразмыслив немного над ее словами, он взял со столика еще одну порцию джина и отправился играть в волейбол.

Гости, собравшиеся на вечеринку, не могли не восхититься быстротой, с которой Анна Поу оценила ситуацию. Через несколько лет после этого случая она поняла, что отец был прав. Работа медицинского технолога в самом деле не давала ей возможности реализовать весь свой потенциал. Анна подала необходимые документы и была принята на медицинский факультет Университета штата Луизиана, который когда-то окончили ее отец и дядя. В тот момент ей было тридцать лет.

Как-то раз студентка медицинского факультета Анна Поу пришла на вечеринку, которую устроили ординаторы. Там она познакомилась с одним из гостей, высоким, симпатичным фармацевтом, у которого было необычное хобби: он был пилотом-любителем и летал на собственном самолете, одномоторной винтовой «Сессне». Они стали замечательно парой, хотя разница в их характерах была такой же большой, как и в росте. Анна Поу была легкой на подъем, эмоциональной, иногда вспыльчивой. Она получала удовольствие и от работы, и от отдыха. Что же касается Винса Панепинто, то он был очень умным и интересным человеком, но гораздо более сдержанным. К примеру, прежде чем присоединиться к Анне на танцполе, ему требовалось выпить несколько порций спиртного.

В последующие несколько лет их отношений главным для Анны оставалась ее карьера. Винс Панепинто просто следовал за ней по стране, пока она, став хирургом, проходила стажировку в Мемфисе, а затем изучала отоларингологию, то есть заболевания уха, горла и носа и методы их лечения, в Питсбурге. В последний год ее учебы там один из братьев Анны, который был старше ее на пять лет, умер от рака легкого. Ему было всего сорок три года. То, как болезнь атаковала и убила его, было ужасно. Анна потом говорила, что ей было больно думать о том, как он мучился.

Во время болезни брата Анна Поу поступила на обучение по еще одной программе, позволяющей специализироваться на удалении злокачественных опухолей головы и шеи. Обучение проводилось в одной из больниц штата Индиана. Это означало еще один переезд, но на этот раз ее муж не последовал за ней. Он вернулся в Новый Орлеан и стал ждать, пока его супруга окончит очередные курсы.

В своем стремлении делать добро Анна Поу порой доходила до крайностей. Многие отоларингологи делали прекрасную карьеру, хотя лечили пациентов лишь от элементарного отита и инфекций носовых пазух. Среди врачей бытовало мнение, что эта медицинская специальность – одна из тех, которые позволяют сохранять оптимальный баланс между работой и семейной жизнью. То же, чему Анна Поу училась в Индиане, было одной из самых тяжелых – в самом широком смысле – профессий медицинского спектра. Микроваскулярная восстановительная хирургия была неким сплавом пластической и онкологической хирургии. Эта работа была технически сложной и изматывающей физически. Некоторые операции длились целые сутки.

Зачастую, когда речь шла о пациентах с опухолями или травмами языка, горла, гортани и других частей шеи и головы, целью хирургического вмешательства было возвращение пациенту способности говорить, совершать глотательные движения и дышать. Анна Поу научилась исправлять калечащие и уродующие человека дефекты, используя для этого ткани других, здоровых частей его тела. Скажем, крайне редко использующиеся для замены тканей мышцы бедра можно было успешно приживить к языку, кусочком кожи с предплечья – заменить недостающий участок кожи на лице, а фрагмент бедренной кости использовать для восстановления челюсти. Анна сшивала под микроскопом крохотные кровеносные сосуды и нервы, чтобы ткани оставались живыми и сохраняли свои функции.

В мире медицинской науки и практики, в который получила доступ Анна, элитой считались хирурги, особенно хирурги широкого профиля – именно они правили бал в операционных. На несколько ступеней ниже стояли врачи-интерны и клинические ординаторы, студенты-медики и медсестры – они должны были выполнять указания тех, кто располагался на иерархической лестнице выше их. Поскольку Анна выросла в большой семье, она умела ладить с людьми. Но ее уважение к субординации имело свои пределы. С теми из светил, кто был добр к пациентам и искренне заботился о них, Поу всегда вела себя уважительно и по-южному любезно. Некоторые из них стали ее любимыми наставниками. К тем же, кто, по мнению Анны, больше думал не столько о пациентах, сколько о своей карьере, она относилась с недоверием и без чрезмерной почтительности.

Когда в 1997 году Анна Поу наконец завершила свою профессиональную подготовку, ей исполнился сорок один год. Детей у нее не было. На то было много разных причин – начиная с ее карьеры, отнимавшей много времени и сил, до того факта, что у нее имелось множество племянников и племянниц, в которых она души не чаяла. К тому же Анна хорошо помнила, сколько труда стоило воспитание детей ее матери. Кто-то из них стал банкиром, кто-то медсестрой, кто-то агентом по продаже недвижимости. Дети часто давали Жанетт Поу поводы для радости и гордости. Трое из ее дочерей вступили в брак с мужчинами, которые, судя по их фамилиям, имели итальянские корни: Панепинто, Перино и Паппалардо. Нет никакого сомнения в том, что это радовало Жанетт, в чьих жилах текла сицилийская кровь. Но Анна Мария видела и другое – а именно то, как дети могут стать причиной глубочайшего материнского горя, как они порой разбивают материнское сердце. Трое детей Жанетт Поу умерли, еще у одного диагностировали серьезное заболевание. А самый старший из остававшихся в живых братьев Анны был преступником, осужденным за торговлю наркотиками, бежал из тюрьмы и скрывался где-то в Мексике. Но, будучи заботливой и любящей матерью, Жанетт Поу в итоге сумела провести семейный корабль через штормы и рифы всех этих испытаний. Что же касается Анны Поу, то большая часть ее нерастраченной любви и доброты досталась ее пациентам. При этом и Жанетт, и Анна в случае необходимости могли проявить и жесткость, и железную силу воли. Недаром другие члены их семейства называли их «стальными магнолиями».

После того как Анна Поу окончила свое обучение, они с Винсом решили поселиться в городке Галвестон. Ей предложили работу на медицинском факультете Техасского университета. Она получила должность в единственной крупной больнице на острове Галвестон. Эта больница существовала уже более ста лет, и примерно четверть всех врачей, обучавшихся в Техасе, так или иначе проходили через нее. Как и во многих других клинических больницах, там существовала особая форма работы с населением, представлявшая собой нечто вроде сделки. Пациенты, зачастую бедные люди, получали медицинское обслуживание независимо от их платежеспособности. В обмен на это студенты-медики, будущие врачи, оказывая им помощь, получали возможность сочетать теорию с практикой, приобретая необходимый опыт. Кроме того, в больнице обслуживали заключенных местных тюрем. Все это полностью устраивало Анну Поу, которая, с одной стороны, всегда стремилась повысить собственную квалификацию и узнать что-то новое, а с другой – хотела помогать бедным, как когда-то делал ее отец.

Однако на следующий год после того, как Анна приступила к работе, администрация больницы стала ограничивать прием людей, которые были не в состоянии оплатить свое лечение. Медицинский факультет Техасского университета столкнулся с двумя проблемами: 80-милллионным дефицитом бюджета и отказом властей штата в финансовой поддержке. Более четверти пациентов не были застрахованы, а страховка многих других не покрывала целый ряд услуг. Финансовое положение каждого пришедшего в больницу стали тщательно проверять. Прежде чем допустить пациента в кабинет врача, с него стали брать плату за обращение в медучреждение. Тем, кто не мог внести в кассу требуемую сумму или уже был должен больнице деньги, могли отказать в приеме. Исключение делалось для детей и больных, находящихся в критическом состоянии, как того требовал закон. Судьба почти всех остальных страждущих находилась в руках комитета, состоявшего из врачей и представителей администрации, который решал, кто получит лечение, а кто нет. Членам комитета для этого ежемесячно выделялось 25 тысяч долларов, и они определяли список малообеспеченных пациентов, которые могли получить лекарства, хирургическую или другую помощь в пределах этой суммы – примерно так же, как Луи Бристоу в Южной баптистской больнице за несколько десятилетий до этого решал, кому из обратившихся будет оказана помощь на благотворительной основе.

Онкохирургия, которую Анна Поу изучала на протяжении многих лет, стоила дорого. Судьба каждого пациента часто зависела не только от ее квалификации и приложенных ею усилий. Порой в процессе лечения приходилось задействовать целую команду врачей, каждый из которых был специалистом в той или иной области – от радиотерапии до реабилитации. Изыскивать финансовые ресурсы для оказания помощи таким пациентам, если они не имели медицинской страховки, было трудно. В телефонных разговорах с друзьями Анна Поу часто жаловалась на подобные ситуации. «Все, это предел! – так она обычно начинала подобные беседы, пытаясь разделить с кем-нибудь гнетущее чувство разочарования. – Такого ужасного дня у меня еще не было!» Друзьям и коллегам было трудно понять, какой день в жизни Анны Поу действительно можно было назвать ужасным, а какой нет. Те, кто не слишком ей симпатизировал, считали, что она во многих случаях сгущает краски, подчас чересчур легко и быстро обвиняет других, когда с тем или иным пациентом что-то идет не так (например, заявляет, что доктор такой-то не проявил достаточного внимания или не сделал свою работу как следует). Мелкие проблемы накапливались и превращались в более серьезные. Анна Поу не всегда была готова передать контроль над ситуацией другим специалистам, предоставив им возможность спокойно делать свое дело. В результате некоторые из ее коллег стали говорить, что она подавляет их инициативу.

При всем при том стремление всегда быть на высоте и делать максимум возможного сделало Анну Поу горячим борцом за права и интересы пациентов. Довольно скоро ее повысили в должности и сделали заведующей отделением хирургии головы и шеи. Она со многими подружилась в Галвестоне, но работа для нее по-прежнему оставалась на первом месте. Почти через два года после переезда в Техас Анна Поу пригласила коллег к себе в гости. Когда она включила плиту, дом наполнился дымом. Оказалось, что она забыла снять упаковку с блюда, которое поместила в духовку для запекания.

Как-то раз жена одного из хирургов попросила Анну помочь с подготовкой к благотворительному мероприятию организации «Юниорская лига». Анна, несмотря на свой плотный график, согласилась. Собственно, ее помощь должна была состоять в том, чтобы распечатать текст приглашения и разложить его по конвертам. «Если бы моя бабушка узнала об этом, она бы в гробу перевернулась», – сказала Анна. В Новом Орлеане все приглашения принято было писать от руки. Женщина, которая обратилась к Анне за содействием, напомнила, что теперь они обе живут в Техасе. Но это не помогло: Анна потратила большую часть ночи на то, чтобы написать каждое приглашение и адрес на конвертах как можно более аккуратным почерком.

При этом Анна Поу была настоящей леди. Да, она могла целыми днями ходить в медицинской униформе, но не поленилась выяснить, где находится салон одного из самых модных в Техасе парикмахеров по имени Рауль. Он соорудил из ее прямых волос цвета корицы красивую прическу. Когда Анне приходилось наряжаться для каких-то особых случаев, она умудрялась успешно сочетать новоорлеанскую страсть к пышности и ярким краскам с классической сдержанностью. Ей очень шли платья с глубоким декольте, подчеркивавшие достоинства ее фигуры, к которым она часто в качестве украшения добавляла жемчужные ожерелья.

Пока Анна Поу жила в Техасе, в Новом Орлеане умер ее отец. Ее мать осталась вдовой. Обожаемый Анной руководитель ушел с должности. Он был новатором в своей области, многому научил Анну и искренне интересовался ее карьерой. Новым руководителем стал представитель местных, выращенных в больнице кадров. Он был на четыре года моложе Анны и, помимо медицинского диплома, имел еще научную степень доктора философии. Между ним и Анной было мало общего. Вскоре основное направление работы больницы начало меняться – акцент стал смещаться в сторону научной деятельности. Что же касается Анны Поу, то ее страстью было лечить людей и заботиться о них. Она решила уйти и всерьез обдумывала несколько предложений, в том числе даже из таких далеких от Техаса мест, как Сан-Диего.

За годы врачебной деятельности Анна много раз принимала участие в общенациональных конгрессах медиков, и у нее сложились дружеские отношения с главой отделения отоларингологии медицинского факультета Университета штата Луизиана доктором Дэниелом В. Нуссом, имевшим частную практику в Мемориальном медицинском центре. Кроме того, Нусс лечил онкологические заболевания головы и шеи и создал целую программу по удалению злокачественных опухолей и реконструкции тканей, то есть занимался тем же, что и Поу. В рамках его программы проходило лечение пациентов и в Медицинском центре Луизианы – он находился в Новом Орлеане и был больше известен под названием «Благотворительная больница». Там оказывали помощь заключенным и многим другим людям, у которых не было страховки. И Дэниел, и Анна обучались в Питсбурге и выросли в Новом Орлеане; один из братьев Дэниела Нусса даже какое-то время встречался с сестрой Анны. Дэниел не раз спрашивал Анну, не собирается ли она когда-нибудь вернуться в Новый Орлеан. И вот теперь она определенно была готова сказать «да».

«Доктор Поу, мы рассматриваем складывающуюся ситуацию как великолепную возможность для нас и с искренней радостью приглашаем вас к нам», – написали Дэниел Нусс и декан медицинского факультета Университета штата Луизиана в письме, которое представляло собой официальное предложение о сотрудничестве. В апреле 2004 года Анна Поу поставила свою подпись под текстом контракта.

Университет, приняв Анну Поу на работу, обеспечил ее страховкой гражданской ответственности за причинение вреда. Ее переходу поспособствовал и Мемориальный медицинский центр, переведя университету более 350 тысяч долларов аванса на ее зарплату за первый год работы в качестве хирурга и расходы, связанные с переездом. Анна же, согласно условиям контракта, должна была выполнять функции сотрудника Мемориала и в особо сложных случаях оказывать экстренную помощь пациентам, поступающим в приемный покой или в реанимацию, без дополнительной оплаты. В случае ухода Поу из университета неиспользованные деньги подлежали возврату. Что же касается Мемориала, то, поскольку он считался клинической больницей, в штате которой были в том числе и студенты, проходившие обучение в университете, то ему выделялось дополнительное финансирование в рамках программы «Медикэр».

Итак, 1 сентября 2004 года Анна Поу заняла должность адъюнкт-профессора Университета штата Луизиана в Новом Орлеане. Принимать пациентов она начала в октябре.

Анна Поу и Винс Панепинто были уверены, что переехали в Новый Орлеан навсегда. В ноябре Панепинто приобрел неподалеку от больницы дом за 349 тысяч долларов, взяв ипотечный кредит на 80 процентов его стоимости. В начале 2005 года супруги продали свой дом в Галвестоне.

Анне Поу устроили экскурсию по Мемориалу и познакомили ее с операционными медсестрами. «Доктор Пау?» – переспросила одна из них и извинилась, когда Анна ее поправила. Медсестра окинула недоверчивым взглядом миниатюрную фигурку Анны, катившей по коридору пластиковый чемодан на колесиках фирмы «Самсонайт». Она не могла поверить, что перед ней та самая женщина-хирург, о которой так много говорили. «Ты только посмотри на нее!» – шепнула она одной из коллег. Внешность Анны в самом деле никак не вязалась с ее способностью проводить тяжелейшие, изматывающие операции, длящиеся порой целый день. Она не выглядела как человек, обладающий необходимой для этого физической выносливостью.

Анне предстояло завоевывать авторитет и репутацию: ей далеко не всегда удавалось с ходу очаровать тех, с кем ее сводила судьба.

* * *

На тот момент, когда вся больница ждала удара урагана «Катрина», доктору Хорасу Бальцу было семьдесят девять лет. Он был одним из старожилов этого лечебного учреждения и в прошлом руководил всем его медицинским персоналом. Он лечил пациентов Мемориала, который в прежние времена назывался Баптистской больницей, более сорока лет и до сих пор, в отличие от большинства его коллег, делал общие анализы крови сам, не отправляя материал в лабораторию. На стене в его кабинете висела большая черно-белая фотография. На ней была запечатлена медсестра в белом чепце, подносящая чашку с водой к губам пожилого мужчины, который лежал на раскладной койке. Доктор и медсестра, изображенная на фото, работали вместе в 1965 году, помогая пациентам, которые лишились своих жилищ в результате удара урагана «Бетси».

Бальц был сыном киномеханика, самым младшим из пяти детей. И первым, кто прошел обучение в колледже. Он хорошо помнил те времена, когда, будучи еще учеником средней школы, подрабатывал доставкой лекарств из соседней аптеки. Ему нередко доводилось доставлять лекарства по рецептам, выписанным доктором Фредериком Поу, отцом Анны.

Гордящийся своим прошлым, шумный и громогласный, а также исключительно принципиальный, доктор Бальц любил вспоминать прежние времена, когда в вестибюлях и коридорах Баптистской больницы часто можно было встретить настоящих медицинских светил. За время своей врачебной карьеры он стал свидетелем двух серьезных изменений в практической медицине. Одним из них было появление высокотехнологичной аппаратуры жизнеобеспечения, предназначенной для пациентов, страдающих тяжелыми заболеваниями и находящихся в критическом состоянии. Похоже, Южная баптистская больница стала первым лечебным учреждением на всем юго-востоке страны, которое приобрело так называемую реанимационную тележку. Это было специальное оборудование, которое появлялось в палате в случае экстренной ситуации, когда пациент переставал дышать или его сердце останавливалось. На тележке были разложены и расставлены сильнодействующие препараты, респиратор для подачи кислорода в легкие больного, аспиратор для расчистки и продувки дыхательных путей, кардиомонитор для отслеживания частоты пульса и электрических сигналов сердца, кардиостимулятор для восстановления нормального ритма сердечных сокращений и дефибриллятор – для запуска работы миокарда, если сердце остановилось. Это было исключительно важное, судьбоносное приобретение, о котором в 1967 году раструбили в местной газете. В то же время Баптистская больница в целом заметно расширила и обогатила свою материальную базу, в частности, развернув в отделении интенсивной терапии кислородную установку, а также специальную систему контроля за состоянием больных с кардиологическими нарушениями. Эта система подавала звуковой сигнал, вызывая медперсонал в случаях, когда аппаратура фиксировала у пациента аритмию, или в других экстренных ситуациях.

«При аварии городской системы подачи электричества все подразделения больницы смогут продолжить работу, используя автономные вспомогательные источники энергии, так что отключений аппаратуры не будет», – написал администратор Баптистской больницы в июне 1967 года в бюллетене медучреждения.

Интенсивная терапия стала основной специализацией Мемориального медицинского центра, как и многих других лечебных учреждений страны. В связи с этим возникли новые этические проблемы. Начало меняться само понятие того, что в медицине принято было называть «экстренными мерами».

Когда искусственное поддержание жизнедеятельности могло считаться оправданным? Интенсивная терапия, трансплантология и другие новые методики и направления – все это стоило очень дорого. Вскоре после их появления произошло второе глобальное изменение в сфере медицины и здравоохранения. Во-первых, стали скрупулезно оцениваться расходы, связанные с той или иной методикой лечения, а во-вторых, начали быстро развиваться отрасли медицины, ориентированные на получение прибыли. К началу 80-х годов XX века здравоохранение стало отдельным сектором рынка. «Многим из нас сложно привыкнуть к тому, что в сфере медицины деловые мотивы начинают преобладать над этическими», – сказал доктор Бальц в беседе с корреспондентом бюллетеня Баптистской больницы в середине 1980-х. Правда, сама Баптистская больница продолжала работать в соответствии с прежними, привычными принципами, но медицина в целом все больше коммерциализировалась. Многие врачи в этой ситуации опасались, что в скором времени принимать решения о том, какие анализы брать и какие методики лечения использовать, будут не они, а бухгалтеры.

Поскольку врачи в своей работе все больше полагались на медицинскую аппаратуру и придавали все больше значания финансовой составляющей, доктор Бальц делал все возможное, чтобы его коллеги по Баптистской больнице помнили об этических основах их профессии. Как руководитель медицинского коллектива лечебного учреждения он убеждал сотрудников не забывать о сострадании и быть избирательными в применении новых технологий. Во многом благодаря Бальцу в больнице был создан комитет по этике, который принимал участие в обсуждении громких случаев, таких как история с пятидесятивосьмилетним безнадежно больным Кларенсом Гербертом, находившимся в коме. Лечивших его врачей судили в Лос-Анджелесе за убийство после того, как они отключили его от аппаратуры жизнеобеспечения и перестали ставить ему капельницы. Расследование было проведено после жалобы одной из медсестер. Этот случай стал свидетельством того, что ситуации, когда медикам приходится принимать весьма трудное решение об отключении больного от аппаратов, могут порождать разногласия между врачами и средним медицинским персоналом. Родственники Кларенса Герберта также заявили, что врачи якобы неверно проинформировали их о шансах больного на выздоровление, чтобы получить от них согласие на отключение аппаратуры. В конечном счете обвинения против медиков были сняты. «Способы и средства прекращения жизни должны быть тщательно продуманы» – так прокомментировал этот случай в больничном бюллетене доктор Бальц.

Бальц продолжал свой диалог с коллегами на протяжении многих лет. В 1997 году «Лайфкэр» арендовала седьмой этаж основного здания Мемориального медцентра и открыла там отделение неотложной помощи – больницу внутри больницы. Изменение финансовых условий участия в страховой программе «Медикэр» создало благоприятную почву для распространения этой инициативы на другие больницы по всей стране. Бальц за чашкой кофе принимал самое оживленное участие в дискуссиях с коллегами, многие из которых считали, что на пациентов, нуждающихся в неотложной помощи – как правило, пожилых людей с нестабильным состоянием здоровья, – тратятся слишком большие ресурсы. «Мы слишком много тратим на этих индюков, – заявил как-то один из докторов. – Нам следовало бы просто позволить им умереть».

«Вы не имеете права решать, кому жить, а кому умирать», – отвечал на такие заявления Бальц. В результате подобных бесед он понял, что многие врачи являются приверженцами концепции, которую сам доктор Бальц называл «философией губернатора Лэмма». В 1984 году, когда дефицит бюджета увеличился, а стоимость медицинского обслуживания росла как на дрожжах, губернатор штата Колорадо Ричард Лэмм обрушился с критикой на практику использования дорогой высокотехнологичной аппаратуры и препаратов для сохранения жизни безнадежным пациентам на протяжении неопределенно долгого времени, независимо от их возраста и медицинских прогнозов. На состоявшейся в Колорадо встрече Ассоциации медицинских юристов Лэмм подкрепил свою позицию, процитировав известного специалиста по биоэтике из Чикагского университета, доктора Леона Р. Касса. «Мы должны умирать, – сказал Лэмм, – несмотря на наличие сложной медицинской аппаратуры, искусственных сердец и прочего, вовремя освобождая дорогу новым поколениям людей, нашим детям, которые построят достойную жизнь».

Слова Лэмма были подхвачены въедливым репортером «Денвер пост» и вызвали волну негодования общенационального масштаба. С появлением в 60–70-х годах XX века реанимационных тележек и распространением новых методик интенсивной терапии медики научились существенно продлевать жизнь пациентам, находящимся в тяжелом состоянии. Страховая программа «Медикэр» покрывала расходы на применение новых технологий независимо от того, сколько это стоило. В результате к началу 1980-х годов некоторые представители политической элиты были обеспокоены прогнозами роста бюджетных расходов на медицину. Высказывания Лэмма привлекли внимание общества к проблеме и наглядно продемонстрировали, каким острым грозит быть зарождающийся конфликт между «сугубо коммерческим» и «гуманным» подходами к медицине и какими сложными могут стать ситуации, когда врачам придется решать, что правильнее – продлевать жизнь безнадежному больному или избавить его от страданий.

Рациональный подход Лэмма к этим проблемам по целому ряду причин вызывал неприятие и протест у многих людей. Ведь ограничение использования медицинских методик, продлевающих жизнь больному, противоречило бы естественному человеческому желанию спасать пациентов в экстренной ситуации, а попытки препятствовать разработке новых методов продления жизни означали бы отказ от извечных поисков эликсира бессмертия.

К тому же это было бы плохо для капитализма. В то время противостояние США и Советского Союза превратилось в соревнование новых технологий. Если мы сумели полететь на Луну, почему бы нам не попробовать научиться лечить рак или воскрешать мертвых?

К этому следует добавить сравнительно недавние неудачные опыты с евгеникой, а также нацистские эксперименты в медицине и фармакологии. Суть философии нацистов состояла в том, что в мире есть народы, которые якобы не имеют права на жизнь, а значит – если следовать извращенной нацистской логике, – необходимо избавить общество от некоторых его членов ради блага всего человечества. Пропаганда идеологами Третьего рейха подобных воззрений привела к тому, что в душах и умах американцев прочно поселилось неприятие подхода, согласно которому жизнь одного человека может иметь меньшее значение и быть менее ценной, чем жизнь другого.

С другой стороны, в ситуации, когда ученые постоянно раздумывали над тем, как «починить» или заменить тот или иной жизненно важный орган в случае, если он вдруг откажет, методики и технологии поддержания жизни стали заметно опережать методики и технологии облегчения боли – как физической, так и душевной, или экзистенциальной. При этом пациенты, оказывавшиеся в критическом состоянии и неспособные говорить, практически не имели права голоса в выборе лечения.

Имелись и еще более глубокие и сложные вопросы. Например, как в новых условиях определять смерть? В каких ситуациях было допустимо и даже правильно не подключать больного к аппаратуре жизнеобеспечения или – что, возможно, было еще более мучительным решением – отключать ее? Несколько недель после того, как репортер «Денвер пост» растиражировал слова Лэмма, рядовые американцы были вынуждены смотреть этим проблемам прямо в глаза.

Не выдержав, они вскоре отвели взгляд.

* * *

Доктор Бальц узнал о существовании Анны Поу вскоре после того, как она пришла на работу в Мемориал осенью 2004 года. У одного из его пациентов в пищеводе образовалась киста, которая мешала ему глотать и препятствовала попаданию пищи в желудок. Анна Поу в тот день вела прием в качестве отоларинголога, и доктор Бальц стал расспрашивать о ней медсестер. Кто она такая? Что она за человек? Медсестры в ответ лишь приподнимали брови. Поскольку они явно не желали обсуждать нового доктора, доктор Бальц предположил, что, по их мнению, Анна Поу человек непредсказуемый, которого лучше избегать.

Когда Анна пришла осмотреть пациента доктора Бальца, она не просто высказала свое мнение. Как показалось самому Бальцу, она принялась командовать и даже не сочла нужным обсудить с ним важные аспекты лечения больного с кистой пищевода. Анна показалась ему компетентной как специалист, но в то же время недостаточно деликатной. После этого случая доктор Бальц решил сделать Анне кое-какие замечания в духе конструктивной критики. Он уже давно привык добиваться того, чтобы его коллеги, работающие с ним бок о бок, совершенствовались, особенно когда речь шла о молодых врачах, занявших свои должности недавно. Казалось, Анна Поу прислушалась к его замечаниям.

Прожив и проработав в Галвестоне семь лет, любому врачу было бы нелегко приспособиться к особенностям, традициям и даже инструментам и аппаратуре другой больницы. Когда Поу была твердо убеждена в чем-то, независимо от того, права она была или нет, она всегда излагала свою позицию страстно и безапелляционно, словно ведущий ток-шоу, не знающий сомнений. Демонстрация собственной уверенности была чем-то вроде защиты, к которой нередко прибегают молодые медики во время практики, когда их более опытные коллеги муштруют их и нарочно задают им сложные вопросы в присутствии других врачей. Проблема, однако, состояла в том, что пациенты и их родственники хотели получать четкие и ясные ответы на вопросы, которые таких ответов заведомо не имели.

Однажды Анна Поу отозвала в сторонку медсестру, занимавшуюся выхаживанием прооперированного ею пациента. «Это недопустимо!» – заявила Анна, обращаясь к ней. Дело было в том, что накануне ночью с одним из пациентов Анны обошлись неподобающим образом. Медсестры застали его за попытками встать с кровати и отсоединить от шеи дыхательную трубку. Одна из медсестер по пейджеру вызвала дежурного ординатора и попросила его захватить с собой мягкие наручники с длинными ремнями. Сиделки надели наручники пациенту на запястья и привязали его ремнями к койке. Они решили, что, если ограничить его подвижность, это не позволит ему причинить самому себе ущерб и к тому же он быстрее успокоится. Когда утром Анна приехала в больницу и увидела своего пациента привязанным к кровати, она очень расстроилась. Подумав немного, она попросила дежурную медсестру связаться с инженером по технике безопасности и попросить его выделить рабочих, которые сидели бы у кровати пациента круглые сутки и следили за тем, чтобы он не навредил себе, но при этом без ремней и наручников. Это была необычная просьба. Благодаря ей Анна Поу завоевала уважение медсестры. С точки зрения последней, такой поступок свидетельствовал об искреннем сострадании, которое Поу испытывала к своим пациентам.

В отличие от многих хирургов, которые во время операций – зачастую ради самоутверждения – проявляли грубость и нетерпение по отношению к среднему медперсоналу, Анна Поу методично объясняла ординаторам и медсестрам все свои действия. При этом она говорила в манере, свойственной школьным учителям, отчетливо произнося каждый слог и сопровождая каждое свое слово энергичным кивком.

Но, пожалуй, самое сильное впечатление на окружающих произвело то, к каким именно пациентам Поу проявляла больше заботы и внимания. Это были не просто онкологические больные, а те, у которых недуг вызвал страшные деформации лица. Некоторые из них беспрерывно кашляли и брызгали слюной, с трудом говорили. Анна Поу работала сразу в нескольких лечебных учреждениях. В Благотворительной больнице она открыла клинику для пациентов с низкими доходами. В результате у многих людей с онкологическими заболеваниями шеи и головы появилась возможность получить лечение по самым передовым методикам, в том числе с использованием реконструктивной хирургии. Анне удалось убедить целую группу врачей и физиотерапевтов предоставлять в этой клинике услуги без дополнительной оплаты.

Пятнадцатого января 2005 года Анна Поу приехала в отель «Ритц-Карлтон» в Новом Орлеане, чтобы принять участие в ежегодном банкете в честь вступления в должность избранных руководителей персонала Мемориала. Празднество проходило в ярком свете хрустальных люстр. Музыкальная группа «Блэкенд блюз бэнд» одну за другой исполняла композиции в стиле рок, блюз и соул. Стол, украшенный букетами лилий и ирисов, ломился от гигантских подносов с устрицами и креветками. Десертные столы, украшенные бусами и масками с фестиваля Марди Гра, были уставлены блюдами с пирожными.

Анна Поу была одета в брюки и блузку с коротким рукавом и глубоким декольте. Шею ее украшала двойная нитка жемчуга, уши – жемчужные серьги. Ее волосы были коротко подстрижены – их кончики доходили до линии подбородка. Она провела весь вечер, общаясь с медиками и их женами, то и дело сверкая широкой белозубой улыбкой на радость фотографу, которого прислали освещать мероприятие.

Роскошь банкета для медицинских работников составляла контраст с положением материнской компании Мемориала, «Тенет хелскэр». Корпорация имела многомиллионные долги в виде выплат по искам о мошенничестве и проведении ненужных хирургических операций в других больницах. «Тенет» угрожали падение стоимости акций, многомиллиардные операционные убытки, федеральный иск о завышении счетов по программе «Медикэр» для увеличения прибыли, а также коллективный иск акционеров о введении инвесторов в заблуждение. Чтобы как-то отвлечь внимание от этих неприятных фактов, «Тенет» перенесла свою штаб-квартиру из Калифорнии в Даллас. Кроме того, компания занялась продажей двадцати семи больниц, которые никак не могли достичь требуемых финансовых результатов.

Врачи, работавшие в Мемориале, были в курсе этих новостей, тем не менее им было что праздновать. Всего через три года после начала работы нового хирургического центра представители администрации больницы перерезали ленточку на церемонии открытия нового Института онкологии рядом с медцентром, на другой стороне улицы. Его строительство обошлось в 18 миллионов долларов. Кроме того, была завершена реконструкция родильного отделения стоимостью 5 миллионов долларов. Мемориальный медицинский центр успешно прошел очередную промежуточную аккредитацию, и работа десятков больниц корпорации «Тенет», расположенных в разных штатах, получила самую высокую оценку федеральных чиновников. Словом, персоналу Мемориального медцентра 2005 год сулил только хорошее.

* * *

Когда стало известно о приближении урагана «Катрина», Анна Поу находилась на дежурстве. Это означало, что ей придется задержаться в больнице до окончания стихийного бедствия. Ей позвонил доктор Нусс из Университета штата Луизиана. «Думаю, все это очень серьезно», – сказал он. Никто из пациентов, прооперированых им или Анной и все еще находившихся в Мемориале или других больницах Нового Орлеана и прилегающих районов, к счастью, не находился в тяжелом состоянии. Нусс уговаривал Анну передать их другим докторам. Муж Анны поддержал это предложение. В те выходные вместе с Поу дежурили два врача-ординатора, но она отпустила их, чтобы они могли находиться рядом со своими близкими, и посоветовала им уехать из города. В четыре часа дня воскресенья Национальный центр по слежению за ураганами впервые предупредил, что мощные волны и наводнение, способное привести к подъему уровня воды на двадцать восемь футов выше нормы, могут размыть некоторые из защитных дамб. Анна Поу решила, что обязана остаться на своем рабочем месте на случай, если кому-то из жителей города потребуется специализированная медицинская помощь, которую могла им предоставить только она и еще несколько врачей – их можно было пересчитать по пальцам. Большинство операций, общее число которых составляло порядка тысячи в год, врачи отделения онкохирургии головы и шеи, открытого Поу в Благотворительной больнице, выполняли на базе Мемориального медцентра. Поэтому Анна решила, что ей следует остаться именно в Мемориале.

Когда врачи и средний медперсонал в воскресенье вечером собрались в больнице, помещение для эндоскопии, в котором они решили расположиться, стало похоже на место проведения «пижамной вечеринки». Многие медсестры были одного возраста с Анной Поу. Они, как и Анна, выросли в Новом Орлеане, тоже учились в частных католических школах, и теперь, когда им представилась возможность пообщаться, выяснилось, что у них много общих друзей и знакомых. Медсестры знали и первого настоящего бойфренда Анны, поскольку он в свое время работал анестезиологом в Мемориале. «Видели бы вы его сейчас!» – поддразнивали они Анну. Бывший приятель Анны, судя по фотографиям, превратился в крепкого мужчину с насмешливыми глазами, круглыми щеками и чуть кривоватой улыбкой. Теперь у него была семья, состоящая из жены и трех дочерей, а его волосы заметно поредели и поседели. Поу достала помаду и стала красить губы. «Что вы делаете? – спросила одна из медсестер. – Уже полночь! Зачем это вам?»

Анна ответила, что хочет выглядеть как можно лучше – на случай, если ей придется столкнуться с бывшим бойфрендом. Медсестры рассмеялись и заверили ее, что этого не произойдет, поскольку он недавно уволился.

На улице стояла жара, но в больнице было прохладно: технический персонал установил термостат на минимум, чтобы как можно больше охладить помещения, пока еще город снабжал лечебное учреждение электроэнергией. Если из-за урагана в больнице отключится электричество, о кондиционировании воздуха придется забыть: автономная система электроснабжения не была на это рассчитана. Из прошлого опыта медсестры знали, что в этом случае в палатах быстро станет очень жарко. Анна сделала несколько телефонных звонков своим родственникам и друзьям и как ни в чем не бывало сообщила им, что, если что-то случится, они смогут найти ее в больнице. «А что ты там делаешь? – спросил один ее приятель из Хьюстона, только что прослушавший угрожающий прогноз погоды. – Убирайся оттуда!» Но Анна Поу и не подумала менять свое решение. «Я останусь здесь», – твердо заявила она.

Ураган приближался. В больничном комплексе Мемориала находились 183 пациента, немного больше обычного (это было связано с тем, что несколько больных поступили в последний момент из-за пугающих прогнозов по поводу урагана), и примерно столько же животных, принадлежавших медперсоналу. Еще 55 человек располагались на седьмом этаже, в отделении неотложной помощи, – это были пациенты «Лайфкэр». Часть из них главная медсестра отделения Джина Избелл помогла перевезти из больницы в приходе Сент-Бернард.

Чтобы оказывать помощь больным и пострадавшим, в больницу прибыли примерно 600 медиков. Там же находилось еще примерно столько же членов их семей и друзей. Мемориал обслуживал самых разных пациентов с разным уровнем достатка. Он располагался на расстоянии нескольких минут езды от роскошных особняков на окраине и в пригороде Нового Орлеана – и одновременно всего в полумиле от кварталов, состоящих из многоквартирных муниципальных домов. Некоторые местные жители пришли в больницу, просто чтобы укрыться там на время урагана. Представители администрации подсчитали, что всего на территории Мемориального медицинского центра собралось от 1800 до 2000 человек.

Ночную темноту вспарывали вспышки молний. Капли дождя сыпались в свете фонарей на ночные улицы и, подхватываемые порывами ветра, барабанили в окна.

Поу занялась тем, что казалось ей вполне естественным, – она стала молиться. В течение последующих дней она делала это много раз.

День второй

Понедельник, 29 августа 2005 года

2:11, фрагмент передачи новоорлеанского радио:

«А теперь давайте послушаем Алана. Алан, вы находитесь на шестом этаже Баптистской больницы. Я готов поспорить, что окна здания сейчас трясутся, словно танцуют шимми. Это так?»

«Да, сэр. Я наблюдаю за происходящим с двенадцати сорока пяти, и должен сказать, зрелище еще то. […] За это время было три сильных шквала».

«Значит, стекла на шестом этаже уже вибрируют и дрожат, верно? Вы, вероятно, в курсе, что там, где вы находитесь, сила ветра намного сильнее, чем на земле?»

«Да. Все в больнице очень, очень хорошо это понимают. И должен сказать, что, э-э, большинство пациентов, находящихся в критическом состоянии и получающих экстренную помощь, переводят подальше от окон».

«Вы хотя бы примерно представляете, какой силы ветер способны выдержать стекла?»

«Нет, и мне бы не хотелось это узнать».

«Возможно, вам придется. И нам всем тоже».

В новостях сообщили, что три человека из тех, кого эвакуировали на автобусах из одного из новоорлеанских домов престарелых в церковь в Батон-Руж, не выдержали долгой дороги и умерли. У многих, кто доехал до места живым, было сильное обезвоживание. Другие подробности на тот момент отсутствовали.

Ураган «Катрина» израсходовал часть своей разрушительной мощи над Мексиканском заливом и немного отклонился к северу, а затем начал массированное наступление на побережье. Местные жители звонили на радио и телевидение и с тревогой спрашивали, чего им ждать в ближайшие часы. Ведущие теле- и радиопрограмм то и дело сами задавали риторический вопрос: ждет ли Новый Орлеан и прилегающие районы просто самый мощный ураган за всю историю наблюдений или же ситуация будет развиваться по наихудшему сценарию, включая сильное наводнение? По данным Национальной гвардии, более 25 тысяч человек, которые не смогли или не захотели эвакуироваться из Нового Орлеана, собрались на стадионе «Супердоум». Эти люди тоже ждали ответов на волновавшие всех вопросы.

4:30, четвертый этаж,

Мемориальный медицинский центр

Сьюзан Малдерик разбудил громкий треск. Вскочив, она тут же бросилась прочь от больших, от пола до потолка, окон. Схватив свои вещи, Сьюзан и члены ее семьи выбежали из кабинета в коридор. Ее мать, семидесятишестилетняя седая женщина в домашнем платье с пышными кружевами, уже очень давно не двигалась так быстро.

Сьюзан Малдерик с силой захлопнула дверь кабинета, чтобы, если окна разобьются, осколки стекла не попали в людей, которые могли случайно проходить мимо. Крепкое, солидной постройки здание тряслось, как в лихорадке. От свиста ветра, прорывавшегося внутрь сквозь невидимые зазоры и щели, завывая, словно взбесившееся привидение, становилось еще страшнее.

В коридоре она столкнулась с перепуганными сотрудниками службы ремонта и эксплуатации. «Стекла лопаются по всему зданию!» – закричали они. Поскольку Сьюзан на тот момент была главной, они хотели знать, что им делать.

Случилось так, что именно Сьюзан Малдерик, вышедшей на смену в качестве дежурного управляющего, пришлось взять на себя роль организатора работ по защите от стихийного бедствия и ликвидации его последствий. Она почувствовала, что в самом деле отвечает за всех пациентов, медиков и посетителей, оказавшихся в Мемориальном медицинском центре. А значит, ей следовало организовывать необходимые экстренные мероприятия, проводить оперативные совещания и вместе с руководством администрации принимать важные решения. Пятидесятичетырехлетняя главная медсестра больницы по своей квалификации полностью соответствовала своей должности. Дополнительный авторитет ей придавало то, что она проработала в Мемориале 32 года, то есть на три десятилетия дольше, чем главный администратор Рене Гу – «Тенет» назначила его на эту должность только в 2003 году. Малдерик имела опыт руководства коллективами медсестер шестнадцати отделений и уже более пятнадцати лет входила в состав комитета лечебного учреждения по экстренным ситуациям, а теперь еще и возглавляла его. Когда годом ранее на Новый Орлеан должен был обрушиться ураган «Айван», который в конечном счете обошел город стороной, она также руководила мероприятиями по подготовке к стихийному бедствию. И это притом, что в большинстве подобных случаев такая обязанность возлагалась на главного администратора.

У Малдерик также имелся опыт кризис-менеджмента иного рода – чисто семейный. Как и Анна Поу, Сьюзан воспитывалась в большой новоорлеанской семье и училась в католической школе. Но, несмотря то что она всегда была модно подстрижена и на Пасху выходила на прогулку в городской парк в идеально подходящих друг другу платье и шляпке, в доме с высокими потолками и хрустальными люстрами, в котором росла Сьюзан, не все было благополучно. Временами там царил хаос. Сьюзан была третьим ребенком из семи, и ей нередко приходилось заботиться о своих младших братьях и сестрах. Поэтому она еще в детские годы научилась быть сильной и спокойной, то есть выработала у себя те самые качества, которые необходимы в чрезвычайных обстоятельствах.

Свою карьеру медсестры Сьюзан Малдерик начала в отделении интенсивной терапии Баптистской больницы в 1973 году и с тех пор работала только в этом медицинском учреждении. Она воспитывала собственных детей и даже увлекалась живописью, которая стала ее хобби. Но при этом более трех десятилетий отдавала львиную долю своих сил и энергии больнице. Она почти не отдыхала, а когда однажды все же решилась взять отпуск, стихия едва ее не убила. В 1982 году, потратив пять лет на планирование поездки в Лас-Вегас вместе с коллегами из Южной баптистской больницы и других лечебных учреждений, Сьюзан столкнулась с жестокой реальностью. Ее и ее подруг в последнюю минуту высадили из самолета, на который из-за системы овербукинга было продано больше билетов, чем имелось мест в салоне. Их чемоданы так и остались на борту рейса 759 авиакомпании «Пан Американ». А через несколько минут 145 человек, находившихся на борту этого самолета, и еще восемь на земле погибли. Сильнейший порыв ветра, возникший неизвестно как и откуда, прижал «Боинг-727–200» к взлетно-посадочной полосе почти сразу после того, как лайнер от нее оторвался. Сьюзан Малдерик из окна самолета, в который она и ее подруги сели пятнадцать минут спустя, увидела, как из-за деревьев поднимаются клубы черного дыма. Но, верная своей хладнокровной натуре, она не сообщила об этом остальным, чтобы не заставлять подруг нервничать понапрасну.

Работа в больнице и семейная жизнь Сьюзан тесно переплелись. Один из ее братьев умер в Мемориале после неудачной операции на позвоночнике. Ее сестра, доставленная в больницу с разрывом аневризмы сосудов головного мозга, была спасена благодаря доктору Хорасу Бальцу. Еще одна сестра Сьюзан работала в больнице ассистентом, а соседка по дому – координатором сестринской службы. Малдерик занимала должность главной медсестры более десяти лет, за которые в работе Мемориала произошло много изменений. Из-за финансовых проблем Южная баптистская больница была вынуждена в начале 1990-х объединиться с «Мёрси» – новоорлеанской католической больницей. Затем в 1995 году оба лечебных учреждения были проданы гигантской коммерческой «Тенет хелскэр корпорейшн». Руководитель объединенной больницы не скрывал своего негативного отношения к этой сделке и пророчески заявил: «Из-за реформы здравоохранения, ставящей во главу угла развитие коммерческой медицины, дни общественных бесплатных больниц широкого профиля сочтены».

В Мемориале перестали проводиться ежегодные конкурсы рождественских украшений. Исчез с фасада висевший там несколько десятилетий лозунг «Наше дело – лечить людей». Ушло в прошлое, по крайней мере официально, старое название – Баптистская больница. Если ее и называли на прежний манер, то это воспринималось как выражение недовольства или даже что-то вроде мягкой формы бунта. В официальных пресс-релизах лечебного учреждения теперь постоянно восхвалялись «надежные партнеры» Мемориального медицинского центра и его «улучшающиеся финансовые показатели». Работой больницы все в большей степени руководили менеджеры, которым спускался ежемесячный бюджет и целевые нормативы коммерческой эффективности. Если им не удавалось выйти на требуемые показатели, они получали нагоняй. Наградой за успех становилось неуклонное сокращение бюджета. Сьюзан Малдерик умудрилась приспособиться ко всему этому и выжить.

Высокая, со светлой кожей и по-мальчишески коротко постриженными рыжими волосами, серьезная и строгая, она со всеми предпочитала говорить прямо и по делу. Многие сотрудники ее побаивались. У нее была репутация спокойного и хладнокровного, пожалуй, даже холодного человека, который не теряется в сложных ситуациях.

После того как прибежавшие ремонтники сообщили, что в здании под напором ветра лопаются оконные стекла, Сьюзан Малдерик связалась по телефону с Шери Ландри. Старшая медсестра отделения реанимации находилась в новом хирургическом корпусе, на другой стороне Магнолия-стрит, где расположились также Анна Поу и люди из ее команды. Малдерик приказала Ландри вывести всех оттуда, пока мост, соединяющий два строения, не рухнул сам или не разлетелись на мелкие кусочки его боковые стеклянные панели. Медикам и их родственникам пришлось пережить неприятные моменты, перебегая по раскачивающейся конструкции в соседнее здание.

Прежде чем совершить этот рискованный трюк, Анна Поу позвонила одной из своих сестер. «Переход вот-вот обрушится. Мне надо перебраться по нему на другую сторону, – сказала она. – Я решила узнать, все ли вы выбрались из города и находитесь в безопасности». Оказалось, что одна из сестер Поу, оператор аппарата диализа, не покинула Новый Орлеан и осталась в районе Лейквью, который находился вблизи озера Пончартрейн и в случае наводнения почти наверняка оказался бы в зоне затопления. Анна знала, что ее сестра – смелая женщина, но тем не менее помолилась за нее.

Сьюзан Малдерик решила сделать обход больницы вместе с бригадой ремонтников. Рабочие обозначили натянутыми веревками опасные зоны и вывели из них пациентов во внутренние коридоры. В реанимационном отделении, которое находилось на верхнем этаже больницы, Дженни Бёрджесс и еще десятка два пациентов лежали в небольших палатах, расположенных вдоль внешних стен лечебного учреждения. Многие из них были подключены к кислородным подушкам, капельницам и кардиомониторам, так что переместить их подальше от окон было сложно. Вместо этого впервые даже на памяти старожилов больницы ремонтники заколотили окна изнутри фанерой.

Несколько окон разлетелись вдребезги от попадания камней и предметов, сброшенных ветром с крыш близлежащих зданий. Реанимационное отделение наполнилось криками. Листы фанеры быстро намокли и покоробились. Дождевая вода, все же попадавшая в здание, растекалась по полу, создавая дополнительную проблему. Отец одной из дежурных медсестер, который решил укрыться от урагана в больнице, где работала его дочь, все время упрашивал ее не ходить в опасные зоны, хотя она должна была это делать, чтобы нормально выполнять свою работу. Один из врачей, закончив смену, отправился на нижние этажи больницы и заметил, что металлические оконные рамы скрипят и скрежещут под натиском стихии, словно корпус «Титаника». Помимо больных, медиков и их родственников, в Мемориале пережидали ураган и несколько полицейских. Сын одной пациентки привел копа наверх и стал настаивать, чтобы его мать из соображений безопасности перевели из палаты в коридор. «Если бы ее можно было куда-нибудь перевести, я бы это сделала, – с трудом сдерживаясь, заявила главная медсестра реанимационного отделения Карен Уинн. – Но ее поместили туда, где она находится, не просто так, а по клиническим показаниям. Такие решения не могут принимать ни родственники пациентов, ни полицейские. Да, мы должны обеспечить безопасность пациентов, но для каждого из них действуют определенные, клинически обоснованные предписания». Полицейский все понял, сын пациентки – нет. Он пришел в ярость, которая грозила превратить и без того царивший повсюду хаос в настоящее бедствие. «Если вы не прекратите создавать нам проблемы, вас удалят отсюда те же полицейские, которых вы сами привлекли», – жестко сказала Уинн. В самом деле, не хватало еще, чтобы недовольный родственник одного из больных спровоцировал конфликт – трудностей и без того хватало.

В 4:55 прекратилась подача в больницу электричества с городской подстанции. Экраны телевизоров в палатах погасли. Запасные генераторы Мемориала некоторое время назад уже запустили, хотя шум от их работы почти полностью тонул в реве и вое ветра. Однако они могли обеспечить лишь аварийное освещение и работу критически важного оборудования, а также нескольких розеток на каждом этаже. Система кондиционирования воздуха отключилась. Медсестры стали использовать переносные вентиляторы. Но на всех пациентов их не хватало.

На шестом этаже окна комнаты ожидания предродового и родильного отделений, уже давно страшно вибрировавшие, лопнули с таким звуком, какой издает самолет, преодолевая звуковой барьер. Потоки дождя хлынули на ковровое покрытие. Ветер, ворвавшийся в здание где-то в другом месте, где так же разлетелись оконные стекла, трепал жалюзи из узких алюминиевых полосок. Врачи бросились закрывать шторами еще целые панорамные окна в своих кабинетах и собирать с пола просочившуюся воду при помощи больничных халатов и простыней. Снаружи здания клубилась мгла, не предвещающая ничего хорошего.

Сразу после шести утра центр урагана «Катрина», которому к этому времени была присвоена уже третья категория опасности, оказался над сушей и двинулся на Новый Орлеан со стороны местечка Бурас, штат Луизиана, примерно в шестидесяти милях к юго-востоку от города. Когда рассвело, ветер еще больше усилился. Те обитатели Мемориала, которые осмеливались подойти поближе к окнам и выглянуть на улицу, не могли разглядеть ровным счетом ничего: все было затянуто плотным молочно-белым одеялом тумана. К 9:30, согласно прогнозу метеорологов, скорость ветра должна была достичь 135 миль в час.

В перерывах между шквалами можно было выйти на въездной пандус со стороны приемного отделения и, спрятавшись за толстым столбом, попытаться разглядеть, что происходит на улице. Видно, правда, было немного. Флаги США и Луизианы бешено метались на флагштоках на фоне свинцово-серого неба. Вниз по Клара-стрит мчался, словно горная река, бурлящий поток. Два красных автомобиля, легковой и фургон, припаркованные у обочины, погрузились в воду до середины колес. Порывы ветра взбивали на поверхности воды барашки и поднимали в воздух пелену брызг.

Вода появилась в подвальных помещениях больницы. Подвал, как и в 1926 году, был набит продуктами. Их должно было хватить на три-пять дней или на пять-семь, если ограничить рацион. Сьюзан Малдерик, взявшая на себя роль руководителя аварийно-спасательных работ, распорядилась, чтобы продукты грузили на ручные тележки и перевозили из подвала на этажи. Этот трудоемкий процесс занял много часов – в том числе из-за нехватки тележек.

Вероятность того, что вода может затопить первый этаж, вызывала у медперсонала тревогу за судьбу десяти пациентов, находящихся в приемном отделении, и за медицинский архив, превратившийся в Ноев ковчег. Больных из приемного отделения все же решили пока никуда не переводить. А вот животных, заключенных в переноски, местные волонтеры и члены Национальной гвардии под руководством хирурга Анны Поу подняли по лестнице на восьмой этаж и разместили в старых, давно уже не использовавшихся хирургических палатах. Все они оказались заставленными клетками и наполнились лаем и острым запахом перепуганных домашних питомцев.

Штаб Сьюзан Малдерик перебазировали с первого этажа на четвертый, в помещение, где обычно проходило обучение медсестер. Еще одной проблемой и поводом для беспокойства стали запасы лекарств. В Мемориале, как и во многих других современных больницах, не было склада медицинских препаратов: был сделан выбор в пользу системы «своевременной доставки». Главный фармацевт больницы в субботу отправил компании-поставщику «Маккессон» запрос на экстренную партию лекарственных средств. Однако служащие компании, судя по всему, к этому моменту уже покинули местный склад, опасаясь урагана. В результате лекарства так и не были доставлены. К утру понедельника некоторых препаратов в больнице оставалось всего на сутки. Ко вторнику проблема дефицита лекарств обострилась еще больше.

Главный администратор Мемориального медицинского центра Рене Гу, находившийся на своем рабочем месте, попросил менеджера по связям с общественностью Сандру Кордрэй сообщить о возникших проблемах руководству «Тенет хелскэр» в Далласе. «Рене больше всего беспокоят вопросы оказания помощи пациентам после урагана и наводнения и проблемы с электроснабжением, – написала она в электронном письме, адресованном главному управляющему «Тенет «Т» и другим представителям руководства компании. – Мы обдумаем варианты, позволяющие обойтись без эвакуации пациентов – возможно, нам не придется к ней прибегнуть».

Некоторых больных уже довольно давно никто даже не осматривал, поскольку их лечащих врачей на территории Мемориала не было, а связаться с ними по телефону не удавалось. Глава медперсонала Рубен Л. Крестман-третий находился в отпуске. В его отсутствие организацией работы медиков занялся доктор Ричард И. Дейчман, заведующий терапевтическим отделением, одним из трех подразделений больницы. Большинство врачей, находившихся в больнице во время урагана, были либо, как Анна Поу, формально наняты медицинским факультетом Университета штата Луизиана, либо работали по частному контракту, но при этом также не являлись штатными сотрудниками больницы. Правила, действующие в Мемориале, не требовали обязательного присутствия штатных специалистов в лечебном учреждении во время ураганов. Врачи, которые остались в больнице, сделали это либо потому, что их смена выпала на выходные, как у Анны Пу, либо по той причине, что они, как и доктор Джон Тиль, за долгие годы просто привыкли во время стихийных бедствий находиться в своих кабинетах.

На этот раз медиков в Мемориале оказалось больше, чем во время предыдущих ураганов, возможно, именно потому, что разгул стихии пришелся на выходные, а также потому, что доктора, вызванные к пациентам в экстренном порядке, предпочли остаться на рабочих местах. Некоторые из них, как Дейчман и Бальц, были терапевтами. Тиль являлся одним из трех специалистов по легочным заболеваниям, которые в отделении интенсивной терапии оказывали помощь пациентам, находившимся в критическом состоянии. Среди оставшихся были также специалист по болезням почек, врач-инфекционист, реаниматологи и неонатологи – последние ухаживали за самыми слабыми, недоношенными и больными новорожденными. Кроме того, в больнице оказалось несколько хирургов, включая Анну Поу, и трое анестезиологов. Дейчман распределил этих специалистов по разным отделениям таким образом, чтобы состояние каждой из пятнадцати групп пациентов контролировал как минимум один медик.

Оказавшись над сушей, ураган «Катрина» стал быстро терять силу. Ближе к полудню дождь начал ослабевать, сила ветра также уменьшилась. Уровень воды в районе, где находился Мемориальный медицинский центр, стабилизировался на уровне примерно трех футов. Ремонтники начали оценивать повреждения крыши, осматривать помещения, чтобы подсчитать количество разбитых стекол и отвалившихся потолочных плиток, а также понять, где придется менять ковровое покрытие: там, где оно пропиталось водой, уже начала появляться плесень.

К середине дня вода на прилегающих к больнице улицах начала спадать. Животных и запасы продовольствия снова перенесли вниз. Медсестры без устали работали швабрами, пока наконец дождь не прекратился совсем и вода не перестала просачиваться с верхних этажей на нижние. Пациенты принялись звонить своим близким, чтобы убедиться, что с ними все в порядке, и сообщить, что у них тоже все нормально. Эмметт Эверетт, пациент весом 380 фунтов, которого привезли из клиники в Чалмет в приходе Сент-Бернард, не смог дозвониться на мобильный жене и сказал опекавшей его медсестре, что беспокоится за свою супругу.

К вечеру вода совсем спала, и появилась возможность выгуливать собак. Некоторые врачи, жившие неподалеку от больницы, отправились по заваленным обломками и мусором улицам проверить, все ли в порядке с их домами. Кое-кто из них даже остался там ночевать. Другие вернулись на свои рабочие места в новом хирургическом корпусе. Прежде чем достичь Нового Орлеана, ураган «Катрина» действительно существенно ослабел и потому обрушил на город ветер всего лишь первой или второй категории силы, а не пятой, как прогнозировали метеорологи. «Мы были на волосок от беды, но избежали ее», – говорили люди друг другу с усталым облегчением. Мемориальному медицинскому центру был нанесен значительный ущерб, но лечебное учреждение смогло выполнять свои функции на базе резервных источников энергоснабжения. Все вроде бы говорило о том, что больница сумела пережить еще один ураган.

Глава 4

День третий

Вторник, 30 августа 2005 года

«Синий код в приемном отделении».

Карен Уинн открыла глаза. В комнате было темно. Женщина попыталась нащупать носки и обувь, но ей под руку попались только шлепанцы ее дочери-подростка. Торопливо надев их, Карен бегом преодолела по переходу расстояние длиной примерно в два квартала, которое отделяло новый хирургический корпус от главного. Затем спустилась на первый этаж, где находилось приемное отделение, стараясь не порезаться, наступив на осколки битого оконного стекла.

По дороге главная медсестра реанимационного отделения пыталась понять, что могло случиться. Было четыре или пять часов утра. Что могло стать причиной того, что ее подняли с постели? Сотрудники приемного отделения были в состоянии провести реанимационные мероприятия сами, без ее участия. И кто мог поступить в приемное отделение, если большинство горожан были эвакуированы?

Наконец Карен, тяжело дыша, прибыла на место и увидела такую картину: все вокруг было залито кровью, на передвижных носилках лежала женщина лет шестидесяти. О том, что случилось, рассказал ее внук, который и вкатил ее в приемное отделение по пандусу. Оказалось, что произошла пьяная драка. Дочь женщины ударила ее кухонным ножом в грудь. Внук побежал на улицу за помощью и наткнулся на полицейских, но те сказали ему, что машины «Скорой помощи» он не дождется и ему придется поискать какой-то другой способ доставить раненую в больницу.

Таким образом, конфликты с применением холодного и огнестрельного оружия в городе не прекратились даже во время мощного урагана.

Диспетчер на всякий случай вызвал в приемное отделение всех врачей, находившихся в тот момент в больнице. Терапевт Хорас Бальц явился в белом халате, из-под которого выглядывали голые ноги. Пожилой врач, на котором в момент вызова были только шорты, накинул халат прямо на голое тело, наспех сунул ноги в свои черные полуботинки и бросился вниз по лестнице.

Пациентка, несмотря на то что в первые минуты была в сознании и охотно общалась с медперсоналом, начала задыхаться. Карен Уинн знала, что воздух через раневый канал мог попасть в грудь женщины и вызвать нарушения в деятельности легких. У пациентки быстро падало кровяное давление.

При внутреннем кровотечении кровь могла скапливаться в полости вокруг сердца раненой, создавая помехи его работе. Кто-то вызывал оператора аппарата УЗИ, чтобы проверить эту версию, но на подобные исследования не оставалось времени. Один из врачей рассек кожу между двумя ребрами женщины, расширил разрез с помощью специального инструмента и ввел в образовавшееся отверстие трубку, чтобы удалить попавший внутрь грудной клетки воздух, если он там был. Другую трубку ввели в горло пациентки и подсоединили ее к аппарату искусственной вентиляции легких, чтобы раненая могла дышать.

К счастью, ультразвуковое исследование показало, что лезвие ножа не проткнуло мембрану вокруг сердца пациентки. Это означало, что в операции со вскрытием грудной клетки нет необходимости. Врачам очень не хотелось делать ее в ситуации, когда подача электроэнергии осуществлялась резервным генератором. В отделении реанимации имелось одно свободное место, и раненую женщину на лифте подняли на восьмой этаж.

Медсестры ночной смены приняли новую пациентку примерно в шесть утра и начали устанавливать оборудование, которое должно было контролировать жизненно важные функции организма раненой. Женщину подключили к аппарату искусственного дыхания. Другие устройства через определенные промежутки времени должны были измерять ее пульс, кровяное давление, уровень кислорода в капиллярах. Словом, все происходило так, словно никакого урагана не было и в помине.

Одна из медсестер подкатила к койке женщины столик с установленным на нем компьютером и начала фиксировать динамику ее состояния. У многих сестер были маленькие портативные радиоприемники, и они настроили их на волну местной радиостанции, которая работала на электричестве, подаваемом резервным генератором.

Как раз в это время глава Джефферсона, соседнего прихода, объявил о введении военного положения. Радиостанция регулярно передавала это сообщение. Но для того чтобы ввести военное положение, при котором функции полиции берут на себя армейские подразделения, обычно требуется соответствующее решение конгресса. Так что на самом деле в зоне бедствия оно не вводилось.

Затем на радиостанцию позвонила женщина, которая пожаловалась, что в Новом Орлеане бесчинствуют мародеры. Она не сказала, откуда у нее такая информация, но ведущий поверил ей на слово и сообщил эту новость тысячам слушателей, чем вызвал их ярость. «Если кто-то разоряет кафе и магазины, то таких типов надо расстреливать, – заявил один из них в прямом эфире. – У нас тут как-никак военное положение».

Всю первую половину утра на радиостанцию звонили люди, рассказывавшие о еще более зловещих вещах. По их словам, на многих улицах продолжала стоять вода. Один из местных жителей был очень удивлен этому, поскольку ему показалось, что он слышит, как работают насосы городской дренажной системы. «Я хочу кое о чем спросить, – сказал он в беседе с радиоведущим. – Если вы живете всего в квартале от дренажной станции и она действует, то почему тогда в моем доме полно воды?» У ведущего не нашлось ответа на этот вопрос.

«Мы очень напуганы», – спокойным голосом сообщил ведущему другой радиослушатель, Фредди, и описал свою ситуацию. Выяснилось, что он сидит на чердаке своего дома в районе Джентильи, неподалеку от озера Пончартрейн, и вода там поднялась на девять футов. Район, о котором шла речь, очень сильно пострадал от наводнения в 1927 году и находился всего в нескольких милях к северо-востоку от Мемориала. Вместе с Фредди на чердаке находились еще четыре человека, в том числе ребенок. Они проделали дыру в крыше и через нее с помощью свечей, фонаря и сигнальных огней в течение четырех часов пытались привлечь внимание пилота какого-нибудь вертолета, но безуспешно.

«А вода продолжает подниматься?» – поинтересовался у Фредди радиоведущий.

«Да, да, она неуклонно поднимается».

«Вода поднимается?» – удивилась одна из медсестер реанимационного отделения Мемориала.

Ее удивление было понятно: с улиц, примыкающих к Мемориалу, вода ушла. Все, кто ночью, взяв небольшой перерыв, выходил из здания, точно знали, что вокруг спокойно. Так что поступившие новости казались противоречащими очевидному, но все же вызывали тревогу. Однако у медиков было слишком много работы, чтобы долго раздумывать над этим противоречием.

Взошло солнце. Вблизи Мемориала улицы по-прежнему оставались сухими. Небо за окнами было голубым. В семь утра, после того как пациентку с ножевым ранением устроили в палате, Карен Уинн спустилась на четвертый этаж, туда, куда перебазировался оперативный штаб, чтобы принять участие в первом в этот день совещании. Оно проходило в большом прямоугольном помещении, на двери которого висела табличка с надписью: «ЦЕНТР ПОДГОТОВКИ МЕДСЕСТЕР». Там на белых пластмассовых столах стояли компьютеры, которые обычно использовались для обучения сестринского персонала. Компьютеры были подключены к Интернету и работали через красные розетки, то есть находились на автономном электропитании, независимом от главного генератора.

Все здесь говорило о том, что в помещение въехали второпях и скоро его снова покинут. Выходящие во двор окна, выложенные по периметру красно-коричневым декоративным кирпичом и занавешенные розовыми портьерами из плиссированной ткани, создавали ощущение уюта. Но оно тут же исчезало при виде явно несочетающихся по цвету обивки диванов, громоздких коричневых шкафов и встроенной раковины. Финансовый директор больницы Кертис Дош принес телевизор с портативной V-образной антенной, установил его на низком столике и подключил к одной из красных розеток. Члены медперсонала то и дело склонялись к нему или приседали перед ним, чтобы посмотреть на экран, но там практически все время не было ничего, кроме белых светящихся линий помех.

В комнату, где расположился штаб, вбежала Сьюзан Малдерик, уже долгое время являвшаяся руководителем Карен Уинн. Уинн доверяла Малдерик, которая приняла ее на работу еще в 1980-е годы, когда Карен только начинала свою карьеру в медицине, а затем повысила, причем в тот момент, когда Уинн была беременна и лежала на сохранении. В то время как большинство сотрудников медперсонала видели в Сьюзан Малдерик только профессионала с жестким характером, Карен Уинн знала, что в душе она была очень мягким, добрым человеком – из тех, кого иногда в шутку называют «белыми и пушистыми». Сьюзан всегда умела четко поставить задачу и предоставляла Карен всю необходимую свободу и поддержку для ее выполнения. Словом, Карен Уинн просто обожала Сьюзан Малдерик и восхищалась ее умом и находчивостью.

Команда медиков приняла решение о переходе с «режима боевых действий» на «режим выживания», предполагавший экономию всех ресурсов и ориентированный в первую очередь на то, чтобы как можно дольше продержаться без помощи извне. Эта перемена, о которой медперсонал договорился неофициально, стала следствием новостей, полученных за несколько минут до совещания. Один шофер «Скорой помощи» собственными глазами видел, как в Новом Орлеане прорвало дренажный канал, и рассказал об этом диспетчерам. Это означало, что потоки воды могли распространиться в направлении Мемориала. Медики, валившиеся с ног от усталости, начали понимать, что, вместо того чтобы передать пациентов возвращающейся смене «Б» и пойти домой, им, вероятно, придется еще на некоторое время остаться в больнице.

Карен Уинн и другие руководители подразделений дали знать о ситуации местным властям и своим родственникам. Их сообщения в большинстве своем звучали довольно оптимистично. Больница, несмотря на жару, работала в почти нормальном режиме. Ремонтники разбирали обломки, заделывали течи в подвале и фундаменте здания, латали поврежденную ветром крышу и восстанавливали порванные кабели и нарушенную гидроизоляцию. Персонал пищеблока раздавал всем пластиковые тарелки, на которых лежала яичница с ветчиной. (Вид поварих, в адской жаре колдующих у плит с заколотыми шпильками волосами, в куртках с закатанными рукавами и штанах от хирургической униформы, ввел в благоговейный трепет врача, заглянувшего на кухню, чтобы попросить добавки для пациента. Одна из женщин, полуобернувшись, поинтересовалась у него: «Тебе чего, малыш?» – таким тоном, словно ситуация была совершенно обычной и ничего особенного не происходило.)

Больничная администрация рассчитывала, что, накормив не только пациентов, но и всех остальных, в том числе родственников больных и врачей, а также местных жителей, нашедших убежище на территории больницы, можно будет хоть немного успокоить людей, которые начинали все больше нервничать. Улицы вокруг были завалены сломанными деревьями, во многих местах на земле лежали оголенные провода. К тому же где-то всего в нескольких кварталах, судя по рассказам, снова началось наводнение. В этой ситуации покидать территорию больницы было небезопасно, хотя многие все же пытались это сделать. Некоторые предприняли вылазку в расположенный в восьми кварталах супермаркет «Уинн-Дикси», в витринах которого было темно, и вернулись, нагруженные подгузниками для взрослых, едой и напитками. Кто-то назвал эту операцию «необходимой для выживания», другие сочли ее мародерством.

Уже после того, как совещание закончилось, пришло сообщение, которое подтвердило правильность принятого медиками решения: «Оперативный штаб объявил в Мемориальном медицинском центре режим выживания».

Врачи и обслуживающий персонал получили указание оставаться в больнице. То же самое посоветовали сделать и членам семей медработников. Было сказано, что лечебному учреждению угрожает наводнение. Это означало, что плановые операции временно проводиться не будут, также, возможно, не будет работать аппаратура для МРТ, ПЭТ и компьютерной томографии. Пациентам, находящимся в стабильном состоянии, предстояла выписка, причем даже тем из них, кому некуда и не на чем было уехать. Некоторых посадили в инвалидные кресла и собрали в вестибюле. Главный фармацевт все еще продолжал попытки добиться от поставщика завоза лекарств, чтобы пополнить сокращавшиеся запасы.

Каждое отделение к полудню должно было отчитаться перед оперативным штабом, представив список сотрудников больницы и членов их семей, находящихся на территории лечебного учреждения, а также перечень имеющихся лекарств, продуктов питания, оборудования и сотовых телефонов, поскольку городские телефонные линии работали с перебоями. Штаб также занялся поисками среди медперсонала сестер, имеющих опыт работы с аппаратом диализа. Пациентам с почечной недостаточностью необходимо было каждые несколько дней очищать кровь и удалять из организма лишнюю жидкость, а городские клиники, где обычно проводился гемодиализ, были закрыты. Их клиенты время от времени приезжали в Мемориальный медцентр, где была только одна медсестра, умеющая работать с такой аппаратурой, на всех пациентов Мемориала и «Лайфкэр», в том числе на нескольких больных, переведенных из Чалмет. Руководитель сестринской службы «Лайфкэр» и еще одна медсестра вызвались помочь и стали обучать специалиста по заболеваниям почек, привыкшего назначать диализ, но не умеющего его проводить.

Диализ требует воды. Однако городской водопровод был загрязнен химикатами и заражен бактериями, так что использовать его было бы опасно. Таким образом, необходимо было принять важное решение. Без процедуры диализа пациенты с почечной недостаточностью наверняка бы погибли. В то же время было неясно, как быстро перевезти их из Мемориала в другое место, где они могли бы получить необходимую помощь и, главное, где искать это место. В конце концов было решено, что ремонтные рабочие обеспечат фильтрацию и обеззараживание водопроводной воды, а сотрудники Мемориала будут проводить диализ, надеясь на лучшее. Медики быстро соорудили импровизированную установку для кипячения воды в микроволновках, в том числе про запас, чтобы иметь резерв не только для диализа, но и для других нужд.

Из окон больницы было видно, как какие-то люди грабили аптеку сети «Уолгринз». Одна из сотрудниц администрации Мемориала в десять часов двадцать минут утра отправила родственникам электронное письмо, в котором рассказала, что слышала, как ответственный за безопасность больницы произнес такие слова:

Наш медцентр закрывают, чтобы не допустить проникновения в него мародеров. У нас действует режим военного положения, поэтому наши охранники имеют право при необходимости стрелять на поражение.

* * *

К группе людей, собравшейся рядом с медцентром, подбежал солдат Национальной гвардии.

«Кто здесь старший?» – спросил он. «Я», – отозвался невысокий мускулистый мужчина лет сорока с небольшим. Это был Эрик Янкович, директор больничной энергоподстанции и член оперативного штаба. Он вышел на улицу, чтобы сфотографировать повреждения, нанесенные зданиям больницы ураганом «Катрина». Ему удалось запечатлеть разбитые окна и фонари, почти разрушенную надстройку над последним этажом, погнутые антенны и обнаженные стыки крыши там, где с нее сорвало кровлю.

Военнослужащий Национальной гвардии сообщил Эрику Янковичу, что дамбы, защищавшие Новый Орлеан, прорваны.

«Вам надо приготовиться к тому, что вода поднимется на пятнадцать футов», – сказал он. «Ясно, – пробормотал Янкович. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что его собеседник не шутит. – Вот что, пойдемте-ка со мной в штаб. Я хочу, чтобы эту новость мог подтвердить кто-то еще».

Янкович понимал, что положение очень серьезное. В конструкции резервной системы электроснабжения Мемориала имелся серьезный недостаток, почему-то весьма распространенный в районах, часто подвергающихся наводнениям. О нем не раз говорили представители федеральных и местных организаций по борьбе с чрезвычайными ситуациями. Упоминали об этой проблеме и на селекторном совещании накануне урагана. Когда в 2001 году в результате наводнения, вызванного тропическим штормом «Эллисон», был затоплен Хьюстон, учреждения, входящие в самый крупный медицинский комплекс региона, Техасский медцентр, остались без электричества по той причине, что и резервные генераторы, и другое важное энергооборудование располагались ниже уровня паводка. Этот факт встревожил главного врача Нового Орлеана Кевина Стивенса. На следующий год он разослал руководителям больниц города письма с вопросами, смогут ли вверенные им лечебные учреждения выдержать наводнение в случае, если вода поднимется на пятнадцать футов, и во сколько, если в этом возникнет необходимость, обойдется перенос резервных генераторов на верхние этажи. Был задан и вопрос, считают ли больничные администрации нужным привлечь федеральное финансирование для выполнения подобных работ. Одно из таких писем получила Сьюзан Малдерик, руководитель оперативного штаба Мемориального медицинского центра.

Ответы больниц оказались весьма неутешительны. В них, в частности, говорилось, что у медицинских учреждений нет средств для таких мероприятий, поскольку в каждом отдельном случае на это потребуются миллионы долларов. В итоге дело так и не сдвинулось с места. Так что в тот день, когда ураган «Катрина», промчавшись над Мексиканским заливом, вышел на побережье, представитель общефедерального штаба по борьбе с чрезвычайными ситуациями узнал: у всех лечебных учреждений города, за исключением двух больниц, генераторы или электрораспределительные подстанции, или и то и другое, расположены в лучшем случае на уровне поверхности земли, то есть при наводнении наверняка будут затоплены.

Именно так обстояло дело и в Мемориале. После того как ураган «Айван» в 2004 году чудом обошел Новый Орлеан, руководство больницы пересмотрело планы на случай стихийного бедствия. Эрик Янкович лично присутствовал на встрече с представителями Инженерного корпуса Армии США. Там он ознакомился с разработанными правительством сценариями наводнений, вызванных ураганами. В них ясно говорилось, что высота подъема воды зависит от силы ветра. Янкович узнал, что если на Новый Орлеан обрушится ураган четвертой или пятой категории, то подъем воды вокруг Мемориала может составить от двенадцати до пятнадцати футов.

После совещания Эрик Янкович нарисовал на разлинованном листке бумаги схему расположения входов в больничный комплекс, а также критически важного оборудования, находящегося за пределами зданий медцентра. Его схема была привязана к центральной части Магнолия-стрит, узкой улочки, проходящей перпендикулярно Наполеон-авеню вдоль задней стороны больницы.

Расчеты Эрика Янковича показали, что, даже если вода на улице поднимется на четыре фута, она затопит пандус, ведущий ко входу в приемное отделение, само приемное отделение и проникнет в больничные помещения. При этом Янковичу было известно, что, хотя резервные генераторы располагались на относительно безопасной высоте второго этажа, некоторые критические элементы распределительного оборудования резервной системы электроснабжения находились даже ниже уровня поверхности земли или, в лучшем случае, выше него на несколько дюймов или футов.

Из всего этого нетрудно было сделать ясные и весьма неутешительные выводы. «Все говорит о том, что даже небольшой подъем уровня воды оставит без электричества, а следовательно, в нерабочем состоянии большую часть Мемориального медицинского центра», – сообщил Янкович в служебной записке руководству за несколько месяцев до урагана «Катрина». Согласно его прогнозу, обесточенными могли оказаться основные больничные здания. В этом случае, считал Янкович, пациентов придется переводить оттуда в более новое крыло, где, по его мнению, электрооборудование было защищено несколько лучше.

Люди Янковича предприняли кое-какие шаги, чтобы улучшить безопасность больницы. Они установили дополнительные герметичные шлюзовые ворота и немного приподняли вентиляционные отдушины, ведущие к подземным бакам с дизельным топливом. Но требовались гораздо более серьезные работы. Янкович рекомендовал поднять на верхние этажи электрораспределительное оборудование, находящееся в подвале и на уровне первого этажа, а также насосы, обеспечивавшие стерильный воздух и вакуум, необходимые пациентам с проблемами дыхания, в большинстве помещений больницы. Но подсчеты показали, что только работы по перемещению электрооборудования должны были обойтись в четверть миллиона долларов. «Из-за нехватки средств я не вижу возможности как-то улучшить ситуацию прямо сейчас, – написал Янкович в своей очередной записке. – Я буду иметь в виду такую необходимость на будущее».

Что касается системы резервных генераторов, то ее надежность определялась надежностью самого слабого ее звена, которая была невысока. Теперь, когда Мемориалу грозило наводнение, это могло стать для больницы ахиллесовой пятой. Всем, кто находился в ней, следовало ее покинуть. Янкович знал это. Знала это и Сьюзан Малдерик. Она сказала об этом главному администратору Рене Гу, который напрямую общался с руководителями «Тенет» в Далласе. Тот сообщил боссам, что, по всей вероятности, Мемориалу потребуется эвакуация.

* * *

«А где Винс?»

У медсестры, спросившей о муже Анны Поу, был встревоженный вид. Винс Панепинто накануне вечером удивил Анну, появившись в больнице. Дежурный охранник известил ее о прибытии супруга по внутренней связи. Панепинто провел ночь в помещении для эндоскопии вместе с Анной и медсестрами хирургического отделения, с трудом устроившись на слишком коротких для него носилках. Он очаровал сестер своей брутальной внешностью, и они пришли к выводу, что доктор Поу правильно сделала, расставшись со своим предыдущим партнером.

Утром Панепинто покинул больницу, чтобы позаботиться об их доме, расположенном примерно в миле от Мемориала. Он хотел, чтобы Анна отправилась вместе с ним, но в больнице оставались ее пациенты, да и другие медики не собирались никуда уезжать. «Я скоро буду дома, ты и оглянуться не успеешь», – заявила Анна супругу.

«О боже, надо, чтобы он вернулся сюда. Посмотрите, что делается снаружи», – сказала медсестра. Анна подошла к ней и посмотрела в окно, выходящее на Клара-стрит. Из канализационных люков на улицу потоками хлестала вода. Анна и стоявшая рядом медсестра какое-то время наблюдали за этим с изумлением и ужасом. Потом бегом преодолели три лестничных пролета, поднявшись на восьмой этаж, откуда было лучше видно. Вода заливала Клэйборн-авеню, главную городскую артерию, проходящую чуть севернее больницы.

В окнах Мемориала одно за другим появлялись лица. Некоторые врачи потом говорили, что вид надвигавшейся на больницу воды, на поверхности которой плавали обломки, оставшиеся после урагана, напоминал кадры фильма-катастрофы. Кому-то это напомнило мутный вал цунами из научно-фантастического фильма, грозящий убить все живое, кому-то – закутанного в туман Ангела Смерти из фильма Сесила ДеМилля «Десять заповедей», несущегося, словно ветер, над поселениями египтян и намеревающегося поглотить дома новорожденных первенцев вместе с их обитателями. Дочери одной из пациенток «Лайфкэр», Анджеле Макманус, которая находилась в Мемориале и стояла на балконе для курильщиков, внезапно сгустившаяся тьма показалась похожей на тень от гигантской тучи, закрывшей небо.

Кто-то из врачей сказал реанимационной сестре Кэти Грин, что вода возвращается. «Возвращается? – переспросила она. – Какая вода – из реки?» Нет, пояснил врач, не из Миссисипи, из озера. «Из озера? Какого озера? Нашего озера Пончартрейн?» – не унималась медсестра.

Тогда врач объяснил Кэти Грин, что имеет в виду соленую воду из огромного эстуария к северу от города и что она уже достигла Клэйборн-авеню. Медсестра попыталась представить себе ситуацию и произвести в уме кое-какие подсчеты. Клэйборн-авеню находилась примерно в пятидесяти кварталах от береговой полосы.

Кэти Грин поняла, что речь идет не о медленно текущем извилистом ручейке. До нее дошло, что врач говорит о чем-то похожем на кадры видеосъемки, которые она видела в декабре прошлого года. На них туристы, отдыхавшие на берегу Индийского океана, с любопытством смотрели на катившуюся издалека прямо на них огромную волну. Достигнув берега, гигантская волна – оказалось, что это цунами, – не опала, как бывает обычно, а выкатилась прямо на пляж, топя, опрокидывая и расплющивая все вокруг.

Кэти Грин были известны некие знаки, страшные знаки, говорящие о том, что тот или иной пациент отделения реанимации скоро умрет. Она восприняла происходящее как один из этих знаков. Нам не избежать опасности, подумала она. Вода заливает город. Должно случиться что-то очень плохое. В этот момент все изменилось.

Ана Поу продолжала звонить мужу на сотовый, но он по-прежнему не брал трубку.

* * *

Сообщение о наводнении стало причиной экстренного совещания в штабе за пару часов до полудня. Было очень жарко. Сьюзан Малдерик объявила, что в районе больницы вода может подняться на пятнадцать футов. Это означало, что меры по защите систем электроснабжения, а также большая часть планов работы в экстренной ситуации не учитывали реалии, с которыми, по всей видимости, им предстояло столкнуться. Этот новый сценарий был настолько ужасен, что при планировании, наверное, было психологически трудно исходить именно из него. Оперативный штаб, который возглавляла Сьюзан Малдерик, конечно, предвидел возможность ураганов, наводнений и проблем с энергоснабжением, но разработанный им план не был рассчитан на бедствие такого масштаба. В нем, в частности, не предусматривалось, что может потребоваться эвакуация. Не была учтена вероятность полного отключения электроэнергии и потери связи. А самое главное, план был построен на расчете, что больничные генераторы бесперебойно проработают минимум семьдесят два часа, хотя никто никогда не проводил испытаний, чтобы убедиться, способны ли они на это. Двадцать отдельных планов общим объемом в 273 страницы не давали ответа на вопросы, как быть в случае полного отключения электроснабжения и как проводить эвакуацию больницы, если улицы города будут полностью затоплены. О том, чтобы использовать вертолеты, в планах не было ни слова. Не было заключено никаких контрактов, да и вообще ничего не было сделано для того, чтобы какая-либо компания предоставила для спасательных работ вертолетную технику.

Инспекторы из организации, аккредитовавшей Мемориал и в то время известной как Объединенная комиссия по аккредитации организвций здравоохранения (ОКАОЗ), в конце мая три дня бродили по помещениям больницы, проверяя все, от указателей на лестничных площадках до содержания медицинских карт пациентов. При этом они обнаружили около двух десятков недочетов, устранение которых было необходимым или желательным, – весьма типичное число при проведении подобных инспекций.

Но в списке недочетов ничего не говорилось о плане мероприятий на случай чрезвычайных ситуаций. Легко было заметить, что какой-то врач Мемориала не зафиксировал документально согласие пациента на лечение или не успел внести в медкарту последние данные о динамике состояния больного либо сделанных ему назначениях, причем так, чтобы это легко могли прочитать медсестры. Нетрудно было также увидеть оставленный открытым шкаф с обезболивающими или другими препаратами строгой отчетности, к тому же без надзора со стороны медперсонала. Подобных нарушений во время последней проверки было зафиксировано предостаточно. Но вот что касается планов работы больницы в кризисных ситуациях, то оценить их было крайне трудно – до тех пор, пока в них не возникала реальная необходимость. «Проверить их как следует нет никакой возможности», – сказал доктор Роберт Уайз, представляя национальные стандарты работы в чрезвычайных ситуациях в штаб-квартире ОКАОЗ в Чикаго. ОКАОЗ была общественной организацией, в которую Мемориал, как и большинство других больниц в Соединенных Штатах, обращался каждые три года за аккредитацией. «Золотая печать одобрения» от ОКАОЗ открывала дорогу для получения соответствующей лицензии от штата и выплат за лечение пациентов в рамках страховых программ «Медикэр» и «Медикейд». «Золотая печать», впрочем, не была чем-то труднодостижимым. Ее получали примерно 99 процентов больниц, и подробности проведения инспекций и обнаружения тех или иных недочетов были непрозрачны и никак не контролировались общественностью. Большую часть доходов ОКАОЗ составляли взносы от аккредитуемых ею организаций. В некоторых случаях ее инспекторы упускали из виду серьезные проблемы в лечебных учреждениях, которые позднее вскрывались в ходе проверок правоохранительных органов.

Подробные стандарты управления лечебными учреждениями в кризисных ситуациях были созданы сравнительно недавно. В 1990-е годы эксперты по стихийным бедствиям и чрезвычайным ситуациям Министерства обороны и Управления по делам ветеранов предупредили ОКАОЗ, что лечебные учреждения следует подготовить к тому, что угрозы возникновения ЧС на территории США будут расти. В 1992 году стало известно о существовавшей в СССР программе создания биологического оружия. В следующем году произошло первое нападение на Всемирный торговый центр, а 1995-й был отмечен террористическим актом в Оклахома-Сити и акцией организации «Аум синрикё» в токийском метро, когда в результате распыления газа зарина погибли тринадцать человек и еще несколько тысяч попали в больницы. Взрывы американских объектов за пределами страны, в том числе посольств США в Кении и Танзании в августе 1998 года, а также эсминца американских ВМС «Коул» в Йемене в октябре 2000 года усилили опасения по поводу возможных акций подобного рода на территории США.

В 1990-е годы в целом томе разработанных ОКАОЗ аккредитационных стандартов всего одна страница отводилась теме подготовленности лечебных учреждений к чрезвычайным ситуациям. Эта проблема определенно считалась далеко не самой актуальной. Большинство медиков были уверены, что менеджеры по чрезвычайным ситуациям – существа низшего порядка, которые только тем и занимаются, что разрабатывают планы кризисных мероприятий и устраивают пожарные тревоги, отвлекающие нормальных людей от работы. Руководство лечебных учреждений старалось не контактировать с ними слишком тесно.

Когда ОКАОЗ предложила в третьем тысячелетии ввести новые стандарты действий в чрезвычайных ситуациях, представители больничных администраций встретили эту инициативу в штыки, опасаясь, что ее реализация будет означать большие дополнительные расходы, которые никто не компенсирует. «Оставьте нас в покое! – так можно вкратце изложить смысл их ответа руководителям ОКАОЗ. – Мы ко всему готовы!»

Руководящий совет ОКАОЗ мог наложить вето на предложенные стандарты, и многие его члены представляли влиятельные отраслевые организации, в том числе Американскую ассоциацию больниц и Американскую медицинскую ассоциацию. Однако совет признал важность улучшения подготовки лечебных учреждений к кризисным ситуациям и предложил ввести новые стандарты в январе 2001 года, то есть за девять месяцев до террористических атак 11 сентября.

Роберт Уайз, разработавший эти стандарты, вынужден был признать, что они не были основаны на практическом опыте. Он не был уверен, что их введение действительно серьезно улучшит готовность больниц к экстренным ситуациям. В итоге он и его коллеги решили подождать возникновения таких ситуаций, чтобы затем, затребовав у больниц соответствующие отчеты, выяснить, какие из разработанных стандартов действительно диктовались необходимостью, а какие нет.

Новые стандарты, в частности, предусматривали создание временных штабов на случай экстремальных ситуаций – таких, какой теперь, когда Новому Орлеану угрожал ураган «Катрина», возглавила Сьюзан Малдерик. Кроме того, больницы должны были координировать свои планы с местными властями и организациями. Так, подготовка к наводнению, проведенная без согласования с городскими органами управления, вряд ли имела смысл, если налицо была угроза перебоев с электроэнергией и питьевой водой во всем Новом Орлеане.

Террористические атаки 11 сентября 2001 года, а также последующая рассылка экстремистами зараженных сибирской язвой писем политикам, представителям СМИ и другим влиятельным людям (в результате этой акции почти два десятка человек заболели, а пятеро умерли) привели к некоторому сужению фокуса подготовки лечебных учреждений к экстремальным ситуациям. Акцент был сделан на особые типы угроз. К 2005 году более миллиарда долларов было выделено на нужды примерно пяти тысяч американских больниц, чтобы обеспечить их готовность противостоять биотерроризму. Наиболее подробный и, несомненно, самый длинный план антикризисных мероприятий для Мемориала был написан вскоре после терактов 2001 года. Он также был ориентирован в первую очередь на противодействие биотерроризму и занимал 101 страницу. При этом сценарий на случай урагана умещался всего на 11 страницах.

ОКАОЗ не могла ничего сказать о том, насколько реалистичными должны быть планы действий в экстремальных условиях. Как и многие страницы Библии, стандарты были написаны таким образом, что допускали широкое толкование. В большинстве случаев инспекторы не проверяли, есть ли у лечебного учреждения ресурсы для того, чтобы провести предусмотренные нормативами мероприятия. При этом новые стандарты ОКАОЗ были значительно более жесткими, чем требования федеральных органов. Это означало, что руководство многих больниц, чтобы избежать необходимости выполнения новых нормативов, могло попытаться получить аккредитацию в одной из организаций, конкурирующих с ОКАОЗ.

Предполагалось, что план работы в экстренных ситуациях должен основываться на ежегодном анализе уязвимости лечебного учреждения к потенциальным рискам. Каждый год начиная с 2001-го Сьюзан Малдерик созывала специальный комитет, чтобы обсудить трехстраничный документ, в котором перечислялись 47 потенциальных угроз – от извержения вулкана до неисправности пожарной сигнализации и «ситуации, связанной с посещением ВИП-персоны». В отличие от многих других больниц, Мемориал никогда не нанимал для решения этой задачи стороннего консультанта. Малдерик и другие члены комитета сами оценивали готовность своего лечебного учреждения к чрезвычайным ситуациям, причем в условиях, когда на них давили сверху, требуя экономить средства. Схему, которую использовал комитет, можно было бесплатно скачать в Интернете, и ее применяли многие больницы Нового Орлеана. Малдерик и возглавляемый ею комитет разработали собственную шкалу оценок вероятности, риска угроз и готовности к ним больницы. При этом при последней оценке было допущено множество ошибок.

Комитет Сьюзан Малдерик оценил готовность больницы к наводнению, перебоям с подачей электроэнергии и отказу генераторов как «хорошую» – это была высшая из имеющихся оценок. Позже его члены скажут, что, разрабатывая планы действий, они больше думали о тех проблемах, с которыми им уже приходилось сталкиваться, чем о том, что могло случиться.

Разумеется, остается вопрос, как можно было всерьез оценивать «вероятность» и «риск» извержения вулкана в штате Луизиана, а также «готовность» к такой экстремальной ситуации. Через несколько лет после урагана «Катрина» Боб Уайз подвергнет критике двадцать отдельных планов, имевшихся у администрации Мемориала на случай возникновения тех или иных угроз. «Они никак не связаны друг с другом, – скажет он. – И потом, никто не в состоянии запомнить такое количество планов». Руководство Мемориала, по его мнению, упустило в новых стандартах ОКАОЗ главное и зафиксировало на бумаге лишь то, что требовалось для прохождения проверки и получения аккредитации, вместо того, чтобы сконцентрироваться на комплексной готовности к разного рода чрезвычайным обстоятельствам. «План имел целью не решить проблемы, а просто прикрыть свою задницу», – подытожил Уайз. С таким ему приходилось сталкиваться очень часто.

Итак, Мемориал оказался перед лицом первого настоящего кризиса в своей истории. И, несмотря на многолетнюю деятельность комитета по чрезвычайным ситуациям, регулярную оценку готовности больницы к работе в экстремальных условиях и корректировку планов экстренных мероприятий, было ясно, что столкновение с реальностью будет очень болезненным.

* * *

В тот момент, когда Сьюзан Малдерик на спешно созванном совещании сообщила, что вода прорвала дамбу и надвигается на больницу, главная медсестра реанимационного отделения Карен Уинн почувствовала, что атмосфера в комнате изменилась: если до этого речь шла о работе в экстремальной ситуации, то теперь – о военной операции. Цель была одна: действовать как можно быстрее, прежде чем отключится электричество.

Около двухсот пациентов Мемориала необходимо было как можно скорее доставить в безопасное место. Малдерик считала, что в первую очередь необходимо эвакуировать самых тяжелых, тех, кто в наибольшей степени зависел от аппаратуры жизнеобеспечения или вспомогательных механических средств. К их числу, по ее мнению, следовало отнести около двух дюжин пациентов, находящихся в реанимации, примерно столько же новорожденных, беременных с высоким риском осложнений, а также с полдюжины нуждающихся в диализе – с началом урагана таких больных становилось все больше. Кроме того, в больнице находились два пациента, недавно перенесших пересадку костного мозга и подверженных риску инфекционных осложнений. Ухаживать за всеми этими больными при полном отсутствии электричества было бы чрезвычайно сложно. Другие участники совещания согласились со Сьюзан Малдерик.

Гораздо сложнее было решить вопрос о том, каким образом всех их вывезти. Сьюзан Малдерик понимала, что надвигавшаяся катастрофа была куда серьезнее, чем ожидалось, и персонал больницы не сможет обойтись без посторонней помощи. В Мемориале пережидало ураган подразделение Национальной гвардии, а на пандусе приемного отделения стояло несколько машин «Скорой помощи» компании «Акадиана». Сьюзан Малдерик поинтересовалась, не сможет ли компания прислать в больницу еще несколько таких автомобилей и даже вертолетов. Она также отправила электронное письмо своему бывшему мужу, специалисту по закупкам в вертолетной транспортной компании, с вопросом, не сможет ли его фирма предоставить вертолет для доставки в больницу лекарств и вывоза пациентов. Тот ответил, что его компанию уже наняли для эвакуации людей из другой частной больницы – «Тулейн». Он дал Сьюзан номер телефона майора ВВС Национальной гвардии в Батон-Руж, который, как он написал, координировал все военные и гражданские операции по эвакуации.

Карен Уинн не была уверена, что больных удастся эвакуировать с помощью вертолета. Вертолетная площадка больницы не использовалась уже несколько лет. В последний раз Карен поднималась туда во время учебной тревоги в 1987 году, когда Новый Орлеан посетил папа Иоанн Павел Второй. Поделившись своими сомнениями с коллегами, она вернулась в реанимационное отделение, чтобы сообщить о предстоящей эвакуации и подготовить истории болезней пациентов и наборы необходимых лекарств.

* * *

По системе громкой связи прозвучало объявление. «Молебен… состоится в десять тридцать утра». Посетить его приглашали всех желающих.

Отец Джон Марси был единственным священником, оказавшимся на территории Мемориала во время урагана. Он остался в больнице, услышав голос Всевышнего, повелевший ему продолжить богослужения для пациентов и врачей. Католический священник проводил службы в мрачноватом помещении больничной часовни. В ней не осталось ни одного целого окна, если не считать двух узких полосок витражного стекла, украшавших двустворчатую входную дверь. Теперь, однако, отец Джон Марси стоял перед несколькими десятками людей, собравшимися в хорошо освещенном главном вестибюле больницы. Дождавшись полной тишины, он с тягучим южным акцентом начал читать Евангелие от Матфея:

И вот, сделалось великое волнение на море, так что лодка покрывалась волнами; а Он спал.

Тогда ученики Его, подойдя к Нему, разбудили Его и сказали: Господи! спаси нас, погибаем.

И говорит им: что вы так боязливы, маловерные? Потом, встав, запретил ветрам и морю, и сделалась великая тишина.

«Сейчас как раз такая буря, – пояснил святой отец Джон Марси в адресованной собравшимся короткой проповеди. – Иисус с нами, чем бы все ни закончилось».

Разумеется, Джон Марси не мог не заметить, что за то время, пока он говорил, вода поднялась до половины высоты пожарного гидранта за окнами вестибюля.

Сандра Кордрэй, менеджер по связям с общественностью, осуществлявшая координацию во время урагана «Катрина», попросила священника Джона Марси с этого момента посещать все совещания. Мемориалу нужна была любая помощь, откуда бы она ни исходила.

Мемориальный медицинский центр имел еще один потенциальный источник помощи благодаря тому, что в свое время его поглотила больничная сеть. Сандра Кордрэй взяла на себя взаимодействие с материнской компанией – «Тенет хелскэр». Связаться с ее представителями по телефону было крайне сложно, но электронная почта еще работала. По ней Сандра и обратилась к руководству «Тенет» с просьбой о поддержке, пояснив, что вода уже заливает подвальные помещения Мемориала и ее уровень будет подниматься в течение еще нескольких дней. Все входы в больницу после сообщений о мародерах были заперты, остальные больницы активно проводили эвакуационные мероприятия. Сандра также сообщила, что в больнице находилось небольшое подразделение Национальной гвардии, и указала в своем письме номер телефона майора ВВС Национальной гвардии, который Сьюзан Маледрик получила от своего бывшего мужа. Это было сделано в надежде, что кто-нибудь в штаб-квартире «Тенет» сможет связаться с ним. Кроме того, Сандра передала все, что слышала о все более тревожной ситуации в Новом Орлеане.

От: Кордрэй Сандра

Отправлено: вторник, 30 августа 2005 года, 11:00

Тема: отчет

Мы получаем сообщения о том, что заключенные в тюрьме неподалеку от «Тулейн» захватили тюремные здания.

От: Кордрэй Сандра

Отправлено: вторник, 30 августа 2005 года, 11:07

Тема: продолжение отчета

В насыпи дренажного канала в районе 17-й улицы прорыв шириной 200 футов. Вода заливает Новый Орлеан.

В каждом электронном письме Сандры Кордрэй в штаб-квартиру «Тенет» все явственнее ощущалась паника. Шон Фаулер, главный операционный директор Мемориала, придвинул свой стул к стулу Сандры и начал диктовать. Мемориалу необходимо эвакуировать больных. Мемориалу нужны лекарства и препараты крови. Какими ресурсами лекарств, воды и провианта располагает компания «Тенет»? Как скоро они могут быть доставлены в Мемориал? Какими средствами для эвакуации людей по воздуху и по суше располагает штаб-квартира корпорации?

НАМ НЕОБХОДИМО НЕМЕДЛЕННО

ВЫВЕЗТИ ПАЦИЕНТОВ!

Пожалуйста, помогите нам с этим.

Есть ли кто-нибудь на связи?

Наконец ответил Майкл Арвин, представитель штаб-квартиры «Тенет» в Далласе. «Нам сообщили, что в город никого отправлять не будут, – написал он. – А вы связались с Национальной гвардией?» Это был странный вопрос. Ведь Сандра Кордрэй уже проинформировала «Тенет» о том, что военнослужащие Национальной гвардии есть, но их слишком мало, чтобы помочь в сложившейся ситуации.

Майкл Арвин из Техаса не имел опыта управления в чрезвычайных ситуациях. В корпорации «Тенет» он занимался вопросами развития бизнеса на побережье Мексиканского залива, которое называл «рынком». Просто поразительно, как быстро изменились его обязанности. Всего двумя днями ранее Арвин прервал теннисный матч со своими детьми в одном из загородных клубов неподалеку от Далласа, чтобы принять участие в селекторном совещании с руководством принадлежавших «Тенет» больниц. Это произошло сразу после того, как бушевавшая над заливом «Катрина» стала смещаться в сторону побережья. И вот теперь в эвакуации нуждались три из шести лечебных учреждений, оказавшихся в зоне действия урагана.

У «Тенет» не было заранее заключенных контрактов с компаниями, занимавшимися транспортировкой больных. Корпорация не позаботилась о том, чтобы заблаговременно создать штаб на случай чрезвычайных ситуаций. Один из ее руководителей в прошлом служил в Национальной гвардии и имел некоторое представление о том, что такое кризисное управление. Но он находился в отпуске и мог только давать советы по сотовому телефону с уединенного пляжа в штате Орегон.

Майкл Арвин заверил Сандру Кордрэй, что корпорация занимается вопросом отправки в Мемориал лекарств и препаратов крови, но не знал, что сказать по поводу эвакуации. Он снова посоветовал ей связаться с Национальной гвардией, пояснив, что также входящая в сеть «Тенет» бывшая католическая больница «Мёрси», теперь носящая название «Медицинский центр имени Линди Боггс», ожидает прибытия военных.

Мы советуем вам пойти по тому же пути. Если вы хотите провести эвакуацию, то, насколько нам известно, координацией подобных операций занимается Национальная гвардия. Удачи!

Пораженная до глубины души, Сандра Кордрэй написала в ответ:

Вы хотите сказать, что не можете нам помочь и мы должны надеяться только на себя?

* * *

Вскоре после полудня, в 12:28, директор по управлению делами взяла инициативу в свои руки. Вбив в графу «тема» слово «Помогите!!!!», она разослала письма в больницы сети «Тенет» за пределами Нового Орлеана, в которых сообщила, что в районе Мемориала ожидается подъем воды на пятнадцать футов, а также о необходимости эвакуировать самых тяжелых больных, список которых на тот момент включал 187 человек. В конце указывалось, что лечебным учреждениям, которые могли бы принять этих пациентов, следовало связаться с Майклом Арвином в штаб-квартире «Тенет» в Далласе.

Вскоре на Арвина обрушился целый водопад ответов. Многие больницы предложили места для пациентов, а по крайней мере одно лечебное учреждение выразило готовность прислать медиков на смену тем, которые находились в Мемориале с начала урагана. Со своей стороны, Майкл Арвин также предпринимал усилия, чтобы организовать помощь Мемориалу через больницы в Хьюстоне и Накодочесе. Его ответ забившей тревогу администрации Мемориала был кратким:

пожалуйста, направляйте все просьбы мне и Бобу Смиту.

Не надо забрасывать письмами все больницы корпорации!!

Среди больниц, ответивших на просьбу Мемориала о помощи, был и Медицинский центр Атланты. Он, как и новоорлеанский Мемориальный медцентр, когда-то назывался Баптистской больницей. Основанный в 1900-х годах, теперь он тоже принадлежал корпорации «Тенет». Администрация Медцентра Атланты по телефону и по электронной почте предложила оказать помощь новоорлеанскому Мемориалу, в том числе прислать вертолеты для эвакуации пациентов по воздуху.

Майкл Арвин осадил их, сообщив, что все действия, связанные с эвакуацией, координируются Национальной гвардией. Главный администратор Медцентра Атланты ответил на это так:

Майкл, по поводу нашего разговора. Мы будем «сидеть тихо», пока не услышим от вас или кого-то еще из офиса в Далласе чего-либо касающегося помощи в эвакуации пациентов новоорлеанской больницы.

* * *

Стало известно, что всех врачей и медсестер Мемориала просят собраться на пандусе приемного отделения со стороны Клара-стрит. Анна Поу вышла из душной больницы на залитую солнцем улицу, где дул легкий ветерок. На небольшой стоянке напротив больницы вода уже закрывала колеса припаркованных автомобилей.

Доктор Ричард Дейчман, заведующий терапевтическим отделением, сказал врачам, что больницу будут эвакуировать, а потому следует подготовить к этому пациентов, и в первую очередь самых тяжелых.

Дейчман выделил по два врача на каждую из пятнадцати палат. По предложению доктора Хораса Бальца, чтобы избежать двойной работы, было решено, что врачи больше не будут осматривать своих личных пациентов, если только те при распределении не окажутся в их палате. Задача состояла в том, чтобы разделить больных на категории и к четырем часам дня получить все данные. Перед эвакуацией пациентов должны были распределить в зависимости от необходимого им ухода: в реанимации, в общей палате, для прохождения реабилитации, в пансионате. Пациентов, готовых к выписке, планировалось снабдить недельным запасом лекарств и отправить в эвакуационный центр. Медики должны были собрать больных в дорогу и решить все вопросы, связанные с практической стороной их транспортировки.

Анне Поу выпало работать с тридцатипятилетней женщиной-терапевтом Кэтлин Фурнье. Они отправились на четвертый этаж, где лежали несколько хирургических пациентов Поу. Анна была хорошо знакома с большинством медсестер. Одна из них по секрету сказала ей, что многие сотрудники больницы и пациенты серьезно напуганы и беспокоятся за судьбу своих близких, находящихся вне территории больницы, а также за сохранность своих жилищ. Собрав медсестер на импровизированное совещание, Анна Поу как могла успокоила их.

Затем Поу и Фурнье начали осматривать одного пациента за другим, оценивая их состояние и распределяя по категориям. Их было примерно две дюжины: палаты были заполнены почти до предела. Многих пришлось усадить в инвалидные кресла и выкатить к центральному сестринскому посту, где работали вентиляторы.

Медсестры тем временем ксерокопировали медицинские карты и готовили к эвакуации самых тяжелых пациентов, которых должны были вывезти первыми.

Весь день Анна Поу, словно челнок, сновала по четвертому этажу, сообщая медсестрам все новости, которые узнавала сама.

Одним из врачей-ветеранов Мемориала был специалист по помощи тяжелобольным доктор Эвин Кук, пульмонолог, бывший партнер Джона Тиля. Кук взял на себя ответственность за другую секцию четвертого этажа, сменив своего сына, тоже врача, который накануне ночью отправился домой, но не смог вернуться из-за наводнения. Чтобы хоть немного снизить нагрузку на медсестер, Кук принял решение временно прекратить все мероприятия по лечению и уходу, за исключением самых необходимых. Брайант Кинг, тридцатипятилетний терапевт, недавно приступивший к работе в Мемориале в рамках новой программы помощи больным в условиях стационара, лечил пациентов других врачей, когда их госпитализировали. Он специально пришел, чтобы проведать одного из таких больных. Вопреки последней инструкции, согласно которой он должен был иметь дело только с пациентами в палатах, доставшимися ему при распределении, Брайант Кинг хотел, как обычно, помочь кое-кому из своих больных со счетами. Мимоходом он отменил указание Кука отключить кардиомонитор одному из пациентов. Узнав об этом, Кук пришел в ярость. Он решил, что молодой врач просто не понимает всей серьезности ситуации, и специально направил в палату медсестру проследить, чтобы его требование было выполнено. «За этот этаж отвечаю я, – заявил он медсестре в присутствии Кинга. – Я сказал вам, что нужно делать, и меня не интересует, что говорят другие врачи. Выполняйте».

На улице группа ремонтных рабочих, стоя на пандусе приемного отделения, наблюдала за тем, как к зданию больницы подъехал бензовоз, чтобы долить топливо в подземные баки автономных электрогенераторов, наполнив их до отказа. Сияющий хромом грузовик осторожно пытался притереться к зданию больницы с противоположной стороны Наполеон-авеню, где было меньше воды. После того как необходимые манипуляции с баками были закончены, бензовоз отъехал и покатил прочь, но почти сразу же, в какой-нибудь сотне ярдов, сворачивая за угол на Магнолия-стрит, вдруг остановился, дал задний ход, поехал прямо и вскоре исчез из виду. «О, черт!» – с нескрываемой тревогой произнес электрик. Похоже, водитель бензовоза решил, что из-за поднявшейся воды не сможет проехать по Магнолия-стрит.

Сев в одну из легких плоскодонных лодок, которые были специально приготовлены на случай не слишком сильных наводнений, рабочие добрались на ней до поворота на Магнолия-стрит. Затем, убедившись, что водитель бензовоза был прав, снова подгребли к приемному отделению и подняли лодку на пока еще сухой пандус, по которому машины «Скорой помощи» подкатывали к самому входу в здание.

Желая пошутить и тем самым поднять настроение себе и другим, Сьюзан Малдерик прыгнула в лодку вместе с финансовым директором больницы Кертисом Дошем и, глядя в объектив камеры, которую держал в руках начальник ремонтной службы, сделала вид, что гребет. Шутка, однако, никого не развеселила. Клара-стрит за спинами собравшихся у входа в приемное отделение уже превратилась в озеро, а вода все продолжала прибывать. Поверхность ее была спокойной, так что в ней отражались небо, в котором среди туч все еще проглядывала голубизна, растущие вдоль Наполеон-авеню перевернутые дубы с кривыми ветками, казавшиеся вдвое выше, чем были на самом деле, и здание Института онкологии на другой стороне улицы. Между тем вода поднялась уже до ручек дверей автомобилей, стоящих на парковке неподалеку от больницы.

Внизу, в подвале Мемориала, лужи на полу становились все больше. Рабочие-ремонтники частично отключили в подвале электричество, чтобы не допустить короткого замыкания и пожара. Электрик услышал, как через вентиляционные окошки, сделанные в фундаменте почти у самой земли, в подвал потоками льется вода. Их предусмотрительно заделали, но, похоже, временные заплаты не выдержали. Двое плотников бегом бросились ликвидировать течи с помощью заранее заготовленных дощатых заглушек. Кроме того, они попытались заклеить технологическим скотчем зазоры вокруг наименее надежных дверей. Но вода продолжала просачиваться в здание сквозь щели и трещины.

Запасы провизии и лекарств, которые ремонтники под руководством Сьюзан Малдерик переместили из подвала во время урагана, уже успели вернуть обратно. Теперь группы волонтеров стали в спешке снова перетаскивать их в другое место, чтобы спасти от прибывающей воды. Происходящее, по всей видимости, очень напоминало события 1926 года.

Животных после окончания урагана тоже успели перенести вниз. Теперь их приходилось спешно перевести в гараж, расположенный со стороны Магнолия-стрит. Доктор Эвин Кук и его жена Минни присоединились к цепочке людей, несущих собак и кошек на руках или в переносках. Супруги Кук и их дети и домашние питомцы во время ураганов всегда укрывались в больнице.

Вскоре после того, как его сын окончил медицинский колледж, Эвин перестал заниматься врачебной практикой. Проработав в больнице четверть века, он стал заместителем главного врача по лечебной части. Минни была одной из тех медсестер Мемориала, чьи дочери, вырастая, тоже становились медсестрами и приходили на смену своим матерям. Дочь Минни Кук работала в одном из подразделений реанимационного отделения. Там же трудилась еще одна медсестра во втором поколении – Лори Будо, чья мать когда-то занимала должность старшей сестры отделения.

Вместе с членами семейства Кук на территории больницы на этот раз находились три кошки и огромный кудлатый ньюфаундленд по кличке Рольфи – все они принадлежали дочери Эвина и Минни. Минни шла впереди, держа одну из кошек на руках и ведя Рольфи на поводке. Эвин шагал следом, нагруженный сложенной металлической собачьей клеткой четырех футов длиной.

Поднявшись на очередную лестничную площадку, Минни остановилась, поджидая Эвина, но тот не появлялся. «Доктор Кук в комнате охраны, – сказал кто-то, подойдя к Минни. – Наверное, будет лучше, если вы спуститесь туда и проследите, чтобы с ним все было в порядке».

Оказалось, что Кук, которому был шестьдесят один год, поднимаясь вверх по ступенькам с сорокафунтовой клеткой в руках, из-за усталости и жары в какой-то момент едва не потерял сознание. Дежурный охранник успел подхватить его, когда он начал падать, и оттащил в помещение рядом с лестницей.

Минни решила, что у Эвина случился еще один инфаркт. Он уже перенес два, причем последний – всего за несколько месяцев до этого. Тогда Эвин долгое время стоически переносил боль в груди, продолжая грузить в машину плитку для пола, купленную в магазине стройматериалов «Хоум депо», пока Минни не обратила внимание на то, что его лицо стало серым, и не настояла, чтобы они поехали в больницу.

К счастью, на этот раз грозные симптомы были вызваны лишь жарой и усталостью. Отдохнув немного и выпив регидратант, Кук почувствовал себя лучше.

* * *

Заброшенная вертолетная площадка находилась на крыше гаража, расположенного в юго-западной части больничного комплекса, на высоте 114 футов над уровнем моря. Нечастые случаи, когда ею пользовались, давно стерлись из памяти медицинского персонала, как и начертанные голубой краской буквы на ее бетонном покрытии. Аббревиатура расшифровывалась просто: Южная баптистская больница. Это название официально не использовалось уже больше десяти лет.

Вертолетная площадка, которую чаще называли вертолетной станцией, была торжественно открыта в 1985 году. Проект здания предусматривал, что этим дело не ограничится. То, что в больничном бюллетене называлось «логистическим комплексом, экономящим время и спасающим жизни», должно было включать также надстроенную на два этажа шахту гаражного лифта, которая обеспечивала бы прямой доступ на вертолетную площадку из отделения реанимации и родильного отделения, находящегося на шестом этаже.

Вертолетная станция имела некоторые особенности. Пилоты могли удаленно зажечь на ней посадочные огни, включив УКВ-передатчик на определенной частоте и послав соответствующий сигнал с помощью кнопки на микрофоне. Когда на площадке загорались посадочные огни, это было предупреждением медикам, что им предстоит принять доставленного вертолетом пациента. Умелому пилоту не составляло труда посадить вертолет на площадку как днем, так и ночью, причем почти в любую погоду.

Но работа как лифтов, так и посадочных огней зависела от электричества. По этой причине наличие вертолетной площадки больше не обещало ни экономии времени, ни спасения жизней. Гаражные лифты не были подключены к автономной системе электроснабжения, и это в случае отключения основных генераторов делало их совершенно бесполезными. Доставить пациента непосредственно из больничных помещений на вертолетную площадку было невозможно.

Чтобы оценить ситуацию, несколько представителей больничной администрации и просто любопытных отправились пешком вверх по казавшейся бесконечной гаражной лестнице. Все вокруг показалось им таким ветхим, что сомнений в возможности использовать вертолетную площадку стало еще больше. Выдержит ли она вес вертолета? Инженеры из ремонтного отдела не были в этом уверены. С одной стороны, конструкция площадки была рассчитана на то, чтобы принимать винтокрылые машины весом в 20 тысяч фунтов. Но, с другой стороны, больница недавно потратила более 100 тысяч долларов на ее ремонт, цель которого состояла в том, чтобы хотя бы не допустить обрушения приемной платформы на восьмиуровневый гараж, расположенный под ней.

Один из медиков немного задержался на площадке после того, как все остальные ее покинули. Это был Поль Примо, анестезиолог. Поскольку в Мемориале временно прекратили проводить хирургические операции, он был одним из тех сотрудников, кто в силу обстоятельств не имел никаких врачебных обязанностей (к этой же категории относились два рентгенолога и патологоанатом, которые даже в обычное время не занимались лечением больных, а лишь выполняли те или иные исследования). Примо раньше никогда не приходилось бывать на вертолетной площадке, и он присоединился к остальным просто из любопытства.

Стоять на обветшавшей вертолетной площадке было страшно. Стоило подойти к ее краю и посмотреть вниз, как начинала кружиться голова. Тем более что края просто обрывались вниз – никакого ограждения не было и в помине, а на саму площадку, которая была едва ли не самой высокой точкой на многие мили вокруг, налетали сильные порывы ветра. Далеко внизу с западной стороны перед Примо расстилались затопленные улицы района Фререт – блеск воды делал их похожими на огромные зеркала, в которых отражались верхушки деревьев и верхние этажи дуплексов. С южной стороны местность полого поднималась к берегу Миссисипи. Над загроможденными обломками крышами домов возвышались шпили церквей. На северо-востоке за верхними этажами главного корпуса больницы взгляду Примо открывались небоскребы, возвышающиеся на окраине города, примерно в миле от Мемориала, и стадион «Супердоум», на котором, не найдя лучших вариантов, укрылись многие горожане. Ураган сорвал с крыши громадного строения большую часть покрывавших ее белых панелей. С северной части вертолетной площадки к шахте лифта можно было пройти по крытому переходу, пол которого был буквально завален битым стеклом.

Примо услышал рокот мотора и посмотрел вверх. Он увидел большой темно-зеленый военный вертолет с номером 585, нарисованным на его корпусе белой краской. Судя по всему, это был «Блэк Хок». Примо небрежно помахал ему рукой. У него и в мыслях не было подавать какой-то сигнал, но пилот вертолета, заметив его дружеский жест, начал снижаться, готовясь посадить машину на хлипкую платформу.

«Блэк Хок», вес которого без груза составляет 11 тысяч фунтов, коснулся полозьями бетона платформы. Вращающийся винт поднял в воздух тучу пыли. Площадка выдержала.

Пилот спросил Примо, есть ли в больнице люди, нуждающиеся в эвакуации. Примо ответил утвердительно и предложил вывезти новорожденного, находящегося в тяжелом состоянии. Пилот связался со своим руководством и получил разрешение на вывоз ребенка. Примо бросился вниз по гаражной лестнице, ведущей в здание больницы, чтобы сообщить об этом. Потом отправился в неонатальную реанимацию, где новорожденных, находящихся в критическом состоянии, укладывали в портативные кювезы, а остальных малышей – в люльки и специальные плетеные корзинки, готовя к транспортировке.

Поскольку лифт в гараже не работал, о прямом доступе из родильного отделения на вертолетную станцию нечего было и мечтать. Идти надо было длинным, кружным путем. Когда первого ребенка наконец вынесли на вертолетную площадку, на лице пилота появилось недовольное выражение. «Это слишком долго», – сказал он. В помощи нуждались тысячи горожан. Переговорив со своим командованием, пилот сказал, что не вернется, и подытожил: «Вам надо придумать систему получше».

* * *

«Наша вертолетная площадка находится в рабочем состоянии. Мы можем принимать помощь с воздуха» – такое сообщение отправила после полудня отвечавшая за коммуникацию в чрезвычайной ситуации Сандра Кордрэй региональному директору по развитию бизнеса «Тенет» Майклу Арвину, находившемуся в техасской штаб-квартире корпорации. Панические телефонные звонки и электронные письма, в которых говорилось о необходимости срочно согласовать план транспортировки больных, начали давать свои результаты. Одна больница в Батон-Руж согласилась принять всех младенцев из Мемориала (шестнадцать из них находились в критическом состоянии). Была достигнута договоренность о том, что днем в больницу прибудут вертолеты Береговой охраны, чтобы перевезти малышей и нескольких взрослых пациентов из реанимационного отделения. Это удалось сделать благодаря мужу одной из медсестер, младшему лейтенанту и медику командного центра по чрезвычайным ситуациям Береговой охраны, базировавшегося в Александрии, штат Луизиана. Национальная гвардия пообещала перебросить тридцать пять пациентов в одну из больниц корпорации «Тенет» в Техасе на военных грузовиках с увеличенным радиусом колес и высокими платформами.

Однако даже с учетом всего этого на территории Мемориала осталось бы еще более сотни пациентов и несколько сотен людей, которых нельзя было отнести к категории больных. К тому же имелись косвенные признаки того, что помощь правительства так и не придет. В середине дня Майкл Арвин и его руководитель Боб Смит (старший вице-президент корпорации «Тенет», один из топ-менеджеров, который докладывал информацию непосредственно главному операционному директору) получили электронное письмо с отчаянным призывом о помощи из Федерации американских больниц. «Нам звонили из офиса сенатора Лэндрю, они умоляют помочь в проведении аварийно-спасательных работ в штате Луизиана, поскольку государственных ресурсов для этого явно недостаточно», – говорилось в письме. Сенатор от штата Луизиана Мэри Лэндрю действительно просила местные больницы помочь Мемориалу вывезти пациентов, отправив в больницу вертолеты, специально предназначенные для эвакуации больных и раненых. Автор письма просил ответить на него как можно скорее. Однако, несмотря на все это и на тот факт, что некоторые из принадлежавших «Тенет» лечебных учреждений, например больница в Атланте, уже выразили готовность помочь Мемориалу с эвакуацией, руководство корпорации продолжало рассчитывать на помощь властей.

* * *

К середине дня вода частично затопила пандус, ведущий ко входу в приемное отделение Мемориала, на котором стоял тягач Национальной гвардии камуфляжного зеленого цвета. Из дверей больницы начали появляться пациенты. Одних выкатывали в инвалидных креслах, другие шли сами, опираясь на ходунки. Их сопровождали работники больницы в пропотевших рубашках, с немытыми, сальными волосами. Среди них была и Анна Поу.

Анна и ее коллеги погрузили в кузов грузовика примерно дюжину больных. Те расселись вдоль бортов, тесно прижавшись друг к другу на простых металлических скамьях под зеленым металлическим навесом. Сотрудники больничной охраны в синих бронежилетах помогали медикам поднимать пациентов в кузов, платформа которого находилась на уровне груди взрослого человека. Несколько медсестер также забрались туда – они должны были отправиться с пациентами в качестве сопровождающих. Одна из них, несмотря на жару, была в белых колготках.

На Наполеон-авеню показался мужчина, который брел по грудь в воде. Один из охранников Мемориала по верхней кромке кирпичного ограждения въезда осторожно добрался до затопленной части пандуса. Затем, ухватившись для равновесия за дорожный знак, наклонился над водой в сторону неизвестно откуда взявшегося прохожего и голосом и жестами дал ему понять, чтобы он не приближался к зданию Мемориала. Даже если мужчина не слышал, что именно сказал ему охранник, все было предельно ясно: в больнице ему, мягко говоря, были не рады.

Кузов грузовика к этому моменту располагался уже ненамного выше уровня воды. На то, чтобы вывезти пациентов наземным транспортом, времени оставалось совсем мало.

Примерно в четыре часа дня огромные колеса грузовика начали вращаться, вспенивая воду. Тягач проехал мимо растущих вдоль старого корпуса больницы деревьев с обломанными ветками и направился на запад.

Руководство Мемориала договорилось, что эвакуированных пациентов примут в больнице города Накодочес, штат Техас. Предполагалось, что туда же на втором грузовике будут отправлены еще двадцать семь человек.

* * *

«Пора ехать!» На полу неонатального отделения реанимации, выстроившись в ряд, стояли пластмассовые люльки, в которых обычно малышей переносят в палаты к матерям. Сейчас в каждой из них было по два младенца и их медицинские карты. К великому облегчению медсестер, отделение еще не перешло на компьютеризированные истории болезни – для их поиска и распечатки потребовалось бы слишком много времени. Муж одной из медсестер, сидя на стуле, баюкал на руках истощенного младенца в подгузнике. Темнокожий малыш, вытянув ножку, уперся пяткой в большой «пивной» живот мужчины. В этот момент их кто-то сфотографировал. Мужчина был одним из тех родственников медработников, которые находились на территории больницы и теперь в качестве волонтеров делали много важных дел, непосредственно не связанных с медициной.

Самых слабых новорожденных поместили в транспортировочные инкубаторы – большие герметичные автономные контейнеры на колесиках, в которых имелись резервуары с кислородом, обогревательные панели и работающие на батареях насосы для подачи физраствора. Медики выкатили один из таких инкубаторов, в котором лежали два малыша в очень тяжелом состоянии, в помещение больничного гаража. Затем они принялись вручную толкать контейнер вверх по гаражному пандусу, спираль которого поднималась до девятого этажа. Потом пятеро мужчин в мокрых от пота футболках, крепко держа инкубатор в руках, преодолели три марша пожарной лестницы, ведущие на вертолетную площадку. Устройство, подающее кислород одному из младенцев, не работало. Поэтому рядом с мужчинами вверх карабкалась медсестра. Она вручную качала кислород из небольшого резервуара в дыхательные пути новорожденного, ритмично сжимая в ладони специальное устройство, по форме и размеру напоминающее крупный лимон. Рука ее была просунута в специально предназначенное для таких случаев круглое отверстие в корпусе инкубатора. На лице медсестры застыло озабоченное выражение.

Когда процессия наконец добралась до площадки, оказалось, что никакой вертолет Береговой охраны там младенцев не ждет. Уже под вечер кто-то из работников Мемориала отправил представителю Береговой охраны карты района и географические координаты больницы. Оказалось, что у пилотов, которые не были новоорлеанцами, возникли трудности с поиском на местности Мемориального медицинского центра. К тому же на вертолетной площадке изрядно поблекшей за долгие годы краской была написана аббревиатура старого названия лечебного учреждения – Южной баптистской больницы, а так центр официально не называли уже много лет.

В итоге младенцам пришлось дожидаться вертолетов Береговой охраны в крытом переходе. Инкубаторы удалось подключить к розеткам, которые работали от одного из автономных генераторов. Неонатолог в зеленой медицинской униформе сновал туда-сюда между переходом и вертолетной площадкой. Было заметно, что с каждой минутой его беспокойство возрастало. Детям было жарко. У одного из них были осложнения, из-за которых ему могла потребоваться срочная хирургическая операция. Глядя сверху на воду, окружавшую медицинский центр, неонатолог, доктор Хуан Хорхе Гершаник, пытался представить, что будет, если больница останется вообще без электроэнергии. Для детей это означало бы смертный приговор – они неминуемо погибли бы. На какой-то миг доктору показалось, что все, что он видит, происходит в кино.

Он решил поговорить с заведующим терапевтическим отделением Ричардом Дейчманом. У того была рация для связи с другими медиками, поскольку именно он руководил всеми действиями на вертолетной площадке, на которую время от времени садились небольшие частные вертолеты. Один из них доставил долгожданный груз лекарств. Пилоты других были готовы забрать взрослых или даже пожилых пациентов, но не новорожденных в тяжелом состоянии, которые, как правило, нуждались в специализированной медицинской помощи.

Неонатолог решил поговорить с Дейчманом и попросить его убедить пилотов частных вертолетов забрать в первую очередь двух уже доставленных наверх младенцев. «Мы не можем больше ждать, – заявил Гершаник. – Пожалуйста, Ричард, помоги. Может, кто-то нас захватит».

«Все зависит только от них. Я не могу на них давить», – ответил Дейчман. Но, когда на площадку приземлился очередной частный вертолет, он обернулся и многозначительно посмотрел на Гершаника. Неонатолог не совсем понял, что означал этот взгляд, но бросился к вертолету, толкая перед собой инкубатор.

«Ни в коем случае», – заявил пилот в ответ на его просьбу. По его словам, инкубатор не мог поместиться в кабине вертолета с тремя сиденьями. Так что, сказал пилот, детям придется подождать.

«Но они не могут ждать, – возразил доктор Гершаник. С тех пор как детей доставили к вертолетной площадке, прошло уже больше часа. До заката оставалось совсем немного времени. – Поймите, я действительно считаю, что они долго не продержатся».

Кроме всего прочего, в инкубаторах заканчивался кислород, и медикам уже несколько раз приходилось бегать за ним вниз. Несколько резервуаров с кислородом пришлось отдать пожилым пациентам реанимационного отделения, которых также начали доставлять к вертолетной площадке. На восьмом этаже главная медсестра реанимационного отделения Карен Уинн в мятой, мокрой от пота униформе металась, словно голубая молния, во все стороны, помогая отправлять пациентов наверх. Поскольку кондиционеры не действовали уже почти целый день, а от работы реанимационного оборудования температура воздуха повышалась, жара в отделении становилась просто невыносимой. Уцелевшие окна были закрыты, те из них, которые разбились, заколотили досками, и в помещении было еще и очень влажно. Люди просто обливались потом. Карен разрешила медсестрам сменить униформу на что-нибудь более легкое, например футболки и шорты, если они у них были.

Пациенты отделения реанимации по очереди использовали портативные вентиляторы, передавая их друг другу. Некоторые больные были не так уж плохи, но многие находились в нестабильном состоянии, сопротивляемость их организмов была очень низкой. Малейшие изменения во внешней среде могли вызвать у них осложнения. Жара была для них серьезной угрозой.

Уинн помогла отодрать доски от нескольких заколоченных окон в надежде, что это даст приток свежего воздуха. С той же целью несколько медбратьев и руководитель хозяйственного департамента, действуя по очереди, с помощью стального штатива для капельниц разбили в нескольких окнах стекла, уцелевшие после урагана.

Когда Карен Уинн сажала очередного пациента в единственный лифт, который был подключен к резервному генератору и только поэтому еще работал, раздался звук, похожий на шум Ниагарского водопада. Шахта лифта заполнялась водой. В кабине остался охранник – на тот случай, чтобы кто-нибудь случайно не нажал кнопку: это грозило катастрофой. Теперь все решало время. Даже если бы резервные генераторы не прекратили работу, лифт в ближайшие минуты следовало отключить – из соображений безопасности.

В реанимационное отделение тем временем передали, чтобы на вертолетную площадку отправляли новую группу пациентов: «Нам нужно еще несколько больных! Вертолеты ждут!» Между тем на сборы и подъем одного пациента требовалось около сорока пяти минут. Медсестра Шери Ландри, много лет проработавшая в реанимации хирургического отделения, которой доверили рацию на восьмом этаже, передала сообщение своим коллегам: «Нам надо действовать быстрее, если мы не поторопимся, вертолеты больше не прилетят».

Карен Уинн и ее коллеги вместе с родственниками врачей и пациентов работали не покладая рук, напрягая все силы.

На то, чтобы загрузить единственный работающий лифт, отправить его и дождаться его возвращения, уходило слишком много времени, поэтому больных начали переносить по лестнице. Медсестры переворачивали пациента на бок, подсовывали под его мокрую от пота спину сложенное вдвое одеяло, затем снова клали больного на спину, вытаскивали из-под него края одеяла и, взявшись за них, снимали людей с кроватей и тащили вверх по ступенькам.

Другая медсестра реанимации хирургического отделения, Лори Будо, прижав подбородком включенный фонарь, освещала погруженные в темноту лестничные марши. Поднявшись наверх, она нашла еще несколько фонарей и рулон скотча и отправила кого-то из волонтеров вниз, чтобы тот прикрепил фонари к перилам.

Одной из самых тяжелых пациенток реанимационного отделения была семидесятисемилетняя Хелен Брекенридж, художник-оформитель и дизайнер интерьеров. Она лежала в Мемориальном медицинском центре уже около недели. У нее развились осложнения на фоне легочного и сердечного заболевания, а также диабета, и до Мемориала она находилась в хосписе. Это означало, что лечение, которое получала Хелен, имело основной целью не продление ее жизни, а облегчение страданий. Ей кололи морфий и мощные седативные препараты. Когда она перестала принимать пищу, что, возможно, стало результатом воздействия на ее слабеющий организм сильных успокоительных лекарств, в хосписе перестали ее кормить и поить. Ее брат, врач одной из больниц Нового Орлеана, не мог видеть, как она угасает. Он считал, что Хелен заставили подписать согласие на пребывание в хосписе и на самом деле она не хотела там находиться. Обратившись в суд, он потребовал ее перевода из хосписа в Мемориал для интенсивного лечения в реанимационном отделении.

Теперь целая группа медиков пыталась переместить Хелен Брекенридж из реанимации на вертолетную площадку. Один из них вручную качал воздух в ее легкие, другие внимательно следили за работой функционировавших на батареях насосов, которые доставляли необходимые лекарственные препараты в кровеносную систему пациентки. Хелен уже спустили с восьмого этажа в гараж.

«Верните ее наверх, – сказал кто-то из врачей, когда Хелен оказалась внизу. – Мы не сможем отправить ее в первой партии».

Врачи Мемориала еще некоторое время назад на особом совещании договорились об изменении решения о первоочередной эвакуации самых тяжелых пациентов и тех, кто зависел от аппаратуры жизнеобеспечения. В частности, была достигнута договоренность, что все пациенты с РНРМ будут вывозиться в последнюю очередь. В отделении интенсивной терапии таких пациентов было четверо, включая Хелен Брекенридж и Дженни Бёрджесс, афроамериканку, которая когда-то, работая медсестрой, выхаживала пациентов в больницах, в которых сама лечиться не могла.

Распоряжение об отказе от реанимации подписывал лечащий врач – почти всегда с информированного согласия самого пациента или того, кто был уполномочен представлять его интересы. Юридическая концепция «информированного согласия» появились в США в 1950-е годы. Смысл ее состоял в том, чтобы обеспечить право пациента на участие в принятии касающихся его медицинских решений. А их необходимость была продиктована нашумевшими случаями врачебных ошибок, которые к тому же совершались в сложных или неоднозначных с точки зрения этики ситуациях. От врачей стали требовать объяснять пациентам суть предлагаемых ими методов лечения, их преимущества, связанные с ними риски, а также сообщать о существующих альтернативных вариантах. РНРМ означало одно: что пациента в случае, если у него прекратилась сердечная или дыхательная деятельность, не следовало пытаться реанимировать. Распоряжение об отказе от реанимации отличалось от юридической формулировки «прижизненная воля пациента». Последняя по законам штата Луизиана позволяла больным, чья болезнь считалась неизлечимой, а состояние – безнадежным, заранее требовать, чтобы процедуры жизнеобеспечения прекращались или вовсе не применялись.

Но врач, который предложил на совещании, чтобы пациентов с РНРМ эвакуировали в последнюю очередь, имел собственное понимание ситуации, которое он позднее разъяснил. Ричард Дейчман, заместитель главврача и заведующий терапевтическим отделением, рассказал, что, по его мнению, пациенты, в отношении которых имелось распоряжение о непроведении реанимационных мероприятий, действительно находились в безнадежном состоянии и могли считаться неизлечимыми. А значит, вывозить их с территории Мемориала нужно было последними по той причине, что они в случае смерти в любом случае «меньше теряли» по сравнению с другими больными.

Другие медики согласились с доводами Дейчмана. Билл Армингтон, нейрорентгенолог, позднее сказал, что ему тоже приходила мысль, что больные, не желавшие, чтобы им продлевали жизнь, вряд ли захотели бы, чтобы их спасали за счет других пациентов. Впрочем, ни в официальных распоряжениях, ни в планах действий сотрудников Мемориала на случай стихийных бедствий об этом ничего не говорилось. Возможно, решение о приоритетах при эвакуации не приобрело бы в конечном итоге такого принципиально важного значения и не имело бы таких резонансных последствий, если бы пациентов удалось вывезти достаточно быстро.

Карен Уинн узнала о решении врачей от двоих из них – Эвина Кука и Роя Кулотты. Она поделилась полученной информацией со Сьюзан Малдерик. Медсестре, которая помогала перемещать Хелен Брекенридж, также разъяснили, что «первыми эвакуируют тех, у кого больше шансов выжить».

К тому времени, когда Хелен Брекенридж вернули в реанимационное отделение, она уже находилась при смерти. Ей снова поставили капельницы и подключили аппарат искусственной вентиляции легких, но вскоре она скончалась. По всей видимости, Хелен Брекенридж была обречена на такой исход, но, так или иначе, она стала первым пациентом больницы, смерть которого оказалась непосредственно связанной с ураганом «Катрина». Чтобы зафиксировать факт смерти, вызвали доктора Хораса Бальца. Седой врач вскоре пришел, запыхавшись от быстрого подъема по лестнице.

Родни Скотт, шестидесятитрехлетний лицензированный медбрат, который когда-то работал в Баптистской больнице, был доставлен вниз из реанимационного отделения, где восстанавливался после инфаркта и нескольких хирургических операций. Но он весил более трехсот фунтов, и у врача, руководившего перемещением больных, возникли опасения, что Родни застрянет в узком проходе, ведущем в помещение гаража. Боясь, что это серьезно задержит эвакуацию остальных пациентов, врач решил, что Скотт будет последним больным, который покинет территорию больницы. И Родни Скотта перетащили в палату на четвертом этаже – дожидаться своей очереди.

* * *

На вертолетной площадке доктор Гершаник, неонатолог, лихорадочно размышлял над тем, как быть с двумя находящимися в тяжелом состоянии младенцами. Инкубатор, в котором они лежали, не помещался в тесной кабине частного вертолета. Выхаживая недоношенных и больных младенцев, Гершанику приходилось полагаться на передовые технологии. Транспортировать двух новорожденных малышей, в крохотных тельцах которых едва теплилась жизнь, без инкубатора было немыслимо.

Но Гершаник все же решил рискнуть. Он забрался на сиденье рядом с пилотом и устроил завернутого в одеяла шестинедельного недоношенного малыша у себя на коленях. «Младенец мужского пола С» родился на двадцать четвертой неделе беременности. Он все еще весил меньше килограмма, и у него были недоразвиты легкие. Гершаник сжимал мягкий баллончик с кислородом, имитируя работу насоса сложной конструкции, который помогал работе легких малыша, когда он лежал в инкубаторе. Кто-то сунул другого крошку из инкубатора на руки медсестре, которая с трудом пробралась на заднее сиденье и скорчилась там. Она пристроила младенца к себе под блузку униформы, украшенной розовыми и голубыми отпечатками малюсеньких ножек.

Как только вертолет поднялся в воздух, на Гершаника навалился страх. В кабине гулял сквозняк. Доктор попытался прикрыть младенца своим телом. Становилось темно. Гершаник начал опасаться, что может, сам того не заметив, случайно ввел трубку слишком глубоко в трахею малыша. К тому же он не захватил с собой прибор, позволяющий измерять уровень кислорода в крови младенца. Шум вертолетного винта делал бесполезными попытки Гершаника воспользоваться стетоскопом. Прослушать дыхание ребенка в таком грохоте было невозможно. «Что я наделал! – корил себя неонатолог. – А что, если мое решение было ошибочным?» Практически единственным способом выяснить, жив ли младенец, было ущипнуть его свободной рукой за ножку и посмотреть, отдернет ли он ее. Руку Гершаника, которой он непрерывно качал из резервуара кислород, начало сводить судорогой. Он мысленно поклялся самому себе, что, если ребенок выживет, он больше никогда ни на что не пожалуется.

Пилот заявил, что ему нужно совершить посадку, чтобы долить в бак горючего. Гершаник едва мог поверить в происходящее. Они сели на специальную площадку для дозаправки вертолетов, работающих на нефтяные компании. Пять минут, о которых шла речь, растянулись на десять, потом пятнадцать, а затем и на целых двадцать пять. Гершаник достал свой карманный фонарик в виде авторучки и направил его луч на младенца. Тот был еще жив. Затем доктор посветил фонариком на кислородный баллон. Он был почти пуст. Два армейских вертолета приземлились после машины, перевозившей новорожденных, но их начали обслуживать в первую очередь. Гершаник, обращаясь к пилоту, запротестовал. «Сэр, один или даже два ребенка погоды не сделают», – ответил тот и сообщил доктору, что армейские вертолеты спасают людей, ожидающих помощи на крышах домов, и, если им вовремя не придут на помощь, многие погибнут.

В какой-то момент Гершаник начал осознавать масштабы катастрофы и то, что при проведении спасательных работ определенные приоритеты необходимы, поскольку затопленным оказался целый город. Он делал то, что и должен был делать в соответствии с прочно укоренившимися в его сознании обязанностями врача, – защищал и спасал своих пациентов. Однако теперь он постепенно начал понимать, что борьба за жизни людей не ограничивалась спасением двух больных недоношенных младенцев, находившихся в вертолете, или всех больных младенцев Мемориала, или даже всех тех, кто еще оставался в больнице. Просто, когда он сам находился там, он воспринимал Мемориал как отдельно существующую вселенную. Немного успокоившись, доктор, пользуясь неожиданной задержкой, поменял младенцу баллон с кислородом, а затем извинился перед пилотом за свое нетерпение.

Между тем несколько медсестер из неонатальной реанимации, находившихся на вертолетной площадке Мемориала, начали махать всем вертолетам, пролетавшим мимо, и делать жесты, которые обычно используют люди, путешествующие автостопом, то есть выставлять вверх оттопыренные большие пальцы. Царивший в больнице хаос, который лишь продолжал усиливаться, удивил прибывшего в Мемориал координатора «Акадианы», с группой небольших медицинских вертолетов перемещавшегося из больницы в больницу с целью вывоза самых тяжелых больных. В других лечебных учреждениях порядка было больше. Когда координатор поставил в северо-восточном углу вертолетной площадки портативный холодильник с бутербродами для работавших в поте лица экипажей вертолетов, его моментально опустошили сотрудники Мемориала и еще какие-то люди, которые толклись тут же, на платформе.

Врачи стали спорить с одним из пилотов Береговой охраны о том, сколько больных может вместить кабина его вертолета. В итоге пилот не взял на борт никого и улетел спасать людей где-то в другом месте. Наблюдавшую за этой сценой медсестру, которая когда-то была капитаном ВВС, очень расстроило, что на вертолет никого не удалось пристроить. Она знала, что в подобных ситуациях все решают пилоты, которые, налетав сотни часов в ходе проведения поисково-спасательных операций, знают возможности своих машин, а потому их мнению можно доверять. Она подошла к доктору Ричарду Дейчману, распоряжавшемуся на вертолетной площадке, и сказала, что благодаря службе в ВВС у нее есть опыт управления аэродромами и местами стоянок самолетов и вертолетов в экстренных ситуациях. Доктор назначил ее старшей, и она быстро очистила вертолетную площадку от врачей и пациентов, отправив их в тоннель, где они могли укрыться от ветра.

Медики начали грузить в вертолет последнюю группу детей из неонатологического отделения. Согласно полетному плану, пилот должен был после посадки в Мемориале сначала отправиться в больницу, расположенную к западу от Батон-Руж, а не прямиком в лечебное учреждение, которое согласилось принять больных младенцев.

Медсестры из неонатологической реанимации запротестовали. Они понятия не имели, готова ли была эта больница сделать все необходимое для того, чтобы крохотные пациенты выжили. Ричард Дейчман настаивал на том, что детей нужно отправить, и как можно скорее. «Младенцы полетят туда же, куда и вертолет, – заявил он медсестрам, а потом повторил это по рации их начальнице, которая в тот момент находилась где-то внутри больницы. – Мы имеем дело со стихийным бедствием».

«В таком случае мы заберем детей из вертолета», – ответила по рации старшая медсестра неонатологического отделения, вступая с Дейчманом в спор вопреки неписаной больничной иерархии, согласно которой врачи имели более высокий статус, чем средний медперсонал. Она заявила Дейчману, что пилот вертолета должен найти возможность сначала совершить посадку в самом Батон-Руж и что в противном случае она не позволит ему забрать новорожденных. К счастью, через несколько минут пилот получил разрешение на изменение полетного плана и смог сразу отправиться в Батон-Руж, столицу штата Луизиана.

Через несколько часов в Мемориал пришло сообщение из Батон-Руж. Все младенцы выжили, включая того, которого перевозил на руках доктор Гершаник. При этом уровень кислорода в крови у «младенца мужского пола С» был на том же уровне, на каком его поддерживала специальная аппаратура, благодаря изобретательности и выносливости доктора Гершаника. Малыши оказались куда более жизнеспособными, чем думал неонатолог.

* * *

Как только Анна Поу, проводив грузовики Национальной гвардии с пациентами, вернулась в больницу, к ней подошла медсестра. Как оказалось, был получен сигнал об экстренной ситуации в «Лайфкэр», отделении длительного ухода, арендовавшего седьмой этаж. «Думаю, вам лучше пойти туда, потому что там, похоже, не осталось врачей», – сказала медсестра.

Ступени лестницы из-за высокой влажности стали скользкими, но Анна Поу предпочла бегом преодолеть по ним шесть этажей, чем дожидаться единственного работающего лифта. Оказалось, что у семидесятитрехлетнего пациента сначала резко снизилась частота сердечных сокращений, а после трех часов дня он практически перестал дышать. Вокруг него столпились несколько медсестер. Они подкатили к койке тележку с реанимационным оборудованием. Как единственный среди присутствовавших медработников врач, Анна Поу взяла на себя руководство реанимационными мероприятиями.

Она зашла за спинку кровати больного и с помощью специалиста «Лайфкэр» по обслуживанию аппаратов искусственной вентиляции легких с некоторым усилием отклонила голову пациента назад. Мужчина был очень худым, а его напряженная шея была наклонена вперед так, что подбородок упирался в грудь. Затем Анна медленно ввела металлический клинок ларингоскопа в рот пациента и осторожно разжала ему челюсти. После этого, включив фонарик, с большой осторожностью ввела дыхательную трубку между голосовыми связками в трахею. Трубка была соединена с ИВЛ, подключенным к красной розетке аварийного питания. Через нее в легкие больного стал поступать кислород. Он шел из огромного резервуара, находящегося под давлением, проходя по трубам, проложенным прямо сквозь больничные стены. Поэтому подача кислорода не зависела от электроснабжения.

Электрокардиограф показал, что желудочки сердца больного перестали функционировать как следует. Началась фибрилляция, которая через считаные минуты могла привести к смерти. Медики приступили к выполнению процедур, предусмотренных для таких случаев, – последовательному введению определенных препаратов, применению электрошока, – то есть к первичным реанимационным мероприятиям, чтобы попытаться восстановить нормальный ритм и силу сердечных сокращений. В палате появился реаниматолог и, сменив Анну Поу, взял на себя руководство действиями остальных. Все-таки обычно хирурги-онкологи, делающие операции в области шеи и головы, не занимаются реанимацией пациентов. Однако, несмотря на все усилия медиков, спасти мужчину не удалось. Он считался пациентом Джона Тиля, хотя, согласно внутреннему распорядку, никто из врачей не был приписан непосредственно к «Лайфкэр». Тиль незадолго до полудня поднимался в палату и, осмотрев больного, счел его состояние стабильным.

После того как реанимационные мероприятия были прекращены, Анна Поу представилась помогавшему ей оператору ИВЛ. «Как вы здесь? – поинтересовалась она. – Справляетесь?» Они справлялись, хоть и ощущали себя забытыми. Главврача «Лайфкэр», как и большинства лечащих врачей, во время урагана в больнице не было. А доктора Мемориала не горели желанием брать на себя ответственность за седьмой этаж, несмотря на то что один из них, Рой Кулотта, еще до урагана уговорил медперсонал «Лайфкэр» предоставить палату его бабушке, заботясь о ее безопасности: частный пансионат, в котором она находилась, эвакуировать не собирались. «А что будет с нами?» – поинтересовалась на одном из совещаний сотрудница «Лайфкэр», дипломированная медсестра высшей категории Тереза Мендес. Одна женщина-врач из Мемориала дала Терезе Мендес свой номер телефона, сказав: «Только не звоните, если это будет просто насморк». На что другой врач Мемориала, мужчина, заметил: «Вы не должны этим заниматься. Вы не связаны никакими обязательствами».

То, что врачи медцентра во время стихийного бедствия будут в первую очередь заботиться о пациентах Мемориала и лишь во вторую – «Лайфкэр», стало сюрпризом для работавших на седьмом этаже. Ведь многие из оставшихся докторов состояли в штате обоих лечебных учреждений. У многих были пациенты в «Лайфкэр», как, например, у Джона Тиля и Анны Поу, которая в выходные осматривала там мужчину с опухолью челюсти.

Персонал «Лайфкэр» был благодарен коллегам из Мемориала за проведенные их пациенту реанимационные мероприятия. «Большое спасибо от врачей и всего медперсонала» – такое электронное сообщение отправил один из сотрудников «больницы в больнице» с компьютера в аптечном пункте седьмого этажа. С середины дня персонал «Лайфкэр» начал общение в режиме реального времени с коллегами из Шривпорта – с помощью программы, обычно использовавшейся службой технической поддержки для удаленного доступа к компьютерам. К концу дня вопрос эвакуации пациентов с седьмого этажа еще больше запутался.

Диана Робишо, заместитель администратора, находившаяся на седьмом месяце беременности, взвалила на свои плечи роль руководителя оперативного штаба всех больниц корпорации «Лайфкэр» в Новом Орлеане, чтобы дать возможность старшему администратору до начала урагана покинуть город вместе с семьей, в которой был ребенок с особенностями развития. Теперь, когда действовала только резервная система электронабжения, телефонная связь работала с перебоями, а доступ в Интернет был ограничен, Робишо пыталась организовать эвакуацию пациентов «Лайфкэр» не только из здания Мемориала, где находилась сама, но и еще из одного медучреждения, располагавшегося возле аэропорта.

Еще до полудня она спустилась в оперативный штаб Мемориала и передала его членам список пациентов, находившихся в наиболее тяжелом состоянии. Она также сообщила, что «Лайфкэр» предпринимает все возможные усилия, чтобы обеспечить эвакуацию своих больных. Находившийся в Мемориале парамедик из «Акадианы» удивился, услышав, что в «Лайфкэр» ждут указаний руководства. Он был уверен, что у корпорации имелся договор с «Акадианой» на транспортировку больных, и вызвался помочь.

В оперативном штабе Мемориала Робишо сообщили, что вертолетная площадка находится в рабочем состоянии и может принять воздушный транспорт, присланный «Лайфкэр». Вернувшись к себе, Робишо сообщила об этом в Шривпорт – старшему вице-президенту «Лайфкэр» по медицинскому обслуживанию Робби Дюбуа.

Робишо отправила Дюбуа список пятидесяти трех пациентов «Лайфкэр», которых необходимо было эвакуировать из Мемориала (изначально он включал пятьдесят пять человек, но двое умерли). Семеро из самых тяжелых больных находились на искусственной вентиляции легких, двое были подключены к аппаратам стимуляции дыхания, еще пятеро нуждались в диализе.

Ответ из Шривпорта появлялся на мониторе буква за буквой, курсор то и дело возвращался назад, когда нужно было исправить опечатку, что делало ожидание еще более мучительным. Оказалось, что руководство в Шривпорте находилось в контакте с человеком по имени Нокс Андресс, который, по их информации, работал в отделении Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях в Батон-Руж. По его словам, в представительстве Министерства здравоохранения в штате Луизиана знали о ситуации с «Лайфкэр» и планировали в первую очередь вывезти больных, подключенных к аппаратам ИВЛ. Но, поскольку в помощи нуждались все больницы, сказать, когда именно это будет сделано, Нокс Андресс не мог.

Ожидание продолжалось. Из Шривпорта предложили помочь сотрудникам «Лайфкэр» в Новом Орлеане связаться с их семьями и сообщить, что с ними все в порядке. Некоторые медики уже почти два дня не могли дозвониться до своих родных. В чате появились номера телефонов и тексты посланий: «Это Иветт, я жива, люблю вас, ребята»; «Я в порядке, но не могу до вас дозвониться. Скажите Марвину, что я его люблю».

Вскоре после полудня из Мемориала поступила срочная информация, которая вызвала путаницу и переполох. Суть ее состояла в том, что пациенты седьмого этажа могут быть вывезены в Батон-Руж на вертолетах Береговой охраны. Медикам «Лайфкэр» давалось двадцать минут на то, чтобы решить, согласны ли они на такой вариант эвакуации больных. Прежде чем они успели ответить, предложение было отозвано.

Представитель Мемориала думал, что пациенты «Лайфкэр» вошли в список больных, отправленный в штаб Береговой охраны, но это было не так. В середине дня руководитель оперативного штаба Мемориала Сьюзан Малдерик сумела связаться по телефону с координатором по чрезвычайным ситуациям командного центра Береговой охраны в Александрии, штат Луизиана, и тот зафиксировал в журнале ее просьбу эвакуировать двести человек – это было лишь немногим больше числа больных из Мемориала. «Пациенты «Лайфкэр» в их число не вошли. Повторяю, НЕ вошли» – такое сообщение Робишо отправила своим коллегам в Шривпорт.

В Мемориале, написала Робишо, считали, что вопросом эвакуации пациентов «Лайфкэр» занималось Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях. Основанием для этого, судя по всему, стали телефонные переговоры между представителями «Лайфкэр» в Шривпорте и Ноксом Андрессом, который, предположительно, работал в агентстве. Но, судя по всему, произошло недоразумение, как в игре в «испорченный телефон». Как выяснилось позже, Нокс Андресс был медбратом в Католической больнице Шривпорта. После событий 11 сентября 2001 года он стал добровольным координатором мероприятий по повышению готовности к чрезвычайным ситуациям в медицинских учреждениях северо-запада Луизианы. Его волонтерская должность называлась «региональный координатор Министерства здравоохранения и социальных служб» и появилась после получения штатом федерального гранта на повышение готовности лечебных учреждений противостоять угрозе биотерроризма. Нокс Андресс с гордостью упоминал ее в своем резюме и воспринимал свою роль очень серьезно, участвуя в общенациональных программах подготовки в качестве как слушателя, так и лектора. Однако в Федеральном агентстве по управлению в чрезвычайных ситуациях он не работал.

Самое важное из посланий, отправленных Дианой Робишо, гласило: «В Мемориальном медицинском центре сказали, что их пациенты будут эвакуироваться в первую очередь. Сначала больные, находящиеся в критическом состоянии, затем все остальные». Это означало, что даже те пациенты Мемориала, которые чувствовали себя сравнительно неплохо, имели приоритет перед самыми тяжелыми больными «Лайфкэр».

Робби Дюбуа из Шривпорта была уверена, что вертолеты, направлявшиеся в Мемориал, предназначены для пациентов обоих лечебных учреждений. «Мы разговаривали с людьми из Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях и Береговой охраны и были уверены, что в список включены все», – написала она. Трудно было представить, что агентство и Береговая охрана не координировали свои действия друг с другом. Кроме того, речь шла о федеральных ресурсах. Как Мемориал мог монополизировать их? Если цель состояла в том, чтобы в первую очередь вывезти тяжелых больных, то почему было принято решение эвакуировать стабильных пациентов Мемориала раньше, чем пациентов «Лайфкэр», находившихся в критическом состоянии?

Примерно в пять часов вечера Робишо переговорила с главным управляющим «Лайфкэр» в Новом Орлеане, который эвакуировался вместе с семьей еще до урагана. Она рассказала ему, что пациентов «Тенет» готовят к эвакуации, что несколько угнетающе действует на медперсонал «Лайфкэр». С компьютера в аптечном пункте на седьмом этаже Робишо попыталась выяснить подробности у своих коллег из Шривпорта. Ее интересовало, действительно ли представители Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях говорили, что вертолеты Береговой охраны, направленные в Мемориал, могут эвакуировать и пациентов «Лайфкэр».

Сотрудница «Лайфкэр» в Шривпорте еще раз позвонила Ноксу Андрессу, чтобы уточнить подробности. «Все, что он мне сказал, – это что нашу информацию получили и с нами свяжутся, – написала она Робишо. – Я нарочно несколько раз спросила, будут ли наши клиенты включены в список пациентов, эвакуируемых из Мемориала. Но в ответ каждый раз слышала только то, что сведения о нас у них есть и что они будут вывозить пациентов из всех больниц». При этом Андресс сказал, что эвакуация больниц будет происходить в определенном порядке, но пока неясно, в каком именно.

Старший вице-президент «Лайфкэр» Робби Дюбуа еще долго пыталась дозвониться из Шривпорта до кого-нибудь, кто мог бы оказать реальную помощь. «Пожалуйста, продолжайте предпринимать усилия со своей стороны», – написала она Робишо, а потом стала убеждать ее подняться на вертолетную площадку и объяснить пилотам Береговой охраны, что больница «Лайфкэр» на территории Мемориала тоже является лечебным учреждением и ее пациенты также нуждаются в эвакуации.

Дюбуа была вынуждена действовать, находясь в очень невыгодном положении. Она проработала в «Лайфкэр» много лет, регулярно преодолевая двести миль между штаб-квартирой в Плано, штат Техас, и Шривпортом, где жила и находилась сейчас, работая в одной из больниц. Незадолго до этого у нее сменилось начальство: часть руководителей были назначены инвестиционной компанией «Карлайл груп», которая купила «Лайфкэр» меньше месяца назад. Большинство из них, в том числе и ее новый босс, генеральный директор «Лайфкэр», в тот день были в отъезде.

Дюбуа не хотелось обращаться за помощью к новому боссу. Утром того дня, когда «Катрина» нанесла первый удар, он с утра спросил, достаточно ли будет, учитывая силу приближающегося урагана, эвакуации одной лишь больницы «Лайфкэр» в Чалмет. После того как ураган достиг побережья, он потребовал представить ему предложения насчет помощи двум лечебным учреждениям «Лайфкэр» в Новом Орлеане: не следует ли, например, перебросить туда дополнительный медперсонал из Шривпорта или Далласа? Ответ Дюбуа был немногословным. Суть его сводилась к тому, что рекомендации эвакуировать лечебные учреждения не поступало, в больницах «Лайфкэр» имелось все необходимое оборудование и их штат был полностью укомплектован. Все же на всякий случай Дюбуа отправила боссу список медиков, которые в случае необходимости могли бы отправиться из Шривпорта в Новый Орлеан.

Теперь, когда ситуация ухудшилась, она никак не могла подвергнуть риску других медиков, отправив их на смену измотанному персоналу «Лайфкэр» в Мемориальном медицинском центре, чего, как ей казалось, хотело ее руководство. Когда же она предложила арендовать автобусы для вывоза пациентов и медперсонала, у ее начальства эта идея восторга не вызвала. В итоге Дюбуа занялась решением возникшей корпоративной проблемы самостоятельно. Ей помогали только директор по качеству обслуживания клиентов и специалист по информационным технологиям, которые в тот момент находились вместе с ней в Шривпорте, в той же больнице, что и она. Дюбуа сказала себе, что сделает все возможное, чтобы помочь больницам, а санкцию на свои действия попросит потом. Она не стала обращаться к высшему руководству компании с многомиллиардным бюджетом, имевшему гораздо больше влияния и ресурсов, потому что чувствовала, что помощи от него ей не добиться.

Тем временем в Новом Орлеане Диана Робишо снова спустилась вниз, в оперативный штаб Мемориала. Похоже, она приняла статус-кво, удовлетворившись тем, что проблемами «Лайфкэр» занимается по крайней мере одно федеральное ведомство. «Что ж, я снова получила разъяснения», – написала она, вернувшись на седьмой этаж. По словам представителя Мемориала, корпорация «Тенет» не использовала помощь Агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях для эвакуации своих пациентов. Этим занимались вертолеты Береговой охраны, которые должны были перебросить их в Батон-Руж, откуда они, возможно, будут перевезены в другие лечебные учреждения сети. Вот выдержка из послания, отправленного Робишо после посещения штаба.

Я сказала ей, что мы говорили с нашим контактом в Федеральном агентстве по управлению в чрезвычайных ситуациях и он сообщил, что мы находимся в списке на эвакуацию. Представитель Мемориала сказала, что это хорошо и что агентство занимается вывозом пациентов из всех других лечебных учреждений, но только не из их больницы. ПОЭТОМУ, раз мы в списке, это означает, что у агентства есть план, как добраться до нас и решить нашу проблему.

Осталось неясным, понимали ли Робишо и ее собеседница в Мемориале, что само Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях не имеет вертолетов для проведения спасательных операций и не распоряжается ими. «Если у нас возникнут проблемы, они [Мемориал] помогут нам скоординировать все таким образом, чтобы наших пациентов вывезли», – написала Робишо.

Затем Диана Робишо снова занялась рассылкой сообщений сотрудников «Лайфкэр» своим близким с компьютера в аптечном пункте. Примерно в пять тридцать вечера связь прервалась. В часть больничных помещений прекратилась подача электроэнергии. Робишо бегом бросилась в палаты двух пациентов, подключенных к аппаратам ИВЛ, – они находились в западном крыле здания, которому отключение электричества угрожало в первую очередь. План Робишо состоял в том, чтобы быстро перевезти их в северную часть седьмого этажа, которая была оборудована еще работавшим резервным генератором.

Свет, правда, через несколько минут снова загорелся, но медики все же переместили обоих пациентов.

«У нас на несколько минут отключилось все электричество в западном крыле», – написал фармацевт «Лайфкэр».

«Я рад, что вы снова на связи, – ответил кто-то, находившийся за пределами Нового Орлеана. – Вы нас напугали. Хорошо, что ненадолго».

Серьезность ситуации становилась все более очевидной. Даже единственный работающий лифт перестал функционировать: вероятно, его отключили специально, чтобы кто-нибудь не застрял в нем в случае новых перебоев с электричеством. Между тем двух пациентов «Лайфкэр» необходимо было спустить вниз для процедуры диализа.

«Мы добиваемся от Мемориального медицинского центра, чтобы они взяли хотя бы самых тяжелых наших больных, если это возможно», – написала Робишо.

Дюбуа в ответ сообщила, что она и двое ее коллег договорятся о последующем вывозе пациентов «Лайфкэр» из любой точки, в которую их доставят вертолеты, и что для этого будут использованы машины «Скорой помощи» или бесплатный воздушный транспорт компании «Энджел флайт». При этом необходимо было как можно скорее эвакуировать пациентов, жизнь которых зависела от аппаратуры искусственной вентиляции легких и диализа.

На этот счет у Дианы Робишо были неутешительные новости. «ММЦ требует, чтобы мы первым делом предоставили им список амбулаторных больных», – сообщила она. То есть пациентов, способных передвигаться самостоятельно. Судя по всему, произошло еще одно изменение первоначального подхода, согласно которому в первую очередь должны были эвакуироваться самые тяжелые и, соответственно, самые уязвимые пациенты. К этому моменту пациент, которого Анна Поу пыталась реанимировать, умер. Так что в список попали только семь из пятидесяти двух пациентов «Лайфкэр». Вероятно, им предстояло эвакуироваться на лодках. «Я понимаю, что это погоды не сделает, но, по крайней мере, так мы вывезем хоть кого-то», – написала Робишо.

Тем временем поступали все более мрачные новости. Главный администратор Мемориала предупредил, что, согласно прогнозам, уровень воды в районе больницы может подняться еще на пятнадцать футов. Стали распространяться слухи о том, что Инженерный корпус Армии США рассматривает возможность подрыва дамбы, что лишь усилит наводнение в городе. Сотрудники «Лайфкэр» в Шривпорте поговорили с чуть не плачущим Ноксом Андрессом, после чего разослали сообщение, в котором говорилось, что, по его словам, ситуация в других больницах могла быть еще хуже. «Это полный кошмар. В больницах закончился кислород. Люди ждут эвакуации восемнадцать часов. Пациентов уже заливает водой».

Перед самым закатом на вертолетную площадку Мемориала совершил посадку оранжево-белый «Джейхок» Береговой охраны. Он приземлился рядом с частным вертолетом меньшего размера. На седьмом этаже люди прекрасно слышали шум винтов и даже уловили запах топлива. Любой медсотрудник, выглянув из окна сестринского поста на седьмом этаже западного крыла главного здания, мог наблюдать за тем, как происходит эвакуация. Пациенты, лежавшие на седьмом этаже, могли видеть вертолеты даже со своих коек. Волонтеры, в том числе члены семей пациентов и медиков, действовали организованно: подняв больного, они погрузили его в «Джейхок», после чего, пригнув головы, отбежали в сторону в мощных потоках воздуха, разгоняемых вращающимися лопастями.

Что же касается пациентов «Лайфкэр», все они оставались на месте. Руководство Мемориала предложило следующий вариант: оно запросит у супервайзеров из «Тенет» разрешение на транспортировку больных «Лайфкэр» вертолетами Береговой охраны. «Я надеюсь и молюсь, чтобы процесс получения разрешения не оказался слишком долгим», – написала Диана Робишо своим коллегам из «Лайфкэр». Почему надо было добиваться разрешения «Тенет» на эвакуацию больных «Лайфкэр» с помощью спасательных средств, принадлежащих государству, непонятно. Менеджер по связям Сандра Кордрэй отправила из оперативного штаба Мемориала на четвертом этаже сообщение Майклу Арвину в «Тенет», в котором рассказала о ситуации с «Лайфкэр». По своему духу и содержанию оно не кажется срочным.

Мы в первую очередь эвакуируем наших пациентов. Вы не могли бы напрямую связаться с корпорацией «Лайфкэр»? Спасибо.

Если бы Мемориал мог отправить пациентов «Лайфкэр» в количестве пятидесяти двух человек в какой-нибудь перевалочный пункт за пределами Нового Орлеана, пояснила Сандра Кордрэй Майклу Арвину, то оттуда компания могла бы вывезти их на машинах «Скорой помощи» в Батон-Руж.

Около семи тридцати вечера Сандра Кордрэй в дополнение к своему предыдущему сообщению отправила Майклу Арвину контакты Робби Дюбуа из «Лайфкэр». Она также проинформировала Арвина, что в тот день грузовиков Национальной гвардии больше не ожидалось – слишком уж высоко поднялась вода. Вторая партия пациентов покинула больницу и была отправлена в Накодочес примерно в шесть тридцать. «Дайте мне знать, что решат по поводу пациентов «Лайфкэр», а именно как их будут вывозить. Спасибо».

Прошел еще час с лишним. Робби Дюбуа из Шривпорта написала Сандре Кордрэй, что ждет разрешения на отправку машин «Скорой помощи» в предполагаемый пункт сбора пациентов, – это ожидание, по ее оценкам, должно было занять несколько часов. Арвин так ей и не позвонил. Она запросила номер его телефона и в конце концов все же переговорила с ним после девяти часов вечера. «Общалась по телефону с «Тенет», – написала она затем Робишо. – Наших пациентов в конце концов вывезут. Может, это будет утром, потому что вода поднялась слишком высоко и грузовики не смогут до вас добраться. Я направлю в пункт сбора автомобили «Скорой помощи». Первыми будут эвакуированы самые тяжелые. Когда первый пациент покинет «Лайфкэр», со мной свяжутся».

Робишо подтвердила, что, если резервные электрогенераторы перестанут работать и связь по Интернету прервется, утром медперсонал «Лайфкэр» приступит к осуществлению плана отправки пациентов на сборный пункт. Тяжелых больных подготовят к перевозке в первую очередь, для их сопровождения будут выделены медработники. Предполагалось, что эвакуация начнется между тремя часами ночи и восемью утра.

Никто прямо не упоминал этого в переписке, но, похоже, некоторые медики начали беспокоиться, что решение об очередности вывоза больных может повлиять на результаты лечения. Именно в тот день это, похоже, осознала и руководитель оперативного штаба Мемориала Сьюзан Малдерик. То, что прибывавшие вертолеты были разного размера и, соответственно, вместимости, а также тот факт, что доставка больных на вертолетную площадку занимала много времени, заставили ее прийти к неутешительному выводу: не все пациенты выйдут из этой переделки живыми.

* * *

Это были тяжелые часы для членов оперативного штаба Мемориала. После короткого отключения электроэнергии во всем больничном комплексе они временно перешли из комнаты на четвертом этаже в помещение на первом, которое занимала службы охраны. Затем вышла из строя большая часть раций, которые члены штаба использовали для коммуникации с разными подразделениями на обширной территории больницы. То же самое произошло с одной из немногих вентиляционных систем, которые все еще продолжали функционировать, причем именно с той, которая охлаждала помещение, где находились пациенты, перенесшие операцию по пересадке костного мозга, весьма чувствительные к перепадам температур.

Арвин и другие руководители компании «Тенет» в Техасе после многочасовых усилий нашли больницу, способную принять этих пациентов, но, как оказалось, их усилия были напрасными. Около девяти часов вечера в оперативный штаб позвонили из Береговой охраны. После этого звонка у членов штаба сложилось впечатление, что губернатор отдал распоряжение пилотам вертолетов везти пациентов в любую больницу, которая сможет их принять. «Мы больше не можем контролировать, куда эвакуируют людей», – написала Сандра Кордрэй Майклу Арвину.

Члены оперативного штаба, похоже, не учли одно важное обстоятельство – или, может, просто не знали о нем: а именно что медицинских вертолетов было слишком мало, а больниц, нуждавшихся в эвакуации, – слишком много. Перевозка вертолетом одного или двух пациентов в больницу сети «Тенет», расположенную за пределами штата Луизиана, занимала несколько часов, хоть это и позволяло обеспечить эвакуированным наилучшие условия. Некоторые пилоты готовы были совершать только короткие перелеты, высаживая эвакуируемых на развязках крупных автомагистралей. Одним из таких сборных пунктов стала клеверная развязка на пересечении федерального шоссе № 10 и бульвара Козуэй на западной окраине города. Идея высаживать людей на «листья кувшинки», а уже оттуда перебрасывать их в места, где они могли получить полноценный уход, была опробована во время учений перед ураганом «Пэм». Такие места после этого стали называть ПБПСО – промежуточными базами поисково-спасательных операций. Однако система, позволяющая быстро определить конечные адреса эвакуации и перевезти туда больных, еще не была разработана.

В тот момент члены оперативного штаба Мемориала были уверены, что пройдет еще несколько часов, и подача электричества прекратится полностью.

Примерно в десять вечера в больницу поступил еще один пациент с ножевым ранением. Он сам пришел к приемному отделению, преодолев вброд затопленные улицы. Этого человека приняли, но ему требовалась срочная эвакуация по воздуху. Вертолеты, забиравшие людей из медцентра, трудно было не заметить. Они привлекали внимание других находящихся в отчаянии людей. «Нам пришлось заблокировать все входы в больницу, – написал в тот вечер один из сотрудников Мемориала своим коллегам в корпорации «Тенет», – поскольку местные жители, пробираясь по улицам, затопленным водой на три фута, пытаются проникнуть в медцентр, надеясь найти здесь убежище».

В оперативном штабе появился анестезиолог Поль Примо и доложил, что ситуация на улице «становится неприятной». У приемного отделения собралась примерно дюжина жителей Нового Орлеана с детьми, которые приплыли к больнице на лодках. Они нуждались в еде и помощи. Военнослужащие Национальной гвардии к этому времени покинули территорию больницы. Группа сотрудников департамента полиции Нового Орлеана тоже собиралась сделать это в ближайшее время. Полицейские не смогли посоветовать охранникам Мемориала, куда направить людей, собравшихся у больничных дверей.

Сандра Кордрэй доложила в «Тенет», что Примо и сотрудники охраны снабдят прибывшие семьи продуктами питания и сообщат им, что больница больше не проводит эвакуацию пациентов. Им также посоветуют отправиться на стадион «Супердоум», ставший «последним пристанищем» для многих горожан, поскольку оттуда их смогут вывезти быстрее. Однако это вряд ли можно было назвать мудрым советом. До «Супердоума» было более двух миль, и по местному радио, за сообщениями которого Кордрэй следила, в последнее время передавали, что ситуация там просто ужасная. Корреспондент, в частности, рассказывал, что многие люди перелезают через ограждения и прыгают в воду, пытаясь бежать оттуда.

Говорят, что условия пребывания на стадионе «Супердоум» становятся просто чудовищными, это настоящий сумасшедший дом. Те, кому удалось оттуда выбраться, распространяют слухи, что на стадионе якобы произошло два убийства, что люди прыгают вниз с балконов, что есть случаи изнасилований, – словом, что там творится нечто невообразимое.

Капитан полиции Нового Орлеана специально пришел на радиостанцию, чтобы заявить, что все эти сообщения – выдумки. Тем не менее губернатор Кэтлин Бланко во время ночной пресс-конференции сообщила, что на стадионе «Супердоум» собралось порядка 20 тысяч горожан, что там нет электричества, что санитарные условия становятся все хуже и людей оттуда необходимо эвакуировать, особенно тех, у кого есть проблемы со здоровьем. «Обстановка на стадионе и условия, в которых находятся собравшиеся, быстро ухудшаются. Там слишком много народу», – сказала губернатор.

Об опасениях больничной охраны, что в Мемориале могут возникнуть проблемы с безопасностью, было доложено в Даллас Майклу Арвину. Тот подчеркнул, что эвакуацию необходимо ускорить. В ответном письме он заверил Кордрэй, что, по словам «человека, который координирует все мероприятия, связанные с эвакуацией по воздуху», к рассвету в Мемориал прибудут дополнительные вертолеты. Однако Арвин, видимо, неверно истолковал слова координатора: тот зафиксировал их разговор, но квалифицировал его как просьбу о помощи, а не свое обещание ее предоставить.

Около одиннадцати вечера в оперативный штаб позвонил офицер Береговой охраны с предложением продолжить направлять в Мемориал вертолеты и лодки. «Они выделят еще пять вертолетов, чтобы вывезти из больницы всех пациентов уже сегодня вечером», – сообщила Кордрэй Арвину и другим участникам переписки. Когда Береговая охрана предложила расширить эвакуационные мероприятия, в оперативном штабе находился только один медик, анестезиолог Поль Примо, и он от всей души поддержал этот план. «Ну конечно, давайте!» – воскликнул он. С ним согласился находившийся рядом больничный священник. Примо потом вспоминал, что отец Марси воскликнул: «Прекрасно, черт побери!» Рации у Примо не было, поэтому он бегом побежал вниз, в гараж, а затем вверх, на вертолетную площадку, чтобы предупредить эвакуационную команду.

Внезапно непривычную ночную тишину, которую не нарушали ни шум уличного движения, ни жужжание кондиционеров, разорвали выстрелы. Со стороны соседних затопленных домов послышались далеко разносящиеся над водой голоса людей и плеск: кто-то явно пытался либо идти вброд, либо плыть.

Медики с помощью пластиковых хомутов укрепили по периметру вертолетной площадки мощные фонари, чтобы обозначить посадочную зону, не подозревая, что яркий белый свет может практически ослепить пилотов, которые при работе в темноте надевали очки ночного видения.

О предложении Береговой охраны на вертолетной площадке стало известно еще до того, как до нее добрался Примо, и оно было отклонено. Незадолго до этого кто-то оступился в темноте и едва не свалился с края платформы. Примо прекрасно понимал, насколько велика была вероятность подобных происшествий. Еще совсем недавно он сам, впервые выйдя на вертолетную площадку и поставив ногу на имитировавшую ограждение ржавую проволочную сетку, испугался, что она не выдержит его веса. Но как бы то ни было, тот факт, что предложение ускорить эвакуацию не было принято, очень его огорчил.

Все шестнадцать малышей, находившихся в критическом состоянии, и большинство тяжелых взрослых больных к этому моменту уже были вывезены из Мемориала. Таким образом, удалось эвакуировать двадцать пять человек, включая пациента с ножевым ранением. Однако затем сгустившийся туман сильно затруднил полеты. Координатор «Акадианы» не планировал вызывать в среду увеличенный флот частных вертолетов для экстренной перевозки больных. Служба занималась эвакуацией людей, находящихся в критическом состоянии, но при этом имеющих серьезные шансы на выживание. По сведениям координатора, в Мемориале эта задача была решена. Между тем другие больницы все еще ждали помощи. Координатор упаковал свой спутниковый телефон, дождался момента, когда туман начал рассеиваться, и стал смотреть в небо, чтобы, увидев подлетающий вертолет, подать ему фонарем сигнал на посадку, а затем отправиться на нем в больницу «Тулейн» в центре города. У него не имелось никакого желания оставаться в Мемориале на ночь. Он побывал в помещении приемного покоя, где было темно и опасно, а у него с собой был только пистолет сорок пятого калибра.

Примерно в районе одиннадцати вечера большой, тяжелый вертолет Береговой охраны «Джейхок» начал снижаться, готовясь к посадке на больничную площадку. Координатор «Акадианы» подумал, что пилот среагировал на его сигнал. Однако на самом деле вертолет был направлен в Мемориал турбовинтовым самолетом С-130, отслеживавшим все поступающие с земли просьбы о помощи. Экипажу вертолета была поставлена задача эвакуировать всех оставшихся в больнице пациентов. Однако кто-то из медиков, находившихся на вертолетной площадке, сказал пилоту, что пациентов, остро нуждавшихся в эвакуации, в больнице не осталось и будет лучше, если вертолеты Береговой охраны прилетят в Мемориал после рассвета. Экипаж вертолета передал эту информацию наверх и получил распоряжение лететь в «Тулейн», захватив на борт координатора. «Джейхок» также должен был доставить туда специальное оборудование весом около тысячи фунтов, которое днем было снято с других вертолетов, чтобы в кабины могло поместиться больше больных. «Джейхок» Береговой охраны улетел, не взяв на борт ни одного пациента.

Количество больных, остававшихся в Мемориале, сократилось со 187 до примерно 130. Здесь также находились 460 сотрудников, 447 членов семей, а также 52 пациента «Лайфкэр», семеро из которых были подключены к аппаратам искусственной вентиляции легких.

Глава 5

День четвертый

Среда, 31 августа 2005 года, раннее утро

После полуночи медсестры реанимационного отделения собрались в одном из помещений на восьмом этаже больницы. Они радостно хлопали ладонями, толкались спинами, поздравляя друг друга. Им удалось обеспечить благополучный вывоз в безопасное место всех пациентов, в отношении которых не было распоряжений об отказе от реанимации, несмотря на удушающую жару, неразбериху и невероятные физические усилия, которые для этого потребовались. Две медсестры всю ночь дежурили около двух еще живых больных с РНРМ, которые остались в больнице.

Некоторые из сотрудников нашли в себе силы, чтобы провести уборку кое-каких помещений и разместить в них матрасы. Затем персонал больницы и их родственники расположились на отдых. Они передавали друг другу кислородную маску, по очереди вдыхая живительный газ и освежая им лицо. Кое-кто из медсестер, начиная осознавать масштабы катастрофы и то, что после нее их, скорее всего, разбросает по другим лечебным учреждениям, принялись вслух гадать, удастся ли им еще когда-нибудь поработать в Мемориале, где они долго трудились бок о бок, набираясь профессионального опыта. Главная медсестра реанимации Карен Уинн высказала опасения, что этого не случится. Одна из ее подчиненных, Лори Будо, с ней не согласилась. Ее мать, пенсионерка, в прошлом работавшая медсестрой в реанимационном отделении Мемориала, в свое время обучала многих из нынешних штатных сотрудниц. «Лично я сюда вернусь», – заявила Будо.

Кто-то сказал, что события минувшего дня могли бы лечь в основу хорошего телевизионного фильма. Будо, темноволосая женщина с лицом «сердечком» и широкими бровями, сказала, что хотела бы, чтобы ее сыграла Деми Мур. Ее давняя напарница по ночным сменам Шери Ландри, невысокая и плотная, с тяжелыми верхними веками, выгнутыми дугой бровями и взглядом, в котором читалась мудрость человека, которого не слишком баловала жизнь, выразила желание, чтобы ее роль отдали Кэти Бейтс. На роли медбратьев реанимационного отделения, решили присутствующие, следовало взять Бена Аффлека, Мэтта Дэймона и Джуниора Сио, знаменитого футболиста, который тогда еще был жив и играл за «Дельфинов из Майами». Они лучше других передали бы образы героев – крепких парней, которые в адскую жару перетаскивали пациентов наверх, на вертолетную площадку.

Вместе с Лори Будо в больнице находилась ее восемнадцатилетняя дочь. Их полосатый котенок Хани сидел в переноске где-то в погруженном во мрак гараже. Лори Будо вместе с дочерью отправилась туда, чтобы, воспользовавшись темнотой, перенести котенка наверх. Нахождение животных в здании больницы было запрещено, но Лори отработала ночную смену в субботу, еще до урагана, потом все воскресенье провела на ногах, готовя к эвакуации больных, а уже после этого выдержала двухдневное дежурство. Лори чувствовала, что в этот момент ей, дочери и котенку лучше побыть вместе. Хани был частью семьи. На обратном пути, поднимаясь из гаража вверх по лестнице, Лори Будо время от времени оборачивалась и светила фонарем назад. Много позже она написала, что у нее было такое ощущение, будто следом за ней по лестнице двигалось что-то страшное, представлявшее угрозу.

* * *

В оперативном штабе непрерывно звонили немногие еще работавшие мобильные телефоны. Представители Береговой охраны не хотели отказываться от идеи продолжения спасательной операции в ночное время, в особенности после того, как им стало известно о семи пациентах, подключенных к ИВЛ, а также о том, что уровень воды поднимается и через несколько часов больница может остаться без электричества. Кто-то из медиков отправил охранника разбудить доктора Ричарда Дейчмана и спросить у него, что следует сказать офицеру Береговой охраны по поводу отправки вертолетов за пациентами «Лайфкэр». «Передайте, чтобы они прислали вертолеты утром», – ответил Дейчман. «Можно подумать, что от нас сейчас что-то зависит», – подумал он при этом. Дейчман считал, что снова открывать ночью площадку для приема вертолетов опасно: медперсоналу необходимо было хоть немного отдохнуть.

Руководитель оперативного штаба Мемориала Сьюзан Малдерик обсудила проблему с уполномоченной «Лайфкэр» Дианой Робишо. Поскольку ни один лифт больше не работал, Робишо понимала, что для безопасной переноски тяжелых больных, находящихся на седьмом этаже, потребуется больше рук. Малдерик, однако, пояснила, что мужчины, которых она могла направить для оказания помощи, легли спать. Робишо согласилась подождать до утра. Это давало корпорации «Лайфкэр» время, чтобы на машинах «Скорой помощи» перевезти хотя бы часть пациентов в другие принадлежащие ей лечебные учреждения в условиях, когда все местные больницы уже были переполнены, а также позволяло – думала об этом Робишо или нет – сохранить пациентов в качестве своих клиентов.

* * *

Для главной медсестры реанимационного отделения Карен Уинн единственной наградой за трудный день была небольшая, но очень желанная роскошь – возможность отправиться в комнату отдыха врачей и принять душ. Напора в душевой кабине почти не было, вода из рассеивателя текла тонкой струйкой, к тому же объявили, что она заражена и пить ее ни в коем случае нельзя. И все же Сьюзан Карен, стоя под душем, испытывала восхитительные, просто фантастические ощущения.

«Мама! Мама! – прервал эйфорию голос ее дочери-подростка. – Там какой-то человек кричит: «Надо переместить пациентов, надо переместить пациентов!» И еще зовет женщин и детей».

«Подожди минутку. Никто никого никуда не перемещает, – сказала Карен Уинн. Она чувствовала себя ответственной за сотрудников, которых вызвала на работу, а также за членов их семей, находящихся в больнице. Поскольку большинство самых тяжелых пациентов отделения реанимации с восьмого этажа уже вывезли, ей не очень-то хотелось посылать своих подчиненных перетаскивать больных других отделений. – На восьмом этаже все остаются на своих местах. – Карен торопливо вытерлась полотенцем. – Мы не будем действовать наобум, как попало. Пойду разыщу Сьюзан».

Карен, разумеется, имела в виду Сьюзан Малдерик. В других помещениях больницы тоже слышали встревоженные крики какого-то мужчины: «Вставайте! Все вставайте!» Сонные люди заворочались на матрасах, диванах и смотровых столах.

Шум вывел из оцепенения доктора Эвина Кука, который отдыхал в своем кабинете вместе с женой и несколькими коллегами. Включив фонарики, они увидели белого мужчину в камуфляже. Он метался по погруженному в темноту отделению респираторной терапии и кричал: «Лодки прибыли! Спускайтесь! У каждого должно быть только одно место багажа! Никаких животных! Спускайтесь на первый этаж! Лодки здесь, и они отбывают через тридцать минут!»

Люди что-то возмущенно кричали ему в ответ. Как он мог подумать, что они бросят своих четвероногих друзей? Один пульмонолог, в жилах которого текла индейская кровь, и его жена спрятали в больнице двух своих золотистых ретриверов, хотя это было не положено. Дома заласканные хозяевами псы спали в предназначенной специально для них комнате, каждый на своей лежанке, на улицу их выпускали только в надетых на все четыре лапы специальных ботиночках. Хозяева с ужасом думали, что теперь будет с их любимцами.

Члены медперсонала лихорадочно собирали страховые полисы и другие документы, необходимые лекарства и все важное и ценное, что они захватили с собой. Кто мог похвастаться тем, что уместил все в одном рюкзаке или чемоданчике? Ведь люди, собираясь в больницу, рассчитывали как минимум на несколько дней изоляции.

Супруги Кук и группа других сотрудников больницы и их домочадцев, громко топая, стали спускаться по лестнице вниз, светя себе под ноги фонариками. Увидев Сьюзан Малдерик, они остановились. Она стояла на лестничной площадке, высокая, решительная, и смотрела на них.

«Что вы здесь делаете?» – спросила она.

Люди ответили, что им было сказано спуститься вниз и что лодки, которых все ждали, наконец прибыли и готовы их забрать.

«Какие лодки? – поинтересовалась Малдерик. – Внизу нет никаких лодок».

Кто-то сказал, что слышал, что якобы прилетели вертолеты и ждут погрузки. Малдерик отправилась выяснять ситуацию.

Люди, зевая и борясь со сном, двинулись обратно вверх по лестнице. Их лишили даже малой толики покоя и возможности хоть немного отдохнуть, на что они так рассчитывали. Стали распространяться слухи о том, что кто-то не обнаружил на месте вещей, брошенных, когда их позвали садиться в лодки. Неужели их украл тот мужчина в камуфляже? Неужели все это было подстроено и их просто обокрали, воспользовавшись их надеждой на скорое спасение?

Ночной отдых был испорчен. Даже самые усталые и измотанные так и не смогли больше заснуть. После бесполезной прогулки сначала вниз, а потом вверх по лестнице Эвин Кук почувствовал новый приступ тревоги, что явно было не на пользу его больному сердцу. Не смыкая глаз, он лежал в своем кабинете, расположенном недалеко от резервной подстанции, и прислушивался к гулу дизельных генераторов. Подстанция была сердцем всего Мемориала, которое неуклонно слабело.

* * *

В Мемориале продолжалась битва за бесперебойную работу генераторов, каждый из которых был выкрашен в сине-зеленый цвет и представлял собой агрегат высотой в человеческий рост. Они подавали электричество в сложную распределительную систему. Обычно генераторы мощностью 750 киловатт обслуживала сторонняя компания. Каждый из них производил столько же энергии, сколько шесть двигателей самого популярного автомобиля года – «Тойоты Камри». Рабочие больничной ремонтной бригады только меняли масло и раз в месяц ночью проводили тестирование. Проверки занимали совсем немного времени. Разработчики соответствующих правил и инструкций исходили из того, что больничные резервные дизельные генераторы – это что-то вроде аппаратов искусственного кровообращения, которые используются во время хирургических операций и рассчитаны на поддержание жизненно важных функций организма в течение короткого срока – от нескольких минут до нескольких часов. При этом, несмотря на то что резервные генераторы не были рассчитаны на длительную работу, составленные в Меморале планы экстренных мероприятий предусматривали, что они смогут бесперебойно функционировать по меньшей мере трое суток. Двое суток уже прошли.

Ни один из электриков или инженеров Мемориала не был специалистом по генераторам. Когда в какой-то момент один из них отключился, в результате чего часть больничных помещений погрузилась в темноту, и медикам пришлось перетаскивать пациентов практически вслепую, ремонтники пришли к выводу, что агрегат перегрелся. Работая при свете фонариков, они долили в радиатор воды и сумели снова запустить генератор.

Через несколько часов возникли новые проблемы. Все говорило о том, что их причина – низкое давление масла. Ремонтники притащили бочки с дизельным топливом в надежде, что после долива солярки генератор снова заработает. Потом рабочим пришлось по мосту между зданиями перейти в хирургический корпус, чтобы добыть дизельное топливо из расположенного там генератора. В помещениях больницы, где еще было электричество, падало напряжение. Свет ламп то тускнел, то начинал мигать.

С 1926 года к зданию больницы было сделано множество пристроек. По этой причине система электроснабжения Мемориала напоминала кровеносную систему сиамских близнецов. Она была по-своему уникальна и имела некоторые секреты.

Когда один из генераторов снова перестал работать, инженеры и рабочие, не сумев еще раз его запустить, решили подсоединить питавшиеся от него электролинии к другому генератору. Надев резиновые сапоги, они спустились в подвал и, разбрызгивая воду, которая уже доходила до колена, некоторое время старались что-то предпринять. Затем, поднявшись на несколько ступенек вверх, оказались в главном здании подстанции.

Рабочие попытались определить причину частичных отключений электроэнергии в разных частях больницы. Ею мог быть высокий уровень воды в подвале. Примерно треть автоматических переключателей питания, позволявших резервным генераторам подавать электричество в помещения Мемориала в то время, когда не работал главный генератор, располагалась в самой нижней части здания. Похоже, и сами переключатели, и соответствующие распределительные панели затопило. Именно об этой опасности директор энергоподстанции Эрик Янкович предупреждал еще несколько месяцев назад.

Как в фильме «Приключения «Посейдона», рабочие брели по колено в воде вдоль узкого коридора мимо предупредительных табличек с надписями: «ОСТОРОЖНО! ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ!» Светя себе фонариками, они наконец обнаружили металлический рычаг с желтой резиновой рукояткой и надписью: «Параллельный контур». Молясь, чтобы их не убило током, один из мужчин потянул за рычаг, переключая нагрузку с неработающего генератора на работающий.

Вскоре приборы показали, что работающий генератор потребляет слишком много тока. Это говорило о том, что в цепи произошло короткое замыкание. Рабочие попытались перебросить нагрузку обратно, чтобы не допустить пожара. Возгорание грозило ужасными последствиями, если учесть, что насосы системы пожаротушения находились под водой, а машины городской пожарной службы не смогли бы проехать к месту бедствия по затопленным улицам.

Чтобы стабилизировать нагрузку внутри системы, рабочие, обойдя всю территорию больничного комплекса, отключили вспомогательные электросети, которые подавали энергию на неиспользуемые помещения и устройства.

Затем вышел из строя еще один генератор. На этот раз рабочие достаточно ясно представляли возможную причину этого, но у них не было запчастей, чтобы устранить неисправность. Они попробовали снять нужные детали с другого неработающего устройства, но их попытка оказалась безуспешной.

Битва за резервные генераторы продолжалась в течение двух часов. Примерно в два часа ночи в среду, 31 августа 2005 года, то есть приблизительно через сорок восемь часов после того, как ураган «Катрина» вышел на сушу неподалеку от Нового Орлеана, последний работающий генератор сначала выдал скачок напряжения, а потом отключился.

Внезапно наступившая тишина стала настоящим ударом для доктора Эвина Кука, лежавшего у себя в кабинете и пытавшегося заснуть. Эта тишина была самым неприятным, что ему доводилось испытать за всю свою жизнь.

* * *

Сигналы тревоги сообщили о том, что подача электричества прекратилась. На восьмом этаже, где в палатах эвакуированных тяжелых больных расположились на отдых медсестры реанимационного отделения, замигали контрольные лампочки и завыли сирены. Карен Уинн встала на стул и, держа в руке туфлю, ударила каблуком по панели тревожной сигнализации, заставив ее замолчать. Потом она сказала своим подчиненным, чтобы они ложились и попытались хоть немного поспать.

Прямо под ними, на седьмом этаже, компьютер компании «Лайфкэр» потерял связь с чатом, в который отправлялись сообщения для внешнего мира. Специальный матрас, на котором лежал Эмметт Эверетт, сдулся под весом его огромного тела. В палате, где находились пациенты, неспособные дышать самостоятельно, аппаратура искусственной вентиляции легких еще издавала ритмичное шипение. Устройства должны были отключиться, когда разрядятся батареи, на которых они работали.

* * *

На пятом этаже Мемориала стояла почти полная темнота, которую лишь немного рассеивало синеватое свечение мониторов портативных компьютеров фирмы «Тошиба». Медсестра, которой выпало дежурить в ночное время, Мишель Питр-Райалз, быстро вводила информацию в электронные медицинские карты, стараясь успеть сделать все необходимое до того, как сядут компьютерные батареи. Она занималась этим, несмотря на то что, как уже показала практика, в экстренных ситуациях электронные истории болезни оказываются совершенно бесполезными. В случае стихийного бедствия обычные бумажные карты становятся самым технологичным – и единственно возможным – вариантом. Вряд ли мог оказаться полезным в сложившейся ситуации и электронный дозатор медицинских препаратов, который появился в подразделении, где работала Питр-Райалз, совсем недавно. Неудивительно, что он был выключен, а лекарства надежно заперты внутри него.

В кармане у Мишель Питр-Райалз лежал сотовый телефон ее подруги, муж которой находился в это время на базе Береговой охраны. Аппарат зазвонил.

«Мы послали к вам три вертолета, но кто-то на посадочной площадке сигналит им, чтобы они улетали», – сказал собеседник Питр-Райалз. Питр-Райалз, держа в руке телефон, в темноте спустилась по лестнице на четвертый этаж, в оперативный штаб.

«Это что, снова тот тип из Береговой охраны?» – спросила главная медсестра Сьюзан Малдерик и, взяв у Питр-Райалз сотовый, отошла с ним в сторону, чтобы поговорить без помех. Было слышно, как она повысила голос, причем тон у нее был весьма недовольный. Вернувшись, она велела Питр-Райалз больше не приносить телефон. Звонивший, пояснила она, «не имеет ни малейшего представления об имеющемся у больницы эвакуационном плане».

Питр-Райалз снова поднялась наверх. Но тут позвонил сначала чиновник из департамента здравоохранения штата Луизиана, а затем лейтенант Береговой охраны. Последний потребовал, чтобы медсестра проигнорировала данные ей инструкции и немедленно передала телефон тому, кто имел полномочия принимать решения. Питр-Райалз снова спустилась вниз по неосвещенной лестнице. Прежде, чем взять у нее из рук сотовый, главная медсестра сердито ее отчитала. Находившийся в штабе врач сказал, что пациентов больше не эвакуируют, поскольку на лестнице слишком темно. В ответ Питр-Райалз предложила разбудить людей и осветить лестницу, прикрепив к перилам зажженные фонарики, но на ее слова никто не обратил внимания. Вскоре после того, как она снова вернулась на пятый этаж, телефон зазвонил опять. Теперь это был более высокий чин Береговой охраны – старший лейтенант. Он настаивал на том, что ему необходимо переговорить с человеком, который руководит больницей. Питр-Райалз передала телефон мужу одной из медсестер, чтобы тот снова отнес его вниз, а сама отправилась ухаживать за пациентами. Она не могла поверить, что члены руководства больницы способны кричать на военнослужащих Береговой охраны за то, что те пытаются отправить в Мемориал вертолеты для спасения людей.

«С такими командирами, – сказала она другой медсестре, – мы здесь запросто умрем».

* * *

На восьмом этаже, в отделении реанимации, заснуть было нелегко. У вентиляторов, гонявших горячий воздух, сели батареи, и их лопасти остановились.

Главная медсестра реанимационного отделения Карен Уинн лежала на надувном матрасе, который приготовили для нее подчиненные. Спать она не могла. Похоже, единственным спящим человеком в помещении была ее дочь, лежавшая рядом. Через некоторое время Карен Уинн встала.

«Куда вы?» – спросила ее одна из медсестер реанимационного отделения, Тао Лам.

«Пойду посмотрю, что там происходит, – ответила Карен. – Я ведь все равно не сплю – так лучше уж займусь чем-нибудь полезным».

«Можно мне с вами?»

«Конечно. Присоединяйтесь».

Уинн включила фонарик, и обе женщины направились к лестнице у площадки лифта на восьмом этаже. Спустившись всего на один лестничный пролет, они наткнулись на целую группу людей. На седьмом этаже медперсонал «Лайфкэр» перетаскивал пациентов, которым была необходима искусственная вентиляция легких. Медсестры, поднося круглые, как мяч, мягкие резервуары с кислородом к лицам больных, сжимали их пальцами, словно мехи, подавая живительный газ под маски, прикрывавшие ноздри и рты людей. Оказывается, прошел слух, что Береговая охрана отправила в больницу еще несколько вертолетов, которые смогут эвакуировать больных, если их немедленно доставят на посадочную площадку.

Уинн и Лам предложили свою помощь. Вместе с другими медиками они стали переворачивать пациентов на бок и перекладывать их на жесткие спинальные щиты, после чего на каталках отвезли их по коридору до лестницы со стороны лифтового холла. Оттуда больных стали спускать на спинальных щитах вниз по ступенькам вручную.

Лам держала спинальный щит спереди и освещала дорогу фонариком. Уинн несла пациента со стороны ног и тоже умудрялась каким-то образом удерживать в одной руке зажженный фонарь. Двое или трое волонтеров поддерживали доску с пациентом по бокам. Дойдя по ступенькам до очередной лестничной площадки, все четверо или пятеро осторожно делали разворот. Поскольку на лестнице было тесно, больного при этом всякий раз приходилось поднимать над перилами. И все это время кто-то подавал больному кислород из портативного резервуара и следил за тем, чтобы дыхательная трубка не выскочила из трахеи. Уинн, Лам и волонтеры спустили больного вниз на пять этажей – до вестибюля второго этажа, а затем через коридор перенесли в резервную подстанцию, генераторы которой теперь молчали.

В этой части больничного здания не было двери, ведущей в гараж под вертолетной площадкой, откуда предстояло поднимать пациентов. Поскольку лифты не работали, Уинн подумала, что придется выходить на улицу, чтобы попасть в гараж, но из-за наводнения это было невозможно. Директор энергоподстанции Эрик Янкович уже давно говорил, что в больничной стене необходимо проделать проход. Можно было бы перенести пациентов сначала на первый этаж, а потом через два дверных проема на другую лестницу, после чего поднять их на площадку второго этажа, которая сообщалась с гаражом. Но сделать это было бы очень нелегко. Один из подчиненных Янковича вспомнил, что есть еще один проход, о котором знали немногие. В машинном зале подстанции в бетонной стене справа от входа, под водопроводной трубой большого диаметра имелось прямоугольное отверстие размером три на три с четвертью фута. Обычно его закрывала заслонка из листового железа, укрепленная на петлях. По мнению Янковича, это отверстие, вероятно, было сделано для того, чтобы рабочие могли обслуживать оборудование в помещении подстанции, попадая туда прямо из гаража.

Уинн, Лам и их помощники передали больного в руки нескольким волонтерам, находившимся в гараже. Потянуло сквозняком. Уинн понятия не имела, откуда здесь взялся этот проем. Возможно, сам Бог решил, что на этом месте должно быть отверстие.

Всякий раз, когда Карен Уинн возвращалась в «Лайфкэр» и помогала укладывать на спинальный щит очередного пациента, она удивлялась тому, какой горячей была кожа больных. «Боже, – думала она, – у них на груди можно пожарить яичницу». Она знала, что у пожилых людей часто бывают проблемы с терморегуляцией. Они нередко возникали при инфаркте или травме головы, а также на фоне приема самых обычных лекарств и серьезно мешали лечению. Обезвоживание, сердечно-сосудистое заболевание, даже небольшой избыточный вес – все это могло нарушить процесс потоотделения и работу других природных защитных механизмов. Перегрев же, в свою очередь, был вполне способен вызвать осложнения на фоне уже имеющихся заболеваний.

По всей вероятности, два дня, проведенные в помещении с неработающими кондиционерами, вызвали у пациентов существенное повышение температуры тела. Их организмы потеряли способность к самоохлаждению, поскольку система потоотделения не могла функционировать нормально. Все говорило о том, что пациенты перенесли тепловой удар, способный вызвать воспаление и нарушения в работе жизненно важных органов, в особенности мозга. Это, в свою очередь, могло иметь самые серьезные последствия – от спутанности сознания до комы. Вывести из этого опасного состояния можно было с помощью ледяных ванн или смачивания кожи холодной водой с одновременным сильным обдувом, параллельно обеспечивая подачу кислорода и иногда жидкости. Если процедуры проводились правильно, десять из десяти больных выживали. Карен, однако, боялась, что тепловой удар вызвал в состоянии пациентов, которых она переносила, необратимые изменения. «У них запросто могли поджариться мозги», – подумала она.

Даже волонтеры, не имевшие медицинского образования, беспокоились о том, как отразится перегрев на пациентах «Лайфкэр». Женщина, которую наняли в качестве сиделки для пациентки Эльвиры «Веры» Леблан, в среду, примерно в четыре часа утра, дозвонилась до невестки своей подопечной и рассказала, что происходит в больнице: «Медсестры начинают сходить с ума. Люди умирают. Их просто некуда девать». Невестка Эльвиры Леблан была парамедиком. Она сказала, что попытается добраться до Нового Орлеана и попасть в больницу. «Когда вы приедете?» – спросила сиделка. В ее голосе явственно слышалось отчаяние.

* * *

В командном центре по чрезвычайным ситуациям Береговой охраны в Александрии младший лейтенант Шелли Декер, в прошлом армейский пилот, которая совсем недавно пришла на новое место службы, пыталась отправить в Мемориал вертолеты для вывоза тех пациентов «Лайфкэр», чья жизнь зависела от аппаратуры искусственной вентиляции легких. Она узнала, что там уже побывали по меньшей мере три машины, но каждый раз им сигналили, чтобы они улетали. «Нет, вертолеты им нужны, – сказала она по телефону своему собеседнику на авиабазе. – Вам придется вернуться». Майкл Ричард из вспомогательного персонала, стоя рядом с Шелли Декер, разговаривал по сотовому телефону с медсестрой, находившейся на вертолетной площадке Мемориала. Выяснилось, что она в состоянии, близком к панике, размахивала над головой руками, думая, что сигналит пилотам, а не дает им понять, что они не нужны и могут улетать.

«Когда вертолеты прибудут, просто стойте спокойно», – сказал ей Майкл Ричард.

Экипажи вертолетов, занятых в поисково-спасательных работах, могли находиться в воздухе не более восьми часов в сутки. При этом в помощи нуждались тысячи людей в Новом Орлеане. На счету была каждая минута. То же самое можно было сказать и о пациентах, которые оставались на седьмом этаже Мемориала, в отделении корпорации «Лайфкэр», и были подключены к аппаратуре жизнеобеспечения. Шелли Декер продолжала попытки дозвониться на мобильный Сьюзан Малдерик, чтобы сообщить ей график прибытия вертолетов. Спасательные мероприятия нужно было продолжать. Шелли передали, что один из пациентов, подключенный к аппарату ИВЛ, уже умер, так и не дождавшись помощи. Однако пилоты вертолетов утверждали, что на посадочной площадке пациентов не было. Декер искренне не понимала, как можно продолжать игнорировать этих несчастных. Она и двое ее коллег не без труда установили и старались поддерживать контакт с тремя абонентами в Мемориале и одновременно обменивались информацией с другими авиабазами, а также, при помощи высокочастотной радиосвязи, с экипажем самолета С-130, который, кружа над Новым Орлеаном, раздавал пилотам вертолетов приказы вернуться.

«Джейхоку», который за несколько часов до этого улетел в больницу «Тулейн» с координатором «Акадианы» на борту, было велено вернуться в Мемориал и вывезти оттуда больных с седьмого этажа, находившихся в критическом состоянии. За это время экипаж машины успел снять нескольких человек с крыш затопленных домов и высадить их рядом с «клеверной» развязкой на западной окраине Нового Орлеана. Одна эвакуированная пожилая женщина не могла ходить, и пловец-спасатель, находившийся на борту вертолета, на руках перенес ее через газон и передал группе других спасателей. То, что он увидел, вызвало у него тревогу: тысячи людей разбили стихийный лагерь на обочине с южной стороны трассы, все вокруг было завалено мусором, но никаких автобусов поблизости не наблюдалось.

Пилоты вертолета, как им и было приказано, полетели к Мемориалу. Используя попутный ветер, они выполнили довольно сложный для ночного времени маневр и посадили машину на бетонную площадку. И тут членам экипажа снова заявили, что тяжелых больных, нуждающихся в срочной эвакуации, в больнице нет. При этом было сказано, что другие люди, в том числе здоровые родственники пациентов и медперсонал, очень хотят покинуть территорию лечебного учреждения и становятся неуправляемыми. Один из пилотов, взяв в руки рацию, снова спросил, что же все-таки делать экипажу вертолета. В ответ ему сообщили, что, по информации от сотрудников больницы, на территории Мемориала все же имелись тяжелые больные, ожидавшие эвакуации.

Начальник оперативного штаба Мемориала Сьюзан Малдерик в темноте поднялась на вертолетную площадку, чтобы своими глазами увидеть, что там происходит, и переговорить с пилотами Береговой охраны. По дороге она обогнала немало людей, явно не являвшихся пациентами, – скорее всего, это были члены семей больных и местные жители, которые укрылись в Мемориале еще до урагана. Они тоже осторожно пробирались по лестнице наверх, на вертолетную площадку и в находящийся рядом с ней небольшой закрытый тоннель, который был предназначен для того, чтобы защищать людей от мощных потоков воздуха, возникающих от работы вертолетных винтов. Его соорудили еще в те времена, когда посадочная площадка активно использовалась. Теперь в нем собрались десятки людей, громко требовавших, чтобы их вывезли в безопасное место. Несомненно, их встревожил тот неизвестно откуда взявшийся человек в камуфляже, пробежавший по помещениям больницы с призывами эвакуироваться.

Винты вертолета продолжали вращаться: пилот не глушил двигатель, опасаясь, что в противном случае обветшавшая бетонная платформа не выдержит полного веса машины. Разумеется, от этого вокруг стоял сильный шум. Сьюзан Малдерик обсуждала сложившуюся ситуацию с бортмехаником. Стараясь перекричать грохот мотора, тот один за другим задавал Сьюзан вопросы. Достаточно ли в больнице продовольствия и питьевой воды и где находятся их запасы? Проникла ли вода внутрь больничных помещений? Малдерик, отвечая, тоже изо всех сил напрягала голосовые связки.

«Послушайте, если у вас есть еда и питьевая вода, людям лучше остаться здесь! – воскликнул, выслушав ее, бортмеханик. – Потому что, если мы начнем их вывозить, нам придется высаживать их в чистом поле!» В самом деле, там, где оставляли эвакуированных, на дорожных развязках или вблизи них, не было никакой инфраструктуры, позволявшей находиться там большому количеству людей даже непродолжительное время. Подчас высадка производилась просто на определенных участках шоссе, которые напоминали территорию музыкального фестиваля «Вудсток» после его окончания. Неудивительно, что, по мнению бортмеханика, людям было лучше остаться в Мемориале.

В это время на бетонную площадку по шаткой металлической лесенке несли какого-то пациента. Ни сама площадка, ни подходы к ней почти не освещались. Малдерик вдруг поняла, насколько опасно было поручать такую работу не имевшим специальной подготовки волонтерам. Она попросила экипаж вертолета взять пациента на борт, но в Мемориал больше не возвращаться.

Как раз в этот момент группа людей, переносивших пациента, подошла совсем близко. Стало видно, что на носилках лежит женщина. Она не могла дышать самостоятельно, поэтому волонтерам приходилось по пути на вертолетную площадку проводить срочные реанимационные мероприятия. Было очевидно, что женщину нужно везти прямиком в больницу в Батон-Руж. Но из-за того, что вертолет долгое время находился на вертолетной площадке с работающим двигателем, до Батон-Руж ему попросту не хватило бы топлива. Да и полетное время у экипажа заканчивалось.

В отчаянии какой-то врач заявил, что, если пациентку не возьмут на борт, медики просто оставят ее на вертолетной площадке без всякой помощи. Тут же, на месте, придумали экстренный план. Было решено, что женщину перевезут на пострадавшую от урагана авиабазу Береговой охраны в Новом Орлеане, а затем переправят в Батон-Руж на другом вертолете. Пилоты, взяв на борт больную и медсестру из «Лайфкэр», стартовали с посадочной площадки Мемориала в пять часов пятнадцать минут утра.

Оказавшись в кабине ревущего, вибрирующего военного вертолета, сопровождающая пациентку медсестра, судя по ее виду, перепугалась до состояния полного оцепенения. Пациенткой пришлось заниматься пловцу-спасателю Береговой охраны и молодому кинооператору-фрилансеру, также находившемуся на борту вертолета. Каким-то чудом они все сделали правильно.

О решении Малдерик завершить эвакуацию по воздуху было известно еще не всем. Экипаж другого «Джейхока», взлетевшего с тренировочной воздушной базы Береговой охраны в Мобиле в три тридцать ночи, также получил по радио сигнал бедствия. Тот, кто его отправил, сообщал, что Мемориал остался без электричества, что пациентам необходима помощь, а также интересовался, может ли один вертолет взять на борт сразу двух пациентов, которые не могут дышать самостоятельно. «Ясное дело, может, черт побери, – сказал пловец-спасатель пилоту. – Летим за ними, приятель».

Вертолет завис над посадочной площадкой Мемориала – пилот боялся, что платформа обрушится под весом «Джейхока», – и пловец спустился вниз. Там его окружил близкий к отчаянию медперсонал. На этот раз пациенты «Лайфкэр» были готовы к отправке. Они казались настолько слабыми, и с ними было столько медицинского оборудования, что было бы опасно «паковать» их на специальные носилки, используемые при снятии людей с крыш домов. Пловец связался по рации с пилотом зависшего над бетонной платформой вертолета и объяснил ситуацию. Вниз спустился бортмеханик и принялся руководить действиями пилота, чтобы помочь ему посадить вертолет максимально мягко, при этом не выключая двигатель, чтобы сохранить хотя бы небольшую подъемную силу. Посадка прошла благополучно. Медики торопливо понесли обоих пациентов к вертолету. Пловец-спасатель сложил сиденья в салоне, чтобы освободить место. После этого выгрузил из кабины упаковки с готовой едой и бутылки с минеральной водой. «Вам надо как-то поддерживать силы, – сказал он, обращаясь к сотрудникам больницы. – Иначе вы никому не сможете помочь». Затем он вручил одному из медиков нечто еще более ценное – принадлежащую Береговой охране портативную рацию размером с сотовый телефон. Она давала возможность выходить на связь по экстренному шестнадцатому каналу.

После этого вертолет с двумя пациентами взлетел. Пилот взял курс на Лафайетт, до которого было больше часа лёта. Пловцу-спасателю каждая минута этого часа показалась вечностью. Он без конца что-то делал: то вручную качал кислород, то проверял пульс у пациентов, то молился.

В Мемориале еще несколько пациентов «Лайфкэр», неспособных дышать самостоятельно, вынесли из палат, спустили вниз и уложили на пол у отверстия в стене машинного зала подстанции.

Одного из этих пациентов, завернутого в простыни, перетащили сквозь отверстие при содействии пульмонолога из «Лайфкэр». Когда больной оказался в гараже, его уложили на тележку, чтобы доставить на вертолетную площадку. «Нам нужны пациенты с хорошими шансами на выживание, – сказал кто-то в темноте. – Не нужно носить сюда таких, как этот». Врач-пульмонолог услышал эти слова, и они его возмутили: все пациенты «Лайфкэр», за которыми он ухаживал, были «такими, как этот».

О решении Сьюзан Малдерик прекратить эвакуацию по воздуху младшему лейтенанту Шелли Декер, дежурившей в командном центре Береговой охраны в Александрии, стало известно незадолго до шести утра. К этому времени в Мемориал было сделано три вылета, в результате чего удалось эвакуировать всего трех пациентов «Лайфкэр» с искусственно поддерживаемой функцией дыхания и еще одного, подключенного к устройству подачи кислорода. Медсестры Мемориала объяснили Декер, что в больнице темно, что больных приходится переносить вручную то вниз, то вверх по лестнице, причем идущая рядом сестра должна постоянно качать им кислород. «Мы устали», – сказали они. Декер же считала, что в больнице работает аварийное освещение. Она попыталась представить себе картину, которую описали медсестры, но это было трудно, тем более что сама Шелли Декер сидела в хорошо освещенном помещении с нормальным водоснабжением и бесперебойно работающей телефонной связью. То, о чем рассказали медсестры, казалось сюрреалистичным, как в фильме, описывающем мир после глобальной катастрофы, наподобие «Побега из Лос-Анджелеса».

Медсестры Мемориала сообщили Шелли Декер, что в отношении оставшихся в больнице пациентов с проблемами дыхания существует распоряжение о запрете на реанимацию (хотя это касалось не всех) и что вынужденно прекращенные эвакуационные мероприятия можно будет возобновить в девять утра. Одна из медсестер заверила Шелли, что пациентам будут давать кислород вручную. Декер поняла все, что ей сообщили, но «переварить» это ей было непросто. Она была готова направлять вертолеты в Мемориал, но только если медики больницы смогут доставлять пациентов на посадочную площадку.

Помощнику Шелли Декер, находившемуся рядом с ней волонтеру Майклу Ричарду, понять происходящее было еще труднее. Когда резервные генераторы Мемориала начали один за другим выходить из строя, он потратил много часов на поиск больниц, способных принять дополнительных пациентов, и приложил немало усилий, чтобы уговорить их администрацию сделать это. Майкл был шокирован, когда одна из сестер сказала ему по телефону, что главная задача Мемориала – обеспечить эвакуацию своих пациентов и она отвечает за них, а не за тяжелых больных, пользующихся услугами другой компании, которые умрут в любом случае. Что за черт, подумал он. Женщина, которая поразила его своим высказыванием, готова была бросить часть больных и просто позволить им умереть. Неужели все решают деньги? «Подождите, – сказал он собеседнице, делая вид, что советуется со своим начальством. На самом же деле Майкл был уверен, что не должен ни с кем это обсуждать, и точно знал, как поступить в этой ситуации. Он снова поднес к уху телефонную трубку. – Нет, так не пойдет, это никуда не годится, – заявил он. – Сначала мы эвакуируем самых тяжелых». Собеседница Майкла продолжала настаивать на своем, говоря, что решать ей, а не ему. Но он прервал ее, заявив, что это не так. Может, добавил он, это и не его право тоже, но его это не волнует. Майкл просто не мог представить, как женщина, с которой он беседовал по телефону, будет после этого разговора жить дальше. Ему казалось, что ее слова лягут на ее совесть непосильным грузом. Он был убежденным христианином, и его воспитали в уверенности, что заботиться нужно в первую очередь о тех, кто больше всего в этом нуждается.

Тем временем число пациентов в Мемориале, которым требовалось подавать кислород вручную, увеличилось на одного человека. Им стал восьмидесятилетний Джон Рассел, ветеран войны в Корее, любивший подтрунивать над медсестрами, которые за ним ухаживали. Рассел, лечившийся от тяжелого инфекционного поражения кожи на ноге, уже давно страдал серьезным заболеванием сердечно-сосудистой системы. Примерно в пять тридцать утра, через несколько часов после того, как система резервного электроснабжения перестала работать, медсестры обнаружили, что он не дышит и у него нет пульса. Медики начали проводить реанимационные мероприятия, интубировали больного и ввели ему необходимые препараты. В результате сердце Джона Рассела снова заработало, и частоту его сокращений удалось стабилизировать. После этого пациента понесли вниз.

Через некоторое время его доставили на второй этаж. Главная медсестра «Лайфкэр» Джина Избелл, стоя рядом с Джоном Расселом, ритмично сжимала в руке мягкий резервуар, вдувая кислород в дыхательную трубку. Медикам и раньше приходилось проводить эту процедуру по нескольку часов подряд, как, например, доктору Гершанику, когда он перевозил на вертолете находившегося в тяжелом состоянии новорожденного. Однако при подаче вручную порции газа не всегда были нужного объема, да и давление зачастую не удавалось держать на необходимом уровне.

Руки у Джины Избелл быстро устали, белая форменная блузка прилипла к мокрому от пота телу. Мышцы лица Рассела время от времени рефлекторно подергивались. При этом он практически не реагировал на внешние раздражители. Это говорило о том, что его мозг, несмотря на все усилия Джины, не получает кислород в достаточном количестве. Ожидание в коридоре, где стояла удушающая жара, продолжалось около часа. Затем Рассела пропихнули в отверстие в стене и начали перемещать по территории гаража на вертолетную площадку. Рядом с каталкой появился какой-то врач и посветил фонариком в глаза больного, проверяя рефлексы.

«Вы знаете, что ему необходим кислород?» – спросил он.

«Да, сэр», – ответила Джина Избелл.

На это доктор сказал, что кислорода в больнице больше нет, после чего заявил: «Вы должны дать ему уйти».

Утверждение, что в больнице закончился кислород, не соответствовало действительности, но Избелл не могла об этом знать. Как не знала она и того, что всего несколькими часами ранее медсестры отделения интенсивной терапии Мемориала передавали друг другу кислородную маску, словно сигарету с марихуаной (в машинном зале резервной подстанции кислород был недоступен). Ей было неизвестно, где хранятся портативные резервуары с кислородом. Знал ли это тот врач? Трудно сказать, но, вероятно, он считал, что в любом случае искать их не имело смысла. А может, он вообще понятия не имел, что они существуют, кто-то ему сказал, что кислород закончился, – и он поверил. Нельзя исключать и такую версию: врач решил, что Джона Рассела в любом случае было не спасти, а кислород, если он все же еще имелся, нужно было экономить для других больных.

Проблемы с кислородом через несколько часов были зафиксированы и в журналах службы снабжения медицинских учреждений штата: «В Баптистской больнице закончились запасы О2 – приоритет при эвакуации отдан их больным с проблемами дыхания».

Джина Избелл поверила словам врача, сказавшего, что кислорода в больнице нет. Еще некоторое время она продолжала стоять рядом с Джоном Расселом, размышляя: «Как это я могу просто «дать ему уйти»?» А потом перестала подкачивать кислород. Пока старик умирал, она ласково похлопывала его по плечу и гладила по волосам.

Затем Джина Избелл накрыла лицо Джона Рассела простыней и выкатила его из машинного отделения подстанции. После этого она уселась прямо на пол у ног умершего и стала ждать Терезу Мендес, старшую медсестру «Лайфкэр», чтобы та подсказала ей, куда отвезти тело. Главный морг находился на восьмом этаже и, скорее всего, был переполнен, к тому же охлаждающая установка в нем не работала. Проходящие мимо Избелл люди спросили, не освободилась ли каталка, на которой лежал умерший. Вопрос больно задел ее. Она едва сдержалась, чтобы не ответить резкостью. Найдите носилки сами, а нас оставьте в покое, имейте уважение к покойному – вот что хотелось ей сказать.

Так прошел почти час. Потом к Избелл подошел больничный священник Джон Марси. «Пойдемте со мной», – сказал он. Избелл встала. Марси взял ее за руку и, толкая перед собой каталку с телом, повел к расположенным неподалеку дверям с витражными стеклами.

В часовне было пусто. Тереза Мендес отодвинула стулья к стенам, чтобы освободить побольше места. Войдя внутрь, Избелл разрыдалась в объятиях священника. Потом они вместе помолились. Избелл и раньше приходилось видеть, как умирают пациенты, но эта смерть была особенной. Обычно у нее имелось все необходимое, чтобы дать человеку шанс выжить.

Священник вышел. Избелл еще какое-то время посидела в часовне одна, приходя в себя. Потом вместе с Терезой Мендес отправилась на четвертый этаж гаража. Там они сели в джип Избелл, включили кондиционер и немного отдохнули. Когда пришло время идти обратно, Избелл поймала себя на том, что ей очень не хочется выходить из машины.

Рано утром доктор Анна Поу тоже находилась на втором этаже, ритмично сжимая в руке мешок с кислородом и тем самым помогая дышать еще одному пациенту корпорации «Лайфкэр», доставленному с седьмого этажа. Ожидая команды перемещать больного дальше, Анна несколько раз передавала мешок стоявшей рядом с ней медсестре, а та – сопровождавшему их медику. В какой-то момент, когда мешок снова перешел к Поу, пациент умер.

«И что мы теперь будем делать?» – спросила Поу у своих коллег. По их взглядам было ясно, что их волнует тот же вопрос. Анна была поражена тем, как мало она может без инструментов, которыми обычно пользовалась, без таких простых, но важных вещей, как электричество и вода. Будучи специалистом в области патологий головы и шеи, Поу была особенно чувствительна еще к одной проблеме – отсутствию активного дренажа. В обычных условиях он осуществлялся с помощью вакуумных насосов, которые действовали через проложенные в стенах магистральные трубы и имели выход в каждой палате и операционной. Дренаж можно было использовать в любой момент – например, для прочистки верхних дыхательных путей пациента. Однако теперь все было по-другому. Ночью Анне Поу пришлось щекотать одному из пациентов горло, чтобы вызвать у него кашель. Прошел целый час, прежде чем одна из медсестер нашла портативный, работающий на батарейках аспиратор.

Поу была хирургом-онкологом. Она занималась пациентами, имеющими самые неутешительные прогнозы, и применяла самые последние достижения медицины, чтобы дать им все имеющиеся шансы на выживание, которых было немного. Иногда она продолжала бороться за спасение пациентов даже тогда, когда другие врачи теряли всякую надежду на успех. Теперь, когда Поу была лишена своих привычных возможностей, ее уверенность в себе как в медике резко пошла на убыль. Она, как и Сьюзан Малдерик, пришла к выводу, что остающиеся в больнице самые тяжелые пациенты и те, кто был подключен к аппаратам ИВЛ, в случае эвакуации из Мемориала могут не долететь живыми до места назначения.

Четверо пациентов «Лайфкэр», которых взяли на борт вертолеты Береговой охраны, были успешно доставлены в другие больницы. Оставшихся пятерых больных, нуждавшихся в искусственной вентиляции легких, вывезти из Мемориала так и не удалось. Один из них умер, когда его переносили по лестнице. Еще один, точнее одна, находящаяся в глубокой коме пятидесятиоднолетняя женщина, в отношении которой существовало решение о непроведении реанимационных мероприятий, так и осталась на седьмом этаже. Медики Мемориала оповестили персонал «Лайфкэр» о том, что больных с отказом от реанимации эвакуировать не будут.

Среда, 31 августа 2005 года, утро

Взошло солнце, и температура воздуха начала подниматься. В больничных помещениях стояла удушающая жара, по стенам стекали капли конденсата. В кранах воды не было, унитазы в туалетах засорились, вонь из канализации смешивалась с запахом сотен немытых тел. Внутренние коридоры были погружены в темноту, которую время от времени пронзали лучи фонариков. Поскольку больше не работали ни телефоны, ни телевизоры, ни компьютеры, ни внутренняя связь, какая-либо информация практически полностью отсутствовала. Важные сообщения передавались по цепочке от человека к человеку.

Заведующий подстанцией Эрик Янкович подошел к Сьюзан Малдерик и сказал, что в больницу прибыл какой-то чиновник – по его собственным словам, на подмогу. Малдерик поздоровалась с высоким лысым мужчиной в черных брюках и желтой рубашке. В руке он держал рацию. Мужчина заявил, что является представителем Министерства здравоохранения и больниц штата. В суете Малдерик вскоре забыла его имя. Чиновник заявил, что очистит больницу к концу дня, и потребовал от Малдерик, чтобы всех подготовили к эвакуации.

Очередное заседание оперативного штаба началось примерно в семь утра. Его участники приняли план, согласно которому пациентов предполагалось сосредоточить в пунктах сбора, расположенных вблизи выходов на первом и втором этажах. Одну из медсестер послали в реанимационное отделение найти разноцветные наручные повязки, предназначенные для использования в экстремальных ситуациях. Медсестре было поручено не только отыскать повязки, но и распределить их среди среднего медицинского персонала отделений, объяснив, как ими пользоваться. Пациентам, которые могли передвигаться самостоятельно, было решено надеть зеленые повязки, тем, кто нуждался в помощи, – желтые. Красные повязки должны были означать, что их обладатели полностью зависят от других людей. У больных с РНРМ повязки были черные.

* * *

Главная сестра «Лайфкэр» Джина Избелл и старшая медсестра Тереза Мендес выбрались из прохлады салона автомобиля, чтобы вернуться на работу, на седьмой этаж больницы. Избелл имела при себе медицинскую карту умершего у нее на руках Джона Рассела. Она передала ее молодому темноволосому врачу, которого часто видела на этаже «Лайфкэр», доктору Рою Кулотте – тому самому, который, заботясь о безопасности своей бабушки, привез ее в больницу и доверил на время урагана заботам медсестер «Лайфкэр». Кулотта работал в больнице пульмонологом и «унаследовал» больных Эвина Кука, который менее чем за год до этого перестал заниматься клинической практикой. Избелл сообщила Кулотте, что Джон Рассел умер на втором этаже и его тело отнесли в часовню.

Хотя было еще только раннее утро, к тому времени, когда Избелл вернулась на седьмой этаж, медсестры и волонтеры уже успели пересадить многих больных в инвалидные кресла и подкатить к лестнице. Предполагалось, что вскоре прибудут лодки, которые доставят пациентов в незатопленные районы. Согласно плану, больные должны были дожидаться их на пандусе у входа в приемное отделение. Хотя Избелл и не спала всю ночь, примерно в девять тридцать она отправилась вниз, чтобы проверить, все ли там в порядке.

* * *

Услышав необычайно громкий в царившей вокруг тишине рев моторов, десятки обитателей Мемориала бросились к окнам. В толпе, собравшейся на частично затопленном подъездном пандусе со стороны Клара-стрит, послышались радостные крики и аплодисменты. Наконец-то пришло избавление!

«Слава богу! – воскликнул кто-то при виде двух плоскодонных аэроглиссеров. Они направлялись к больнице, движимые установленными на корме двигателями с огромными пропеллерами. – Как вы узнали, что мы здесь?»

«А где вы еще можете быть, черт побери, – подумала Сандра Леблан, сидевшая в одной из лодок. – Ведь больница стоит на углу Наполеон-авеню и Клара-стрит уже семьдесят девять лет».

Ярко-желтая бейсболка Сандры с символикой Университета штата Луизиана резко выделялась на металлическом сером фоне бортов судна. Сандра Леблан была парамедиком и координатором программы технологий экстренной медицинской помощи в колледже имени Элейн П. Нуньес в близлежащем городке Чалмет. Ее с мужем путешествие к Мемориалу, хотя оба прекрасно знали, где находится больница, обернулось настоящей одиссеей. Оно началось сутки назад, во вторник, после того, как супруги узнали о наводнении. Марк и Сандра сели в свой шестицилиндровый «Шевроле Сильверадо» и стартовали от дома одного из родственников на севере Луизианы, где они укрылись от урагана после эвакуации из Нового Орлеана. Их целью было спасти мать Марка, Веру Леблан, пациентку отделения «Лайфкэр» в Мемориале, и ее сиделку. Для этого было необходимо каким-то образом попасть в город. Первым делом они поехали в столицу штата Луизиана, город Батон-Руж. Там они зашли в Бюро по вопросам неотложной медицинской помощи, чтобы получить опознавательные значки волонтеров. Окна бюро, помещение которого было арендовано у организации «Миссия Джимми Сваггерта», выходили на огромную парковку, заполненную машинами «Скорой помощи» и медиками. Казалось, они не знали, что делать, и ждали указаний. Новый Орлеан находился в семидесяти пяти милях к юго-востоку.

Сандра имела некоторое отношение к работе госучреждений, поскольку как-то раз занималась организацией государственных экзаменов для специалистов по оказанию неотложной медицинской помощи. Она уверенно подошла к регистрационной стойке. Там ее попросили написать на листке бумаги свое имя и имя мужа. Она сделала это, хотя требование клерка ее несколько встревожило.

«Куда вы едете?» – спросил ее клерк за стойкой.

«А куда вы хотите нас отправить?» – в свою очередь поинтересовалась Сандра.

Клерк объяснил ей, что к западу от Нового Орлеана, на пересечении двух скоростных автострад, есть сборный пункт для эвакуированных. Сандра сказала, что они с мужем с удовольствием отправятся туда.

Значки волонтеров в бюро закончились, а Сандра опрометчиво оставила свои документы дома еще до урагана. Беспокоясь по поводу возможных блокпостов и проверок, Сандра и Марк погнали свой «Шевроле» в пожарное депо в сорока милях от Нового Орлеана в надежде смешаться там с командами спасателей. В депо супруги Леблан обнаружили десятки пожарных, но им пришлось провести целый день в ожидании отправки в Новый Орлеан вместе с экипажами, которым предстояло сменить проработавшие уже много часов бригады. Но вызовы все не поступали. Наконец, уже под вечер, несколько разочарованных пожарных во главе со своим начальником решили выехать в район сборного пункта для эвакуированных. Супруги Леблан присоединились к ним, и пожарные машины и катящий в одной группе с ними «Шевроле» беспрепятственно проследовали в сторону Нового Орлеана.

Через некоторое время они добрались до «клеверной» развязки на западной окраине Нового Орлеана, в районе бульвара Козуэй. Глазам супругов Леблан предстали тысячи людей, стоящих, сидящих и лежащих прямо на земле. Все вокруг было загромождено обломками и лежащими фонарными столбами – их повалили, чтобы вертолетам было легче садиться. Сандре все это показалось чем-то немыслимым, похожим на зону военных действий. Вместе с мужем она смотрела, как на развязку один за другим садятся вертолеты, высаживая на траву все новые порции беженцев.

Пилотам вертолетов было разрешено совершать заходы в зоны затопления – при условии, что они не будут задерживаться там надолго. Чиновникам удалось реализовать лишь половину плана, разработанного в ходе учений на случай чрезвычайных ситуаций: в частности, они не смогли обеспечить 600 автобусов и собрать 1200 водителей, необходимых для вывоза людей, эвакуированных и высаженных с вертолетов вблизи дорожных развязок.

Сандра поискала глазами других медиков и увидела руководителя службы «Скорой помощи», который кричал в свой сотовый телефон: «А мне плевать! Мне нужны туалеты, мне нужна еда, мне нужна питьевая вода – и все это прямо сейчас, немедленно! И еще нужны автобусы и детские люльки…» Сандра Леблан заметила нескольких молодых людей, которые еще не так давно сдавали ей экзамены по основам оказания неотложной помощи. Вид у них был совершенно измотанный, поэтому она присоединилась к ним и стала помогать осматривать людей, в первую очередь обращая внимание на явно больных, раненых, диабетиков с ампутированными конечностями. Некоторых из них она сразу отправила к стоявшим неподалеку машинам «Скорой помощи», которые одна за другой отправлялись в Батон-Руж.

Для подавляющего большинства людей в лагере на дорожной развязке Сандра не могла сделать ровным счетом ничего. Она понимала, что многие из них пережили страшный день и страшную ночь, спасаясь от воды на крышах своих домов, и что им срочно необходимы какое-то убежище, пища и вода. Когда один из беженцев подошел к ней и вежливо попросил у нее бутылку воды для своей матери, находившейся неподалеку, Сандра ему отказала. Команды медиков спрятали свои съестные припасы и воду в автоприцепах из страха, что, если они дадут кому-нибудь хоть что-нибудь, начнется давка и их просто затопчут. «Если я дам бутылку воды вам, то я должна будут выдать по бутылке и остальным, и тогда у нас не хватит воды, чтобы позаботиться обо всех, кто здесь находится» – так Сандра объяснила мужчине свой отказ. Но при этом она испытала ужасное чувство. Ситуация была просто необъяснимой. Почему беженцев не обеспечили водой?

Продолжая осматривать людей, Сандра пыталась найти того, кто мог бы хоть что-нибудь рассказать ей о планах спасения людей, остававшихся в городских больницах. В тот день рано утром власти обратились по радио ко всем, у кого имелись лодки, с просьбой доставить их к «Сэмз-клаб» – центру оптовой и мелкооптовой торговли на окраине Нового Орлеана. «Нам очень нужны эти лодки, у нас есть депутаты законодательного собрания штата, которых надо спасать», – пояснил по радио Аарон Бруссар, глава соседнего прихода Джефферсон. Из больниц людей тоже можно было эвакуировать по воде. Но, хотя уже наступил вечер и начинало темнеть, лодки, погруженные на выстроившиеся длинной вереницей трейлеры, все еще оставались на федеральном шоссе.

Пока Сандра во вторник вечером занималась осмотром беженцев, в пятистах милях от нее, в Далласе, региональный директор по развитию бизнеса корпорации «Тенет» Майкл Арвин позвонил в Бюро по вопросам неотложной медицинской помощи в Батон-Руж и оставил сообщение для руководства. В нем говорилось, что вода быстро поднимается вокруг Мемориала и еще одного лечебного учреждения, принадлежащего «Тенет», – Медицинского центра имени Линди Боггс. Пояснив, что одна из больниц уже осталась без электричества, Арвин просил власти штата о помощи. Через час, примерно в 8:30 вечера вторника, кто-то из волонтеров сделал в журнале Бюро по вопросам неотложной медицинской помощи пометку, что двум больницам, о которых шла речь, присвоен приоритетный статус в очередности эвакуации – «Миссия 1».

Двадцать минут спустя Бюро по вопросам неотложной медицинской помощи направило из Батон-Руж в Новый Орлеан волонтера по имени Карл Крамер. Ему была поставлена задача встретить пятьдесят пять лодок, выделенные для вывоза людей из двух новоорлеанских больниц, и провести эвакуацию. Он вышел на связь с бюро в среду после полуночи. Его сообщение было аккуратно зафиксировано в журнале: «Не удалось встретить лодки. Получил информацию, что их остановили где-то на полпути из-за темноты и мародеров». В дальнейшем Крамер присоединился к волонтерам бюро, работавшим в районе «клеверной» развязки на бульваре Козуэй.

Когда сиделка Веры Леблан позвонила Сандре из Мемориала посреди ночи, Сандра, держа в руке телефон, вышла из трейлера и увидела Крамера. Она знала его по работе в государственной программе неотложной медицинской помощи. «Вы можете связаться по радио с командным центром?» – спросила она. Если бы чиновники Бюро по вопросам неотложной медицинской помощи слышали, сколько отчаяния было в голосе сиделки Веры Леблан, подумала Сандра, они, возможно, уделили бы больше внимания проблеме спасения людей, находящихся в Мемориале. Просьба, а точнее сказать, мольба Сандры была зафиксирована в журнале бюро в 4:45 утра среды: «По телефону поступила отчаянная просьба о помощи от ее свекрови – медсестры начинают паниковать – свекровь и ее сиделка находятся в Мемориальном медицинском центре на Наполеон-авеню».

Неизвестно, по какой причине, но Саре Леблан сказали, что больница находится во второй очереди на эвакуацию. Поэтому она решила, что задача спасения родственницы лежит именно на ней. Человек, говоривший с Сандрой по рации, сказал, что после восхода солнца ей следует отправиться вместе с лодками, найти наиболее подходящее место для их спуска на воду, а затем сделать все возможное, чтобы вывезти людей из больницы.

В среду на рассвете супруги Леблан проехали шесть миль на юг по бульвару Козуэй до стоянки «Сэмз-клаб» – неподалеку оттуда начиналась зона, затопленная паводковыми водами. Стоянка была забита машинами, людьми и лодками. Супруги Леблан завязали разговор с двумя мужчинами. Те говорили с головокружительной скоростью и заметно экономили на гласных, что выдавало в них луизианских каджунов, франкоканадцев, уже несколько веков живших в области Акадиана, протянувшейся вдоль побережья Мексиканского залива, – по этой болотистой местности лучше всего передвигаться именно на лодке.

«Мы здесь, чтобы спасать людей, которые находятся в больницах. Вот чем мы намерены заняться», – заявил один из мужчин. У обоих имелись аэроглиссеры. Как оказалось, они искали человека, который точно сказал бы, куда им направляться. Супруги Леблан рассказали им о матери Марка, попавшей в беду, и об ужасных условиях в Мемориале, которые описала ее сиделка. На это мужчины сказали, что Мемориал, возможно, одна из тех больниц, куда пошлют волонтеров. Один из них отправился добывать информацию. Вернувшись, он сказал: «Они собираются сделать объявление».

Владельцы лодок собрались вокруг женщины, взобравшейся на задний борт грузовика, чтобы обратиться к ним. Женщина сообщила, что ей нужны добровольцы, чтобы произвести разведку в нескольких направлениях. Затем она громко выкрикнула названия нескольких больниц, но Мемориала среди них не оказалось.

Когда женщина закончила, супруги Леблан подняли руки, чтобы задать вопрос, и поинтересовались, какова будет судьба людей, находящихся в Мемориале, который раньше назывался Баптистской больницей. Женщина сообщила, что Мемориал – одно из последних лечебных учреждений в очереди на эвакуацию. Когда ее спросили почему, она ответила, что не знает.

Супруги Леблан не могли понять, что происходит. Неужели представители власти и чиновники не понимали, что Мемориал остался без электричества, что находящиеся там люди в отчаянии и даже умирают? Возможно ли, что в других новоорлеанских больницах ситуация еще хуже? Кто отвечает за все происходящее? И кто ответит на все вопросы?

Один из двух мужчин-каджунов поинтересовался у супругов Леблан, знают ли они дорогу в Мемориал. «Ну конечно», – ответил Марк. Как-никак он родился в этом лечебном учреждении еще в те времена, когда его называли Баптистской больницей. Именно туда всегда обращались за медицинской помощью члены его семьи. Он навещал свою мать, лежавшую в Мемориале, буквально на днях. Тогда каджуны сказали, что готовы отправиться на своих лодках в Мемориал, если супруги Леблан покажут дорогу.

«Чтобы спустить наши суденышки на воду, большая глубина не нужна», – сказал один их них. Мужчины забрались в кабины пикапов и проехали по одному из маршрутов, позволяющих быстро добраться до зоны затопления. Затем они вернулись обратно и, посовещавшись, выбрали другой маршрут и спустили лодки на воду вблизи шоссе Джефферсон, чуть восточнее Медицинского центра Окснера, рядом с несколькими железнодорожными линиями и Орлеан-Пэриш-лайн. Супруги Леблан объяснили, что оттуда можно прямиком добраться до Мемориала, следуя вдоль шоссе, которое дальше плавно переходило в Клейборн-авеню. Двигаясь именно по этому маршруту, но в противоположном направлении, супруги Леблан несколько дней назад эвакуировались из города. Чтобы спустить лодки, их владельцы загнали пикапы задним ходом прямо в воду.

Гигантские винты, установленные на корме аэроглиссеров, с ревом гнали лодки вперед. Когда они проплывали над затопленным шоссе, Марк Леблан представил себе машины, как старые драндулеты, так и новенькие «Ягуары» и «Мерседесы», припаркованные на островках безопасности или на разделительной полосе и теперь поглощенные водой. Чем дальше они углублялись в городские кварталы, тем более страшная картина представала перед ними. Они увидели людей, бредущих по улице по шею в воде. При виде лодок те оборачивались и махали руками. Их просьбы о помощи громко разносились в утреннем воздухе. Но супруги Леблан могли помочь только советом: «Воды нет вон там, в том направлении! А нам нельзя останавливаться. Мы направляемся в больницу».

По пути к лодкам присоединились еще два небольших алюминиевых суденышка. Когда маленькая флотилия добралась до Мемориала, Марк взял у одной из медсестер больницы фонарь и взбежал по лестнице на седьмой этаж. Первым делом его поразила стоявшая внутри удушающая жара, затем – тишина. Помощницы медсестер сгрудились у одного из столов, совершенно измученные, забыв о больных. У некоторых из них появление Марка вызвало шок: им было известно, что он не остался в Мемориале пережидать ураган. Пациенты, мимо которых он проходил, были практически голыми. Восьмидесятидвухлетняя мать Марка Леблана лежала вся в поту на мокрой постели. При виде сына она улыбнулась и сказала, что хочет пить. А потом спокойно добавила, что «попала в переделку».

То, в каком виде и состоянии находилась его мать, привело Майкла в ярость. Он отправился за Сандрой. Вместе супруги постарались успокоить пожилую женщину, а затем стали выяснять, что, собственно, происходит. Представителем компании «Лайфкэр» на седьмом этаже была Диана Робишо, женщина на довольно большом сроке беременности. Она приняла супругов Леблан в своем кабинете и объяснила, что информации у нее немного. Супруги сообщили ей, что пригнали к Мемориалу лодки и надеются пригнать еще. Они также объяснили, где находится место спуска лодок на воду, и сказали, что там же можно будет высадить эвакуированных. «А вам нужно будет отправить туда машины «Скорой помощи», которые их подберут», – добавила Сандра.

Робишо объяснила, что у нее больше нет связи со штаб-квартирой корпорации, а следовательно, и возможности вызвать машины «Скорой помощи». Супруги Леблан, пораженные тем, насколько люди в больнице смирились с ситуацией, сказали, что сами попробуют решить вопрос с помощью своего сотового телефона – он у них находился в рабочем состоянии. «Да, конечно, – ответила на это Робишо. – Мы примем любую помощь, которую вы сможете нам оказать».

Супруги Леблан позвонили на станцию «Скорой помощи» и передали трубку Робишо. Она описала место высадки эвакуированных – вблизи железной дороги, проходящей рядом с Медицинским центром Окснера.

«Нам нужен точный адрес, – заявил ее собеседник. – Без точного адреса я никого никуда не могу отправить».

«Но у меня нет точного адреса», – сказала Робишо.

«Мэм, в таком случае мы не сможем вам помочь. Чтобы мы могли это сделать, вы должны назвать нам точный адрес».

Пока коллеги Робишо лихорадочно листали телефонные справочники, пытаясь выяснить либо адрес места, о котором шла речь, либо хотя бы название ближайшей к нему улицы, на станции «Скорой помощи» повесили трубку. Еще раз дозвониться туда Робишо не удалось.

Зато она смогла связаться с представителем корпорации «Лайфкэр» в Шривпорте. Стараясь говорить как можно быстрее из страха, что связь прервется, Робишо спросила: сможет ли корпорация перенаправить часть машин «Скорой помощи», посланных в район сборного пункта, о котором шла речь ранее, в другое место, неподалеку от Медцентра Окснера? Женщина, представлявшая «Лайфкэр» в Шривпорте, ответила, что постарается это сделать. Она также сказала, что вместе с коллегами попытается найти пациентов компании с нарушениями функции дыхания, которых вывезли раньше, и договориться об их переводе в другие больницы «Лайфкэр».

Супруги Леблан стали спускаться по лестнице. Марк был очень разочарован и расстроен. Он считал, что его матери необходимо поставить капельницу, чтобы остановить обезвоживание, и ввести антибиотики от серьезной инфекции мочевыводящей системы. Но ему ответили, что больница больше не имеет возможности ставить пациентам капельницы. Хотя его мать была клиенткой корпорации «Лайфкэр», Марк обратился с жалобой в администрацию Мемориала. Ему объяснили, что больница перешла на режим выживания и временно не занимается лечением пациентов.

«То есть получается, что вы вроде как переключили тумблер и перестали быть больницей?» – с горечью спросил Марк.

* * *

В то утро, когда стало ясно, что стандартных разноцветных повязок для распределения по категориям оставшихся в больнице ста с лишним пациентов Мемориала и «Лайфкэр» не хватает, врачи и медсестры решили использовать другой способ. Чтобы ускорить процесс эвакуации, больных, перемещая вниз, просто разделили на три группы. Тех, кто чувствовал себя сносно и мог сидеть или даже ходить, относили к первой группе – их планировалось вывезти в первую очередь. Пациентов, состояние которых было хуже, чем у больных в первой группе и которые по этой причине нуждались в помощи, включили во вторую группу. Остальные пациенты, как нетрудно догадаться, составили третью группу. Их планировалось эвакуировать в последнюю очередь. Это были те больные, чье состояние врачи оценивали как крайне тяжелое, а также пациенты, в отношении которых существовало распоряжение о непроведении реанимационных мероприятий – об этом медики договорились еще во вторник.

Доктор Анна Поу, которая всегда брала на себя решение самых трудных задач, вызвалась координировать процесс массового перемещения пациентов. Каждый глоток зловонного воздуха отдавался жжением у нее в горле. Анна понимала, что невыносимо антисанитарные условия в помещениях больницы представляют собой очень большую опасность. Она боялась, что даже у здоровых людей может ухудшиться самочувствие, а у некоторых из-за жары еще и возникнут проблемы с дыханием.

Поу и другие медики обшарили все помещения больницы, этаж за этажом, собрав все складные носилки и спальные мешки, какие только можно было найти, и сложили их в вестибюле второго этажа. Туда же все утро группы медработников и волонтеров из числа их родственников, время от времени сменяя друг друга, переносили остававшихся в больнице пациентов – как Мемориала, так и корпорации «Лайфкэр». Поу закатала короткие рукава своей форменной блузки до самых плеч и приготовилась их принимать.

В тусклом освещении пациентов начали делить на группы. Медсестры открывали истории болезни и читали диагнозы, включая фонарики только тогда, когда без этого было не обойтись, чтобы растянуть работу батарей на максимально долгий срок. Затем Поу и медсестры присваивали каждому больному ту или иную категорию. Одна из медсестер фломастером выводила на листе бумаги цифру 1, 2 или 3, а затем приклеивала лист скотчем к простыне на груди пациента. Разумеется, это касалось только лежачих – ходячим больным цифры наносили прямо на их больничные халаты. Большая группа пациентов первой группы – в Мемориале и отделении «Лайфкэр» их набралось около трех дюжин – была направлена вниз, к пандусу приемного отделения. Флотилия аэроглиссеров уже начала понемногу вывозить людей в незатопленные районы. Первоначальный план предусматривал, что пациенты первой группы будут эвакуированы именно таким способом. После того как их собрали на пандусе, заниматься ими поручили главной медсестре «Лайфкэр» Джине Избелл и главной медсестре реанимационного отделения Мемориала Карен Уинн.

Больных из второй группы – за весь день их набралось человек семьдесят – в основном разместили в коридоре, ведущем к отверстию в стене машинного зала резервной подстанции. Через него можно было, сэкономив время и силы, быстрее переместить их в гараж, чтобы оттуда поднять на вертолетную площадку. Около полутора дюжин больных третьей группы устроили в углу вестибюля второго этажа, рядом с банкоматом банка «Гиберния» и кадками, в которых росли диффенбахии с полосатыми зелеными листьями. Медики договорились, что пациенты, ожидающие эвакуации, будут получать минимальный уход. Им должны были менять подгузники и время от времени давать глоток-другой воды (при условии, что пациент в состоянии пить). Предполагалось также, что их будут обмахивать полотенцами (это в основном было поручено родственникам медработников). Таким образом, с того момента в среду, когда пациентов переместили из палат, проводимые в их отношении медицинские процедуры были резко ограничены. Идея, согласно которой судьба больного определялась присвоенной ему категорией, неприятно поразила, по крайней мере, одного из врачей, нейрорентгенолога Билла Армингтона. Она показалась ему хоть и практичной, но по сути отвратительной.

Поу и ее коллеги осуществляли триаж. Это слово когда-то использовалось французами при сортировке кофейных зерен, а позднее главный хирург армии Наполеона Бонапарта барон Доминик Жан Ларрей стал употреблять его по отношению к раненым на поле боя. Его также стали использовать в случаях катастроф и стихийных бедствий, когда количество пострадавших явно превышало возможности оказания медицинской помощи. При этом, как ни странно, консенсус относительно того, как наилучшим образом проводить эту процедуру, отсутствовал.

Концепция триажа и целесообразность его применения в медицине являются барометром того, насколько высоко государственная власть в том или ином обществе ценит человеческую жизнь. Во время Второй мировой войны в британской армии пенициллин, которого в то время не хватало, использовали только для оказания помощи пилотам истребителей и членам экипажей бомбардировщиков. До того, как диализ в Соединенных Штатах стал широко распространенной процедурой, руководство многих американских больниц при принятии решения о его назначении негласно учитывало возраст, пол, семейный статус, образование, род занятий и «будущий потенциал» пациента, то есть пыталось определить степень пользы, которую он мог принести обществу. Когда в 60-е годы XX века эта практика привлекла внимание общественности, наиболее видные представители медицины осудили действия одной клиники в Сиэтле за исключение из числа тех, кто «заслуживал» диализа, «креативных нонконформистов… которые внесли большой исторический вклад в формирование Америки как цивилизованного государства». «Выходит, – говорилось в заявлении, – что клиника «Пасифик Нортуэст» неподходящее место для Генри Дэвида Торо, страдавшего заболеванием почек».

Репортаж Шаны Александер в журнале «Лайф» разоблачил описанную практику и привел к гневным протестам общественности. Законодатели создали систему, при которой любой американец, нуждающийся в процедуре диализа, мог получить к ней доступ – главным образом, за счет государственного бюджета. Однако в таких странах, как Южная Африка, продолжали существовать ограничения в назначении диализа пациентам государственных больниц. Поскольку число тех, кто нуждался в диализе, значительно превышало имеющиеся у лечебных учреждений возможности, врачам на совещаниях приходилось решать, кому жить, а кому умереть. Этично ли было, помимо медицинских показаний, учитывать еще и «социальные критерии полезности» пациента, такие как род занятий и место работы, наличие детей, наркозависимость или ее отсутствие? Следовало ли информировать пациентов о принятом решении и давать им возможность подать апелляцию? После того как много лет предпочтение в данном вопросе неизменно отдавалось белым южноафриканцам, как можно было сделать процесс этого страшного отбора более справедливым? Врачи ждали, что сами пациенты найдут ответы на эти вопросы и внесут ощутимый вклад в выработку более гуманного и справедливого подхода. Постепенно сортировка больных все же становилась более прозрачной, по мере того как адвокаты все активнее разворачивали кампанию за распространение программ диализа на южноафриканцев с низким доходом и в пользу профилактики почечных заболеваний.

В тот момент, когда на Новый Орлеан обрушился ураган «Катрина», в Соединенных Штатах существовало по меньшей мере девять систем разделения пациентов на случай катастроф и стихийных бедствий с большим числом жертв и пострадавших. Однако в экстренных ситуациях расследования гибели конкретных людей проводить крайне сложно. Вероятно, по этой причине – а может, еще и из-за возможности политических осложнений или отсутствия финансовой заинтересованности – никто никогда не проводил соответствующих исследований. То есть никто не пытался выяснить, помогло ли использование хоть одной из применяемых систем отбора сохранить больше человеческих жизней – или же оно, наоборот, лишь сократило процент выживших. Большинство систем триажа базировалось на постулате, что люди с не слишком тяжелыми травмами и ранениями могут подождать, пока врачи окажут помощь тем, кто пострадал сильнее. Именно на этом строилась концепция барона Ларрея, описанная в его мемуарах о битве при Йене в Пруссии между силами Наполеона и четвертой коалиции в октябре 1806 года. «Тем, кто получил относительно легкие ранения, следует дождаться, пока прооперируют и перевяжут их братьев по оружию, пострадавших более сильно», – писал барон. «Воины с тяжелыми ранениями должны получать медицинскую помощь в первую очередь, независимо от звания и должности» – такой подход вполне соответствовал идее всеобщего равенства, которая была одним из главных принципов Французской революции.

Несколько десятилетий спустя, в 1846 году, хирург британского военного флота Джон Уилсон ввел другую систему. Он считал, что от хирургического вмешательства лучше воздержаться, если велика вероятность, что оно окажется бесполезным. К 2005 году этот принцип получил отражение сразу в нескольких системах триажа. Он сводился к тому, что медикам не рекомендовалось торопиться с лечением или эвакуацией раненых и больных, которые имели мало шансов выжить при тех ресурсах, которыми располагали врачи. Этот вариант отбора использовался, например, при массированных бомбардировках в зонах военных действий, то есть в ситуациях, когда количество тяжелораненых очень велико, а медиков и машин полевой «Скорой помощи» совсем мало.

Однако подход, согласно которому тяжелобольных следует лечить или эвакуировать в последнюю очередь, таит в себе определенные риски. Невозможно точно определить шансы пациента на выздоровление, и любое решение такого рода можно оспорить. В одном очень небольшом исследовании по теме триажа опытных спасателей попросили разделить на категории тех же пациентов, которых уже «классифицировали» врачи. Списки получились совершенно разные. Многих пациентов, имевших хорошие шансы выжить, некоторые спасатели ошибочно записали в безнадежные. К тому же состояние пациентов может меняться, да и ресурсы, которыми располагают медики, время от времени пополняются – в частности, если ситуация со снабжением вдруг улучшится, врачи получат возможность спасти тех, кого поначалу сочли кандидатами в покойники. К сожалению, медики легко забывают о необходимости проводить переоценку состояния пациентов, когда руководствуются уже готовой схемой.

Безоговорочное отнесение части пациентов к категории безнадежных, которым уже нельзя помочь, может привести к трагической ситуации, когда больной или раненый, имеющий шансы на выживание, попадает в нее по ошибке и его просто оставляют умирать. Некоторые эксперты пришли к выводу, что для избежания этого пациентов, чьи шансы на выживание кажутся минимальными, все же нужно лечить или эвакуировать – после тех, кто имеет тяжелые ранения, требующие немедленного медицинского вмешательства, но до тех, кто также серьезно ранен, но все же может подождать.

Анна Поу и ее коллеги имели очень слабые навыки проведения триажа (а может, и не имели их вовсе) и к тому же не могли руководствоваться никаким специальным протоколом или инструкцией на этот счет. Доктору Поу принципы разделения пациентов, используемые врачами Мемориала, казались чудовищными. По ее мнению, причиной изменения приоритетов в вопросе об эвакуации, когда самых тяжелых больных решили вывозить не в первую, а в последнюю очередь, была простая вещь: врачи боялись, что не смогут спасти всех.

* * *

Позже Поу скажет, что задача врача в условиях катастрофы состоит в том, чтобы «принести максимум добра максимальному количеству людей». Примерно те же самые слова не раз произносили государственные чиновники. В таком ключе, например, в 20-е годы XX века высказался руководитель новоорлеанской Службы канализации и водоснабжения Джордж Дж. Эрл, когда ему при ограниченном бюджете пришлось решать, какие районы города защищать от наводнений в первую очередь.

Что могут означать слова «максимум добра», когда речь идет о медицине? Количество спасенных жизней? Количество лет, на которое удалось продлить чью-то жизнь? Лучшее качество жизни в те годы, на которые ее удалось продлить? Или что-то еще?

Идея «максимума добра» как цели уходит своими корнями в философию утилитаризма Иеремии Бентама и Джона Стюарта Милля, живших, соответственно, в XVIII и XIX веках. Философы более поздних эпох предупреждали: такой подход, если применять его при проведении медицинских мероприятий, связанных со спасением жизни людей во время катастроф и стихийных бедствий, может потребовать слишком большого, неприемлемого самопожертвования от тех, кто больше всего нуждается в помощи. Указывавшие на это мыслители отдавали предпочтение подходу, базирующемуся на принципах справедливости, которые в конце XX века изложил Джон Ролз (правда, сам Ролз к проблемам медицинского обслуживания их не применял). Его идея состоит в том, что забота должна распределяться в зависимости от потребности в ней. Если исходить из подхода Ролза, то тем, кому грозит неминуемая смерть, в полном соответствии с концепцией французского хирурга Ларрея, помощь должна оказываться в первую очередь, даже если это создает неудобства многим другим пациентам, чье состояние не требует немедленного медицинского вмешательства (им в такой ситуации остается только ждать). Именно такой принцип применяется в большинстве реанимационных отделений американских больниц в ситуациях, не связанных с чрезвычайными обстоятельствами.

Другие философы пошли еще дальше, утверждая, что в идеале медицинские ресурсы, связанные со спасением жизней, должны использоваться без каких-либо предпочтений, потому что у всех должны быть равные шансы на выживание, и очень опасно предоставлять сравнительно небольшим группам людей, облеченных властными полномочиями, право решать, кому жить, а кому умереть. Эта идея вызвала дискуссию на страницах философских журналов, которая началась в конце 70-х годов XX века и продолжалась целое десятилетие. Сторонники вышеизложенной точки зрения отвергали широко распространенную идею, согласно которой при определении приоритетов главным соображением должно быть количество спасенных жизней. Журналист влиятельной газеты Джон М. Таурек также утверждал, что нельзя применять арифметический подход к человеческим страданиям. То есть, например, невозможно суммировать ощущения большого числа людей, испытывающих легкую головную боль, и сравнить их с мучениями одного человека, страдающего от мигрени, каким бы логичным такое сравнение ни казалось. Такая концепция была весьма элегантно изложена за много лет до этого К. С. Льюисом, писавшим:

Не существует никаких совокупных страданий, потому что их никто не испытывает. Когда мы доходим до крайней степени страдания, которую только может испытать человеческое существо, наши ощущения, без всякого сомнения, ужасны. Но это означает, что мы достигли максимального уровня страдания, которое возможно в нашей вселенной. Сложить боль миллионов людей нельзя.

Затруднительное положение, в которое ставит медиков триаж при масштабных катастрофах, имеет аналог в рутинной американской медицине. Речь идет о распределении органов для трансплантации. Объединенная сеть по распределению донорских органов предложила врачам и людям, не являющимся профессионалами в сфере медицины, помочь комитету по этике и поучаствовать в разработке схем решения непростых вопросов, возникающих в этой сфере. Как указывал специалист по медицинской этике Роберт М. Витч, большинство представителей общественности обычно выступало за передачу органов тем, кто испытывал в них наибольшую нужду, даже если шансы на выживание у этих пациентов были ниже, чем у других, или если они проживали дальше от места, где хранились органы. В отличие от непрофессионалов, медики больше склонялись к концепции, согласно которой доступные для пересадки органы следует предоставлять тем пациентам, для кого с медицинской точки зрения результат операции будет наилучшим. Чтобы достичь этой цели, врачи были готовы смириться с тем, что многим пациентам, находящимся в более тяжелом состоянии, трансплантация так и не будет сделана и в результате они умрут. Это относилось и к пациентам из некоторых этнических групп, у которых вероятность отторжения была выше, а возможность привлечь спонсорскую помощь ниже (со временем острота этой проблемы несколько уменьшилась благодаря появлению новых препаратов, препятствующих отторжению пересаженных органов). Такой подход ставил в невыгодное положение членов этнических групп, у которых конечные результаты трансплантации, как правило, были хуже, а в случаях пересадки почек – людей с невысоким социально-экономическим статусом.

Хотя в вопросе о распределении органов для трансплантации всеобщее согласие так и не было достигнуто, хорошо уже то, что, по крайней мере, была проделана работа по поиску вариантов, которые были бы приемлемы для сторонников разных точек зрения. Благодаря тому, что в дискуссии приняли участие как врачи, так и представители общественности, далекие от медицины, в итоге были разработаны подходы, сочетающие принципы справедливости и эффективности. Крайне важно, кто именно решает вопрос о предоставлении помощи, потому что, по сути, это вопрос моральных приоритетов.

Однако в Мемориале, в ситуации стихийного бедствия, только медики-профессионалы решали, как делить пациентов на категории и кто из них будет иметь приоритет при эвакуации. При этом не существовало никакой системы информирования о принятых решениях тех людей, на судьбу которых они должны были повлиять самым непосредственным образом. Более того, в некоторых случаях эти решения от них сознательно скрывали.

На пятом этаже Мемориала, в той его части, которая выходила на Клара-стрит, сотрудники больницы уже катили носилки с пациенткой к лестнице для эвакуации, однако, узнав, что в ее отношении имеется распоряжение о непроведении реанимации, оставили ее и стали перевозить мимо нее к лестнице других пациентов. Медсестрам были даны инструкции не сообщать причину дочери пациентки. Чтобы ее успокоить, ей сказали, что ее мать – не единственная, оставшаяся на этаже. Правда, при этом не упомянули, что еще один больной, оставленный в коридоре, мертв. Сын привез его в приемное отделение Мемориала еще до урагана из-за сильного кашля, однако девяностосемилетний страдавший болезнью Альцгеймера Джеймс Лафайетт два дня пролежал на полу в вестибюле больницы, и только после этого его поместили в палату. Через несколько часов медсестра Мишель Питр-Райалз, подойдя к его кровати, обнаружила, что у него нет пульса. В палату сбежались врачи, осветив небольшое помещение фонариками, словно в рождественскую ночь. Они приступили к реанимационным процедурам, но, поскольку до этого пациент в течение долгого времени не получал никакой, даже самой элементарной медицинской помощи, вернуть его к жизни не удалось. Питр-Райалз была смущена и расстроена. За все пять лет ее работы в качестве медсестры это был первый случай, когда пациент неожиданно умер в ее смену.

Вскоре появился человек с рацией и заявил, что медперсоналу необходимо покинуть этаж. «О чем вы говорите?» – изумилась Питр-Райалз. К этому моменту за лежавшей в коридоре пациенткой так никто и не пришел. Измученная, страдающая от жары медсестра не могла поверить, что ей и ее коллегам приказывают покинуть больную, и отказалась выполнить распоряжение. Питр-Райалз сообщила дочери пациентки, что у нее есть право потребовать временной приостановки отказа от реанимации – точно так же, как она подтвердила его, когда ее не способную самостоятельно дышать мать приняли в больницу незадолго до урагана. «Если у нее произойдет остановка сердца, дайте ей уйти», – сказала тогда дочь больной, считавшая бессмысленным реанимировать ее мать, которой было девяносто три года. Но сейчас ситуация казалась ей совершенно иной, и женщина была возмущена. «Я вовсе не имела в виду, что ее можно здесь бросить, – заявила она Питр-Райалз. – Когда я подписывала согласие на отказ от реанимации, я не знала, что из-за этого мою мать не будут спасать».

В итоге дочь потребовала отменить распоряжение. Чтобы решить этот вопрос, она даже попыталась апеллировать к инстинкту самосохранения медсестер, оставшихся с больной женщиной: «Вам самим надо выбираться отсюда, а мы вас задерживаем». Кто-то нашел врача, имевшего полномочия отменить распоряжение о непроведении реанимации, и пациентку понесли по лестнице вниз, в гараж, чтобы затем поднять на вертолетную площадку и эвакуировать. По крайней мере, на какое-то время проблема была решена.

В коридоре «Лайфкэр» на седьмом этаже дочь другой пациентки, Анджела Макманус, впала в панику, случайно подслушав разговор медсестер и волонтеров. Те обсуждали решение эвакуировать пациентов с отказом от реанимации в последнюю очередь. Анджела рассчитывала, что ее семидесятилетнюю мать по имени Уильда Макманус вскоре вывезут в безопасное место. Но в отношении ее матери также существовало распоряжение о непроведении реанимационных мероприятий. Анджела решила обратиться к медперсоналу «Лайфкэр». «Мне нужно аннулировать это распоряжение», – умоляла она. Однако ей сказали, что в отделении «Лайфкэр» не осталось врачей, которые могли бы это сделать.

Уильда Макманус так и осталась наверху, на седьмом этаже. Врачи Мемориала, находившиеся в пункте сбора пациентов на втором этаже, сказали медперсоналу отделения «Лайфкэр», чтобы те больше не отправляли больных вниз. Внизу больше нет места, заявили они.

Глава 6

Среда, 31 августа 2005 года, день

В частной палате на четвертом этаже крыла Мемориала, выходившего на Клара-стрит, Карен Лагасс наблюдала за тем, как четверо мужчин, взявшись за углы простыни, поднимали с кровати ее пожилую мать. Затем они понесли Мерл Лагасс к лестнице. За ними последовали Карен и медсестра. В руках у медсестры был резервуар с кислородом, а у Карен – сумка, в которую она наскоро запихала личные вещи матери.

Еще несколько месяцев назад Мерл была энергичной семидесятишестилетней женщиной. Она работала волонтером в нескольких школах и даже принимала заказы в салоне красоты. И еще она спасала бездомных кошек и держала многих из них у себя дома.

До своего ухода из практической медицины доктор Эвин Кук лечил ее от эмфиземы легких. Мерл его обожала. Всякий раз, идя к нему на прием, она принаряжалась. С дугообразными бровями, густо подведенными глазами и ярко накрашенными губами, Мерл внешне немного напоминала Элизабет Тейлор. Кук всякий раз встречал ее широкой улыбкой и говорил: «Мерл, ты будешь очень красивой покойницей». Эта шутка очень раздражала дочь Мерл, Карен. Но Мерл слышала только слова «очень красивой».

Высокий, лысеющий доктор Кук с самого начала трезво смотрел на вещи и не обнадеживал ни больную, ни ее дочь. У Мерл была эмфизема, и с этим мало что можно было поделать. Кук назначил ей лечение с помощью домашнего кислородного аппарата. Мерл выбрала самую длинную трубку, позволявшую ей свободно ходить по всему дому, а иногда даже выходила на улицу с портативным кислородным аппаратом. Но она была очень слаба. Карен хотелось, чтобы Кук был более активен и использовал альтернативные методики лечения. Может, физиотерапия поможет?

Затем Мерл узнала, что у нее рак легких – в неизлечимой стадии. За неделю с небольшим до урагана «Катрина» ее новый врач, Рой Кулотта, положил Мерл в Мемориал после того, как у нее возникла негативная реакция на целую группу прописанных ей обезболивающих препаратов.

Во время пребывания Мерл в больнице Кулотта старался облегчить ее страдания, в частности снять боль и одышку, которые мучили ее практически постоянно, а также приступы тревоги, часто возникающие у больных, испытывающих недостаток кислорода. Еще до урагана он назначил ей лечение аппаратом «Вапотерм», который под небольшим давлением подавал кислород в дыхательные пути Мерл из больничных резервуаров по трубам, проложенным прямо в стенах.

У Кулотты была еще одна идея, как избавить Мерл от затрудненности дыхания. Ей мешала дышать жидкость, скопившаяся в грудной полости с левой стороны. Эта жидкость сдавливала легкое. Кулотта хотел попытаться откачать жидкость с помощью стерильной иглы и гибкой трубки. Благодаря этому легкое должно было расправиться. Эта процедура, которая называется торакоцентез, могла временно облегчить состояние пациентки – на несколько дней или даже недель, пока жидкость не скопится снова.

Кулотта заказал комплект для торакоцентеза. Вскоре он был доставлен и размещен на прикроватной тумбочке в палате Мерл. Однако доктор Кулотта в тот момент еще не решился окончательно на проведение процедуры. В понедельник днем, когда шквалистые порывы ветра и дожди, которыми ураган «Катрина» словно бы напоминал о себе, стали стихать, Карен Лагасс увидела доктора Кулотту в больничном гараже. Он сказал ей, что собирается поехать домой, чтобы принять душ. Больше Карен его не встречала. Набор для торакоцентеза так и лежал на тумбочке у кровати Мерл, упакованный в пластик, как за день до урагана.

После того как в понедельник в больнице отключились кондиционеры, Карен раздобыла портативный вентилятор. Она установила его на прикроватной тумбочке и направила на мать. Время от времени она обкладывала Мерл пластиковыми пакетами с кубиками льда. Периодически Карен спускалась в пустую темную часовню, чтобы помолиться за мать и ее кошек. Приготовив животным запас пищи и воды, Карен вынуждена была оставить их в доме матери. Она очень боялась, что из-за наводнения кошки погибнут.

Во вторник ночью на кислородном аппарате прозвучал сигнал тревоги. Специалист по обслуживанию респираторных аппаратов давно уже перестал делать обходы. Карен показалось, что медсестры с четвертого этажа слишком уж долго не могли понять, что сигнал вызван отключением электричества.

Медсестры унесли «Вапотерм» и заменили его кислородной маской, подсоединенной к больничной системе подачи кислорода, которая каким-то чудом еще работала. Способ был менее эффективным, но все же это было кое-что. Карен забеспокоилась. Ей показалось, что матери стало труднее дышать. Карен стала обмахивать ее куском картона с логотипом компании «Тенет» – картонные обрезки незадолго до этого раздал всем желающим рабочий-ремонтник.

Медсестры сказали, что Мерл покинет Мемориал одной из первых, поскольку она зависит от аппаратуры подачи кислорода. Потом появился какой-то врач и поинтересовался, сможет ли Мерл сидеть в инвалидном кресле. Карен сказала, что нет. Она поняла, что планы насчет эвакуации ее матери изменились, увидев, что первыми этаж покидают больные, способные ходить или хотя бы сидеть в креслах-каталках.

Когда, наконец, подошла очередь Мерл, медсестра отсоединила подающую кислород трубку от клапана в стене и подсоединила ее к небольшому переносному кислородному резервуару. Карен заметила, что набор для торакоцентеза все еще лежит на прикроватной тумбочке, и спросила медсестру, не стоит ли захватить его с собой. «О, сейчас эту процедуру никто делать не будет», – ответила та.

Несколько волонтеров крепко ухватились за края простыни, на которой лежала Мерл, подняли ее и понесли по направлению к лестнице. Уже начав спускаться и держа пациентку головой вперед, они поняли, что это опасно, и, пятясь, вновь поднялись на лестничную площадку и развернули Мерл, после чего продолжили спуск.

Выйдя с лестницы в коридор двумя этажами ниже, они устроили Мерл рядом с другими пациентами, цепочка которых исчезала в машинном зале подстанции на втором этаже. Мерл лежала навзничь на полу. В этом положении дышать ей стало еще труднее. Одна из медсестер, с которой Карен была уже знакома, подошла к Мерл, чтобы проверить, как она. Едва взглянув на пожилую женщину, она воскликнула: «Ее надо вывозить немедленно!» – и с этими словами переключила регулятор подачи кислорода на максимум.

Да уж, дело плохо, подумала Карен. Волонтеры склонились над Мерл, приподняли ее и понесли по маршруту, ведущему на вертолетную площадку. Карен сказали, что ей следует покинуть пункт сбора пациентов. Она повернулась и зашагала к выходу из коридора, но тут услышала голос матери. «Карен, – с трудом произнесла Мерл, хватая воздух широко раскрытым ртом, – я не могу дышать». Вернувшись, Карен увидела, что трубка подачи кислорода отсоединилась от клапана на корпусе баллона. В этот момент ее мать уже собирались протаскивать через небольшое отверстие в стене, ведущее в гараж.

«Она не может дышать без кислорода! – закричала Карен, обращаясь к женщине в больничной униформе, которая была похожа на врача и, казалось, руководила перемещением больных. – Надо вернуть шланг на место».

«Вы не понимаете, что происходит», – возразила женщина в униформе. Остальные стояли и молча смотрели. Карен начала спорить с женщиной, хотя ее заверили, что ее мать получит кислород, как только окажется в гараже. Кто-то снова потребовал, чтобы Карен покинула сборный пункт. Она же в этот момент находилась в такой ярости, что готова была броситься с кулаками на женщину, которая, разговаривая с ней, проявила такую бесчувственность. Но все же Карен понимала, что ей лучше уйти, да и для ее матери будет лучше, если ее понесут дальше. Повернувшись, она бегом бросилась к лестнице, а затем вниз, к пандусу приемного отделения, надеясь, что ей удастся сесть в лодку. Она собиралась сделать все возможное, чтобы выяснить, куда именно эвакуируют ее мать, и найти ее. Карен не хотелось оставлять Мерл одну.

* * *

По другую сторону стены, на вертолетной площадке над гаражом, нескольким счастливцам помогали забраться в кабины вертолетов. Среди тех, кто первыми покинул больницу, оказались беременная медсестра реанимационного отделения и несколько пациентов с заболеваниями почек, которым был необходим диализ. Вертолетную площадку заливал яркий солнечный свет. Волонтеры промокали влажные лбы белыми полотенцами, обвязанными вокруг головы или заткнутыми за ворот униформы. В тени вертолетной площадки, на посыпанной гравием крыше гаража находилась группа пациентов в инвалидных креслах. Их собрали там, чтобы в нужный момент волонтеры могли быстро доставить их к вертолету.

Лейтенант Береговой охраны связался по телефону со Сьюзан Малдерик. Его коллеги уже давно пытались установить контакт между Мемориалом и представителями властей штата, отвечающими за спасательные мероприятия, но не могли дозвониться до персонала больницы. Проводившаяся всю ночь в Новом Орлеане и его окрестностях спасательная операция подверглась определенной критике со стороны чиновников. К тому же по меньшей мере один член командования Береговой охраны заявил, что младшие офицеры грубо нарушили субординацию, напрямую ведя переговоры с Мемориалом и проявляя ненужную инициативу, когда им не удавалось войти в контакт со старшими офицерами или членами Оперативного центра штата.

Лейтенант, позвонивший Малдерик, поинтересовался, есть ли в больнице вода и продукты питания. Получив утвердительный ответ, он сообщил, что вертолеты какое-то время не будут прилетать в Мемориал, поскольку им необходимо снять людей с крыш домов, а ночью, в темноте, сделать это намного труднее. Пилоты Береговой охраны, входя ночью в воздушное пространство над Новым Орлеаном, видели внизу целое море огней. Поскольку фонари в городе не горели, а движения на дорогах не было, источниками света были фонарики и огоньки зажигалок, размахивая которыми новоорлеанцы подавали сигналы о помощи. Федеральные власти занялись поиском дополнительных средств для проведения поисково-спасательной операции. В штате Луизиана ресурсов явно не хватало. На подлете к Мемориалу пилоты вертолетов отчетливо видели людей, которые, высунувшись из окон расположенного рядом с больницей многоэтажного здания, размахивали простынями, полотенцами и просто руками, чтобы привлечь к себе внимание. Кто-то подавал сигнал бедствия с заднего борта почти полностью ушедшего под воду грузовика. Недалеко от перекрестка Клэйборн-авеню и Наполеон-авеню несколько человек брели куда-то по шею в воде. При этом на всякий случай люди толкали перед собой импровизированные плавсредства – автомобильные шины и пустые пластиковые бутыли из-под воды для кулеров.

Частным компаниям, оказывающим услуги по перевозке больных по воздуху, теперь уже приходилось запрашивать специальное разрешение на вход в воздушное пространство над Новым Орлеаном. Эти компании занимались эвакуацией пациентов, находящихся в критическом состоянии, из других больниц, но не из Мемориала. Так или иначе, количество вертолетов над городом росло. Это, а также недостаточная мощность или просто отсутствие радаров для контроля за движением воздушных судов, равно как и обилие расположенных над землей линий электропередачи и телефонных кабелей, делало полеты над Новым Орлеаном исключительно опасными. В среду утром на вертолетную площадку Мемориала сели всего несколько частных и военных вертолетов. При этом у некоторых пилотов, похоже, сложилось ошибочное впечатление, будто в Мемориале осталась лишь горстка пациентов. Более того, несколько пилотов Национальной гвардии посадили свои машины на вертолетной площадке Мемориала, чтобы высадить пациентов на территории больницы.

К счастью, аварийная рация, оставленная пилотом Береговой охраны, пока еще функционировала. Чтобы продлить работу ее батарей, раз в час, за пятнадцать минут до того, как минутная стрелка часов указывала на цифру двенадцать, одна из медсестер, она же капитан-резервист ВВС, просила кого-нибудь отыскать главного администратора или Сьюзан Малдерик и узнать, нуждается ли больница в чем-нибудь. Затем она включала рацию, связывалась с людьми, руководящими поисково-спасательными операциями, и просила прислать в Мемориал необходимое, после чего вертолеты доставляли это на посадочную площадку. Потом кто-то из пилотов забрал рацию и взамен передал Мемориалу два спутниковых телефона, но никто так и не смог добиться того, чтобы они заработали. Надежная связь с внешним миром была потеряна.

В небе над Новым Орлеаном стоял гул двигателей низко летающих вертолетов, словно город находился в зоне военных действий. Президент Джордж Буш-младший после урагана на два дня сократил отдых на своем ранчо в Кроуфорде, штат Техас, и «борт номер один» по пути в Белый дом тоже пролетел над зоной бедствия.

Находившиеся в самолете фотографы Джим Уотсон и Мэнни Гарсиа запечатлели президента в профиль в тот момент, когда он наклонился к иллюминатору. Дневной свет подчеркнул морщины на его лице и горестно опущенные уголки губ. Еще один фотограф, Сьюзан Уолш, сняла президента под другим углом, из-за плеча его синей летной куртки с монограммой. На ее фото Буш, положив подбородок на крепко сжатые кулаки, смотрел вниз, на залитые водой огромные пространства.

Позже кое-кто обрушился на президента с критикой за это отклонение от маршрута, поскольку из-за него многие самолеты и вертолеты, участвующие в поисково-спасательных операциях, остались на земле. Однако следует отметить, что, согласно существующим правилам и инструкциям, в подобных ситуациях на воздушные суда, участвующие в спасении людей, ограничения в связи с пролетом «борта номер один» не распространяются. Тем не менее, что бы ни было тому причиной, число прибывающих в Мемориал спасательных вертолетов действительно сократилось по сравнению с предыдущим днем. Это очень расстроило медиков и волонтеров, собравшихся на вертолетной площадке больницы: они уже были хорошо организованы, горели желанием работать, а вокруг них собралось множество больных, ожидающих транспорта. Какой-то врач, находившийся на посадочной площадке, поднял свой сотовый телефон и сфотографировал пролетающий в какой-то миле над больницей самолет, очертания которого на ярко-белом фоне облаков напоминали силуэт «Боинга-747» – вероятно, «того самого».

* * *

С перил балкона, который медики обычно использовали как курилку, свешивались вниз стебли дикого винограда. На балконе стояли несколько человек и смотрели, как пациентов спускают по пандусу приемного покоя и подсаживают на нос аэроглиссера. Другие приникли к окнам, и еще довольно большая группа собралась на двухъярусном мостике через затопленную Клара-стрит.

Каждый аэроглиссер, помимо пилота, мог вместить трех или четырех человек. На них погрузили пациентов, способных дышать только благодаря сделанной им трахеостомии (то есть операции, в ходе которой им хирургическим способом проделали отверстие в шее и вставили туда дыхательную трубку), а также онкологических больных, включая в том числе двух сравнительно молодых, недавно перенесших операцию по пересадке костного мозга. Последних медики Мемориала планировали вывезти еще во вторник: они были очень восприимчивы к любым инфекциям, но в то же время могли самостоятельно выйти на сушу в месте высадки и идти вброд по мелководью. Им и другим пациентам надели на голову наушники или сунули в уши свернутые из марли беруши, чтобы их не беспокоил рев пропеллеров аэроботов.

В плоскодонную моторную лодку с алюминиевым корпусом, двигатель которой производил меньше шума, посадили пятерых матерей с новорожденными, которых женщины держали в слингах. Страдающий лейкемией ветеран Второй мировой войны, которому когда-то довелось видеть, как в открытом море взорвалось американское судно, перед отправкой надел фуражку моряка торгового флота. Но прежде чем лодка отчалила от терпящего бедствие Мемориала, какой-то молодой человек предупредил его, что фуражку лучше снять, так как ее запросто могло унести встречным ветром.

Карен Уинн вовсе не хотела использовать свой авторитет или просить кого-либо об одолжениях. Тем не менее она была твердо настроена добиться, чтобы лодки в числе первых забрали еще одну беременную медсестру реанимационного отделения. До запланированной даты родов ей оставалось меньше месяца, и накануне у нее уже начинались схватки. Тем не менее женщина отказывалась сесть в лодку без своей бабушки. Коллеги всячески уговаривали ее эвакуироваться. Уинн объяснила ей, что она не должна рисковать жизнью своего еще не родившегося ребенка ради немолодой женщины. Вместе с другой медсестрой, Шери Ландри, она пообещала присмотреть за ее бабушкой и пожилой тетей, которая также находилась в больнице. В конце концов беременная медсестра все же села в лодку.

Гигантский винт взревел на корме одного из аэроботов. Его пилот, сидящий высоко над пассажирами в металлическом кресле, тронул судно с места и осторожно повел его по темной, мутной воде вдоль Клара-стрит, оставляя за собой небольшой кильватерный след. Аэробот проследовал мимо слегка выступавших над поверхностью воды крыш автомобилей на парковке Института онкологии и торчавшей вверх двери багажника какого-то хетчбэка или фургона – вероятно, она самопроизвольно открылась под водой. Уинн понятия не имела, куда именно эвакуируют ее медсестер. Куда-нибудь в безопасное место, думала она, ведь кто-то же занимался организацией всего процесса поисково-спасательных работ, держал его под контролем. Она была уверена в этом.

В месте высадки пилоты аэроботов помогли пересадить первых эвакуированных в дожидавшиеся их машины «Скорой помощи» и пустились в обратный путь к Мемориалу. Суда продвигались вперед небыстро: пилоты опасались наткнуться на какие-нибудь обломки. Вся дорога туда-обратно заняла больше часа.

Сандре Леблан удалось разведать еще одно подходящее для высадки эвакуируемых место, поближе. Оно находилось около похоронного бюро и ресторана Коуплэнда, в девяти кварталах от Мемориала. Узкая полоса вдоль юго-западной границы Нового Орлеана оказалась незатопленной. Плюс состоял еще и в том, что оттуда имелся доступ к вылетным магистралям и крупным дорогам за пределами Нового Орлеана. Пилоты аэроботов, получив ощутимую помощь в виде еще одного судна, гораздо больших размеров, начали было перевозить туда людей, но машин «Скорой помощи» там не оказалось. Вероятно, никто не позаботился о том, чтобы позвонить и перенаправить их к новому месту высадки. Кроме того, выгружать пассажиров там было не очень удобно, потому что до сухого места нужно было брести по мелководью по колено в воде.

Эвакуационная стратегия претерпела еще одно небольшое изменение: теперь в лодки стали сажать только тех пациентов, которые чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы самостоятельно добраться от места высадки до «суши». Таких было немного. Несколько врачей принимали участие в погрузке пациентов в лодки и следили за порядком на пандусе приемного отделения. Вероятно, им просто хотелось побыть на улице, а не в удушающей жаре больничных коридоров, в окружении немощных больных людей. Через некоторое время они стали позволять покидать территорию Мемориала медработникам вместе с их близкими, а также родственникам пациентов, сотни которых все еще оставались в больнице. Очередь на эвакуацию вскоре зазмеилась от пандуса через весь приемный покой и достигла вестибюля.

Подходя к лодкам, многие спрашивали Карен Уинн: «Куда нас везут? Куда мы едем?» Этого она не знала. Ее очень расстраивало, что люди, которые уже почти оказались на пути к спасению, внезапно начинали колебаться, явно не уверенные, что им следует покидать больницу. Остаться в уже знакомом аду для них было предпочтительнее, чем отправиться в путешествие, не зная, чем оно закончится. Одна женщина отказалась сесть в лодку, узнав, что не сможет захватить с собой свою сумочку: на борту было слишком мало места. Она заявила, что в этой сумочке «вся жизнь» – ее и ее мужа, выписанного из Мемориала пациента, с которым ей теперь было расстаться легче, чем с нею. Уинн очень хотелось сказать ей: «Давайте сюда вашу чертову сумку!» С трудом сдержавшись, она предложила женщине оставить сумочку лично ей, под ее ответственность, точно так же, как незадолго до этого она взяла на себя ответственность за бабушку беременной медсестры. Но женщина не согласилась. Она отказалась отдать сумочку Карен и решила никуда не ехать.

Стресс, вызваный стихийным бедствием, словно вдруг сузил кругозор этих людей, ограничив их мировосприятие. Он стал чем-то вроде шор, из-за которых они перестали признавать чей-либо еще опыт, кроме своего собственного. Снова и снова Уинн по тем или иным признакам убеждалась: многие не осознают всей серьезности и опасности ситуации в Мемориале. Рано утром в больницу каким-то образом пробралась амбулаторная больная. Она пришла не просто так, а для проведения очередного сеанса химиотерапии – время ей было назначено заранее. Уровень воды стабилизировался между пятью и шестью футами. Было ясно, что до страшных пятнадцати футов он уже не дойдет. «Дорогая, химиотерапию мы сегодня не делаем», – сказала Уинн, обращаясь к женщине.

Карен Уинн позвонили из женской больницы в Батон-Руж и пожаловались, что из Мемориала к ним поступил психиатрический больной мужского пола – его эвакуировали вместе с новорожденными еще во вторник. «Ну, и чего вы от меня хотите? Что я должна сделать?» – эти слова едва не сорвались с языка Карен, но она снова сумела сдержаться. Вместо этого она посоветовала сотрудникам женской больницы погрузить больного в «Скорую помощь» и отправить в какую-нибудь другую больницу, принимающую пациентов-мужчин. Она искренне надеялась, что уж с этой-то задачей медперсонал женской больницы в Батон-Руж справится. О том, сколько пациентов из Нового Орлеана могли быть перевезены в столицу штата Луизиана Батон-Руж, ей думать не хотелось. У Карен просто не укладывалось в голове, что ситуация за стенами Мемориала могла быть почти такой же тяжелой, как и внутри него.

Пока лодки совершали рейс за рейсом, перевозя сотрудников больницы и членов их семей, Уинн помогала заботиться о включенных в первую группу пациентах «Лайфкэр» и Мемориала, которых спустили вниз, на первый этаж. Больные ожидали эвакуации на пологом пандусе приемного покоя, сидя в инвалидных креслах с заблокированными колесами. За весь этот жаркий день Карен Уинн не раз скользила взглядом по лицам больных и хорошо их запомнила. Вдруг она заметила среди них незнакомца. Карен не могла понять, откуда он взялся. Он точно не был одним из ее пациентов. Мужчина был насквозь мокрый. Уинн заметила катетер для диализа, тянувшийся от его груди под мышку – он свободно болтался, а не был, как положено, зафиксирован с помощью стерильного бинта. Человек сказал ей, что живет поблизости. Из-за удара стихии он пропустил сеанс диализа, который ему обычно проводили в другом лечебном учреждении, и пришел в Мемориал по затопленным улицам, бредя где по пояс, а где и по шею в воде. Уинн могла только догадываться, какие бактерии и прочие вредные микроорганизмы могли попасть в катетер, который вводят прямо в крупную вену, и вызвать заражение крови.

Уинн окликнула одного из врачей, руководившей посадкой людей в лодки. «Доктор Кейси! – Карен указала на мужчину с катетером. – Он на диализе. Его надо отправить следующим рейсом». Карен Уинн понятия не имела, что ожидало мужчину в конце путешествия на лодке, но надеялась, что дала ему шанс остаться в живых.

* * *

В какой-то момент в среду люди, столпившиеся на пандусе приемного отделения, заметили матрас, плывущий по Наполеон-авеню. Сделав петлю, матрас свернул на Клара-стрит и приблизился к зданию больницы. На нем лежала чернокожая женщина, на вид тяжелобольная. Рядом с ней сидели несколько мужчин и гребли руками, направляя матрас в застоявшейся, зловонной воде. «Больница закрыта! – крикнул кто-то. – Мы никого не принимаем».

Рене Гу, главный администратор больницы, в интересах безопасности отдал персоналу указание направлять всех, кто приближался к Мемориалу, на незатопленный участок Наполеон-авеню и Сент-Чарльз-авеню, в девяти кварталах от больницы. То есть как раз в то самое место, которое Сандра Леблан сочла подходящим для высадки людей, вывозимых из Мемориала на лодках. Днем ранее в Мемориал позвонили из Береговой охраны и предупредили персонал больницы о необходимости поставить людей у всех дверей и окон нижних этажей и не пускать на территорию больницы никого, за исключением людей в униформе. Тем не менее после бурного спора какой-то мягкосердечный доктор убедил сотрудников больничной администрации принять женщину и ее мужа. Остальным мужчинам, приплывшим на матрасе по кишащей бактериями воде, было сказано покинуть больницу. Женщину погрузили на носилки и внесли в коридор приемного покоя. «Ну и что мы тут имеем?» – мысленно вопросила Карен Уинн. Порыв врачей, настоявших на том, чтобы принять новую пациентку, был ей понятен. Но ведь кто-то же должен был ею заняться? Между тем у Уинн было более чем достаточно работы на пандусе приемного отделения, где пациентов сажали в лодки. И все же она чувствовала, что не может пустить ситуацию на самотек. Ей оставалось только одно – пойти и осмотреть поступившую больную.

Пожилая женщина с суровым лицом, укрытая простынями, лежала на носилках у стены в коридоре приемного отделения. Она больше походила на мертвую, чем живую. Откинув простыни, Карен Уинн приступила к осмотру. Оказалось, что женщина еще дышит, но очень слабо. Она была сильно истощена. Муж, приплывший вместе с ней на матрасе, рассказал довольно путаную историю. Его жена была пациенткой одного из хосписов и, по словам мужчины, страдала от некоего заболевания, от которого вскоре должна была умереть.

Уинн просунула руку под спину лежащей навзничь женщины и ощутила влагу. В мочевой пузырь пациентки была введена трубка, через которую должна была удаляться моча, но ее конец отсоединился от приемника. Уинн подсоединила трубку, хотя ни она, ни мочеприемник уже не были стерильными и это могло привести к попаданию в организм инфекции. «Вот и вся асептика», – пробормотала она себе под нос. Затем убрала с матраса мокрые простыни, подумав, что теперь, по крайней мере, женщина будет лежать на сухом.

«Вы сегодня что-нибудь ели?» – поинтересовалась Карен у мужа больной. Получив отрицательный ответ, она ненадолго вышла, чтобы пошарить в своих скромных запасах провианта. Вернувшись, открыла жестяную банку с питательной смесью, сунула в нее соломинку, втянула в нее немного жидкой массы и сунула конец соломинки женщине в рот. Та проглотила. Карен порадовалась уже и этому. Затем она передала банку мужу больной, который стал осторожно поить жену.

Для мужа новой пациентки Карен тоже нашла кое-что из еды. Перекусив, мужчина сообщил Уинн, что опасается мародеров. «Мне нужно вернуться обратно, чтобы запереть дом», – сказал он. Уинн добрых двадцать минут пыталась убедить мужчину, что его возвращение домой невозможно. «Послушайте, дорогой мой, – говорила она, – вам нельзя возвращаться. Это слишком опасно. Кругом полно воды, и одно это – уже слишком серьезная угроза».

Через какое-то время к больнице приплыли на лодке женщина и мужчина с двумя маленьким детьми. Однако в Мемориал их не пустили, посоветовав «плыть дальше». Врач больницы доктор Брайант Кинг, недавно пришедший на работу в Мемориал, не выдержал и вышел из себя. «Вы не можете так поступать! – закричал он на главного администратора Рене Гу. – Вы должны помогать людям!»

Карен Уинн, однако, понимала, что количество пациентов, находящихся в больнице, уже и так превышало имеющиеся у нее возможности. Если бы оно и дальше увеличивалось, Мемориал просто не выдержал бы. Она не уловила в отказах ни малейшего проявления расизма, хотя все те, кого не пустили на территорию лечебного учреждения, были афроамериканцами, как и она сама. Кинг, напротив, чувствовал себя оскорбленным, потому что люди, которых отказались принять, были темнокожими. Для него, единственного в смене врача-афроамериканца, до этого момента расовый вопрос не имел никакого значения, и он искренне считал, что упоминание о нем в споре не вызовет у всех остальных ничего, кроме раздражения. Поэтому он не стал об этом говорить. Тем не менее неприятные мысли возникали сами собой: в больнице нашли приют собаки и кошки, а чернокожих детей отправляли и дальше скитаться по зараженным водам на весьма ненадежных плавсредствах.

В конечном итоге чернокожей семье, несмотря на заступничество доктора Кинга, пришлось искать другие варианты спасения. Доктора Эвина Кука, который наблюдал за происходящим с пандуса приемного отделения, этот эпизод лишь укрепил во мнении, которое сложилось у него о докторе Кинге еще накануне. Тогда Кинг всячески возражал против решения прекратить проведение пациентам медицинских процедур, за исключением жизненно необходимых. Кук тогда пришел к выводу, что Кинг потерял связь с реальностью и не понимает, что Мемориал больше не является больницей и представляет собой скорее убежище, в котором заканчивается все необходимое и которое поэтому следует покинуть как можно быстрее. Кука, помимо прочего, беспокоило, что в больницу могут нагрянуть мародеры в поисках наркотиков и ценностей. По этой причине в кармане его форменных брюк лежал автоматический пистолет «беретта». Доктор стал носить его с собой после того, как по больнице распространились слухи, что в понедельник, когда одна из медсестер прогуливала рядом с больницей свою собаку, на нее было совершено нападение. Услышав об этом, главный администратор больницы потребовал, чтобы доктор Кук достал оружие из портфеля и постоянно держал его при себе.

Теперь, в среду днем, примерно через сутки после того, как с ним случился тепловой удар, доктор Кук ощущал себя физически и морально истощенным, отчаявшимся и невыносимо грязным. Под браслетом часов у него назревал болезненный фурункул. Спазмы в мочевом пузыре заставляли его то и дело бегать в распространявшую зловоние ванную комнату с неработающим туалетом.

Помимо всего прочего, Куку приходилось лечить самых разных домашних животных. Огромный, похожий на медведя ньюфаундленд его взрослой дочери поначалу весело резвился в затопившей город воде, но потом стал страдать от жары и дышать тяжело, с хрипом. Дочь доктора Кука, медсестра отделения интенсивной терапии Стефани Мейбаум, хотела облегчить состояние Рольфи с помощью запасов кислорода, сохранившихся в пустом хирургическом корпусе, отделяемом от главного здания пешеходным мостиком. Пес с трудом поковылял туда на трясущихся лапах. Но, едва войдя в здание хирургического корпуса, рухнул на пол и забился в конвульсиях.

Кук назначил «Рольфи Мейбауму» пять таблеток противосудорожного препарата фенобарбитала по 100 миллиграммов из больничной аптеки. В том же рецепте он заказал восемь шприцов мощного анестезирующего средства под названием пентотал, по полграмма в каждом. В штате Луизиана выписывать лекарства животным могут только дипломированные ветеринары. Но, учитывая ситуацию, заведующий фармацевтическим пунктом закрыл на это глаза. Однако, прежде чем выдать требуемый набор, все же потребовал написанный рукой Кука рецепт.

Кук начал вводить Рольфи пентотал. Потребовалось несколько доз, прежде чем он умер. Кук также провел эвтаназию одной из трех принадлежавших его дочери кошек, которая мучилась из-за абсцесса зуба.

Домашних животных не разрешалось брать с собой ни в лодки, ни в вертолеты. Это вызвало у людей страх, что их любимцев спасать не будут. Хозяева двух изнеженных золотистых ретриверов, перед тем как их эвакуировали на лодке, оставили псов в кабинете Кука, взяв с него слово, что он не оставит их страдать и умирать в одиночестве. Доктор Кук усыпил и их тоже.

После смерти Рольфи доктор Хорас Бальц увидел, что жена и дочь Кука плачут, и поинтересовался, что случилось. Эвин Кук рассказал ему все со своими обычными шутками и прибаутками, за которым скрывал свою скорбь. Однако Бальц этого не понял, и «дьявольский» смех Кука его неприятно поразил.

Примерно в два часа дня Кук медленно поднялся наверх, чтобы проверить, как дела на восьмом этаже, в реанимационном отделении, где он проработал много лет. Большинство пациентов отделения были эвакуированы еще во вторник, но четверо больных, в отношении которых имелось распоряжение о непроведении реанимационных мероприятий, все еще оставались в своих палатах.

«Что здесь происходит?» – спросил Кук у четырех медсестер, которых он застал в отделении. Все они собрались у кровати одной из пациенток, семидесятидевятилетней женщины с запущенным раком матки, во времена сегрегации работавшей медсестрой в одной из новоорлеанских больниц. Стихийное бедствие и его последствия не позволили перевести Дженни Бёрджесс в обычную палату для проведения симптоматической терапии, чтобы просто облегчить ее состояние. Она осталась в реанимации, и медсестры отделения каждые несколько часов вводили ей небольшие дозы морфия, чтобы уменьшить боль. Кук открыл историю болезни Дженни. В ней было указано, что в понедельник ночью, после урагана, она вела себя беспокойно и кричала. Во вторник ее осмотрел хирург и написал, что основные жизненно важные функции организма больной остаются достаточно стабильными и что, когда он с ней заговорил, она ему отвечала. Затем в час пятнадцать ночи среды подключенные к больной электронные мониторы перестали работать, поскольку в том крыле больницы, где находилось реанимационное отделение, из-за остановки работы резервной подстанции отключилось электричество. В то же время лекарства, физраствор, сахар и электролиты в организм больной продолжали поступать, поскольку подающая их аппаратура работала на батареях. Так продолжалось в течение двух часов, после чего батареи разрядились. Тогда медсестры стали обеспечивать подачу жидкостей через капельницы гравитационным способом, контролируя дозировку с помощью скользящих зажимов.

Наступил новый день. Глаза пациентки оставались закрытыми, дыхание было учащенным и неритмичным, словно тиканье электронных часов, у которых садилась батарейка. Временами дыхание полностью останавливалось на десять-пятнадцать секунд.

Кук осмотрел Дженни Бёрджесс. Из-за болезни в ее теле скопилось столько жидкости, что он оценил ее вес более чем в триста фунтов, что, конечно, было больше обычного для нее значения. В результате осмотра доктор пришел сразу к нескольким выводам. 1. Учитывая, как тяжело дался ему подъем по жаре на восьмой этаж, вернуться в отделение реанимации еще раз он не сможет. 2. Учитывая огромный вес пациентки, спустить ее вниз по лестнице на шесть этажей будет попросту невозможно. 3. Даже при самом удачном стечении обстоятельств жить пациентке, скорее всего, оставалось сутки, вряд ли больше. К тому же четверо медсестер, которых Кук застал в реанимационном отделении, откровенно говоря, были нужны в других местах, хотя доктор не имел полномочий указывать им, куда они должны отправиться.

Ответом на все вопросы для Кука стал препарат, который уже несколько дней подряд фигурировал в истории болезни Дженни Бёрджесс. Морфий, сильный наркотик, часто использовали для того, чтобы облегчить пациентам боль или дискомфорт. Но в то же время он обладал свойством замедлять дыхание, а при резком увеличении дозы мог вызывать смерть.

Врачи, медсестры и специалисты по клиническим исследованиям – словом все, кому так или иначе приходилось иметь дело с пациентами, находящимися при смерти, сказали бы, что этот «двойной эффект» не представляет большой опасности, если препарат вводится правильно, с учетом особенностей состояния больного. Для Кука же это было вовсе не очевидно. Он искренне считал, что любой врач, назначающий пациенту большую дозу морфия и не понимающий при этом, что он, возможно, раньше времени отправляет больного в могилу, очень наивен. «Этим мы их просто убиваем» – вот так, если выражаться без обиняков, можно было определить отношение доктора Кука к подобной практике.

Фактически грань между убийством и оказанием медицинской помощи в таких случаях была очень тонкой, и все зависело от того, каковы намерения человека, назначающего препарат. Кук как пульмонолог часто оказывался в подобном двойственном положении и гордился тем, что его считали одним из лучших специалистов по сложным, неоднозначным ситуациям, когда больной находился в терминальном состоянии. Например, когда сам пациент либо его родственники принимали решение отключить аппаратуру искусственной вентиляции легких, Кук прописывал больному морфий, чтобы несчастный не испытывал страданий в последние минуты жизни, задыхаясь и хватая ртом воздух.

В подобных ситуациях морфий требовался в довольно больших дозах – таких, которые существенно подавляли у пациента функцию дыхания. Целью в таких случаях было облегчить страдания, но, по сути, введение морфия ускоряло смерть, и Кук это прекрасно знал. Как-то он сказал по этому поводу, что разница между тем, что этично, а что незаконно, «настолько мала, что ее подчас невозможно заметить».

Однако Кук не мог не признать, что ситуация с Бёрджесс была иной. Благодаря регулярному введению небольших доз морфия она находилась фактически в бессознательном состоянии и при этом не ощущала ни сильной боли, ни явного дискомфорта. В такой ситуации худшим вариантом, который мог представить себе доктор Кук, было бы, если бы действие препарата закончилось и Дженни Бёрджесс пришла в себя в тот самый момент, когда ее начали бы перемещать. Кук взглянул на медсестру у кровати пациентки. «Вы не будете возражать, если мы увеличим ей дозу морфия, чтобы она могла уйти без мучений?» – спросил он.

Не дождавшись ответа, Кук снова принялся изучать историю болезни. На стикере, приклеенном к обложке, было написано, что у пациентки аллергия на яйца и мясо птицы. На задней обложке имелся еще один стикер. На нем была выведена аббревиатура – РНРМ. Кук пролистал пустые страницы, на которых должны были описываться изменения в состоянии пациентки, и в конце нацарапал: «Остановка дыхания и сердечной деятельности». Затем добавил: «Зафиксирована смерть». Потом, не указав времени, широким росчерком поставил свою подпись. Введя Дженни Бёрджесс препарат, он направился к лестнице и стал спускаться вниз, полагая, что поступил правильно и сделал для Дженни Бёрджесс все, что мог. Позднее он будет вспоминать эту ситуацию и назовет выбор, который вынужден был сделать, «элементарным». «Я дал ей наркотик, чтобы побыстрее от нее избавиться и чтобы медсестры могли покинуть восьмой этаж, – скажет он. Возможно, за этими жесткими, даже жестокими словами Кук пытался скрыть свои истинные эмоции – чувства человека, который на протяжении всей своей карьеры лечил самых тяжелых больных и которому ненавистна была мысль об их страданиях. – Несомненно, я ускорил ее уход».

Вопрос о том, как быть с самыми тяжелыми больными, возникал все чаще, причем у самых разных людей. К полудню на площадку Мемориала село всего несколько вертолетов. Пациентам, находившимся в критическом состоянии, быстро становилось все хуже. Руководитель оперативного штаба Мемориала Сьюзан Малдерик, которая проработала рядом с Куком не один десяток лет, поделилась с ним своими опасениями. Он впоследствии вспомнит, как она сказала ему: «С этим надо что-то делать. Мы не сможем эвакуировать этих людей».

Кук сидел на пандусе приемного отделения вместе с другим врачом, доктором Кокемором, оба курили сигары. Пациенты образовали очередь, сидя в инвалидных креслах или на разномастных стульях, держа перед собой ходунки. Одетые в одинаковые больничные халаты, они почему-то напомнили Куку церковный хор. Помощь больнице оказывалась очень медленно. Слишком много людей нужно было вывезти, и уже не оставалось сомнений, что многие из них до эвакуации просто не доживут. Положение было отчаянным, и Кук видел из него только два выхода: либо ускорить смерть пациентов, находящихся в тяжелом состоянии, либо просто бросить их на произвол судьбы. Да, именно таков был выбор. Но просто бросить людей было невозможно. Более человечным казалось их усыпить.

Кук отправился на сборный пункт на втором этаже, где всем распоряжались Анна Поу и еще двое врачей. Там стояла просто невероятная жара. Хоть как-то дышать можно было только в старых корпусах больницы, которые строились еще в те времена, когда не существовало кондиционеров. В них, по крайней мере, открывались окна. Поначалу некоторых сотрудников больницы предупреждали, что их могут оштрафовать за нанесение материального ущерба, если они будут бить оконные стекла. Но теперь люди в медицинской униформе и просто добровольцы без колебаний швыряли в окна стульями и опустевшими кислородными баллонами. Осколки дождем сыпались вниз. Люди словно мстили зданию, которое не смогло их защитить.

Койки и каталки теперь, казалось, занимали каждый квадратный дюйм площади в вестибюле и коридорах второго этажа больницы. Один из пациентов, тучный человек, весь покрытый потом, неподвижно лежал на одной из каталок практически голышом. Кук решил, что он уже мертв, и дотронулся до него, чтобы удостовериться в этом, но мужчина в ответ повернул голову и посмотрел на него. Пациента звали Родни Скотт.

«Я в порядке, док, – сказал Родни Скотт. – Займитесь лучше кем-нибудь еще». Это был тот самый лицензированный санитар, который когда-то работал в Мемориале и из-за своих огромных размеров должен был покинуть больницу последним.

Впоследствии Кук признается, что, несмотря на жалкий вид и ужасное состояние пациентов, он сразу понял: сделать в этом заполненном людьми закрытом пространстве то, о чем они говорили с Кокемором, куря сигары на пандусе приемного отделения, невозможно. «Мы не сделали этого, потому что вокруг было слишком много свидетелей, – сказал он. – Я говорю правду – как перед Богом». В памяти Кокемора, как выяснится позже, сохранилась другая версия событий. Он сказал, что ни с кем никогда не обсуждал вопрос об эвтаназии и вообще не был вовлечен в процесс принятия решений.

Происходящее в вестибюле второго этажа неприятно поразило и медсестру по имени Кэти Грин. Как и у многих других представителей среднего медицинского персонала отделения реанимации, у нее не осталось закрепленных за ней конкретных больных. Поэтому она вызвалась помогать всем, кому это будет необходимо. Встав в темноте между рядами распростертых на койках и каталках пациентов, она принялась обмахивать их листом картона. Время от времени кто-то из них просил пить, и Кэти поочередно давала людям несколько глотков воды.

Не получающие лекарств и лечения, лишенные общения с закрепленными за ними медсестрами, пациенты действительно выглядели ужасно. Даже при том немалом опыте, который Кэти Грин успела получить, работая в отделении интенсивной терапии, от картины, которую она видела перед собой, у нее сжималось сердце. Она почувствовала, что не может больше этого выносить и ей необходимо уйти.

Кэти Грин отправилась в гараж. Там тоже выстроилась очередь из пациентов, дожидающихся прибытия спасательных вертолетов. Пожилая женщина, лежащая прямо на асфальте, дышала с трудом, издавая громкое сипение. Лицо ее было искажено гримасой страха. В легких у нее что-то громко булькало, словно там было полно жидкости. Кислородный баллон, валявшийся рядом с пациенткой, оказался пустым. Грин нашла частично использованный баллон, в котором еще сохранились остатки живительного газа, и попросила нескольких волонтеров помочь ей приподнять женщину в сидячее положение, чтобы ей было хоть немного легче дышать. После этого Кэти дала пациентке кислород и заговорила с ней дружелюбным, ласковым тоном, стараясь хоть немного поддержать ее и успокоить.

Проходящий мимо врач заглянул в историю болезни женщины. «У нее рак легких, – спокойно сказал он и, повернувшись к Грин, захлопнул медицинскую карту. – Она никуда не поедет. – Потом он взглянул на кислородный баллон, покачал головой и, резко рубанув воздух ладонью, подытожил: – Все, вопрос решен». Это означало, что никакой помощи задыхающаяся пациентка больше не получит. Кислородный баллон, который, судя по положению указателя, был заполнен газом всего на четверть, должен был стать для женщины последним.

От того, что она только что увидела и услышала, Кэти Грин на какое-то время оцепенела. Потом, немного придя в себя, опустилась на колени и взяла руку женщины в свою. Решение не эвакуировать пациентку и не давать ей больше кислород она приняла близко к сердцу. Добрых две дюжины родственников Кэти Грин находились в приходе Сент-Бернард, который, как она слышала по радио, был затоплен первым. Несколько раз взрослая дочь Кэти Грин, молодая женщина, жившая в другом штате, звонила матери на сотовый. «Мама, – плача, кричала она, – я очень боюсь, что с бабушкой что-то случилось. У меня ужасное предчувствие».

Кэти Грин подумала о том, что пожилая больная женщина рядом с ней, скорее всего, тоже приходилась кому-то бабушкой. Наверное, многие люди ее любили. В этот момент Кэти Грин была одной из них, хотя и не знала несчастную пациентку лично. Кэти была уверена, что эта женщина представляет собой огромную ценность, независимо от того, сколько ей оставалось жить – полгода или год.

Кэти встала и направилась к другому пациенту. Она была не в силах смотреть, как женщина будет умирать, лежа на асфальте в гараже больницы, расположенной в крупном американском городе, просто потому, что никто не пришел ей на помощь. Кэти могла бы без труда выяснить имя этой женщины, но ей почему-то не хотелось его знать.

Среда, 31 августа 2005 года, вторая половина дня

Приподнятые носы аэроглиссеров, пришвартованных у пандуса приемного отделения больницы, отбрасывали длинные тени на воду. Сандра Леблан провела не один час, помогая сажать в них пассажиров. В течение дня больницу покинуло немало людей: посетители, которых застали в Мемориале ураган и последующее наводнение, техники, медсестры, даже некоторые врачи. На голове Сандры по-прежнему была бейсболка Университета штата Луизиана с ярко-желтым козырьком. Ее синяя футболка промокла от пота.

Сандра с трудом отыскала своего мужа, Марка. Он в вестибюле второго этажа ухаживал за своей матерью, Верой Леблан, пациенткой «Лайфкэр». «Нам надо вытащить отсюда твою мать», – сказала Сандра, обращаясь к Марку и удивляясь тому, что ее свекровь до сих пор не эвакуировали. К сожалению, за весь день из Мемориала вывезли совсем немного пациентов. Вертолеты прилетали слишком редко, а в местах, где больных должны были выгружать из лодок, зачастую не оказывалось машин «Скорой помощи». Вера находилась далеко от начала очереди.

Больничный халат Веры был исписан именами и телефонами ее родственников – их вывели на нем Марк и Сандра после того, как им сказали, что женщину эвакуируют из Мемориала на вертолете. Но она по-прежнему оставалась в больнице и лежала на раскладных носилках в вестибюле рядом с банкоматом и горшками, из которых торчали полосатые листья растений. В отношении всех пациентов вокруг нее были приняты решения о непроведении реанимационных мероприятий. Такое решение имелось и в отношении Веры. Ее статус пациента с РНРМ не был следствием последней воли умирающей женщины, а скорее результатом просьбы, которую она высказала лет десять назад. Тогда она сказала, что не хотела бы, чтобы ее сердце запускали снова, если оно остановится. Но пока что ее сердце билось.

Кто-то из медперсонала ранее попытался закрыть Марку и Сандре допуск в пункт сбора пациентов. Чтобы пресечь эту «инициативу», им пришлось прибегнуть к угрозе. «Мы привели сюда лодки, но мы можем их и увести», – предупредил Марк.

Лежавшие вплотную друг к другу пациенты, многие из которых не были даже укрыты простынями, по мнению супругов Леблан, выглядели просто чудовищно. Многие больные не двигались и вообще не подавали никаких признаков жизни. Но только не Вера Леблан. «Дайте мне воды», – произнесла она голосом, достойным театральных подмостков. Волонтеры, пытавшиеся обмахивать пациентов кусками картона, обернулись и посмотрели на нее. Марк увидел пластмассовую бутыль с кентвудской водой объемом в пять галлонов, которая, вероятно, предназначалась для медперсонала. Подойдя к ней, он наполнил чашку, решив, что необходимость бороться с обезвоживанием сейчас перевешивает риск того, что мать, которой было трудно глотать, могла захлебнуться. «О, у воды такой приятный вкус, – с чувством произнесла Вера, опустошив чашку. – Еще воды! Еще!» Какая-то женщина-врач раздраженно велела медсестре дать Вере лекарство, чтобы ее успокоить, но медсестра к ней так и не подошла.

Марк и Сандра принялись обсуждать, что им делать с Верой. Топлива в баках тех двух аэроглиссеров, с которыми Марк и Сандра прибыли в Мемориал, оставалось совсем немного. К тому же их хозяева от кого-то услышали, что люди якобы стреляют в спасателей. Эти двое мужчин, живших где-то в луизианских болотах, не планировали возвращаться в больницу в четверг, несмотря на то что в Мемориале еще оставались сотни людей.

Помощь, обещанная мужчиной с портативной рацией, так и не пришла. Он сообщил Сандре Леблан, что вертолетов в тот день больше не будет.

Супруги Леблан не представляли, куда переправить Веру. Но они знали, что хуже, чем еще одна ночь в Мемориале, ничего быть не могло, поэтому решили переместить ее на первый этаж, а затем погрузить в один из двух аэроглиссеров, которые привели в больницу.

Супруги ухватились за концы простыни и попытались поднять пожилую женщину. Но средняя часть простыни начала провисать, складывая ее тело пополам. Они попробовали взяться за простыню по-другому. Тут к ним подошли несколько врачей и сказали, что они не могут забрать Веру. «Черта с два не можем, – ответила Сандра. – Или помогайте, или валите отсюда».

Поначалу Сандра думала, что врачи беспокоятся за пациентку. Но на самом деле – и в этом состояла горькая ирония ситуации – медики не хотели, чтобы Вера покидала больницу, поскольку они решили, что ничем больше не могут ей помочь. Или, может, докторам не понравилось, что больная, которую они собирались эвакуировать одной из последних, нарушает очередь?

Супруги Леблан крепче взялись за края простыни, на которой лежала Вера, и с помощью двух волонтеров понесли ее к пандусу приемного отделения. С довольным видом, словно королева, путешествующая в паланкине, та по пути что-то оживленно говорила. Затем ее приподняли над краем пандуса в том месте, где рабочие сняли пластиковую панель ограждения. «Я в лодке!» – громко объявила Вера, когда ей на голову надели наушники.

Прежде чем уехать из больницы, Сандра Леблан должна была сделать еще кое-что. Вернувшись в здание Мемориала, она вскоре вышла оттуда в обществе здоровенного больничного охранника и вместе с ним направилась к аэроглиссеру. Он был одним из тех, кто помогал Сандре грузить пациентов в лодки в тот день. Охранник отчаянно хотел выбраться из Мемориала. И Сандра предложила ему помочь.

* * *

После того как из Мемориала увезли ходячих больных, на бетонном пандусе приемного покоя остались еще примерно две дюжины пациентов из первой группы. Они продолжали ждать своей очереди на спасение, сидя в инвалидных креслах.

Питание, питье, удаление отходов жизнедеятельности. Карен Уинн и Джина Избелл вместе с другими медиками старались сделать все возможное для удовлетворения хотя бы базовых потребностей пациентов. Медицинское обслуживание по большей части им уже не предоставлялось.

Одна частично парализованная пациентка страдала диареей. Время от времени Уинн увозила ее в инвалидном кресле в темное помещение реанимационной палаты, затем, светя себе фонариком, отыскивала бутылки со стерилизованной водой и физраствором. Потом она возвращалась, откладывала в сторону фонарик и помогала грузной женщине принять вертикальное положение, чтобы ее подмыть.

Уинн и Избелл периодически перерывали все подсобные помещения – им очень нужны были судна – и меняли больным подгузники. Когда у того или иного пациента возникало желание справить малую или большую нужду, его, словно занавеской, закрывали простыней, чтобы обеспечить хотя бы иллюзию уединения. Впрочем, сделать это успевали не всегда – подчас организм больного требовал своего быстрее, чем медсестры успевали оказаться рядом. В одном из таких случаев Карен Уинн пришлось закрывать пациента от посторонних взглядов просто куском картона.

Санузлы в больнице находились в ужасающем состоянии. Людям, однако, ничего не оставалось, как продолжать пользоваться засорившимися туалетами. В результате фекалии оказывались на полу. Ни о какой уборке не могло быть и речи. Весь энтузиазм волонтеров у порогов санузлов разом улетучивался.

От мысли о том, что ей вскоре придется посетить туалет, у Джины Избелл сразу же пропали и голод, и жажда. В какой-то момент ей довелось сопроводить до санузла старшую сестру одной из пациенток. Когда Джина вернулась за ней, оказалось, что женщина куда-то исчезла. Избелл, стараясь действовать как можно быстрее, попробовала поискать ее в темном, забитом людьми коридоре. В конце концов Джина ее нашла: кто-то вел ее прочь от больничной двери, через которую женщина пыталась выйти на улицу. «Это моя, – сказала Джина Избелл. – Я как раз ее ищу. Давайте я ее заберу».

Кто-то из медсестер рассказал, что эта женщина пережила холокост и с годами все больше утрачивала связь с реальностью, почти не понимая, где находится. Несколько раз она становилась виновницей неприятных инцидентов. Однажды, находясь на пандусе приемного отделения, она сказала: «Я должна вытащить отсюда мою сестру», – и с этими словами сдвинула рычажок, блокирующий колеса инвалидного кресла, в котором ее сестра дожидалась эвакуации. Кресло покатилось по наклонной поверхности вниз, прямо в частично затопившую пандус воду. Бросившись вперед, Джина Избелл успела остановить кресло. Но сестра пациентки стала раз за разом повторять этот трюк. «Вы меня просто убиваете!» – сказала ей Джина. Карен Уинн как-то в самый последний момент остановила женщину, когда та пыталась выбраться из больницы на улицу, держа в руках историю болезни своей сестры.

Когда наступил вечер и лодки покинули Мемориал, Избелл и Уинн из соображений безопасности вкатили пациентов на инвалидных креслах в вестибюль первого этажа. На ночь больных устроили на складных койках и носилках. Святой отец Джон Марси пришел и предложил провести короткую службу. Пожилая женщина, та самая старшая сестра одной из пациенток, которая создала персоналу немало проблем, замахнувшись на него тростью, на которую опиралась при ходьбе, поинтересовалась: «А почему это вы оказались в таком месте?» «Потому что меня послал сюда Господь», – ответил больничный священник. Тогда женщина замахнулась тростью на одну из сиделок. Вероятно, она думала, что должна защищать свою сестру. Какой-то охранник забрал у нее трость.

Один пациент отказался покидать на ночь инвалидное кресло. Он хотел утром стать первым в очереди на эвакуацию и решил, что если к этому времени будет уже полностью готов, то это даст ему преимущество.

Не только пациенты боялись оставаться в больнице. Солдаты Национальной гвардии и полицейские на ночь покинули Мемориал. Многие чувствовали опасность, которая таилась в наступающей темноте. Некоторые сотрудники, жившие в приходе Сент-Бернард, опасаясь, что их дома затопит, перевезли оттуда на хранение целые арсеналы огнестрельного оружия. Главный администратор Мемориала Рене Гу лично раздал оружие сотрудникам охраны и тем членам обслуживающего персонала, которые помогали охранять входы.

Карен Уинн пошла сказать медсестрам реанимационного отделения, что для присмотра за примерно 115 остававшимися в больнице пациентами Мемориала и отделения «Лайфкэр» потребуется новая смена сотрудников. Предвидя это, медсестры, хотя и проработали перед этим целый день, перетаскивая больных и обмахивая их картонками, уже изъявили готовность взять на себя пациентов, размещенных в вестибюле второго этажа. Говоря своим подчиненным, что она видела их труд и гордится ими, Карен Уинн не смогла сдержать слез и расплакалась. После этого она ненадолго выскользнула на улицу, за пределы больницы. Тяжелый, влажный воздух трудно было назвать свежим, но все же в нем время от времени ощущался едва заметный ветерок.

В сгущавшейся темноте Уинн смотрела на Клара-стрит. Ее взгляд скользнул по затопленной автомобильной парковке на другой стороне улицы и задержался на здании амбулаторного онкологического центра. Ее поразило, что в окнах здания горит свет.

Это просто свет, сказала она себе. Здание было сравнительно новым, и в нем, должно быть, система электроснабжения была устроена иначе, чем в Мемориале. Вероятно, там генераторы еще работали. Придя к этому выводу, Карен стала думать о чем-то другом и вскоре вообще забыла о своем открытии.

Администратор приемного отделения стоял на пандусе неподалеку от Карен. Примерно в восемь вечера у него зазвонил мобильный. Это был представитель руководства «Тенет» из штаб-квартиры в Далласе. Он пытался связаться с главным администратором Мемориала, чтобы сообщить, что комания отправляет в больницу спасателей и все должны быть готовы покинуть Мемориал в семь утра в четверг. Карен трудно было в это поверить.

* * *

В Далласе десятки сотрудников «Тенет» изо всех сил пытались оказать хоть какую-то помощь шести принадлежавшим компании больницам, которые располагались вблизи побережья Мексиканского залива и пострадали от урагана. Первый этаж штаб-квартиры компании был полностью отдан для размещения огромного количества телефонов и компьютеров, за которыми сидело множество сотрудников разных департаментов. Но у них было слишком мало опыта в управлении спасательными операциями в условиях стихийных бедствий.

Рано утром в среду региональный директор по развитию бизнеса «Тенет» Майкл Арвин и его коллеги не смогли связаться с сотрудниками Мемориала и еще одного новоорлеанского лечебного учреждения, которое также оказалось в зоне затопления. Тогда они начали обзванивать представителей властей в надежде получить какую-то информацию.

Им удалось достаточно откровенно побеседовать с Синтией Мэтерн, толковым специалистом в сфере управления больницами, к тому же имевшей опыт службы в армии. Она сидела в лабиринте из столов в здании мэрии Нового Орлеана. Муниципальное здание было превращено в оперативный центр управления в чрезвычайных ситуациях, но и оно само было окружено водой глубиной в несколько футов. Во всех кабинетах постоянно звонили телефоны, группы людей, как в гражданской одежде, так и в самой разной униформе, сновали по коридорам, то и дело собираясь в одном из залов на очередное совещание.

Задачей Мэтерн было собирать информацию о том, что происходит в больницах и домах престарелых региона, и передавать эти сведения представителям властей, организующим поисково-спасательные мероприятия. Обычно же она занималась проблемами биотерроризма и координировала усилия по подготовке к отражению этой угрозы в местных лечебных учреждениях. Ее должность была создана после событий 11 сентября и рассылки конвертов со спорами сибирской язвы в сентябре и октябре того же 2001 года. Лишь незадолго до урагана федеральная программа была расширена и началось финансирование мероприятий по подготовке к природным катастрофам. Это стало несколько запоздалым признанием того факта, что такие катастрофы случаются гораздо чаще, чем атаки биотеррористов.

Мэтерн принимала участие в учебном семинаре «Ураган «Пэм», и сейчас ей просто не верилось, что он состоялся лишь на предыдущей неделе. А всего через два дня после него она на полях какой-то брошюры, полученной на семинаре, торопливо написала слово «Катрина». Как раз тогда стало известно, что на Флориду надвигается ураган и что он перемещается над Мексиканским заливом в западном направлении. Однако, когда ее спросили, что нужно будет делать, если «все больницы в зоне действия урагана превратятся в острова», Мэтерн и представить себе не могла, что очень скоро именно так и произойдет и что она, по сути, приняла участие в генеральной репетиции перед трагедией. «Каких пациентов следует эвакуировать в первую очередь? А во вторую? Или же вы будете вывозить преимущественно тех, кто гарантированно выдержит транспортировку?» Все эти вопросы, которые она совсем недавно читала на листках бумаги, передаваемых из зала, теперь остро стояли в реальной жизни.

Мэтерн было известно, что никаких специальных планов эвакуации людей из больниц Нового Орлеана на случай урагана не разрабатывалось. Если какая-то организация и занималась этим, Мэтерн об этом ничего не знала. Авторы сценария семинара «Ураган «Пэм» исходили из того, что ресурсы для эвакуации по воздуху будут весьма ограниченными и, по крайней мере, в первые пять дней будут брошены на спасение людей, загнанных водой на деревья и крыши собственных домов. Что же касается больниц, то оставшимся в них следовало быть готовыми дожидаться помощи в течение семи дней. Эта цифра удивила Мэтерн, поскольку раньше речь шла о трех днях, но больницы уже давно получили инструкции, согласно которым должны были сами максимально обеспечить себя всем необходимым.

Когда во вторник Мэтерн узнала, что, по крайней мере, две больницы лишились электричества, она сразу решила, кто поможет их обитателям. Она связалась с Береговой охраной и Национальной гвардией и поинтересовалась, могут ли они заняться спасением пациентов и медработников, отрезанных наводнением от внешнего мира.

Один из тех военнослужащих, с кем ей удалось переговорить, заявил, что и больные, и врачи находятся в прочных надежных зданиях и что у них имеется достаточно припасов. Мэтерн никак не ожидала, что ей придется кого-то убеждать в необходимости эвакуировать людей. «Но у них нет электричества! – резко возразила она. – Без него невозможно лечить пациентов и заботиться о них».

Мэтерн заметила, что после этого люди в командном центре стали ее избегать. Она знала, что нарушила некий кодекс, согласно которому все, кто имел дело с чрезвычайными ситуациями, должны всегда сохранять хладнокровие. Ей вдруг пришло в голову, что в Национальной гвардии заранее смирились с тем, что какая-то часть людей, оказавшихся в зоне наводнения, погибнет. Они тоже ощущали собственную беспомощность и проводили собственный страшный триаж.

Местная авиабаза Береговой охраны, где размещались вертолеты, была серьезно повреждена ураганом. Ветром сломало радиоантенну. Генераторы базы последовательно переходили из рабочего состояния в нерабочее, затем в стадию ремонта – и дальше по кругу. Телефонные линии были повреждены, так что персонал базы мог общаться с вышестоящим руководством только по спутниковой связи и сотовым телефонам. При этом старые аппараты «Некстел» работали, а новые, «Трео», нет.

По всем этим причинам действовать в рамках обычной процедуры приказов и их исполнения было невозможно. К тому же командование не торопилось ставить перед подчиненными конкретные задачи и даже еще не разделило город на секторы, чтобы разработать более или менее внятный план спасательных операций. Учитывая, какое огромное множество людей подавало сигналы бедствия с крыш домов, размахивая простынями и полотенцами, вертолетчики подразделений быстрого реагирования Береговой охраны, которые имели возможность переговариваться друг с другом в воздухе, работали независимо, сами устанавливали приоритеты и зачастую спасали людей, которые первыми оказывались в их поле зрения.

К утру среды, когда до Мэтерн дозвонился старший региональный вице-президент «Тенет» Боб Смит, она успела прийти к выводу, что если и есть надежда на быструю эвакуацию обитателей больниц, то ее можно провести только посредством «частных ресурсов».

Боб Смит выслушал Мэтерн с недоверием. У его компании не было опыта в организации спасательных операций. Самолет не мог сесть на крышу больницы, а вертолетов у «Тенет» не имелось. Не оказалось у компании и заранее подготовленного плана действий на случай стихийного бедствия. Смит и его коллеги все еще занимались обустройством оперативного штаба в конференц-зале на первом этаже – сделать это им посоветовал в телефонном разговоре главный врач местного филиала, имевший опыт службы в Национальной гвардии. Он разговаривал со Смитом по громкой связи, находясь в отпуске в Орегоне. Пока он этим занимался, жена ушла на пляж без него.

Разговаривая с Мэтерн, Смит делал пометки в блокноте. «Лодки, – написал он. Затем добавил: – Рыбные ресурсы и животные». Под этим имелся в виду Департамент охраны рыбных ресурсов и диких животных. Эта организация, предположила Мэтерн, должна была располагать целой флотилией плоскодонных лодок для передвижения по болотам, которые можно было бы использовать в сложившейся ситуации. «Платформы для высадки, понтонные лодки», – добавил к своим записям Смит.

От Мэтерн он узнал, что материнская компания больницы Тулейнского университета, «Хоспитал корпорейшн оф Америка», конкурирующая с «Тенет», для эвакуации своих больных начала нанимать частные вертолеты – еще во вторник, когда стало ясно, что город оказался в зоне наводнения. Закончив разговор с Мэтерн, Смит связался со штаб-квартирой «Хоспитал корпорейшн оф Америка», чтобы посоветоваться. Ее руководство пожелало ему успеха. Заключение контрактов с компаниями, владеющими частными вертолетами, и переброска машин в зону бедствия требовали времени, а проблемы со связью в Новом Орлеане наверняка еще больше усложнили бы этот процесс.

Смит лихорадочно размышлял над тем, как начать процесс организации воздушного моста. Майкл Арвин рассказал ему о телефонном звонке во вторник вечером от представителя компании в пригороде Далласа, занимающейся воздушными перевозками. Звонивший предложил помощь. «Свяжитесь с ними», – сказал Смит Арвину.

Тем временем другие члены руководства «Тенет» пытались убедить власти, что людей из Мемориала и других отрезанных наводнением больниц компании нужно эвакуировать в первую очередь. Во всех организациях, куда они обращались, казалось, были рады возможности куда-нибудь их перенаправить. Кто-то в аппарате сенатора штата посоветовал им обратиться к губернатору Кэтлин Бланко и в центры «Медикэр» и «Медикейд». Но в этих центрах чиновников «Тенет» направили к главе соответствующей больничной ассоциации. Эта ассоциация, а именно Федерация американских больниц, сослалась на Министерство здравоохранения и социальных служб, а там, в свою очередь, на ту же Федерацию, на Американскую ассоциацию больниц, а заодно и на Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях. Миллиардер Росс Перо, чей сын бы подрядчиком «Тенет», посоветовал ее руководству обратиться в Береговую охрану и Военно-морские силы. Получалось, что конкретной ответственности за решение проблемы не нес никто. Все лишь показывали пальцами друг на друга – точно так же, как было в 1920-х годах, когда Новый Орлеан тоже затопило в результате наводнения.

Еще большую сумятицу во все происходящее вносил тот факт, что системы связи на федеральном и местном уровнях не были функционально совместимы, так же как не были совместимы городские системы электроэнергии в 1927 году. Городская компания коммунальных услуг тогда не смогла в аварийном порядке подать электричество на насосную станцию, потому что она работала на другой частоте. Помимо этого, программное обеспечение, которое власти пытались использовать при организации спасательных работ и других мероприятий по ликвидации последствий урагана и наводнения, не сортировало информацию таким образом, чтобы ею можно было поделиться с другими. Разные организации имели разные эвакуационные списки, что, возможно, и объясняло, почему Мемориал оказывался то в первой, то во второй, то в последней очереди на вывоз больных и персонала. Бюрократические барьеры ставили в тупик топ-менеджеров «Тенет» и сеяли среди них настоящую панику. «Мы в отчаянном положении и нуждаемся в помощи Военно-морских сил!!!! – написал Майкл Арвин в электронном письме одной женщине в Калифорнии, прося ее обратиться за помощью к знакомому адмиралу. – Нас футболят от Береговой охраны к ВМС и обратно». «Адмирал Майк вышел в отставку …» – ответила та.

Во вторник вечером в чрезвычайном штабе в Батон-Руж Мемориал якобы перевели в список объектов первоочередной эвакуации. Однако в среду утром Мэтерн, работавшая в оперативном центре управления в чрезвычайных ситуациях в Новом Орлеане, сообщила Бобу Смиту, что в ее списке на эвакуацию, содержащем восемь местных больниц, Мемориал стоит на последнем месте. Позже руководители «Тенет» выяснили, что существовал еще один список, которым руководствовались в ведомстве здравоохранения штата. В нем Мемориал был на шестом месте из семи.

«Эвакуация проходит МЕДЛЕННО, – написал некий чиновник в электронном письме, адресованном представителям штата Луизиана в конгрессе, до которых дошли сообщения об отчаянном положении пациентов больниц. – Пожалуйста, попросите ваших людей проявить терпение».

Если верить этому письму, тяжелых больных «вывозили в первую очередь». Пациентов, находящихся в критическом состоянии, якобы эвакуировали из Мемориала еще во вторник вечером. В послании также говорилось: «Попавшие в зону наводнения больницы, в которых вышли из строя электрогенераторы, эвакуируют ПЕРВЫМИ». По всей вероятности, информация о том, что Мемориал остался без электроснабжения еще часов за двенадцать до того, как было написано это письмо, дошла далеко не до всех представителей власти. И это притом, что уже упоминавшийся высокий мужчина, представившийся сотрудником Министерства здравоохранения Луизианы, пробыл на территории больницы целый день.

Топ-менеджеры «Тенет», большинство из которых не связывались в больницей с предыдущего вечера, в своих призывах о помощи ни разу не упомянули о том, что в Мемориале нет электричества. Хотя могли бы об этом догадаться по внезапному прекращению электронной коммуникации и на основании слов Сандры Кордрэй о том, что Мемориал вот-вот останется без электроэнергии.

Один из руководителей «Тенет» написал главному юрисконсульту компании:

Главный приоритет для нас в последние два дня – эвакуация нашей больницы… По какой-то причине никто не хочет помочь нам в этом вопросе. У нас в Мемориале 2000 человек (в том числе 150 пациентов), но, похоже, это никого не волнует. Нам нужна любая возможная помощь для решения этой проблемы.

Самой беспомощной оказалась ключевая организация, курирующая вопросы здравоохранения и медицинской помощи. В федеральном Министерстве здравоохранения и социальных служб имелся официальный координатор, полномочия которого распространялись на пять штатов, включая Луизиану. Однако женщина, занимавшая эту должность, за четыре месяца после своего назначения ни разу не посетила штат, не пообщалась с людьми, отвечающими за оказание неотложной медицинской помощи, и даже не поучаствовала в недавнем семинаре и тренировочных мероприятиях под общим названием «Ураган «Пэм». И тем не менее власти Луизианы требовали, чтобы ситуацию взяли под контроль на федеральном уровне.

Когда один из служащих корпорации «Тенет» обратился к координатору Министерства здравоохранения, чтобы узнать, как можно попасть в зону бедствия, та направила его в Ассоциацию больниц Луизианы. А попытка сотрудника «Тенет» обратиться к заместителю министра привела лишь к тому, что ему пообещали передать его просьбу в Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях.

Чиновники Минздрава не только были не в состоянии оказать хоть какую-то помощь, но и сами просили о ней. Представители «Тенет» в первой половине дня приняли участие в телефонной конференции министра здравоохранения Майкла О. Левитта с руководителями больниц по всей стране. Левитт просил больницы выделить лекарства и медицинский персонал, чтобы развернуть полевые госпитали в районах, которые оказались в зоне бедствия.

Конференция разозлила одного из чиновников «Тенет». «Полевые госпитали – это, конечно, здорово, но мы не можем вывезти людей, – написал он главе Федерации американских больниц Чарльзу Н. Кану-третьему и попросил его немедленно организовать телеконференцию с Минздравом. – Сегодняшний день стал полным фиаско. Не знаю, как можно выразить это яснее».

«Федеральное Министерство здравоохранения не главный игрок в этом деле, – ответил Кан. – Нужно заставить их поторопить своих местных представителей и Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях. Я сейчас этим занимаюсь».

Финансовый директор корпорации «Лайфкэр» тоже участвовал в телефонной конференции с федеральным Министерством здравоохранения. «Лайфкэр», как и «Тенет», никак не могла решить вопрос с вывозом пациентов в безопасное место. Старший вице-президент Дюбуа большую часть дня в среду провела в попытках установить местонахождение четырех пациентов «Лайфкэр», которых рано утром эвакуировали из Мемориала на вертолетах Береговой охраны. Она хотела поместить их в другие лечебные учреждения корпорации.

Для транспортировки пациентов, вывезенных из Мемориала, и еще одной больницы «Лайфкэр», расположенной рядом с аэропортом Нового Орлеана (местность вокруг нее не была затоплена, но имелись проблемы с электроснабжением), Дюбуа хотела использовать машины «Скорой помощи» компании «Лоун стар эмбьюланс», которая базировалась в Техасе и с которой у «Лайфкэр» был заключен договор. Дюбуа попыталась добиться разрешения на въезд автомобилей в Новый Орлеан, но ей это не удалось. Она посоветовала сотрудникам «Лайфкэр» в Мемориале при первой возможности отправить пациентов любым видом транспорта, который будет предложен им властями. С большим сожалением она узнала о том, что лодки, которые перевозили из Мемориала четверых пациентов и семерых сотрудников «Лайфкэр», сели на мель на углу Наполеон-авеню и Сент-Чарльз-авеню. Вечером она пыталась послать кого-нибудь им на помощь и с этой целью много раз звонила в штаб Береговой охраны и координатору Ноксу Андрессу, который, как она думала, был сотрудником Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях.

Вечером глава Федерации американских больниц Чарльз Кан отправил письмо некоему чиновнику Министерства здравоохранения. В нем он, в частности, написал: «Ситуация такова, что ее экстренность невозможно преувеличить». В своем послании он перечислил самые острые потребности больниц региона, но при этом не упомянул несколько не входивших в Федерацию лечебных учреждений, в том числе самый крупный в Новом Орлеане медицинский центр – Благотворительную больницу. В письме Кана также ничего не говорилось о том, как плачевно обстоят дела с электроснабжением многих больниц. Что же касается описанной Каном ситуации на территории Мемориала, приведенные им данные устарели как минимум на сутки.

Переговоры Майкла Арвина, находившегося в штаб-квартире «Тенет» в Далласе, с частной компанией, которая занималась воздушными перевозками, оказались плодотворными. Компания начала собирать вертолеты для отправки их в Новый Орлеан утром в четверг. Хотя это были самые обыкновенные вертолеты, которые обычно использовались для решения самых разных задач, в том числе для борьбы с пожарами, чиновники «Тенет» стали называть их «вертолетами «Скорой помощи».

Менеджеры «Тенет», пытаясь получить разрешение на полеты, объясняли представителям властей, что собираются спасать собственных пациентов. Но при это добавляли, что им необходима помощь и в эвакуации «800 местных жителей», укрывшихся от стихии в Мемориале. «Нам необходимо вывезти местных жителей из больницы на лодках», – написал вице-президент «Тенет» в письме, адресованном аппарату сенатора от Луизианы Мэри Лэндрю. Лэндрю в ответ предложила от имени больниц обратиться к губернатору – это был еще один участник игры в телефонный футбол.

Представители «Тенет», казалось, были очень озабочены безопасностью Мемориала. «Когда мы общались в последний раз, было ясно, что у них имеются проблемы с безопасностью из-за местных жителей, – написал Боб Смит из «Тенет» офицеру ВМС США. – Это доводит ситуацию до критической точки».

Компания «Тенет» распространила самую свежую информацию для менеджеров по связям с общественностью – с указанием, что ее необходимо разместись на веб-сайтах всех больниц в зоне бедствия. Информация была короткой: «В Новом Орлеане введено военное положение». Но это была неправда, как и ранее переданное сообщение об этом по радио.

В среду вечером, в то самое время, когда сотрудник «Тенет» дозвонился в Мемориал администратору приемного отделения, а Карен Уинн, стоя на пандусе, рассеянно смотрела в пустоту, появились хорошие новости. Подробности не сообщались, однако «Тенет» стало известно, что Департамент охраны рыбных ресурсов и диких животных Луизианы направит в больницу лодки.

Около десяти вечера частная компания воздушных перевозок подтвердила, что получила от «Тенет» подписанные тексты контрактов на предоставление полудюжины вертолетов разных габаритов. Они, говорилось в сообщении, будут переброшены из разных регионов и начнут прибывать в Мемориал рано утром в четверг. Первая машина должна была прибыть не позднее шести утра.

А вот новость, пришедшая в «Тенет» из Мемориала, была, мягко говоря, нерадостной. Вице-президент компании Боб Смит коротко изложил суть сообщения, полученного, как он сказал, по коротковолновому радио: «У них 115 пациентов, 30 лежачих и более 40 в инвалидных креслах. 60 человек находятся в тяжелом состоянии и могут умереть в течение ближайших 24 часов».

Региональный директор по развитию бизнеса «Тенет» Майкл Арвин, тесно контактировавший с больницей, поделился аналогичными выводами с сотрудниками компании, выразившими готовность помочь с организацией эвакуации:

Условия в Мемориале быстро ухудшаются. За ночь мы можем потерять от 30 до 45 пациентов. На улицах города хозяйничают мародеры, а система безопасности больницы не дает надежной защиты. Теперь наша первейшая задача – вывезти из Мемориала всех пациентов и медработников, а также их родственников.

Глава 7

Среда, 31 августа 2005 года, ночь

Главная медсестра отделения реанимации Карен Уинн, лежа у операционной в коридоре восьмого этажа рядом со спящей дочерью-подростком, никак не могла уснуть. Было невыносимо жарко, страшная духота практически не позволяла дышать. Тишину нарушало лишь жалобное бормотание пожилой женщины, подруги отца одной из медсестер отделения реанимации. «Нам никогда отсюда не выбраться, – бубнила она. – Мы все здесь умрем».

Карен опасалась, что бормотание женщины разбудит дочь. Еще больше она боялась, что, если его услышат другие лежащие неподалеку люди, по этажу начнет распространяться паника. Возможно, маленькое зерно страха и так сидит у них в мозгу, думала Карен, но нельзя дать ему развиться и превратиться сначала в желудь, а затем и дубовое дерево. Уинн встала и отвела женщину на лестницу в надежде, что она, посидев там немного, успокоится.

Пол был усыпан осколками стекла, а Уинн второпях забыла обуться. Усталость притупила не только ее эмоции, но и восприятие действительности. Через открытые окна она услышала, что на улице за пределами здания что-то происходит. До нее донеслись звуки какого-то движения, голоса, странно звучавшие в темноте над поверхностью затопившей улицы воды.

Когда Карен вернулась на свой матрас, у нее вдруг возникло ощущение, что перепуганная женщина права. Похоже, те, кто остался в Мемориале, так и не смогут из него выбраться. Однако мысль о спящей рядом дочери помогла Карен выбросить сомнения из головы. Они выберутся. Они должны выбраться.

Этажом ниже, где располагалось отделение «Лайфкэр», из разбитых окон открывался вид на разрушенный город. Откуда-то доносились звуки выстрелов, крики и завывания сирен. Сотрудники больницы, уверенные, что в нее уже кому-то удалось проникнуть, заблокировали на ночь лестничные пролеты.

Незадолго до полуночи медсестра с помощью шприца ввела дозу седативного препарата в капельницу пациентки Уильды Макманус, которой это лекарство прежде не назначали: ее дочь Анджела предупредила, что однажды у Уильды была на него необычная реакция и вместо того, чтобы успокоиться, она, наоборот, стала проявлять тревожность.

Макманус лежала на кровати у двери, недалеко от сестринского поста. Рядом с ней никого не было – и это было нехарактерно. Около полудня среды она, если судить по записям в истории болезни, находилась «на пути на вертолетную площадку», но в итоге так и осталась лежать на седьмом этаже. Весь день Анджела, постоянно находившаяся рядом с ней, просила, чтобы кто-то из врачей отменил существующее в отношении ее матери распоряжение о непроведении реанимационных мероприятий, но так ничего и не добилась.

Анджела была голосом и защитницей своей матери. Уильда долгое время работала менеджером службы информации в Благотворительной больнице. Она была первым человеком, которого видели посетители, проходя под фигурным металлическим козырьком в вестибюль, оформленный в стиле ар-деко. Уильда все еще не утратила способности широко и любезно улыбаться, но разобрать, что она говорит, было нелегко из-за перенесенного ею инсульта и действия некоторых лекарств, которые не лучшим образом влияли на мозг. В ее документах на госпитализацию в Мемориал было указано, что «дочь будет постоянно находиться рядом с матерью». Анджела ушла с работы и больше года полностью посвящала себя заботам об Уильде. Ее самоотверженности не было предела. Уход за матерью и забота о том, чтобы окружающие уважали ее человеческое достоинство, стали для Анджелы главными жизненными приоритетами.

Проводить дни и ночи на койке или складном стуле, под никогда не гаснущими больничными лампами дневного освещения, когда человека к тому же то и дело будят ночью, когда ему раз за разом приходится принимать решения, которые, по сути, означают выбор между жизнью и смертью, и при этом на него градом сыплются результаты анализов и прочих тестов – все это огромный стресс, который кого угодно может выбить из колеи. Жизнь в больнице настолько отличается от обычной жизни, что обитатель лечебного учреждения, выходя на улицу, порой невольно удивляется тому, что люди вокруг улыбаются, смеются и ведут себя беззаботно.

Хотя Анджеле Макманус было трудно смириться с мыслью, что ее семидесятилетняя мать скоро умрет, нельзя сказать, что она действовала безрассудно. Получив подробные консультации у специалистов по инфекционным заболеваниям, в день, когда начался ураган и симптомы болезни, от которой страдала Уильда, усилились, Анджела сделала важный выбор. Она отказалась от операции, поскольку было ясно, что больница вот-вот лишится электричества и тогда операционная будет зависеть от работы резервных генераторов. Она также согласилась с тем, что, если у ее матери откажут сердце или легкие, будет бессмысленно пытаться реанимировать ее с помощью электрошока или искусственного дыхания. Все эти процедуры вряд ли имели бы результат, когда речь шла о тяжелом хроническом заболевании. Но Анджела вовсе не собиралась сидеть сложа руки и смотреть, как ее мать умирает. Она считала, что даже в ситуации, когда Уильда не могла быть активной, как раньше, следовало ценить каждый день и час ее жизни. Анджела была убеждена, что ее мать до последнего момента должна ощущать, что о ней заботятся. И еще – что она до самой последней минуты должна иметь все до единого шансы на выживание, которые предоставляет современная американская медицина.

Всю среду мать и дочь наблюдали за тем, как десятки других больных, завернутых в простыни, словно в коконы, несли мимо них в сторону лестницы. Несколько раз медсестры возвращались обратно в слезах, и об их причине нетрудно было догадаться: это означало, что больной, которого перемещали на вертолетную площадку или пандус приемного отделения, умер по дороге.

За весь день Уильда ни на сантиметр не приблизилась к вертолетной площадке, но она слышала рокот двигателей и шум винтов и ощущала запах авиационного топлива. Хотя дорога на вертолетную площадку была нелегкой – пять этажей по лестнице вниз, потом в гараж через дыру в стене резервной подстанции, подъем по эстакаде и еще три этажа вверх по неудобным металлическим ступеням, – из окна коридора она представлялась такой близкой и доступной, что казалось, будто до нее рукой подать.

В коридоре работало радио. По нему передавали новости, которые вызывали у сотрудников «Лайфкэр» серьезную тревогу: ведущие рассказывали о захватах заложников, о массовых побегах заключенных из тюрем, о том, что кто-то обстрелял полицейских. По словам члена муниципального совета прихода Джефферсон, граничащего с Новым Орлеаном, банды мародеров, вооруженные автоматами «АК-47», захватывали почтовые автомобили и грузили в них награбленное. Заместитель шерифа в прямом эфире заявил, что видел акулу, плавающую в воде вокруг одного из отелей, – впрочем, он не был в этом уверен, возможно, это была не акула, а какой-то обломок, по форме напоминающий акулий плавник.

«Голод, гнев и ярость нарастают среди людей, лишенных всего. Когда люди лишены всего, они приходят в раздражение и становятся склонными к насилию, – заявил глава прихода Джефферсон Аарон Бруссар, призывая губернатора отправить в районы бедствия хорошо вооруженные отряды полиции. – В такой ситуации начинают проявляться животные инстинкты, потому что людям не хватает еды, у них нет крыши над головой и комфортной среды обитания».

Дэйв Коэн, ведущий крупнейшей новоорлеанской радиостанции, осудил факты мародерства в ходе свободного от рекламы радиомарафона, в эфир которого можно было звонить. Его транслировали все радиостанции юго-востока Луизианы. «Ситуация настолько серьезна, что полиция штата направила в районы бедствия спецподразделения – две оперативные группы. […] Губернатор все прояснил и расставил точки над «i», – заявил Коэн. – Новый Орлеан пора полностью эвакуировать».

На станцию начали звонить чиновники и местные жители. Люди останавливались рядом с импровизированной студией, развернутой в подвале оперативного штаба недалеко от Нового Орлеана. Два гостя студии назвали тех, кто оставался в городе, зомби. Коэн описал их как «блуждающую без определенной цели человеческую массу».

«Это похоже на фильм «Ночь живых мертвецов», – заявил Оливер Томас, глава городского совета Нового Орлеана. – Посмотрите в глаза этим людям – они находятся в состоянии сильнейшего стресса, их мучают голод и жажда. Губернатор потребовал прислать вооруженное подкрепление». Организованные банды преступников, целые орды злоумышленников, по словам Томаса, казалось, только и ждали урагана, чтобы начать врываться в дома и творить беззаконие. «Я слышал, как одна леди сказала, что это, наверное, похоже на Содом и Гоморру».

На некоторых медработников «Лайфкэр» на седьмом этаже эти разговоры, похоже, произвели сильное впечатление. Так, во всяком случае, показалось Анджеле Макманус, когда она услышала, как люди выкрикивали что-то вроде: «О боже, это конец света!» Медсестры, вслух беспокоясь о собственных детях, бегали по коридорам в поиске мест, где сотовые телефоны работали бы более или менее стабильно, и старались дозвониться до родственников. Закрытый в палате пудель медсестры, приставленной к Уильде Макманус, без конца лаял. «Заткни этого пса!» – попросила Уильда дочь. У самой Анджелы сильно чесались глаза и першило в горле – у нее была аллергия на животных. Какой-то кот, которого до этого держали в душевой кабине, умудрился оттуда выбраться. Пудель бросился за ним и загнал в узкую щель между стеной и клеткой. Анджела невольно подумала, что медсестра, опасаясь, что оставленную без присмотра собаку усыпят, наверное, тратила на кормление и поглаживание пуделя больше времени, чем на заботу об Уильде. Она не раз слышала, как медсестры спорили между собой о том, чья очередь подавать судна и утки и подмывать пациентов в страшной жаре.

Измученная Анджела, страдая от головокружения, беспокоясь о судьбе родственника, жившего недалеко от дамбы, тем не менее находила в себе силы, чтобы самостоятельно ухаживать за матерью. Она покормила Уильду через специальную трубку, сменила калоприемник, а когда у женщины поднялась температура, осторожно ощупала ее спину и ягодицы. Кожа Уильды была влажной от пота и выделявшейся из раны жидкости. Проточной воды в здании не было, поэтому как следует обмыть женщину было невозможно. Анджеле потребовалось несколько часов, чтобы найти медсестру, которая согласилась помочь ей обтереть Уильду спиртом, вытереть ее насухо и поменять повязку. Все время, пока продолжались эти процедуры, Анджела пела, разговаривала с матерью и вместе с ней молилась. Уильда очень любила читать вслух «Отче наш» и двадцать третий и девяносто первый псалмы. До урагана она не раз делала это, и персонал «Лайфкэр» собирался послушать ее, словно она была священником. Они даже называли это «сходить в церковь». Потом Анджела случайно услышала, как медики жалуются друг другу, что не смогут покинуть больницу до тех пор, пока на ее территории будет оставаться хоть один пациент. Это ее ободрило. По ее мнению, это могло означать только одно – что никого из больных в Мемориале не оставят. Наконец уже примерно в середине дня в среду Анджеле сказали, что всех оставшихся пациентов скоро эвакуируют и ей самой пора покинуть больницу на лодке. Прежде чем согласиться, Анджела поинтересовалась, куда именно отвезут ее мать. «Даже не представляю, где она в конце концов может оказаться, – ответила ей медсестра Тереза Мендес. – А куда поедете вы? Мы бы записали ваш телефонный номер прямо на вашей матушке». Попытка сделать это с помощью несмываемого маркера ничего не дала: он не оставлял следов на влажной коже. Тогда Анджела и Тереза Мендес написали номера контактных телефонов и короткое пояснение на марлевых салфетках, которые обернули вокруг правого запястья и правой щиколотки Уильды: «Дочь – Анджела Макманус, позвоните как можно скорее».

Анджелу проводили вниз и поставили в очередь ожидавших лодку. В ней находилась еще одна самоотверженная дочь, Кэтрин Нельсон, чья мать Илэйн также была тяжелобольной пациенткой «Лайфкэр».

Несколькими часами позже, уже вечером, в помещение «Лайкэр» зашла та самая врач-инфекционист, которая выписала распоряжение о непроведении реанимационных мероприятий Уильде Макманус. Она обвела взглядом измотанных, перепуганных медсестер, констатировала смерть пациента с РНРМ, который был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких и скончался некоторое время назад, и проверила состояние остальных больных, в том числе Уильды. «Вы испытываете боль? – спрашивала она каждого из них. – Ощущаете беспокойство?» Некоторые отвечали отрицательно – в частности, Роуз Савуа, ее соседка по палате «мисс Элис» Хацлер и Уильда Макманус. Другие просто не могли говорить. Никто из пациентов ни о чем не просил, но врач была поражена, каким слабыми и уязвимыми они казались в пышущем жаром помещении. Она не сомневалась, что Илэйн Нельсон умрет той же ночью. Ее глаза потускнели и покрылись поволокой, дышала она с большим трудом. Картина была грустная, тем более что лежала Илэйн в пустой палате в самом конце коридора, а ее дочери рядом не было. Врач попросила медсестер переместить Илэйн Нельсон поближе к другим пациентам.

Врач-инфекционист не собиралась оставаться на седьмом этаже на всю ночь, но понимала, что, случись что-то экстренное, медсестрам «Лайфкэр» трудно будет найти кого-нибудь из докторов. Она отдала стандартное распоряжение вводить небольшие дозы морфия и ативана тем пациентам, которые начнут проявлять беспокойство. Самим медсестрам было рекомендовано принимать ксанакс в таблетках – это должно было помочь им справиться с тревогой.

Расходование наркотических препаратов контролировалось на федеральном уровне. Их держали под замком и выдавали по рецепту. Нарушение правил грозило уголовным наказанием. Но бывали особые ситуации. Даже самые строгие правила смягчались в случае сильной жары. У фармацевта «Лайфкэр», естественно, возникли сомнения. Но он все же выдал дежурной медсестре под честное слово две коробки морфия, каждая из которых содержала двадцать пять стеклянных флаконов сильнодействующего наркотика, и еще одну коробку, поменьше, с ативаном.

Медсестру звали Синди Шатлен. В прошлом она страдала от наркозависимости, и ей приостанавливали лицензию за злоупотребление рецептурным обезболивающим. За две недели до урагана комитет медсестер назначил ей испытательный срок за лечение пациентов препаратами, которые не были выписаны врачом. Предполагалось, что она будет работать под пристальным контролем и «в условиях с ограниченными возможностями нарушений». Но теперь она могла действовать практически самостоятельно и, отработав свои смены, брала дополнительные. Ей помогала ее дочь-подросток. Шатлен мучила хроническая боль в спине, и искушение облегчить ее с помощью тех самых сильнодействующих препаратов, которые она оставила на сестринском посту, прикрыв коробки какими-то тряпками, иногда становилось слишком велико. В итоге она сделала себе инъекцию морфия.

Ей показалось, что одной из ее пациенток, Уильде Макманус, тоже не помешало бы что-нибудь подобное, чтобы она могла успокоиться. И незадолго до полуночи Уильда получила небольшую инъекцию ативана. Ее дочери Анджелы рядом не было, поэтому некому было предупредить медсестру, что это лекарство пациентке не подходит, так как производит на нее эффект, обратный ожидаемому. Но даже если бы оно и обладало волшебным действием, все равно никакой препарат не мог бы дать Уильде того ощущения уюта и защищенности, которое создавало присутствие ее дочери. Но Анджеле остаться с матерью не позволили.

День пятый, четверг, 1 сентября 2005 года

От: Тим Бэрк (администратор новоорлеанского отделения «Лайфкэр хоспиталс»)

Отправлено: четверг, 1 сентября 2005 года, 12:09

Кому: Робби Дюбуа (старший вице-президент «Лайфкэр» по медицинскому обслуживанию)

Копия: Чейз Финли (помощник вице-президента «Лайфкэр» по оперативным вопросам)

Тема: Меня очень беспокоит ситуация в Баптистской больнице…

Никто из тех, с кем я общаюсь, на сегодняшний день не имеет с ними контакта – все попытки установить его не дают результата.

Начинаю думать, не вышел ли из строя генератор…

По улицам города рыщут банды преступников (во всяком случае, об этом сообщают в новостях, и то же самое говорят люди здесь).

Усталость, стресс, тревога, проблемы со снабжением – вот такой набор проблем на сегодняшний день.

Это невыносимо.

Тим

* * *

А может, и в самом деле наступал конец света. Около полуночи к больнице по воде скользнула большая тень. Приближающуюся лодку заметил кто-то из вооруженных волонтеров, расставленных по периметру территории больницы.

«Не приближайтесь!» – выкрикнул один из них, охранявший главное здание.

«Держитесь подальше! – поддержал его другой охранник с пешеходного мостика через Клара-стрит. – Не подходите близко к больнице!»

Шум привлек внимание медсестер и остальных охранников, которые приникли к окнам. Лучи фонариков выхватили из мрака огромную лодку, в которой сидело множество темных фигур. Как раз в этот момент она под острым углом пристала к пандусу приемного отделения.

«Выключите чертовы фонари!» – рявкнул из лодки мужской голос. В ту же секунду в сторону больницы ударили слепящие лучи прожекторов.

«Кто вы такие? Представьтесь! – крикнул кто-то в ответ от Мемориала. – Держитесь подальше! Не пытайтесь войти в здание!»

«Я сказал, вырубите чертовы фонари!»

«Немедленно представьтесь!»

Лодка пристала к пандусу всем бортом. Десятка два людей, вооруженных автоматами, высадились на него и, построившись по двое, деловитой рысцой направились к дверям и ворвались в здание. На них были темная униформа, каски, бронежилеты и очки ночного видения.

Это были полицейские. Обитатели Мемориала встретили их с самыми разными эмоциями. У одних появление полиции вызывало страх, у других облегчение, у третьих – злость. Наблюдавшая за вторжением из окна второго этажа медсестра выбежала из палаты, в которой находилась, перепрыгнула через спящего на полу врача, на всякий случай державшего на груди пистолет, и бегом спустилась по лестнице. Ей не терпелось выяснить, не связано ли прибытие полицейских с сигналами SOS, которые она посылала своим родственникам, у которых работала связь.

Полицейские пояснили, что их направили в больницу после тревожного звонка. Звонивший сообщил, что из соседних кварталов в Мемориал проникли преступники и пытаются ограбить больничную аптеку. «Так вот, значит, почему вы здесь?» – подал голос слесарь из бригады ремонтников. Он знал, что сообщение о появлении в больнице мародеров не имело ничего общего с действительностью, но ему не нравилось, что гражданским вроде него приходилось не спать ночами, охраняя правопорядок вместо специально обученных вооруженных профессионалов.

Штурмовая группа вскоре вернулась в лодку и покинула Мемориал.

* * *

Примерно в то же время, когда в больницу прибыла группа полицейского спецназа, доктор Анна Поу, извинившись, покинула второй этаж, чтобы немного поспать. Через час она вернулась обратно и отправила отдыхать врача-инфекциониста – женщина ощущала беспокойство и боли в желудке.

Поу ежедневно переодевалась в свежую больничную униформу, но все равно была грязной и мокрой от пота, а к тому же третьи сутки подряд работала не покладая рук, оставляя на сон не более часа. Анна привыкла передвигаться по больнице в темноте практически вслепую, чуть касаясь пальцами сырых стен, нащупывая ногой лестничные ступеньки и считая их. Вместе с несколькими другими врачами и медсестрами она меняла пациентам подгузники и, окуная тряпки в воду, клала им на лоб холодные компрессы. И еще она молилась вместе с терзаемыми тревогой медсестрами, чья вера в собственные профессиональные навыки за последние дни серьезно ослабла.

Поу так и не удалось связаться с одной из своих сестер, которая осталась в своем доме в Лейквью, живописном районе у озера Пончартрейн. Анна поговорила с ней вскоре после урагана, но потом телефонная связь прервалась, и с тех пор о ее судьбе ничего не было известно. Поу и медсестры помолились о ее благополучии.

Муж Анны Поу тоже должен был находиться где-то в затопленном городе. Она успокаивала себя тем, что ее супруг – крупный, сильный мужчина, бывалый турист и путешественник. Свою тревогу о близких Анна пыталась преобразовать в заботу о пациентах. Чтобы сосредоточиться на работе, она старалась пропускать мимо ушей страшные слухи о том, что якобы происходило вокруг больницы.

Весь второй этаж был заставлен койками, на которых лежали пациенты Мемориала и «Лайфкэр». Их было так много, что между ними едва можно было протиснуться. Большинство не являвшихся сотрудниками больницы волонтеров, которые еще недавно обмахивали больных картонками и разносили воду, отправились отдыхать, получив на это разрешение врачей (в коридоре и так было слишком много народу). Не было видно и маленьких девочек, предлагавших диабетикам перекусить (их в шутку называли «бригадой крекеров и арахисового масла»).

На втором этаже появился еще один врач – глава хирургического отделения Мемориала Джон Уолш. Представшая перед ним картина напомнила ему сцену на железнодорожном вокзале в Атланте из фильма «Унесенные ветром», когда под душераздирающую музыку на экране возникают лежащие рядами раненые. «Слава богу, что вы здесь, мне нужна каждая пара рук», – говорит, обращаясь к Скарлетт О’Хара, врач, лицо которого блестит от пота. Видя вокруг стонущих солдат, которые тянут к ней руки, Скарлетт неволько широко раскрывает глаза. «Ну же, дорогая, придите в себя. Нам надо работать, – говорит врач. – Посмотрите на этих людей, которые истекают кровью на наших глазах. А у нас ни хлороформа, ни бинтов – ничего. Даже боль им облегчить нечем».

Что ж, в Мемориале условия были лучше, чем во времена Гражданской войны, хотя, возможно, это и не бросалось в глаза. Прежде всего откуда-то чудесным образом появился лед. Медсестры набивали им перчатки для осмотров и носили их под одеждой, чтобы было не так жарко.

Случилось и еще более важное событие – увы, с большим запозданием. Директор подстанции, вернувшись в среду после развоза больных на своей собственной рыбацкой лодке, вместе со своими подчиненными сумел починить два небольших электрогенератора. Один из электриков, которого заставили дежурить в качестве охранника, очень боялся быть застреленным или что ему самому придется стрелять. Поэтому вместо того, чтобы охранять периметр, он занялся наладкой генератора в гараже. Если бы найденные и отремонтированные генераторы включили раньше, это, возможно, спасло бы жизни нескольких пациентов, которые полностью зависели от работы специальной аппаратуры. Электрик протянул провод через лестницу в вестибюль, благодаря чему удалось запустить центрифужную воздуходувную машину. Обычно ее использовали для сушки полов, но теперь она нагнетала воздух, словно вентилятор, хоть немного облегчая жизнь пациентам и медперсоналу. Благодаря появлению работающих источников энергии снова включились портативные вентиляторы и загорелись переносные лампы, которые собрали по всей больнице. Соответственно, стало возможным отказаться от листов картона в качестве вееров, а также от кемпинговых ламп. За счет энергии, вырабатываемой генераторами, удалось включить также древние лампы на вертолетной площадке. Зажглись, правда, всего несколько из примерно тридцати штук – те, в которых нить накаливания находилась в рабочем состоянии.

Из динамика работающего на батарейках проигрывателя компакт-дисков в маленькой комнатке на втором этаже зазвучали старые мелодии. Звуки музыки смешивались в тяжелом, жарком, влажном воздухе с взвизгиванием чьей-то собаки, кошачьими воплями, а также с болтовней, шутками, смехом и пением примерно дюжины медсестер отделения реанимации и других медиков. Они отдыхали в комнатке после отработанной смены, во время которой усердно обмахивали пациентов картонками. Люди поочередно выходили, чтобы воспользоваться туалетом, который представлял собой обычное ведро, и возвращались обратно. Одни сидели на полу, другие отдыхали, лежа на их ногах или на чьих-то вещах. Проигрыватель принадлежал дочери доктора Эвина Кука. Она же была хозяйкой устроивших концерт кошек – две из трех ее любимиц все еще были живы. Кук-старший покинул свой кабинет, расположенный рядом с выходом из больницы: его предупредили о возможных попытках незаконного проникновения. Он вытащил койку в коридор, рухнул на нее и погрузился в тяжелое забытье, не обращая внимания на шум вокруг.

Главная больничная аптека, к счастью, находилась в дальнем от переполненного пациентами вестибюля конце коридора. Она была укомплектована лекарствами благодаря тому, что после урагана в больницу вертолетом был доставлен груз препаратов для ее пополнения. Несколько фармацевтов по очереди дежурили, сидя на стуле, у темного помещения аптеки. Когда дежурному приносили назначение, он нырял внутрь, светя себе головным фонариком. Несмотря ни на что, фармацевты требовали выписанный врачом и подписанный им документ. Их можно было понять: приходилось выдавать препараты, которые могли быть опасны, если бы попали не в те руки или использовались неправильно. У фармацевтов больницы, в отличие от того врача, с которым беседовала Скарлетт О’Хара в фильме «Унесенные ветром», имелся широкий набор лекарств, облегчающих боль, включая морфий.

Анна Поу выписала морфий пятидесятилетней женщине, страдающей онкологическим заболеванием, – пациентке своей коллеги, которую она заменяла во время урагана. Женщина получала морфий уже довольно давно. Специальный насос постоянно прокачивал препарат через ее кровеносную систему – до того, как отключилось электричество. Но для работы насоса требовалась электроэнергия.

Женщина громко стонала. Одна из медсестер сообщила об этом Поу, и Анна назначила пациентке внутривенную инъекцию сильного обезболивающего. При этом Анна проявила осторожность, сократив дозу: ведь раньше женщина получала ее в течение часа, а теперь ее предстояло ввести единовременно. Фармацевт оформил рецепт. Медсестра, которая была лично знакома с пациенткой, сделала укол, который, судя по всему, облегчил страдания больной.

Главным приоритетом Поу в сложившейся ситуации было сделать так, чтобы пациенты чувствовали себя комфортно, насколько это было возможно. Что же касается всего остального, то она и другие врачи пришли к соглашению, звучавшему примерно так: «Мы мало что можем сделать для этих людей».

Медсестрам было отдано указание не ставить пациентам капельницы и даже не давать им обычных препаратов, поскольку больница работала в «чрезвычайном режиме» и в помещениях царила такая темень, что проведение обычных процедур было небезопасно.

Ночью на том этаже, где дежурила Поу, один из пациентов перестал дышать и умер. Позже Анна вспоминала, что подумала тогда: «Мы живем в величайшей стране мира, и все же больных часто бросают на произвол судьбы, а я сама с нетерпением ожидаю спасения, чувствуя печаль, разочарование и беспомощность».

Притом что уход за пациентами был ограниченным, а лечение фактически не осуществлялось, больные все же требовали к себе внимания. Многие просили, причем иногда очень громко, лекарства, которые, как они знали, были им нужны. Но большинство врачей твердо придерживались принятого решения. Кэрри Мае Холл, семидесятивосьмилетняя пациентка «Лайфкэр» с длинными, стянутыми лентой волосами, которую ее многочисленные родственники называли «дорогая мама», каким-то образом сумела остановить проходящего мимо медбрата. Более того, ей удалось убедить его, что ей необходимо удалить слизь из гортани (еще до урагана Кэрри ей была сделана трахеостомия). На медбрата произвело впечатление упорство, с которым женщина цеплялась за жизнь, лежа в вестибюле больницы рядом с банкоматом банка «Гиберния» в окружении самых тяжелых больных, многие из которых были отнесены к третьей категории. Он прочистил ей дыхательные пути с помощью специального переносного аппарата и посоветовал не сдаваться.

В другом конце вестибюля одна из медсестер позвала супервайзера к Родни Скотту, больному из отделения реанимации. Его эвакуация была отложена из-за его веса и огромных габаритов. Незадолго до этого доктор Эвин Кук по ошибке принял его за мертвого. «Меня вывезут? – поинтересовался Скотт. – Говорят, что меня нельзя вытащить отсюда, потому что я слишком большой». «Конечно, мы вас вывезем, как и всех остальных», – попыталась успокоить его супервайзер. Ей даже не приходило в голову, что пациенты боялись быть брошенными.

Смерть пациентов была сильным деморализующим фактором для некоторых медработников. В то же время другие подобные случаи заставляли хоть как-то систематизировать процедуры по уходу. Доктор Брайант Кинг отправил группу медсестер из одного конца вестибюля в другой, чтобы измерить давление пациентам-гипертоникам и проверить уровень сахара у диабетиков. «Если окажется, что им надо дать лекарство, мы это сделаем», – заявил он. После этого медсестры сделали некоторым пациентам уколы инсулина и дали другие нужные препараты. С самого начала Кинга, который серьезно повздорил с Куком, отключившим одному из больных монитор сердечной деятельности, мучило ощущение, что врачи не делают для пациентов всего, что могут. По настоянию Кинга медсестры извлекли из коричневых бумажных конвертов фотокопии историй болезни и стали искать там диагнозы, требующие срочных лечебных мер или постоянного контроля за состоянием пациента. В случаях, когда такой диагноз обнаруживался, медсестры писали его на листке бумаги и приклеивали скотчем прямо к телу больного. Это должно было помочь следующей смене медсестер разобраться, какие именно особые потребности имелись у данного пациента.

Работать в ночную смену на втором этаже Мемориала, изнывая от жары и зловония, все же было лучше, чем спать в грязи под дождем в учебном лагере армейского резерва для школьников старших классов в Южной Каролине. Отец Кинга, военный в звании сержанта, настаивал на том, чтобы и Брайант, и трое его младших братьев – все они росли в восточном Чикаго, штат Индиана, а их родители были в разводе – изучали военное дело и привыкали к дисциплине. Будучи студентом медицинского колледжа, Кинг во время двухмесячной практики на Ямайке лечил пациентов и ухаживал за ними, не имея никакой сложной аппаратуры, даже рентгеновского аппарата. Именно тогда он научился делать максимум возможного и опираться прежде всего на свои клинические знания и навыки. Кинг также имел опыт работы терапевтом в довольно жестких условиях государственной Благотворительной больницы, расположенной на окраине Нового Орлеана. За год до урагана «Катрина» он получил должность старшего ординатора, что было серьезным достижением. Кинг привык твердо придерживаться своего мнения, временами выражал недовольство по поводу решений руководства, которые были ему не по вкусу, несколько болезненно воспринимал критику и очень не любил, когда ему в чем-то отказывали. В итоге, проработав в новой должности всего полгода, он ушел из Благотворительной больницы, не достигнув с начальством согласия в том, как именно он должен выполнять свои административные обязанности.

Теперь, работая в Мемориале, Кинг готов был признать, что ураган «Катрина» и его последствия перевернули все его несколько идеализированные представления о возможностях медицины побеждать смерть и страдания, свойственные многим докторам. Разбитые окна и отсутствие электроэнергии разом перенесли медперсонал из тепличных условий в условия полевого госпиталя. Сбиваясь в группы из страха за собственную безопасность, врачи и медсестры чувствовали себя изолированными от остального мира. Они словно находились под огнем противника. Кинг не меньше других хотел выбраться из ловушки, в которую превратился Мемориал, и не раз говорил об этом. В то же время он постоянно думал о том, как помочь самым тяжелым больным.

Кинг покинул второй этаж, чтобы хоть немного поспать, и вернулся обратно примерно через час, незадолго до рассвета. Осмотрев неподвижно лежащего в вестибюле крупного мужчину-афроамериканца в больничном халате, он констатировал его смерть и сделал соответствующую запись в истории болезни.

У мужчины были густая борода и усы. В его карте говорилось, что он долгое время страдал сердечно-сосудистым заболеванием. Он поступил в больницу с симптомами пневмонии незадолго до урагана, когда «Катрина» уже приближалась к городу, в сопровождении жены. Но после того, как его отнесли на второй этаж, как и в подавляющем большинстве подобных случаев, вооруженные охранники отделили жену от мужа и поставили ее в очередь дожидаться прибытия лодок. Кинг и несколько родственников членов медперсонала подняли тело мужчины и понесли его в часовню.

Одна из медсестер незадолго до этого уговорила священника Джона Марси лечь отдохнуть на свободной койке на первом этаже, сказав, что на ней написано его имя. Заменив святого отца в часовне, медсестра прочитала над покойным молитвы «Радуйся, Мария!», «Отец наш небесный» и «Со святыми упокой». Кинг насчитал рядом с алтарем еще пять тел.

* * *

Рано утром в четверг, 1 сентября, через семьдесят два часа после удара стихии, на втором этаже в рентгенологическом кабинете собралась небольшая группа врачей. Глава хирургического отделения Джон Уолш описал все, что увидел в вестибюле накануне вечером. Он рассказал, какой тяжелой выдалась ночь для медиков, которые не ложились спать и присматривали за пациентами. Многие сотрудники Мемориала были деморализованы, некоторые жаловались, что кто-то из врачей вел себя грубо и вызывающе и это их очень расстраивало.

Участвовавшие в совещании врачи выразили сожаление по поводу того, что руководители больницы отвергли возможность продолжить эвакуацию пациентов вертолетами во вторник ночью и до утра среды. С тех пор лишь очень немногие больные покинули Мемориал, чего нельзя было сказать о количестве отбывших из больницы медиков, их родственников и посетителей. Перспективы спасательной операции, организованной властями, представлялись весьма неясными. Зато было очевидно, что вертолеты, вызванные компанией «Тенет», если и прилетят, то вряд ли смогут быстро вывезти остававшихся в больнице людей.

«Нам нужно действовать более решительно, то есть проявить, так сказать, хирургический подход к проблеме», – сказал Уолш. Считалось, что хирурги, как мужчины, так и женщины, – люди действия. Участники совещания в рентгенологическом кабинете решили, что несоблюдение субординации все же лучше, чем пассивность. Не дожидаясь общего утреннего совещания, чтобы обсудить сложившееся положение, Уолш с первыми лучами солнца вместе с анестезиологом отправился на рыбацкой лодке начальника больничной подстанции, чтобы попытаться организовать более эффективную спасательную операцию. Еще один анестезиолог пошел искать докторов Анну Поу и Роя Кулотту в надежде, что они смогут провести повторный триаж оставшихся в больнице пациентов. Нужно было, чтобы все в тот день узнали хорошую новость – а именно, что они выберутся из Мемориала.

* * *

Вскоре после восхода солнца персонал больницы собрался на пандусе приемного отделения. Начальник оперативного штаба Сьюзан Малдерик подняла руку, готовая начать совещание. Рядом с ней находился главный администратор Рене Гу, присутствовал и заместитель главврача Дейчман. Врачи, медсестры, рабочие-ремонтники и охранники переминались с ноги на ногу и негромко разговаривали. Из-за гула голосов трудно было расслышать, что говорят выступающие.

Малдерик рассказала, какими запасами еды и воды еще располагает больница и кто из людей остается в Мемориале. Лишь немногие из присутствовавших обратили внимание, что она упомянула и пациентов «Лайфкэр», которые все еще находились на седьмом этаже.

Разговор постоянно перескакивал с одного на другое. Работники пищеблока были обеспокоены тем, что запасы продуктов подходят к концу. Они уже несколько дней раздавали всем сок и булочки, а также пластиковые чашки и миски с овсянкой, сосисками, спагетти и мясом неизвестного происхождения, приготовленными на пропановых плитах в импровизированной кухне, которая была устроена над затопленным подвалом.

Один из врачей поинтересовался, что делается для того, чтобы избавиться от отходов человеческой жизнедеятельности. Смрад в больнице стоял просто невыносимый. Старейший сотрудник больницы Хорас Бальц официально поблагодарил коллег за самоотверженную работу, призвал их проявить терпение и выразил уверенность, что все выберутся из выпавшей на их долю переделки живыми. Эти слова были встречены аплодисментами.

Когда все уже стали расходиться, на пандус вернулся финансовый директор Мемориала Кертис Дош. Он только что поговорил по сотовому телефону с топ-менеджером «Тенет» в Далласе Бобом Смитом и получил от него подтверждение, что компания уже этим утром направит в больницу арендованные в частном порядке вертолеты, на одном из которых в Мемориал будет доставлен спутниковый телефон. «Помолчите все минутку! – выкрикнул кто-то. – У нас есть кое-какая новая информация». Малдерик попросила Кертиса Доша поделиться со всеми хорошей новостью. Некоторые из смертельно уставших, измученных тревогой сотрудников, казалось, ему не поверили. Им хотелось точно знать, когда и каким образом они покинут больницу. Но Дош и Малдерик не могли ответить на эти вопросы. Они могли лишь еще раз повторить, что ожидается прибытие лодок и вертолетов, которые в тот же день эвакуируют всех оставшихся в Мемориале людей.

* * *

От: Боб Смит (региональный старший вице-президент компании «Тенет»)

Отправлено: четверг, 1 сентября 2005 года, 8:56

Кому: капитан Джон Эндрюс, Второй флот ВМС США

Тема: приоритеты «Тенет хелс» в Новом Орлеане

С тех пор как я отправил вчерашнее сообщение, в Мемориальном медицинском центре Нового Орлеана сложилась отчаянная ситуация. В больнице небезопасно, и нам необходима срочная помощь. Мы не можем эвакуировать наших пациентов и персонал по той причине, что неподалеку от больницы идет стрельба. Лечебное учреждение не может функционировать нормально, и к тому же в его помещениях есть люди, которые находятся при смерти. В самой больнице и/или вокруг нее находятся вооруженные лица. Мы считаем, что существует прямая угроза жизни людей.

Мемориальный медицинский центр, Наполеон-авеню, 2700

* * *

Журнал звонков Луизианского бюро неотложной медицинской помощи, четверг, 1 сентября 2005 года, 9:33 утра:

…60 пациентов, нуждающихся в срочной эвакуации, находятся в Мемориальном медицинском центре.

* * *

Младший лейтенант Береговой охраны США Шелли Декер, четверг, 1 сентября 2005 года:

Мемориальная больница компании «Тенант» – поступил приказ о немедленной эвакуации.

* * *

Омерзительная вонь в вестибюле второго этажа заметно усилилась. Во всяком случае, так показалось Сьюзан Малдерик, которая проходила через эту зону в среду. Несмотря на разбитые окна, свежий воздух в район санузлов не поступал, и смрад от фекалий был просто невыносимым. Никто, думала Сьюзан, не должен находиться в таких условиях, особенно тяжелые больные. Некоторые из этих больных звали на помощь, приподнимая головы и с тревогой вглядываясь в пространство коридора. На лицах пациентов, когда мимо них, не задерживаясь, проходили медики, читалось выражение страха и безнадежности.

Сьюзан опустилась на колени рядом с пожилой женщиной. Вытащив из-под нее пеленку, она стала стирать с ее тела кал. Женщина закричала. Жара, дефицит подгузников для взрослых и свежего белья сводили на нет все усилия младшего медперсонала, направленные на то, чтобы пациенты оставались сухими и чистыми. Кожа женщины была воспалена. Сьюзан Малдерик обнаружила у нее на пояснице свежую язву. Казалось, из-за того, что женщина долго лежала на спине и потела, ее кожа просто лопнула. При малейшем прикосновении больная вскрикивала от боли. Сьюзан Малдерик представила, что такие же страдания испытывают десятки людей, лежащих в коридоре рядом с ней. От этой мысли даже ей, главной медсестре больницы, обладавшей сильным характером, стало не по себе.

Когда Малдерик, закончив болезненную для пациентки, но необходимую процедуру, встала, к ней подошла доктор Кэтлин Фурнье. У нее тоже был расстроенный вид. Она рассказала Сьюзан, что беспокоится за свою кошку, которая уже давно ничего не ела и не пила. Было очевидно, что она заболела и страдает. Кэтлин попросила Сьюзан взглянуть на животное. Фурнье явно страшила перспектива, что кошку придется усыпить, и она поинтересовалась, что на этот счет думает Малдерик.

Сьюзан захотелось ее ударить. Она искренне не понимала, как врач может переживать за кошку, когда вокруг испытывают страдания пациенты. Животные были в Мемориале повсюду, несмотря на то, что Малдерик умоляла хозяев не брать их в больничные помещения. Медперсонал просто игнорировал эти просьбы. Сотрудники открыто водили собак по коридорам, забитым больными. Они прямо говорили Малдерик, что не бросят своих любимцев. Боже милостивый, где же ваш здравый смысл? Сьюзан очень хотелось задать коллегам этот вопрос. Ее возмущало то, что врачи и медсестры обихаживали своих животных за углом в коридоре, где вповалку лежали тяжелые больные.

В какой-то момент Малдерик, выйдя на пандус приемного отделения, поделилась своим возмущением с одним из рентгенологов. «Мы обсуждаем вопрос об эвтаназии животных, – сказала она, – вместо того, чтобы говорить о том, как помочь пациентам». Малдерик попросила рентгенолога передать ее озабоченность заместителю главврача доктору Дейчману, который ежедневно проводил совещания старшего медицинского персонала.

Позднее Сьюзан припомнит, что у нее была идея так обезболить пациентов и притупить их чувства, чтобы они больше не обращали внимания на внешние раздражители – скажем, не ощущали запаха экскрементов, в которых вынуждены были лежать, не замечали пробегающих мимо по коридору собак, которые время от времени лизали им руки. Но рентгенолог, похоже, истолковал ее слова совсем по-другому. Один из врачей слышал, как он спросил Дейчмана, не следует ли провести совещание о допустимости эвтаназии, поскольку кое-кто из врачей беспокоится за пациентов и хочет побеседовать на эту тему. Рентгенолог считал, что такой деликатный вопрос лучше обсудить открыто, а не принять решение в кулуарах несколькими голосами. Дейчман ответил отрицательно, заявив, что такую идею не следует даже рассматривать.

Еще один медик, ставший свидетелем разговора между Дейчманом и рентгенологом, пришел к выводу, что многие доктора просто больше не могли смотреть на страдания больных и не знали, что делать. Следует заметить, что, хотя к тому времени в медицине активно развивавалась стандартизация, выражавшаяся, в частности, в появлении огромного количества протоколов и инструкций, для ситуаций, подобных той, которая сложилась в Мемориале, никаких четких правил не существовало. Тем не менее идея об эвтаназии больных показалась медику, случайно подслушавшему разговор, опасной, и он поделился с рентгенологом своими сомнениями. «Я просто не могу себе представить, что после всего, что мы прошли и сделали, кого-то из врачей отправят в тюрьму – за то, что они пытались помочь пациенту и при этом совершили что-то противозаконное», – сказал он.

Доктору Ричарду Дейчману, однако, через много лет вспомнятся не эти разговоры, а совсем другая беседа – между ним и Малдерик. Они разговаривали в коридоре, рядом с ними никого не было. Сьюзан спросила Дейчмана, будет ли, по его мнению, «гуманно» провести эвтаназию больным с распоряжением о непроведении реанимационных мероприятий, на что Дейчман ответил: «Эвтаназия – это незаконно». Впоследствии Малдерик через своего адвоката будет отрицать факт подобного разговора с Дейчманом или с кем-либо еще из работников Мемориала и само наличие у нее идеи об эвтаназии пациентов с РНРМ. Во время урагана и последующего наводнения между Дейчманом и Малдерик случались небольшие разногласия по поводу порядка эвакуации. Это иногда вызывало негативную реакцию у других сотрудников больницы, которые подчас не знали, чьи указания выполнять. Но вопрос об эвтаназии, в понимании Дейчмана, продемонстрировал гораздо большую разницу в подходе к ситуации, существовавшую между ними. «Нет необходимости проводить кому-либо эвтаназию. Я не думаю, что мы должны делать что-либо подобное» – так сказал он, обращаясь к Малдерик (если верить его воспоминаниям). Дейчман считал, что пациентов с РНРМ следует вывозить в последнюю очередь. Но, как он объяснял Малдерик, план предусматривал, что в конце концов их все же эвакуируют.

Карен Кокерхэм, врач отделения реанимации, интерпретировала слова Малдерик так же, как Ричард Дейчман и врач-рентгенолог. Однако Кокерхэм согласилась с идеей эвтаназии – именно это, как она была уверена, и предлагалось, когда она слушала Малдерик во время очередного совещания, стоя на пандусе приемного отделения. Когда же кто-нибудь скажет это? – думала она. Никто не хочет сказать это прямо. Оглядевшись по сторонам, она увидела, как многие кивают, и ей показалось, что никто не возражал. «Это Америка», – подумала она, но ее все же удивило то, что все было сказано так открыто, в присутствии примерно двух десятков людей. Кокерхэм не была уверена, что это стоило делать, но ей казалось, что в любом случае вопрос об эвтаназии следовало обдумать. Для нее это было очевидно, хотя в обычной ситуации подобное даже не пришло бы ей в голову. Однако теперь это казалось если не единственным, то, по крайней мере, единственным гуманным выбором. Она была уверена в этом еще до совещания и считала, что другие думают так же.

Почему? Потому что все к этому времени стало восприниматься иначе. Карен Кокерхэм уже не могла представить себе, что произойдет, когда жизнь вернется в нормальное русло. Многие, судя по всему, вообще не были уверены, что это когда-нибудь случится. Если бы люди знали, что происходящее когда-нибудь закончится, это позволило бы им думать о том, что будет дальше, и, исходя из этого, делать тот или иной выбор. Но… Да, Карен слышала, что всех, и пациентов, и врачей, в тот же день вывезут в безопасное место, но она не могла себе этого представить, не могла в это поверить, и ни главный администратор, ни Сьюзан Малдерик не могли ее в этом убедить.

Все вокруг казалось очень нестабильным. Карен Кокерхэм чувствовала, что находится в опасности, остро ощущала собственную уязвимость. Ей постоянно лезли в голову мысли о том, что еще до того, как всех оставшихся в больнице спасут, может произойти что-то страшное, какая-то новая катастрофа – скажем, какое-нибудь природное явление, следствие уже случившегося стихийного бедствия. Что, думала она, если здание больницы вдруг взорвется или нагрянут преступники и захватят всех в заложники, ограбят, а потом решат всех расстрелять? Ее двухлетний ребенок находился с ее мужем за пределами города и, следовательно, был в безопасности. Но Карен все больше беспокоило, что сама она может так или иначе пострадать – а ведь она обязана была вернуться к своим близким живой и здоровой. Она слышала выстрелы недалеко от больницы – возможно, они означали, что люди, живущие поблизости, ищут помощи и укрытия, но в больницу их не пускали. Ей казалось, что в любой момент на улицы может выплеснуться межрасовая неприязнь, которая в обычных условиях никак себя не проявляла. Карен была уверена, что эта неприязнь существует. Она хорошо помнила, как однажды вечером ей, тогда еще студентке, молодой белокожей блондинке, очень захотелось бисквита, и она остановилась у ресторанчика, где готовили блюда из курицы, примерно в полумиле от больницы, на Магнолия-стрит, рядом со строящимся муниципальным зданием. Увидев Карен, какая-то женщина предупредила ее, что ей лучше уйти. «Милая, иди-ка ты отсюда» – вот что сказала ей та женщина.

В вестибюле второго этажа, где Карен несколько раз задерживалась, чтобы помочь пациентам и медикам, стояла ужасная жара – температура, казалось, превышала сто градусов[3]. Даже то, что многие оконные стекла были выбиты, нисколько не помогало циркуляции воздуха. Это просто ужасно, подумала Карен. Измученные пациенты лежали на своих койках почти голыми, чтобы тем, кто за ними ухаживал, легче было охлаждать их, обмахивая кусками картона, и убирать отходы их жизнедеятельности. Некоторые больные были похожи на трупы, на которые Карен в свое время насмотрелась в медицинском колледже во время занятий по анатомии. Карен была уверена, что несчастные понятия не имеют, что происходит. И еще она практически наверняка знала, что от долгого неподвижного лежания на жестких койках без хороших матрасов у многих из них образовались пролежни.

Карен знала, чего бы она хотела, если бы оказалась на их месте. Она думала примерно так: «Если бы я была одной из этих исстрадавшихся, обессиленных, измученных леди, я бы попросила: «Отправьте меня на небеса. Не будьте со мной жестоки. Я прожила свою жизнь. Мне больше никогда не смотреть телевизор, не читать книг, я даже поговорить больше ни с кем не смогу. Все, что мне остается, – это неподвижно лежать в постели. Пожалуйста, помогите мне».

Кто-то уже принял необходимое, неизбежное решение в отношении собак. Почему же мы должны обращаться с собаками лучше, чем с людьми?

Карен считала, что то, что происходит с тяжелыми больными, которых заставляют страдать – почти преступление. Позже она объяснила, что речь шла о людях, «которые даже в самом лучшем случае были неспособны двигаться – разве что кивнуть, которые не могли рассчитывать на то, что преодолеют обрушившиеся на них страшные испытания, и даже толком осознать, живы они или нет, не говоря уже о получении удовольствия от жизни». Карен была убеждена, что «таких больных, качество жизни которых даже при самом лучшем исходе осталось бы недопустимо низким, даже если бы они вышли из этого ужасного испытания живыми, не следовало реанимировать. Их вообще не следовало подвергать такому ужасному испытанию». Разве военные во время войны не носят с собой капсулы с цианистым калием, готовые воспользоваться им в самом крайнем случае, чтобы избежать плена и пыток? А ведь они, рассуждала Карен, могли надеяться, что, пройдя через ужасные пытки, все-таки еще смогут жить полезной, полноценной жизнью. Люди же, которые лежали в вестибюле второго этажа, по ее мнению, «подвергались ужасным пыткам, не имея никакой надежды на хоть сколько-нибудь нормальную жизнь». Карен была уверена, что тяжелые больные испытывают такие же мучения, как те, кого подвергают пыткам, хотя бы потому, что даже ей, здоровой женщине, жара в больнице казалась невыносимой. По этой причине во время перерывов в работе она забиралась в свою машину и включала двигатель и кондиционер, радуясь, что перед ураганом до отказа наполнила бак бензином.

Карен сказала что-то о занимавших ее мыслях Сьюзан Малдерик, но та ответила ей, чтобы она не беспокоилась и что те, кому следует, обо всем позаботятся.

* * *

Идея Малдерик давать пациентам обезболивающие была горячо поддержана Анной Поу. Эти двое впервые встретились только накануне, когда Поу сообщила Малдерик, что больничную часовню превратили в морг для пациентов «Лайфкэр», которые находились на ИВЛ и умерли после того, как руководство Мемориала прекратило эвакуацию людей вертолетами Береговой охраны. Как и Малдерик, Поу тоже была вынуждена общаться с расстроенными хозяевами домашних животных, спрашивавшими, не будет ли лучше усыпить их любимца или любимицу. Малдерик видела, как Поу руководила уходом за пациентами, находившимися на втором этаже.

Малдерик поделилась своими соображениями с Поу и повторила свои слова, сказанные на пандусе приемного отделения. Правда, они говорили об эвтаназии животных, а не о том, что можно сделать, чтобы помочь самым тяжелым пациентам. Позже Малдерик вспомнит, как Поу упомянула, что неподвижно лежавшие на койках мужчины и женщины напоминали ей пациентов с онкологией: в ее практике нередко возникали ситуации, когда для пациента можно было сделать только одно – облегчить его страдания. Поу сказала, что для этой цели она использовала бы обезболивающие препараты, но не была уверена, каким именно отдать предпочтение в данном случае.

В самом деле, какой препарат следовало назначить пациентам? Это должен был знать доктор Эвин Кук. Малдерик проработала с ним два десятилетия – еще с тех времен, когда была старшей медсестрой отделения интенсивной терапии. Она знала: Кук убежден в том, что некоторые препараты просто созданы для того, чтобы облегчать страдания. В отличие от многих других врачей, он не старался избегать их назначения. За долгие годы работы он как пульмонолог помог многим пациентам, отключенным от аппаратуры жизнеобеспечения, умереть без мучений, без боли и страха. Кук был убежденным сторонником того, что уход таких больных должен происходить без страданий.

Сьюзан Малдерик сказала, что попросит доктора Кука поговорить с Анной Поу о том, какой препарат следует назначать самым тяжелым пациентам, чтобы облегчить их мучения. Она застала доктора Кука за чисткой пистолета. Он собирался покинуть больницу на лодке в надежде спасти своего сына, тоже врача, который отправился домой после урагана и еще во вторник попал в ловушку из-за наводнения. Сьюзан Малдерик попросила Кука до отъезда побеседовать с Анной Поу.

Разговор между доктором Куком и Анной Поу состоялся на втором этаже. Куку нередко приходилось иметь с ней дело за тот год, который она проработала в Мемориале, и был о ней весьма высокого мнения. Темой беседы стали пациенты третьей категории, то есть больные Мемориала и отделения «Лайфкэр», находившиеся в сборных пунктах, а также еще девять пациентов, которые по-прежнему оставались на седьмом этаже. Как показалось Куку, Поу опасалась, что их не удастся вывезти из больницы. С тех пор как на Новый Орлеан обрушился ураган «Катрина», Кук не заходил в помещения «Лайфкэр», причем вполне сознательно. Его не просили туда заглядывать, там не было его пациентов. И еще он знал, что любой врач, который рискнет туда заглянуть, столкнется с необходимостью принятия трудных, переворачивающих душу решений. Он знал, что тяжелые больные «Лайфкэр» были изначально обречены на смерть и жара окажет на них ужасающее воздействие. В Мемориале оставалось еще много членов медперсонала и волонтеров, но они были измучены, и Кук не мог представить, каким образом они смогут до конца дня на руках спустить девять неподвижных тел на пять этажей. Никакого подкрепления извне для решения этой задачи больница не получила. Кук просто не понимал, как организовать эвакуацию этих больных и что еще можно для них сделать.

Кук рассказал Поу, как составить нужную комбинацию морфия и седативного препарата под названием бензодиазепин. Позже он заявил, что, по его мнению, Поу поняла, что он говорил о том, как помочь пациентам «спокойно заснуть и умереть во сне». Это было совсем не то, чем до этого занимались Поу и ее коллеги на втором этаже, стараясь сделать существование пациентов хоть немного более комфортным. В последние нескольких часов медсестры обращались к Поу, Фурнье или Кингу, если кто-то из пациентов на сборном пункте обнаруживал признаки сильной боли или беспокойства, и те прописывали ему дозу лекарства. Фармацевты выдавали амбиен, ативан, дифенгидрамин, геодон и ресторил, чтобы пациенты могли успокоиться и заснуть, а также морфий, оксиконтин и викодин как обезболивающие. То же, о чем Кук говорил с Поу, имело совершенно иную цель. Он прямо упомянул, что комбинация лекарств, о которых шла речь во время беседы, «снижает дыхательную деятельность и человек постепенно перестает дышать и угасает». Кук видел в этом способ избавить пациентов от страшных мучений в безвыходной ситуации.

Анна Поу выписала рецепты на морфий для трех пациентов, лежавших в вестибюле второго этажа. Он заказала по девять ампул концентрированного морфия для внутривенного введения на каждого, то есть по 90 миллиграммов. Самая большая доза, которую Поу выписала за последние два дня, была предназначена для пациента одного из коллег, онкологического больного, которому до этого уже регулярно вводили морфий и его организм успел привыкнуть к препарату. Эта доза составляла 10 миллиграммов, то есть в девять раз меньше, чем то количество, которое она теперь назначила каждому из трех больных. Указывая в рецепте, каким образом лекарство будет вводиться, Анна написала: «В соответствии с указаниями врача». Внизу каждого рецепта она, как и было положено, указала свой личный номер, значившийся в базе Управления по борьбе с наркотиками и дававший ей право выписывать препараты, оборот которых находился под особым контролем.

Один из рецептов Анна Поу выписала на имя пациента корпорации «Лайфкэр» Уилмера Кули. Это был восьмидесятидвухлетний афроамериканец, в прошлом водитель грузовика, страдавший от сердечного заболевания и серьезной инфекции. К тому же он нуждался в диализе, и, помимо всего прочего, в отношении него имелось распоряжение о непроведении реанимационных мероприятий. Еще одна большая доза морфия был затребована для Кэрри Холл, той самой женщины, которую ее близкие называли «дорогая мама». Она также лежала в отделении «Лайфкэр». Женщине была сделана трахеостомия. Это была та самая пациентка, которая накануне ночью поразила своим желанием жить одного из медбратьев. Третья порция морфия предназначалась для пациентки Мемориала по имени Донна Котэм, сорокаоднолетней матери четверых детей, страдавшей заболеванием печени. После урагана ее состояние резко ухудшилось, и врачи собирались перевести ее в отделение интенсивной терапии. Но как раз в тот момент там царила суматоха, связанная с возможной эвакуацией, и перевод так и не состоялся. Все были уверены, что женщина не выживет. Накануне ночью медсестрам, обмахивавшим ее импровизированными картонными веерами в вестибюле второго этажа, показалось, что она выглядела особенно плохо.

Две женщины в медицинской униформе пересекли холл и подошли к дежурному фармацевту. Тот взял три рецепта и, заполнив нужные графы, поставил на них свою подпись.

* * *

Доктор Кэтлин Фурнье присутствовала при разговоре Сьюзан Малдерик и Анны Поу, когда те обсуждали вопрос о назначении пациентам сильнодействующих препаратов. «Я с этим совершенно не согласна», – в какой-то момент заявила Кэтлин. «Что ж, можете их не назначать, – ответила Малдерик. – И не вводить. Я просто обсуждаю этот вопрос. Если вы не хотите давать эти лекарства пациентам, не давайте, и можете ни о чем не волноваться».

Малдерик не была знакома с Фурнье до урагана, но после случая с кошкой начала склоняться к мнению, которое высказывали о Фурнье некоторые медсестры. Они считали, что ее поведение может вызывать у других людей раздражение. Когда Фурнье бывала чем-то недовольна, она даже не пыталась скрыть это и часто выражала свои негативные эмоции вслух, вставляя в речь цветистые ругательства, не скупясь на нелицеприятные комментарии. Многим такое поведение казалось неподобающим. Создавалось впечатление, что Фурнье совершенно не волновало, как ее слова будут восприняты окружающими.

У Кэтлин Фурнье не было собственных пациентов. Доктор Ричард Дейчман платил ей фиксированное жалованье за то, что она помогала обслуживать пациентов подчиненных ему врачей, включая больных как Мемориала, так и «Лайфкэр». Особенно часто это случалось в выходные, когда дежурил Дейчман. Вышло так, что Фурнье согласилась поработать во время урагана, хотя была не ее смена: один из врачей попросил ее поменяться, поскольку хотел устроить день рождения для своей дочери. Когда ураган стих, Дейчман предложил Фурнье отправиться домой. Позднее он упомянул, что даже ее внешность вызывала раздражение. Вот и теперь большой компресс над покрасневшим левым глазом женщины был зафиксирован не слишком свежим куском лейкопластыря. Из-за высокой влажности воздуха, которая больше подошла бы террариуму, а не больнице, пластырь то и дело отклеивался, что тоже было малоприятно.

Так или иначе, Фурнье решила остаться в больнице и работала усерднее многих других своих коллег, причем часто оказывалась рядом с Анной Поу. В то утро Фурнье улеглась на ковер в вестибюле второго этажа рядом с пациентами, поближе к переносному вентилятору. Он работал от отремонтированного, но явно перегруженного резервного генератора, поэтому его лопасти вращались на невысокой скорости. Из-за того, что вентилятор был подключен к сети через удлинители, а также из-за высокой нагрузки реле генератора то и дело отключало подачу электричества. Поэтому кто-то постоянно бегал в гараж, чтобы переключить устройство. Врачи, совещавшиеся в рентгенологическом кабинете, решили убедить Фурнье покинуть больницу, как только прибудет первый транспорт. Одного из них отправили поговорить с ней, но врачу показалось, что Фурнье выглядит вполне нормально, и он решил не настаивать.

Фурнье не могла согласиться со словами Малдерик. Во всяком случае, с тем, как она их истолковала. Поэтому она сделала то, что делала всегда, когда испытывала сомнения, – открыто поделилась ими с другими людьми. Она спросила у одной из опытных медсестер, Фрэн Батлер, что она думает насчет разговоров об усыплении больных из гуманных соображений. «Это неприемлемый вариант», – ответила Батлер. Она придерживалась такой точки зрения четверть века, с тех самых пор, как стала медсестрой, – и как человек, и как профессионал, и как христианка. Батлер была убеждена, что морфий следует использовать только в тех случаях, когда больной явно страдает, и делать это исключительно для облегчения его состояния. Она обучалась своему ремеслу в Благотворительной больнице, повидала всякое и считала, что, хотя Мемориал и «не Тадж-Махал», условия пребывания в нем нельзя было назвать невыносимыми. Временами по верхним этажам больницы, проникая в помещения через разбитые окна, пробегал легкий ветерок. Батлер обрезала форменные штаны, превратив их в шорты, переобулась в легкие шлепанцы, повесила на шею пару связанных вместе резиновых перчаток, набитых кусочками льда, и работала не покладая рук. Эта коренастая, немолодая уже женщина, потная, с красным лицом, была убеждена в том, что все должны оставаться на своих местах и «держаться» – во что бы то ни стало.

Мнение еще одного человека, пульмонолога Джона Тиля, Кэтлин Фурнье выяснила, когда они вместе пытались усыпить двух сиамских котов за углом коридора второго этажа, в котором лежали больные. Коты принадлежали женщине-фармацевту, она жила одна и считала их своими детьми. Фармацевт попросила Фурнье усыпить своих любимцев, уверенная, что ей придется оставить их в больнице.

Фурнье держала одного из котов, а Тиль пытался нацелить иглу шприца таким образом, чтобы она вошла прямо в сердце животного. Тут-то Фурнье и сообщила ему, что не хочет участвовать в усыплении пациентов из якобы гуманных соображений. Тиль ответил, что понимает ее и они с другими врачами все устроят. Фурнье, судя по всему, не совсем поняла, что он имел в виду.

Прежде чем Тиль успел ввести коту хлористый калий, который должен был вызвать остановку сердца, животное вырвалось из его рук и разорвало когтями его пропотевшую форменную рубашку. В это же время кто-то другой сделал инъекцию второму коту и выбросил его тельце сквозь разбитое окно в воду.

Фурнье поговорила еще с одним врачом, Брайантом Кингом, с которым была знакома со времен учебы на медицинском факультете Тулейнского университета. Прежде чем начать беседу, она отвела его в сторону. Дело происходило на втором этаже. «Это должно остаться между нами», – заявила она первым делом. Затем слова так и полились из ее рта. Она поделилась с Кингом и беспокойством за судьбу своего кота, и тревогой за пациентов. Больные ужасно мучаются, сказала она, а затем поинтересовалась, как Кинг относится к идее избавить их от страданий. Тот ответил, что если бы удалось включить систему кондиционирования воздуха или задействовать побольше вентиляторов, то это могло бы помочь.

«Нет, я не об этом», – сказала Фурнье. И в самом деле, она имела в виду совсем другое. Фурнье рассказала Кингу о своем разговоре со Сьюзан Малдерик и Анной Поу.

«Я не могу участвовать ни в чем подобном, – твердо ответил Кинг. – Я категорически против – на сто процентов». Идея показалась ему вопиющей глупостью. В конце концов, с начала наводнения прошло всего два дня, в большинстве помещений Мемориала было сухо, никто не утонул, в больнице имелись запасы еды и воды.

Кинг сказал Фурнье, что врач не должен ускорять смерть пациента. Он понимал, что ситуация была серьезной. В конце концов, он сам, своими руками незадолго до восхода солнца доставил в часовню тело умершего пациента. Он, в отличие от Поу, Фурнье и Малдерик, поднимался на седьмой этаж, чтобы осмотреть пациентов и провести триаж, разделив их на три категории. Пациенты, остававшиеся наверху, страдали от жары и вообще чувствовали себя плохо, некоторых из них можно было назвать неизлечимо больными. Но никто из них, по мнению Кинга, не испытывал такой сильной боли и страданий, которые требовали бы применения седативных препаратов, не говоря уже об эвтаназии из гуманных соображений.

В обычной ситуации врачи иногда назначали тяжелым больным успокоительные препараты, от которых те впадали в забытье. Это делалось в случаях, когда больные испытывали сильное беспокойство, удушье или боль. Иногда к такой мере прибегали, чтобы хоть немного облегчить жизнь медсестрам, которым в противном случае приходилось бы наблюдать за мучениями больных и следить, чтобы они случайно не отсоединили окружавшие их со всех сторон трубки. Но, с другой стороны, лишая пациентов возможности контролировать свое состояние и сообщать о своих ощущениях, врачи тем самым делали их еще более беспомощными, чем дети или животные, неспособными дать понять, если что-то не так. К тому же, становясь пассивными, они уже не вызывали сочувствия и желания их спасать.

«Я католичка, – сказала Фурнье, – но не очень набожная».

«Что ж, пусть это останется между вами и господом», – ответил Кинг.

После разговора с Фурнье отчаянное желание Кинга покинуть Мемориал стало еще острее. Он уже был готов отправиться вплавь, хотя не раз видел, как медсестры опорожняют утки и судна прямо в воду. Кинг отправил эсэмэс-сообщения своей сестре и лучшим друзьям, в которых сообщил, что «злые силы» обсуждают вопрос об эвтаназии пациентов. Он умолял отправить в больницу кого-нибудь, кто бы мог его забрать. «Обратитесь на телевидение, в Национальную гвардию, куда-нибудь», – писал он.

* * *

Написано от руки диспетчером компании «Авиэйшн сервисез инкорпорейтед» (АСИ) на вертолетной площадке Мемориала.

Бортовой жунал в обложке из искусственной кожи.

Пожалуйста, передайте в представительство «Авиэйшн сервисез» в Далласе:

1. АСИ на данный момент совершило 3 полета – 2 из аэропорта Слайделл и 1 из аэропорта Кеннер.

2. От Береговой охраны поочередно работают 3 многоцелевых вертолета «HH-65». На данный момент ими выполнено 5 рейсов в качестве «Скорой помощи», в ходе которых дети и женщины (в количестве 5–6 человек за рейс) доставлялись на сборный пункт возле стадиона «Супердоум».

3. По данным администрации, на территории больницы до недавнего времени находилось порядка 1000 гражданских лиц. На 1 сентября их осталось 450 человек. Повторяю, 450 человек.

4. Сейчас среди людей, находящихся здесь, примерно 120 пациентов Мемориала и еще одной больницы.

5. Изначально в больнице находилось приблизительно 1500 человек, но вчера многие были вывезены на плавсредствах.

6. Больные, находящиеся в критическом состоянии, были эвакуированы в понедельник и вторник. […]

7. Вертолеты Береговой охраны прибывают примерно каждые 15 минут, каждый берет на борт 5–6 пациентов.

* * *

Проработав сутки внизу, главная медсестра отделения «Лайфкэр» Джина Избелл вернулась на седьмой этаж и очень удивилась, увидев «мисс Элис» Хацлер и ее подругу по несчастью Роуз Савуа все еще в палате, а не в очереди на эвакуацию. Хацлер казалась сильно обезвоженной и едва отвечала на вопросы. Избелл почувствовала себя виноватой. Она вспомнила, что обещала дочери Хацлер хорошенько позаботиться о ее матери.

Избелл немного отдохнула в пустой палате. Стянула с себя белую футболку, голубые форменные брюки и теннисные туфли – все это она носила, не снимая, уже несколько дней. Затем обтерла тело детскими влажными салфетками, надела чистые джинсовые шорты и тонкую серую футболку, которые взяла в своей машине, где посидела немного, наслаждаясь прохладным от кондиционера воздухом. Вернувшись в больницу, она собралась позавтракать и выпить растворимого холодного чая. Мимо палаты, где она расположилась, прошла женщина-врач. Избелл узнала ее, хотя ей и не было известно, как ее зовут, – эту невысокую женщину с пышными волосами в последнюю неделю ей не раз доводилось видеть на этаже.

Избелл предложила Анне Поу – а это была именно она – пакетик растворимого холодного чая. «Пожалуй, попью», – негромко согласилась Поу, одетая в форменную рубашку с обрезанными рукавами. Выпив чай, она с грустным видом пошла дальше по коридору.

К Джине подошел медбрат, которого Избелл считала одним из лучших. Это был Андре Гремийон, ее друг еще по школе. Лицо у него было расстроенное. Оказалось, он только что побывал на втором этаже. По его словам, многие медработники и волонтеры, похоже, даже не подозревали, что на седьмом этаже все еще оставались пациенты. Кто-то сказал Андре, что в городе введено осадное положение, что Баптистская больница эвакуирует своих сотрудников и все, кто может ходить, должны быть вывезены. «Из того, что мне сообщили внизу, я понял, что все уезжают», – сказал Андре. Он боялся, что скоро во всей больнице останется только персонал «Лайфкэр» и девять пациентов на седьмом этаже. «Если все покинут больницу, кто же будет переносить наших больных?» – с тревогой спросил он.

Несколько ведущих сотрудников «Лайфкэр» отправились на поиски Сьюзан Малдерик.

* * *

«Если вам так необходим ваш чемодан, вам придется отправиться с ним вплавь!» – Малдерик, не выдержав, сорвалась на родственника одного из членов медперсонала, который требовал, чтобы ему позволили взять с собой в лодку огромный баул. Между тем по правилам каждый мог захватить с собой только маленькую сумку или даже просто бумажник или кошелек. Ни о каких чемоданах и домашних животных не могло быть и речи.

Малдерик и двух шагов не могла ступить, не столкнувшись с кем-нибудь, кто норовил выплеснуть на нее свое раздражение. Она уже двое суток сновала по этажам больницы, принимая на себя негативные эмоции других людей: напряжение, беспокойство и страх. Две медсестры, которые привели с собой в Мемориал детей-подростков, пришли к ней и, обливаясь слезами, заявили, что им надо немедленно отправиться в какое-нибудь безопасное место. Когда же Сьюзан возразила, что в больнице еще есть пациенты, о которых надо как-то заботиться, медсестры стали на нее кричать. Другим медсестрам позволили уехать, возмущались женщины, а они чем хуже? Малдерик всячески оправдывала и защищала уехавших медсестер, объясняя, что они отправились на сборный пункт, куда больных отвозили на лодках, и будут помогать пациентам там. При этом она умолчала о том, что и их тоже просила остаться в больнице.

Всякий раз, когда Малдерик проходила по второму этажу, люди, сидевшие наготове с собранными вещами и – вопреки всякой логике – животными, спрашивали у нее, когда их вывезут. Один мужчина-терапевт вспылил и накричал на нее, когда она сказала, что он должен остаться, поскольку в больнице еще много пациентов, которых кто-то должен переносить. Врач заявил, что у него больная спина и таскать людей с места на место – работа для тех, кто помоложе. Малдерик, не ответив, ушла. Слишком много всего происходило вокруг, чтобы она могла позволить себе спорить с каждым, кто был раздражен или расстроен.

После стычки из-за чемодана к Сьюзан подошли три старшие медсестры из «Лайфкэр». Они сообщили, что у них кончается протирочный спирт и еще кое-какие расходные материалы, а затем поинтересовались, как быть с девятью пациентами, все еще остававшимися на седьмом этаже. Как будто Малдерик могла им это сказать! Медсестры из «Лайфкэр» дали понять, что вряд ли смогут сами спустить пациентов вниз. Особенно это касалось крупного, тяжелого больного с параличом нижних конечностей. Один из сотрудников «Лайфкэр» еще до этого сообщил Малдерик, что двое пациентов с седьмого этажа находятся в чрезвычайно тяжелом состоянии и что у них очень высокая температура – 40 и 40,5 градуса.

Малдерик сказала медсестрам из «Лайфкэр», что в больнице не предполагается оставлять никого из живых пациентов. Затем попросила их поговорить с доктором Анной Поу. В конце концов, именно врачи, работающие на втором этаже, приостановили перемещение вниз пациентов «Лайфкэр» с РНРМ в среду, сославшись на то, что внизу скопилось слишком много больных. Следовало получить ответы на несколько важных вопросов. Скажем, если пациенты находятся при смерти, значит ли это, что их не будут переносить вниз? Или их все же начнут перемещать на сборный пункт, чтобы эвакуировать? Малдерик заявила, что медикам «Лайфкэр» необходимо прийти к каким-то решениям, а потом, какими бы ни были эти решения, реализовать их.

Пока Малдерик разговаривала с медперсоналом с седьмого этажа, откуда-то возник мужчина в униформе и закричал: «Все женщины и дети, сюда!» Прибыла новая флотилия лодок, и люди устремились к пандусу приемного отделения, словно им объявили, что от больницы отчаливает последнее спасательное судно.

Одна из сотрудниц отделения «Лайфкэр», старший физиотерапевт Кристи Джонсон, то и дело извиняясь, стала пробиваться в сторону лестницы против движения толпы. Она хотела поскорее попасть на седьмой этаж, чтобы сообщить новость об эвакуации членам семей пациентов: на седьмом этаже оставались дочери двух больных.

Главный администратор Мемориала Рене Гу подошел к пандусу и в довольно грубой форме поинтересовался у врачей, почему они сажают в лодки своих родственников и членов семей больных. «Мы стараемся первым делом эвакуировать пациентов!» – заявил он.

«Здесь все пациенты, и мы в том числе», – ответил доктор Джон Кокемор. Его, как и многих других, беспокоил вопрос собственного выживания. Он имел при себе кредитную карточку на случай, если ему удастся выбраться из больницы живым, а также водительские права – на случай, если придется его опознавать. Люди медленно продвигались вперед по пандусу. Кокемор подсчитал, что, если, как он полагал, лодки уйдут в пять тридцать, им придется провести в Мемориале еще одну ночь. Поэтому он задался целью посадить в каждую лодку как можно больше людей – и как можно быстрее. В их число он включил двух старейших врачей Мемориала, одним из которых был Хорас Бальц. Кокемор хотел отправить на лодке еще и старшую сестру Бальца, а также ее дочь, медсестру реанимационного отделения. У них были проблемы со здоровьем, и Кокемору показалось, что чувствуют они себя неважно. «Я передвину вас в начало очереди, – сказал он всем троим, – и вы выберетесь отсюда».

Бальц принял предложение, хотя и не просил об эвакуации. Его давние коллеги, доктор Эвин Кук и Сьюзан Малдерик, по очереди обняли его и со слезами на глазах сказали, что любят его. Это нетипичное для них проявление эмоций удивило пожилого врача. Такое прощание показалось ему необычным.

Двое молодых мужчин в камуфляжных кепках, которые, вероятно, были военнослужащими Национальной гвардии, помогли Бальцу взойти на борт покачивавшейся на воде лодки. Бальц, одетый в шорты и белые носки, держал автоматическую винтовку одного из молодых людей, пока тот помогал другим садиться в лодку. Затем Хорас Бальц окинул взглядом здания больницы, которую так любил. Он был уверен, что видит ее гибель.

* * *

Анджела Макманус не могла поверить, что трое мужчин, которые выглядели как полицейские и были вооружены ружьями с укороченными стволами, всерьез требовали, чтобы она бросила свою больную мать, лежавшую у сестринского поста на седьмом этаже, арендованном корпорацией «Лайфкэр». Мужчины заявили, что проводят эвакуацию и Анджела должна немедленно покинуть здание. «Вы что же, собираетесь стоять рядом с постелью моей матери и целиться в меня из ружья? Вы что, с ума сошли? Ну, давайте, стреляйте в меня!»

После того как сотрудники больницы сказали ей, что ее мать эвакуируют в среду, Анджела Макманус сначала долго простояла в очереди из тех, кто ожидал эвакуации на лодках, а затем провела ночь на нижних этажах здания. Утром она случайно столкнулась с сиделкой своей матери, с которой успела подружиться.

«Анджела, с мамой все хорошо, – сказала сиделка. – Она сильная женщина».

«Что вы имеете в виду? – не поняла Анджела. – Она что, все еще здесь?»

Поднявшись на седьмой этаж, она обнаружила мать в коридоре рядом с сестринским постом – койку переставили туда после ухода Анджелы. Как раз в этот момент женщину обтирали спиртом.

«Что здесь происходит? – возмущенно поинтересовалась Анджела. – Почему она такая сонная?» Анджеле объяснили, что пациентам дали ативан. «Она не может принимать ативан!» – воскликнула Анджела, хотя не могла не отметить, что на этот раз лекарство все же подействовало так, как должно было, и скорее успокоило Уильду, чем вызвало у нее тревогу и возбуждение. И все же Уильда, по мнению Анджелы, была слишком вялой и апатичной. Она то и дело начинала дремать, и Анджела несколько раз осторожно будила ее, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке. Теперь же, когда полицейские потребовали, чтобы Анджела ушла, она отказалась это сделать.

«Я не оставлю свою мать, – заявила она. – Я не уйду, пока ее не перенесут вниз».

«Еще как уйдете», – бросил один из полицейских. Он опустил ружье, ствол которого до этого смотрел в потолок, и направил его на Анджелу. Та вскрикнула. Уильда, однако, продолжала спать. Анджела чувствовала: что-то не так. Неужели все дело в ативане?

«Мне нужно поговорить с мамой, – сказала Анджела, обращаясь к полицейским. – Встаньте так, чтобы она вас не видела».

Мужчины переместились за изголовье кровати, на которой лежала Уильда.

Анджела разбудила мать. «Мама, – сказала она, – полицейские заставляют меня покинуть больницу. Они проводят эвакуацию». Уильда не сразу поняла, что происходит. «Полицейские хотят вывезти нас из больницы, – объяснила Анджела. – Но я не смогу отправиться с тобой». Дочь пыталась успокоить мать, подбирая привычные для Уильды слова. «Все будет хорошо, ты будешь с Иисусом. Тебя ждет папа, и дедушка с бабушкой, и тетушка Элоис – они все тебя ждут». У Анджелы невольно возникло ощущение, что не только она покидает мать, но и мать вот-вот покинет ее.

Уильда Макманус не могла принять сидячее положение, она лишь слегка приподнялась на кровати и вскрикнула. Анджела снова принялась успокаивать ее.

«Мама, ты поняла, что я тебе сказала?»

«Что я еду домой».

«Да, ты едешь домой».

Уильда Макманус попросила Анджелу спеть ей, и та запела, словно в церкви. Это была песнь «У креста» – о душе, нашедшей успокоение. Уильда закрыла глаза.

Анджела попросила сиделку матери проследить, чтобы пожилую женщину продолжали кормить через трубку.

«Я буду рядом с ней, что бы ни случилось», – пообещала та.

Спускаясь вниз с вещами, Анджела так рыдала, что почти ничего не видела, и из-за жары скоро стала задыхаться. По пути она наткнулась на сотрудницу компании «Лайфкэр», физиотерапевта Кристи Джонсон, которая как раз шла за ней наверх. Она отправилась проводить Анджелу, освещая фонариком ступеньки лестницы, и предложила помочь ей с сумками. Женщины спускались медленно, отдыхая на каждой лестничной площадке. Когда они добрались до первого этажа, Кристи Джонсон протащила Анжелу сквозь толпу к началу очереди, дожидавшейся лодок. Поскольку Анджела эвакуировалась одна, свободное место для нее нашлось быстро.

* * *

Кэтрин Нельсон тоже не хотела покидать свою мать. Старшая медсестра отделения «Лайфкэр» Тереза Мендес пыталась убедить ее, что если она не уедет сейчас, то потом уже не сможет выбраться из больницы. Кэтрин внесла Мендес в список, который озаглавила «Люди, которые были особенно добры к маме». Она занималась его составлением все то время, пока ее мать лежала в больнице, и Мендес была упомянута в нем дважды – это означало, что она проявила особые доброту и участие по меньшей мере в двух случаях. Когда Нельсон заявила Мендес, что ее не волнует, что она может упустить возможность эвакуироваться на лодке, медсестра ответила ей так резко, что Кэтрин показалось, будто она своими глазами увидела превращение доктора Джекила в мистера Хайда. «Ваша мать умирает!» – воскликнула Мендес, не выдержав чудовищного напряжения последних дней, бессонных ночей и непосильной работы в помещениях, которые она называла «Бейрут на первом этаже». Она всерьез беспокоилась, что Кэтрин Нельсон упустит свой последний шанс покинуть больницу.

«Я тоже умираю!» – ответила Кэтрин и сообщила Мендес, что у нее рак. Это была неправда, и впоследствии она не могла понять, что заставило ее сделать подобное странное заявление. Объяснение могло быть только одно: она была готова сказать и сделать все, что угодно, чтобы защитить свою мать.

Если ее мать и в самом деле умирала, зачем Кэтрин было бросать ее теперь, после того как она пробыла с ней в больнице более полутора месяцев? Во вторник, когда мать Кэтрин собирались вывозить из Мемориала, дочь спросила, могут ли ее оформить как больную, чтобы они с матерью эвакуировались вместе. Сама Кэтрин выглядела как пациентка: ухаживая за матерью, она давно привыкла ходить в больничном халате.

Когда Нельсон в последний раз заставили спуститься вниз, она не задержалась там надолго. Она просто представить себе не могла, что их с матерью могут разлучить. В среду ей сказали, что ее мать скоро эвакуируют, однако у Кэтрин возникло ощущение, что и ее мать, и еще одна прикованная к постели пациентка «Лайфкэр» еще какое-то время пробудут в Мемориале. Глядя в окно, она видела, как в вертолеты садятся люди. Среди них она заметила медбрата, которого знала в лицо. Получалось так, что эвакуировали здоровых, а не больных.

Кэтрин собрала все свои вещи, увязала их в простыню, как бродяжка из мультфильма, и в среду вечером потащила все это вверх по лестнице, но наткнулась на препятствия. Сначала путь ей преградила медсестра из «Лайфкэр», а потом трое мужчин, похожих на охранников или полицейских. Они сказали Кэтрин, что она не может вернуться наверх, и назвали ее «угрозой безопасности».

Однако «угроза безопасности» ростом пять футов четыре дюйма и весом в 108 фунтов упрямо продолжала стоять на своем. Она спорила и ругалась с охранниками, пока не появилась какая-то женщина, которой только что сообщили, что ее дети, находившиеся не вместе с ней в больнице, а в другом месте, остались живы после урагана и наводнения. Кэтрин не знала, кто она такая, но, так или иначе, женщина сжалилась над ней и весьма авторитетным тоном сказала, что она может отправляться наверх и оставаться со своей матерью столько времени, сколько сочтет нужным.

Кэтрин Нельсон нашла свою мать на новом месте: после визита врача ее койку передвинули ближе к сестринскому посту. Сидевшая рядом с ней медсестра обмахивала ее картонкой. Для прочистки дыхательных путей больной использовался импровизированный аспиратор в виде пластиковой трубки, соединенной со шприцом. Глаза у женщины были мутные, дышала она с большим трудом.

Кэтрин потребовала, чтобы ее матери дали лекарство для облегчения дыхания. Медсестра не стала возражать и сказала, что, по ее мнению, состояние матери Кэтрин действительно следовало облегчить. Температура у нее была очень высокой, выше 41 градуса, а в груди явно присутствовали застойные явления. Медсестра назначила ей небольшую дозу морфия и ативана – в соответствии с рекомендациями, оставленными врачом-инфекционистом после посещения этажа в среду. Уже после того, как инъекции были сделаны, медсестра сказала Кэтрин Нельсон, что лекарства, которые были введены ее матери, иногда могут вызывать у пациента полную остановку дыхания. Это так напугало Кэтрин, что она просидела рядом с матерью всю ночь, не смыкая глаз и то и дело проверяя, дышит ли она.

За ночь температура у Илэйн Нельсон спала, цвет лица улучшился, взгляд прояснился. Хрипов в ее груди сестра больше не слышала. Кэтрин еще не до конца успокоилась, но рев двигателей вертолетов, которые один за другим садились на площадку над гаражом, улучшил ей настроение. Спасательная операция заметно активизировалась, и это наполнило Кэтрин благодарностью к тем, кто оказывал помощь пленникам Мемориала.

Пришла Тереза Мендес в сопровождении то ли охранника, то ли полицейского. Было неясно, вооружен он или нет, – во всяком случае, на виду он оружие не держал. Кэтрин дали несколько минут, чтобы попрощаться с матерью.

Будучи дипломированной медсестрой, Кэтрин прошла соответствующее обучение. Благодаря этому, а также опыту работы в реанимации она знала, что даже пациенты, находящиеся в коме, могут слышать и понимать то, что им говорят. Кэтрин сказала матери, что она лучшая мама на свете, о какой можно только мечтать. И добавила, что гордится тем, что она ее дочь. Примерно в одиннадцать пятнадцать утра она поцеловала мать на прощание, прочла над ней молитву и вместе с сиделкой покинула помещение «Лайфкэр» на седьмом этаже больницы.

* * *

В другом конце коридора седьмого этажа главная медсестра отделения «Лайфкэр» Джина Избелл вошла в комнату, где проходило совещание с участием нескольких медработников корпорации и невысокой женщины-врача – той самой, которую Джина угощала чаем. Медбрат «Лайфкэр» и хороший друг Джины Андре Гремийон плакал и тряс головой, а потом выскользнул в коридор. Джина Избелл последовала за ним, схватила его за рукав и потащила в пустую палату.

«Я не смогу это сделать», – сказал Андре.

«Что сделать? – спросила Джина и, не дождавшись ответа, обняла Андре и постаралась его успокоить. – Все будет в порядке, – сказала она. – Вот увидишь, все будет хорошо». Затем Избелл отправилась на поиски своего непосредственного руководителя. Им была заместитель администратора отделения «Лайфкэр» Диана Робишо, женщина на довольно большом сроке беременности. Найдя ее Джина, не успев отдышаться, с ходу спросила: «Что происходит?»

Робишо рассказала ей, что на седьмой этаж пришли медики Мемориала, которые намерены взять на себя заботу о больных «Лайфкэр».

«Они собираются что-то с ними делать?» – поинтересовалась Избелл.

«Да, собираются, – ответила Робишо, и в ее глазах показались слезы. – Наших пациентов не будут эвакуировать. Они останутся в больнице».

Избелл выругалась, а потом расплакалась и сквозь слезы спросила Робишо, почему никто не хочет им помочь. У Робишо не нашлось ответа на этот вопрос. Она пояснила, что сейчас стоит задача убрать с седьмого этажа весь медперсонал, за исключением нескольких ключевых сотрудников. Избелл старалась не думать о том, что должно было случиться. Пять дней она и ее коллеги делали все возможное, чтобы сохранить жизнь пациентам «Лайфкэр». Джине Избелл трудно было примириться с тем, что не удастся спасти всех, кто сумел выдержать и дожить до этого момента. Но кто-то из коллег сказал ей, что в городе введено военное положение. Избелл поняла это так, что она, как и все остальные, должна выполнять приказы. И потому решила подчиниться.

Избелл, Робишо и другие руководящие работники «Лайфкэр» разделились на две группы и направились в разные части этажа. «Уходите отсюда, – сказали они дежурным медсестрам. – Собирайте вещи, и на выход. Ну же, давайте». Синди Шатлен, которая в тот момент как раз собиралась дать лекарство Илэйн Нельсон, приказали бросить все и уходить, даже не передав заботы о пациентке кому-то другому. Андре Гремийону, на попечении которого находились двое больных, велели сделать то же самое. Он поинтересовался, будет ли кто-то ухаживать за пациентами. «Да, – ответили ему. – Собирайте вещи и отправляйтесь, вас сейчас же эвакуируют».

Когда на этаже не осталось никого, за исключением старшего медицинского персонала, Робишо отправила Избелл на заднюю лестницу – проследить, чтобы никто не поднялся обратно. На лестнице было тихо и безлюдно. Избелл с облегчением опустилась на стул. Она долго сидела в одиночестве, усталая и опустошенная, то и дело почесываясь (от жары у нее на коже высыпала потница) и ощущая резкую боль в многочисленных порезах и ссадинах. Время от времени она все же впускала на этаж кого-то из медиков, чтобы те могли забрать из шкафчиков свои вещи. Несколько раз она видела невысокую женщину-врача с пышной прической – та то приходила, то уходила. Затем она куда-то исчезла. Джина Избелл снова вспомнила о своем обещании Элис Хацлер присмотреть за ее матерью и опять ощутила острое чувство вины и стыда. Она мысленно помолилась, чтобы помощь подоспела до того, как ее больные, пациенты компании «Лайфкэр», умрут. Джина Избелл не хотела верить, что никто не будет их спасать.

Было около полудня, когда Избелл и другие остававшиеся на седьмом этаже члены медперсонала «Лайфкэр» покинули его и присоединились к очереди на эвакуацию. Спускаясь вниз, они прошли мимо случайно попавшегося им на пути еще одного коллегу – старшего медбрата «Лайфкэр». Тот явно еще ни о чем не знал и спросил, что происходит. Избелл, стараясь не встречаться с ним глазами, сказала, что на этаже «Лайфкэр» теперь всем распоряжаются сотрудники «Тенет». И почти шепотом добавила, что их пациенты «ушли».

Они собирались заглянуть на второй этаж, чтобы узнать, как дела у «дорогой мамы» Кэрри Холл и нескольких других пациентов «Лайфкэр», которых переместили вниз в среду. После этого они планировали пробраться через отверстие в стене резервной подстанции в гараж и ввести дозу ативана находящемуся там сотруднику, у которого, как они слышали, случился нервный срыв. Но у входа на второй этаж группу медиков «Лайфкэр» остановил сотрудник Мемориала. Оказалось, что какой-то врач Мемориала дал работникам больницы указание не пускать людей в зону второго этажа, где лежали пациенты с РНРМ.

«Ну что, передохнем немного или продолжим бродить по зданию?» – шепнула на ухо Терезе Мендес одна из ее коллег. «Бродить больше не надо, – ответила Мендес. – А то нас в конце концов пристрелят или арестуют».

Теперь войти на второй этаж мог только фармацевт «Лайфкэр», но только для того, чтобы пройти оттуда с лекарствами в гараж. Сотрудник Мемориала, блокирующий вход и выход с лестницы на второй этаж, дал всем желающим электронный адрес, по которому позже можно было выяснить, кто из их пациентов умер. Кто-то взял ручку и записал этот адрес прямо на рубашке Терезы Мендес.

* * *

Доктор Кэтлин Фурнье вернулась в вестибюль второго этажа около полудня. Ее знакомый по медицинскому колледжу Брайант Кинг запихивал вещи в сумку. Вид у него был сердитый и расстроенный. «Я хочу убраться отсюда, – сказал он. – Это какой-то сумасшедший дом». Кэтлин Фурнье обняла его. Она тоже была расстроена и сказала Брайанту, что знает, почему он уезжает.

* * *

Финансовый директор Кертис Дош увидел, как один из врачей, вводя пациенту препарат, зачем-то зажал ему рот ладонью. Может, он хотел успокоить больного? Или дело было в чем-то другом? Сьюзан Малдерик отозвала Доша в дальний конец вестибюля второго этажа и объяснила ему, что, по мнению ряда врачей, некоторые пациенты безнадежны и в любом случае не выживут. Дош узнал от Малдерик, что таким пациентам вводят специальные препараты, чтобы они не страдали перед смертью. «Это правда? Вы серьезно?» – уточнил Дош. Он был удивлен, потому что ему казалось, что пациенты и так уже не страдают, поскольку в большинстве своем находятся в бессознательном состоянии. Впрочем, он не был медиком. К тому же эвакуация шла полным ходом. Кроме того, пилоты доставили в больницу свежий запас продуктов и кислородные баллоны (правда, никто, похоже, не мог найти специальный гаечный ключ, чтобы открыть у них блокирующие вентили). А больничная аптека теперь была укомплектована настолько хорошо, что часть препаратов отправляли в больницу «Тенет» с другой стороны от озера Пончартрейн, куда перевозили некоторых пациентов Мемориала.

Обязанности Доша в сложившейся ситуации заключались в том, чтобы вести учет больных, все еще остававшихся в Мемориале. Каждые полчаса он должен был докладывать об этом в штаб-квартиру «Тенет» в Далласе по спутниковому телефону, который, как и было обещано, доставили с первым вертолетом «второй волны» эвакуации. Один из пилотов поначалу заявил, что на борт будут допускаться только больные, способные ходить самостоятельно. Но Дош позвонил в Даллас, желая внести ясность в этот вопрос, и ему сказали, что это неверная информация. Вертолеты должны были забирать всех подряд, без исключения.

После разговора с Малдерик Дош снова принялся пересчитывать оставшихся в больнице пациентов. Больница быстро пустела, и он, по его собственным словам, ощущал себя «агентом на спецзадании», однако слова главной медсестры не выходили у него из головы, и он остановился, чтобы поговорить с Рене Гу. Дош спросил у главного администратора, известно ли ему, к какому решению пришли врачи. Гу ответил отрицательно. «Я думаю, вам следует поговорить со Сьюзан», – сказал Дош и сообщил Гу, что именно сказала ему Малдерик. Затем Дош вышел из вестибюля второго этажа на лестничную площадку и услышал, как рыдает одна из медсестер. Собравшиеся вокруг коллеги пытались ее утешить. Дош решил, что женщина только что узнала о принятом врачами решении.

* * *

Главная медсестра отделения реанимации Карен Уинн пришла на второй этаж после того, как все утро помогала освободить первый этаж от пациентов в инвалидных креслах, которые провели там ночь. Планы в отношении этих больных изменились после того, как представители руководства больницы разошлись во мнениях как между собой, так и с полицейскими штата по поводу того, как лучше всего эвакуировать этих людей из Мемориала.

Теперь, вместо того чтобы сажать их в лодки с пандуса приемного отделения, большинство из них перемещали на второй этаж и через отверстие в стене отправляли в гараж, а затем на вертолетную площадку, чтобы вывезти по воздуху. Остальных стали сажать в лодки с пологого пандуса гаража. Полицейские были против погрузки людей в этом месте, потому что им это казалось небезопасным.

Несколько человек слышали, как полицейские, разговаривая друг с другом, упоминали, что уедут в пять часов вечера, что в городе массовые беспорядки и по этой причине им нельзя задерживаться в больнице. Другими словами, копы не собирались оставаться, чтобы охранять больницу и тех, кто не успел эвакуироваться. С каменными лицами они стояли на пандусе приемного отделения, держа ружья у бедра, угрожающе рявкая на любого, кто пытался к ним приблизиться, и тем самым лишь еще больше усиливали общую нервозность и напряжение. Люди боялись их и не воспринимали как защитников. Большой аэроглиссер, который они пригнали к Мемориалу, для эвакуации не использовался. В нем сидел полисмен и одну за другой курил сигареты, время от времени отрываясь от этого занятия, чтобы немного вздремнуть.

Посетители больницы и медработники продолжали эвакуироваться на лодках с пандуса приемного отделения. Главный хирург, анестезиолог и начальник подстанции, уехавшие еще утром, вернулись обратно с дополнительной лодкой, которую им удалось найти. Лодку пригнали на веслах, так как мотор не работал, но ремонтным рабочим удалось его завести, соединив провода напрямую. Медицинским работникам разрешили эвакуироваться вместе с животными, но для многих домашних питомцев это решение запоздало. Теперь же оказалось, что их усыпили зря.

Утром Карен Уинн поговорила с медсестрами реанимационного отделения и велела им покинуть Мемориал. Она сказала им, что никуда не поедет до тех пор, пока все они не отправятся в безопасное место. Сама Карен не ощущала желания немедленно эвакуироваться. Отчасти дело было в том, что ее очень порадовали и приободрили слова одной пациентки, сказанные в то утро. Женщину звали Дженис Дженкинс. Обе ноги у нее были в гипсе из-за перелома коленных суставов. Дженис, работавшую санитаркой в другой больнице, сбила машина на автобусной остановке, когда она возвращалась домой после смены. Незадолго до урагана ей сделали операцию, и она была прикована к постели. Ноги ее были зафиксированы в приподнятом положении, так что она не могла даже сидеть. Еще во вторник вечером, когда она находилась в терапевтическом отделении на пятом этаже, у нее случился приступ аритмии. Когда сработал сигнал тревоги, в палату прибежал Хорас Бальц – помимо халата, на нем были только трусы-боксеры. Вместе с коллегами ему удалось вывести Дженис из опасного состояния. И вот теперь Карен Уинн подсунула под нее судно и закрыла простыней от постороннних глаз. Но Дженис не думала о себе. «Вы со всем справитесь, – сказала она, обращаясь к Карен Уинн, – потому что вы медсестры».

Еще больше Уинн приободрилась, узнав, что ее дочь, которая села в вертолет вместе с дочерью-подростком другой медсестры, находится в безопасности. Девочки увезли с собой все деньги, какие были у нее в кошельке, и ее сотовый телефон, а перед отправкой получили строгую инструкцию позвонить родителям Карен, как только прибудут на место. Уинн смотрела из окна лестничной площадки седьмого этажа, как взлетал вертолет с девочками.

После этого Карен не заходила в отделение «Лайфкэр», думая, что пациентов там уже нет. Позднее она очень удивилась, когда одна из самых опытных медсестер реанимационного отделения, Шери Ландри, сказала ей, что собирается на седьмой этаж вместе с доктором Поу, чтобы позаботиться о больных. Уинн тогда машинально ответила, что это прекрасно, но потом задумалась: «На седьмой этаж? Выходит, там еще есть пациенты?»

Уинн видела, что и на втором этаже все еще было чем заняться. Примерно дюжина пациентов, отнесенных к третьей категории, до сих пор лежали около банкомата. На шее у них были большие бирки с аббревиатурой РНРМ. Другие больные, на койках и носилках, образовали очередь, тянувшуюся вдоль коридора в машинный зал подстанции, ожидая, когда их переправят через отверстие в стене гаража. Один молодой мужчина, которому была сделана ампутация, все время громко жаловался на невыносимые условия. Уинн подумала, что было бы лучше отправить его из больницы как можно скорее. Даже один человек своим поведением легко мог вызвать панику.

Карен Уинн подошла к группе врачей и медсестер, собравшейся возле пациентов с РНРМ. В этом месте было чуть прохладнее. Здесь, в северной части вестибюля, имелось что-то вроде ниши, а огромные, от пола до потолка окна были разбиты вдребезги, так что, шагнув в оконный проем, можно было упасть прямо в воду. Подчиненная Уинн Шери Ландри вернулась из отделения «Лайфкэр» и сказала, что пациентам на втором этаже тоже вводят седативные средства. «И что я должна сделать?» – спросила Уинн.

«Просто взгляните на больных, – ответила Ландри, как впоследствии вспоминала Уинн. – Проверьте, как они».

Уинн занялась четырьмя пациентками, лежавшими в ряд у коридора. Одна из них, пожилая белая женщина, дышала медленно, с большим трудом. «Она и правда выглядит очень плохо, – сказала Уинн. – Дыхание очень, очень затруднено. Пожалуй, ей в самом деле можно ввести немного». С этими словами Уинн подошла к столику в углу. На нем стояли флаконы и упаковки с препаратами, доставку которых она помогала организовать. «Что мы им вводим?» – спросила Карен. Перед ней стояли флаконы с морфием и седативным препаратом мидазоламом, больше известным под коммерческим названием «Версед».

У себя, в отделении реанимации, Уинн привыкла вводить пациентам, подключенным к ИВЛ, комбинацию именно этих двух препаратов. Они оказывали успокаивающее действие и гасили у больных желание вдохнуть как можно больше воздуха, тем самым позволяя аппаратуре делать основную работу и «дышать» за них. Комбинация морфия и мидазолама, кроме того, снимала боль и дискомфорт, а также ощущение удушья перед удалением дыхательной трубки, когда принималось решение отключить аппаратуру и позволить пациенту умереть.

Препараты предназначались для внутривенных инъекций, но многие больные лежали без капельниц. Уинн и Поу заказали несколько коробок катетеров для капельниц, но без физраствора и трубок, необходимых, когда пациенты были обезвожены и не могли самостоятельно пить. Поу попросила, чтобы подошел кто-нибудь с фонариком. Тут же явился медбрат и стал поочередно направлять луч света на пациентов, которым вводили лекарства.

Одной молодой медсестре показалось странным, что врачи и медсестры делают инъекции сразу примерно десятку пациентов с РНРМ. Предыдущей ночью Фурнье сказала ей, чтобы она не ставила капельницы этим больным, поскольку Мемориал перешел на работу в «чрезвычайном режиме». И вот теперь женщина-врач с коротко остриженными каштановыми волосами, которая проводила триаж пациентов, сказала ей, чтобы она отправлялась наверх собирать вещи. Медсестра, подавив сомнения, выполнила ее указания, хотя даже не знала, как ее зовут.

Доктор Джон Тиль повернулся к Карен Уинн и спросил: «Вы считаете, мы можем это сделать?»

По мнению Карен, вопрос состоял не в том, могли или не могли врачи осуществить свой план. Уинн была уверена, что введение пациентам необходимых препаратов было их обязанностью. Пациенты не должны были страдать.

Когда Шери Ландри сообщила Уинн, что отправляется на седьмой этаж, до Карен уже дошли слухи, что пациентов подвергают эвтаназии. Отчасти она сама поспособствовала их дальнейшему распространению. «Вы слышали, что пациентам проводят эвтаназию?» – спросила она у одной из своих коллег. Та в ответ расплакалась.

У Карен же эта новость не вызвала слез. Ладно, предположим, что больным делают эвтаназию, думала она. В отличие от разрыдавшейся медсестры, которая работала в «обычном» подразделении больницы, Уинн жила в мире реанимации, в котором многим пациентам так и не становилось лучше. Смерть в реанимационном отделении наступала «по графику», была соответствующим образом подготовлена и организована и представляла собой результат решения об отключении аппаратуры жизнеобеспечения.

Работая под началом доктора Эвина Кука, Карен давно привыкла к таким вещам, как отключение аппаратуры. Она видела в Куке прекрасного специалиста, мастера своего дела и считала его подход к вопросам паллиативной помощи разумным и гуманным. Оба они, и Эвин Кук, и Карен Уинн, входили в больничный комитет по биоэтике, причем Карен долгое время занимала пост его председателя, потому что, как она иногда объясняла людям, никто другой не хотел этим заниматься. К членам комитета обращались за консультациями в случаях, когда возникали сложные или спорные ситуации, связанные с отключением аппаратуры жизнеобеспечения. Сейчас ситуация, по сути, была такой же – с той лишь разницей, что обычно в принятии решения принимали участие родственники больных. Уинн много раз слышала, как Кук, которого не тяготила необходимость сообщать плохие новости, говорил: «Мы сделали для нее все возможное. Теперь единственное, что остается, – это избавить ее от страданий».

Уинн самой много раз доводилось говорить то же другим врачам. Один онколог из Мемориала, проводивший операции по пересадке костного мозга, всякий раз ужасно переживал, если ему не удавалось добиться улучшения состояния пациента. Карен часто вспоминала красивую молодую женщину, которая настолько распухла и покрылась синяками, что перестала быть похожей на человека и выглядела как чудовище, но продолжала цепляться за жизнь, подключенная к аппарату искусственного дыхания. Когда организм пациентов мучительно, клетка за клеткой, умирал, это было настолько ужасное зрелище, что Уинн бывало страшно войти в палату, чтобы провести осмотр. В таких случаях она говорила лечащему врачу: «Время пришло. Нам пора поговорить с родственниками».

Уинн знала, какого рода пациентов она и ее коллеги выписывали из Мемориала и переводили в «Лайфкэр» для длительного лечения. У многих из них имелся целый букет серьезных заболеваний, многие системы их организма начинали отказывать. Уинн сознавала, что если их подключали к аппаратам ИВЛ, то у них оставалось мало шансов когда-либо снова начать дышать самостоятельно. Карен хорошо помнила, как ужасно выглядели пациенты «Лайфкэр», когда в среду она помогала перетаскивать некоторых из них вниз на носилках. Иногда, невольно дотрагиваясь до этих больных, она чувствовала, какая горячая у них кожа. Она считала, что, если их не вывезут в ближайшее время, у них наступит смерть мозга.

Карен также не давал покоя услышанный ею от медсестры рассказ об одном из четырех пациентов реанимационного отделения, которых не эвакуировали во вторник. Это был Тесфалидет Эвале, шестидесятишестилетний беженец из Эритреи. В середине августа его положили в Мемориал в связи с подозрением на инфекционное заболевание сердца. Вскоре после этого пожилого мужчину, у которого имелось множество других заболеваний, должны были перевести в «Лайфкэр», поскольку компания «Тенет» не обслуживала пациентов по страховой программе «Медикейд». Тем не менее фактический перевод так и не состоялся, и формально Эвале остался пациентом Мемориала. Во вторник медсестра реанимационного отделения по телефону заверила его дочь, что Эвале, несмотря на то что выглядел вялым, чувствовал себя не так уж плохо и даже был способен ответить на рукопожатие. Затем медсестра пообещала, что его эвакуируют вертолетом – вероятнее всего, в одну из больниц Атланты. Однако проблема заключалась в том, что его дочь, хоть и не сразу, подписала согласие на отказ от проведения реанимационных мероприятий.

Эвале все же реанимировали несколько дней тому назад, когда он оказался на грани смерти. После этого его отключили от аппарата ИВЛ и стабилизировали его состояние с помощью кислородной маски, но у него по-прежнему оставался целый ряд серьезных хронических заболеваний. Поэтому врачи, в том числе Рой Кулотта, считали, что повторная реанимация такого тяжелого больного с таким неблагоприятным прогнозом будет бесполезной. После того как больница осталась без электричества и стало невозможно использовать вакуумные аспираторы, перед медиками встала неразрешимая проблема: они не могли эффективно очищать дыхательные пути Эвале. По указанию Роя Кулотты для облегчения состояния ему стали делать инъекции ативана и морфия. Вскоре после двух часов ночи в среду Тесфалидет Эвале, много часов мучившийся от удушья, умер, и его смерть была официально зафиксирована.

Во время агонии Эвале был без сознания и ни на что не реагировал. Но Карен Уинн считала, что даже в таком состоянии пациенты способны испытывать определенные ощущения. Когда-то в молодости у нее был пациент с нарушениями функции печени, который оставался совершенно безучастным ко всему несколько недель. Но однажды он пришел в себя и попросил пиццу и пепси-колу. Он сказал, что, находясь в коме, слышал все, что ему говорили медсестры. Но если он мог слышать, заключила Уинн, значит, у него работали и другие органы чувств. На протяжении всей своей дальнейшей карьеры она исходила именно из этого.

Пациенты, лежавшие перед Карен на втором этаже, выглядели очень плохо. Казалось, они боролись за каждый глоток воздуха – а ведь здоровый человек дышит безо всяких усилий, даже не замечая этого. Поскольку стояла страшная жара, больные, по ее мнению, наверняка страдали, хоть и находились без сознания.

Уинн считала, что комбинированная доза морфия и верседа облегчит мучения несчастных. Правда, она должна была и ускорить их смерть. Но Карен была уверена, что больные и так уже умирали, только медленно. Хотя она не проводила подробный осмотр каждого из них, ее многолетний опыт позволял ей уже по их виду и звуку их дыхания сказать, что они не выживут. Уинн была убеждена, что исход для них будет один и тот же, что с препаратами, что без них, но время агонии можно было сократить.

Кроме того, рассуждала Карен, если пациенты дышат с таким трудом даже когда лежат спокойно, то что же с ними будет, когда медики и волонтеры станут их переносить, пропихивать через дыру в стене в машинный зал подстанции, а потом поднимать на восемь этажей? По мнению Уинн, это лишь ускорит их смерть, но при этом превратит их последние минуты в сплошные мучения. Так что и в этом случае, с ее точки зрения, было бы правильно ввести им препараты перед тем, как отправлять в нелегкий путь.

Все, что могли сделать медики для тяжелых больных, – это избавить их от страданий перед уходом, обеспечить им покой и возможность хотя бы отчасти сохранить человеческое достоинство. Уинн повернулась к тяжело дышавшей пожилой белой женщине. Смешав, как она сама впоследствии вспоминала, 10 миллиграммов морфия и небольшое количество мидазолама с 10 миллилитрами физраствора, она набрала смесь в шприц, медленно ввела ее в катетер от капельницы, а затем добавила еще физраствора. Карен показалось, что женщине стало легче дышать. Эта пациентка умерла примерно через полчаса.

Уинн увидела одну из своих подчиненных, медсестру реанимационного отделения, – та вместе с Анной Поу занималась пациентами недалеко от столика с лекарствами. Еще одна группа медиков, включавшая доктора Тиля и нескольких сиделок, стояла у разбитых окон. Подойдя к ним, Уинн увидела, что они собрались вокруг громадного пациента-афроамериканца. Его рот был широко открыт, по форме напоминая букву О. Всем вокруг был слышен его страшный предсмертный хрип. Мужчине уже ввели морфий, но, по мнению Уинн, выглядел он просто чудовищно, а звуки, которые он издавал, явно агонизируя, казались ей ужасными. Было очевидно, что мужчина страдает. «Я сделал все возможное, чтобы облегчить его мучения», – сказал Тиль.

Доктор попробовал ввести пациенту еще дозу морфия и даже попытался прочесть молитву, положив руку на лоб больного. Уинн и еще одна из сестер взяли руки мужчины в свои и запели: «Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с тобою». Закончив петь, они прочли «Отче наш» и попросили Бога послать мужчине смерть. Однако пациент продолжал дышать.

«Мне жарко! Я хочу пить!» – выкрикнул молодой мужчина с ампутированной конечностью, лежавший в другом конце вестибюля. Тиль, все еще читавший молитву, выпрямился и с гневным лицом быстро зашагал к нему. Мужчина и до этого постоянно ныл и жаловался. «Его надо убрать отсюда!» – резким тоном заявил Тиль. Другой медик встал между ним и носилками, чтобы не дать ситуации еще больше накалиться. Раздражительного пациента переместили в начало очереди на эвакуацию.

Какая-то медсестра подошла, чтобы спросить, не хочет ли кто-нибудь сделать перерыв и немного отдохнуть, и увидела группу коллег, собравшихся вокруг знакомой ей пациентки. «Это хорошо, что вы вводите ей жидкость», – сказала она, обращаясь к медсестрам. До нее только теперь дошло, что главной причиной ухудшения состояния больных было обезвоживание. В экстремальной ситуации, да еще на фоне постоянного недосыпа, очень легко было потерять способность ясно мыслить. Ставить пациентам капельницы можно было и без электричества. Достаточно было просто подвесить флакон с физраствором над головой больного – при правильном положении трубки всю работу выполняла гравитация.

Шло время, из-за жары пациенты сильно потели, теряя драгоценную жидкость. Обезвоживание становилось смертельной угрозой для тех, кто не мог пить самостоятельно. Первоначально целью медиков было прекратить все лечебные процедуры, чтобы как можно быстрее переместить пациентов в район вертолетной площадки. Но с тех пор прошли сутки или двое, и потеря больными жидкости сокращала их шансы на выживание.

«Нет», – сказала одна из собравшихся в вестибюле медсестер, отвечая на замечание подошедшей коллеги, и отрицательно покачала головой. Та поняла, что ее бывшей пациентке, мисс Эсси Кавалье, вводят не физраствор. Семидесятидевятилетняя женщина не могла ходить и почти потеряла речь после того, как в возрасте шестидесяти с чем-то лет перенесла инсульт. Тем не менее у нее не было таких проблем со здоровьем, которые лишали бы ее шансов на выживание. Собственно говоря, в Мемориале она проходила курс лечения от инфекции мочеполовой системы, и перед самым ураганом ее уже собирались выписать и отправить в дом престарелых, где она постоянно находилась. Но в доме престарелых проходила эвакуация, и там ее просто не смогли принять.

Эсси Кавалье часто лечилась в Мемориале. Это была высокая женщина – когда-то она играла в баскетбол за полупрофессиональную команду. В молодости она работала на уборке хлопка и сладкого картофеля. А со своим будущим мужем познакомилась, будучи, в точности как Рози Риветер с картины Нормана Роквелла, клепальщицей на заводе по производству так называемых лодок Хиггинса – десантных катеров, которые вначале использовали в луизианских болотах, а затем помогли победить во Второй мировой войне. В последнее время, появляясь в Мемориале, она раздражала некоторых сотрудников больницы, поскольку у нее были проблемы с речью. Она мало что могла делать сама, но прекрасно осознавала свои потребности. Чтобы привлечь к себе внимание, женщина использовала все доступные ей способы, включая крик. Она очень громко повторяла те немногие слова, которые еще могла произносить, например, «мама, мама», или «мое, мое, мое». При этом женщина мотала головой, давая понять, что ее что-то беспокоит или что ей необходимо поменять положение – например, перевернуться на другой бок.

В открытом пространстве вестибюля ее крики тревожили больных, находившихся вокруг. Когда ее в первый раз спустили вниз, доктор Поу прописала ей дозу успокоительного. Кто-то из медсестер сделал назначенную инъекцию. Доктор Брайант Кинг еще дважды вводил ей лекарство, в последний раз утром, зная, что такие больные, как Эсси Кавалье, часто впадают в бредовое состояние и начинают выкрикивать всякую чушь. В не вполне адекватном состоянии, по его мнению, находились и некоторые сотрудники больницы. Брайант Кинг, как и Карен Уинн, считал, что страх и паника заразительны. Теперь Эсси Кавалье лежала с открытыми глазами и смотрела по сторонам, но при этом молчала и казалась спокойной.

Пришедшая в вестибюль медсестра попыталась выяснить, что происходит. Она заметила, как врачи собрались вокруг еще одного пациента, который, после того как ему сделали инъекцию, дышал с большим трудом, борясь за каждый глоток воздуха. Медсестру это испугало, и она бросилась искать кого-нибудь, кто мог бы что-то предпринять – отменить инъекции или дать указание о введении антидота. Позднее она вспоминала, что в тот момент была как в тумане и в какой-то момент решила, что, по крайней мере в некоторых случаях, препараты вводились пациентам «для их же блага», чтобы избавить их от страданий и в то же время дать возможность измученным, напуганным врачам уделять больше внимания другим лежачим больным, которых в Мемориале было еще очень много. «Это необходимая мера», – сказал ей кто-то из коллег, когда она спросила, как можно остановить происходящее. Несколько сотрудников медперсонала пояснили, что препараты больным прописала доктор Поу. Медсестра, однако, понятия не имела, так ли это было на самом деле, а если и так, то какими соображениями руководствовалась доктор. По мере того как пациенты на втором этаже умирали, а слухи о происходящем расходились все шире, противоречивые чувства возникали и у других членов медицинского персонала. Несколько медсестер, знавшие пациентов, которым сделали смертельные инъекции, придерживались мнения, что, раз уж несчастные столько вытерпели и остались живы, не было причин опасаться, что они не смогут дотянуть и до эвакуации в безопасное место. Один из медиков считал, что те, кто возражал против введения пациентам сильнодействующих препаратов, не были реалистами, и заявил, что им не мешало бы повзрослеть. Большинство же врачей и медсестер, находившихся на втором этаже, придерживались мнения, что то, что происходило, было ужасно, но необходимо.

Поскольку желающих отменить препараты не находилось, группа медсестер стала перетаскивать дышавшего с большим трудом мужчину в сторону гаража. Они надеялись, что им удастся быстро доставить его на вертолетную площадку и тем самым дать ему шанс выжить.

Жюли Кувийон, та самая молодая медсестра, которой было дано указание собирать вещи, примерно через час снова вернулась в вестибюль второго этажа. Она заметила, что одна из пациенток, за которыми ей ранее поручили присматривать, была очень бледной. Жюли это показалось странным. Находившаяся рядом с больной сестра надела на палец пациентки сенсор, чтобы измерить ей уровень кислорода в крови с помощью специального прибора – пульсоксиметра, работавшего на батарейках. Показатель оказался экстремально низким – около 65. Жюли Кувийон окинула взглядом вестибюль и заметила, что и некоторые другие пациенты выглядели странно. Темноволосая женщина-врач, которая до этого приказала Жюли немедленно собираться и уезжать, подошла к ней и стоявшим рядом с ней медсестрам, чтобы сказать, что им больше ничего не нужно делать, в том числе и проводить любые процедуры пациентам. Жюли увидела, как врачи накидывали на больных, чей вид показался ей странным, простыни, закрывая им лица. Ей стало страшно. Жюли исполнилось всего двадцать два года и три месяца, и ей еще никогда не приходилось видеть, как умирают пациенты. Накануне вечером она испытала реальный страх за собственную жизнь, а теперь последовал новый шок. Один из врачей попросил ее помочь переместить умерших пациентов в часовню и поставить каталки с телами в ряд. Молодая медсестра подчинилась.

* * *

От: Бен Руссо [директор по развитию бизнеса и управлению медицинским обслуживанием компании «Тенет хелскэр»]

Отправлено: четверг, 1 сентября 2005 года, 13:25

Кому: Майкл Арвин [региональный директор по развитию бизнеса компании «Тенет хелскэр»]

Копия: Стивен Кампанини [директор компании «Тенет хелскэр» по связям со средствами массовой информации]

Тема: ситуация в Новом Орлеане

Майк или Стив, не могли бы вы позвонить Митчу или мне по вопросу о присутствии фокс ньюс и джона хэммерли при проведении операции по эвакуации персонала? Это стало бы отличным пиаром «Тенет». Мистер Хэммерли сейчас находится в Батон-Руж и очень хотел бы сделать репортаж об эвакуационных мероприятиях.

* * *

По мере того как пациенты, которым ввели препараты, умирали, Карен Уинн и ее коллеги накрывали их простынями и перемещали в часовню. Они старались делать это, не привлекая внимания других больных, которые все еще стояли в очереди на эвакуацию. Кто-то отпер им помещение часовни и запер его после их ухода.

В течение дня на лодках и вертолетах из больницы были вывезены почти все пациенты и посетители. Уинн и еще несколько медсестер помогали протащить последних больных сквозь дыру в стене машинного зала подстанции в гараж.

* * *

От: Дениз Белтран по поручению Эрла Рида [генерального директора корпорации «Лайфкэр»]

Отправлено: вторник, 1 сентября 2005 года, 16:02

Кому: служащим всех подразделений корпорации «Лайфкэр»

Тема: свежая информация по Новому Орлеану – на 1 сентября

[…] Вывоз наших пациентов из больницы компании «Тенет» все еще продолжается. Мы изыскиваем для этого частные ресурсы. […]

* * *

Когда последние пациенты, подлежавшие эвакуации, уже в сумерках были доставлены на крышу гаража, Мерл Лагасс все еще находилась там, дожидаясь, когда ее спасут. Целый день прошел с тех пор, как Лагасс, которая перед этим с болью в сердце попрощалась с дочерью, протащили сквозь дыру в стене и подняли наверх. Пролежав не одни сутки в страшной жаре, страдающая онкологическим заболеванием и эмфиземой, женщина уже ничем не напоминала ту гламурную леди, которой когда-то была. Одна из медсестер заметила, как она жадно хватает ртом воздух. Такое судорожное дыхание зачастую было признаком того, что смерть совсем близко. Медсестра попросила лечащего врача Лагасс, Роя Кулотту, ввести больной какой-нибудь препарат, чтобы ей стало легче дышать. Кулотта увидел, что у Мерл Лагасс развился респираторный дистресс-синдром, и решил, что она агонизирует. Он выкатил носилки с пациенткой из очереди на эвакуацию и послал медсестру отделения реанимации в больницу за обезболивающим и успокоительным.

С крыши гаража на седьмой этаж главного здания больницы имелся короткий путь – через крышу соседнего здания. Для этого нужно было пройти по мостику, соединяющему две крыши, – его роль выполнял деревянный поддон. Для равновесия можно было держаться руками за проходящую рядом трубу. Благодаря этому те, кто работал на вертолетной площадке, могли при необходимости быстро сбегать в больницу за лекарством или чем-нибудь еще и вернуться обратно. Медсестра отделения реанимации вскоре снова появилась на крыше гаража. Она принесла три препарата – один обезболивающий и два успокоительных. Это были морфий, версед и ативан. Кулотта решил, что девушка взяла их из запиравшегося ящика в отделении интенсивной терапии.

Рой Кулотта до этого несколько недель прописывал Мерл Лагасс наркосодержащие препараты: из-за прогрессирующего онкологического заболевания она испытывала сильные боли и тревогу. Врач понимал, что организм больной в значительной мере адаптировался к лекарствам, которые ей вводили. Значит, для того, чтобы облегчить ей дыхание и купировать боль, требовалась более высокая, чем обычно, доза морфия. В то же время Кулотта был уверен, что препарат – в этом не приходилось сомневаться – ускорит смерть пациентки. Поскольку ни сама Мерл Лагасс, ни ее дочь не подписали отказ от реанимации, Рой Кулотта предвидел, что возможности ее лечения будут весьма ограниченными и его главной задачей станет избавление ее от боли и беспокойства.

Медсестра передала Кулотте лекарства. Они вдвоем положили женщину в пикап, и Кулотта лично отвез Мерл Лагасс обратно в больницу. Он был рядом с ней, когда она умерла.

* * *

Сьюзан Малдерик обвела взглядом помещение отделения интенсивной терапии. Ей еще несколько часов назад сказали, что двух женщин, лежащих в комнате ожидания, никуда перемещать не будут, потому что обе они умирали. Одной из них была пожилая леди, которая прибыла в больницу вместе с мужем и за которой ухаживала Карен Уинн. Оказалось, однако, что обе пациентки живы и находятся в сознании. «Что будем с ними делать?» – поинтересовалась Малдерик у одного из врачей-реаниматологов и добавила, что насчет этих двоих необходимо принять какое-то решение. Действительно ли они скоро умрут или, может, все же стоит переместить их наверх? «О’кей», – сказал врач-реаниматолог, давая понять, что сам обо всем позаботится.

* * *

Это был долгий и тяжелый день для всех, кто находился на вертолетной площадке. Кое-кто из пилотов отказывался брать на борт лежачих больных. Чтобы избежать споров, врачи сажали некоторых из таких пациентов в инвалидные кресла и, привязав простынями за пояс и поперек груди, превращали в «сидячих» больных.

Примерно в девять вечера тучного пациента отделения реанимации по имени Родни Скотт подняли по металлическим ступенькам лестницы на вертолетную площадку. Он с некоторой опаской отнесся к тому, как неопытные волонтеры перемещали его по узкому проходу, но испытал облегчение, когда оказался за пределами здания больницы, где было темно и душно. Судип Редди, репортер газеты «Даллас морнинг ньюс», выходившей в городе, где располагалась штаб-квартира корпорации «Тенет», подробно отслеживал путь Скотта к спасению. Журналист уговорил компанию, предоставившую вертолеты корпорации «Тенет», отвезти его в Мемориал и в середине дня прилетел туда вместе с фотографом Брэдом Лопером. Редди насчитал восемнадцать человек, под возгласы «раз-два-три» помогавших протаскивать Скотта сквозь отверстие в стене машинного зала подстанции, причем многие из них были женщинами. Еще шестеро принимали его со стороны гаража. Обсудив, сколько именно Родни Скотту потребуется кислорода, они погрузили его в кузов пикапа «Форд-150» и отвезли на верхний этаж гаража. Оказавшись там, репортер с удивлением увидел находившихся в ужасающем состоянии пациентов, лежащих прямо на полу в удушающей жаре. Некоторые из них выглядели настолько плохо, что Редди отозвал в сторону врачей и медсестер и, понизив голос, поинтересовался, живы ли они. Медики ответили утвердительно, но добавили, что несколько больных из-за чудовищных условий все же умерли, не дождавшись эвакуации. Услышав это, Редди никак не мог понять, почему самые тяжелые больные до сих пор не были вывезены.

Редди видел, как группы волонтеров, подняв на плечи носилки с пациентами, по узкой металлической лесенке заносили больных на вертолетную площадку. Время от времени он что-то писал в своем блокноте. Позже, когда его репортаж был опубликован, в нем оказались такие строки: «С носилок прямо на волонтеров стекала моча и падали экскременты. Из-за этого им приходилось то и дело обтираться дезинфицирующей жидкостью».

Четверо мужчин окружили Родни Скотта и с криками «Давай! Давай!», напрягая все силы, погрузили инвалидное кресло с тучным пациентом, в которое он был заблаговременно усажен, в вертолет Береговой охраны. Сразу после этого один из медбратьев отделения реанимации, участвовавший в этом непростом деле, рухнул на землю. Оказалось, что при погрузке его сильно прижали инвалидным креслом к корпусу вертолета, но из-за шума винтов коллеги не услышали его криков.

Травмированный медбрат дышал с большим трудом. Было ясно, что его, судя по всему, тоже придется эвакуировать – возможно, вместо Родни Скотта. Доктор Рой Кулотта, наклонившись, осмотрел грудную клетку пострадавшего. Волонтеры стали криками подзывать главную медсестру отделения реанимации Карен Уинн, которая помогала проталкивать Родни Скотта сквозь дыру в стене машинного зала подстанции, а затем, подхватив свою сумочку, села в пикап и доехала до крыши восьмиэтжного гаража. Но она не понимала, чем еще может помочь. Для многих своих подчиненных она стала чуть ли не матерью – даже для тех, кто ушел из Баптистской больницы и уехал из Нового Орлеана, по всей видимости, навсегда.

Над посадочной площадкой завис следующий вертолет. Он мог забрать травмированного медбрата и Роя Кулотту, который вызвался его сопровождать и был готов в любой момент в случае необходимости прямо в воздухе ввести ему плевральную дренажную трубку.

Пока Кулотта и другие медики обсуждали этот план, вертолет с Родни Скоттом улетел. Скотт весил триста фунтов, перенес хирургическую операцию, страдал сердечно-сосудистым заболеванием и был неспособен передвигаться самостоятельно. Он должен был последним преодолеть отверстие в стене, чтобы через гараж подняться на вертолетную площадку. Накануне Эвин Кук принял его за умершего. И все же Родни Скотт выжил и был успешно эвакуирован. Он стал последним живым пациентом, покинувшим Мемориал.

Часть 2. Расплата

Вчера мы могли видеть, сегодня не можем,

но завтра зрение снова вернется к нам…

Жозе Сарамаго. Слепота

Глава 8

Камера показала многотысячную толпу, оказавшуюся в ловушке на загаженной, заваленной мусором «клеверной» развязке федерального шоссе № 10. Был вечер четверга. Женщина-репортер сообщила, что 90 процентов собравшихся на развязке людей – жители многоквартирных домов, расположенных в бедных районах города. «Но есть здесь и другие», – добавила она и представила телезрителям двух сотрудников Мемориального медицинского центра, пояснив, что они очень напуганы.

«Вы могли выбраться. Вы уже сегодня вечером могли находиться в теплой постели, но вместо этого вы здесь», – сказала репортер, обращаясь к ним. С ярко накрашенным лицом, она выглядела странно на фоне грязных, измученных беженцев.

Главная медсестра отделения акушерства и гинекологии Мемориала Марироуз Бернар согласилась выступить перед камерой в обмен на обещание съемочной группы (женщина восприняла это именно так) спасти ее детей, мужа и мать, которые, покинув Мемориал в среду, оказались в Новоорлеанском выставочном центре – испуганными, страдающими от голода и жажды.

Марироуз Бернар описала, что происходило в Мемориале в последние пять дней. Она сообщила, что все это время врачи и медсестры работали не покладая рук, оставляя на сон не более часа в сутки. Рассказала она и о процедуре триажа, и о том, как сотрудники медперсонала и блокированные в больнице посетители перетаскивали пациентов по лестницам в темноте.

Женщина-репортер поинтересовалась у Марироуз Бернар, не жалеет ли она, что решила переждать ураган в Мемориале. «Никаких сожалений – никоим образом, – ответила заведующая послеродовым отделением. – Я совершенно ни о чем не жалею, потому что я медсестра, а именно так и поступают медсестры».

* * *

В Атланте, штат Джорджия, высокий стройный мужчина с седеющими волосами смотрел телерепортаж и, слушая ответы женщины-медика на вопросы корреспондента, испытывал сильное волнение. Артур Шафер по прозвищу Буч жил и работал в Луизиане и был потрясен нанесенным ураганом и наводнением ущербом, о котором сообщало телевидение. Сотрудница медперсонала больницы, которую он увидел на экране, по его мнению, была настоящей героиней.

Смерть и разрушения, вызванные стихийным бедствием, совпали с личной трагедией Артура Шафера. Он и его жена находились в Джорджии по той причине, что одна из их дочерей, Шелли, тридцатиоднолетняя женщина с чудесной улыбкой, добрая и отзывчивая, недавно умерла. Шафер прервал траур и вернулся в Луизиану, где он тоже был нужен. В своей профессиональной жизни он защищал права пожилых пациентов с ограниченными возможностями, находящихся в больницах и домах престарелых, работая помощником генерального прокурора штата Луизиана и параллельно – в отделе по борьбе с мошенничеством в сфере «Медикейд». Эта организация занималась расследованием случаев не только злоупотреблений, но и мошенничества и халатности в отношении самых уязвимых жителей штата, а таких в Луизиане были многие тысячи.

* * *

Как и многие другие родственники пациентов больниц и домов престарелых, Кэрри Эверетт никак не могла установить местонахождение своего мужа Эмметта, мужчины крупного сложения с параличом нижних конечностей, подопечного «Лайфкэр». Сама Кэрри во время урагана и последующего наводнения находилась в девятом районе Нового Орлеана, блокированная в одном из жилых домов. Ее спас человек на лодке, и в итоге она оказалась в Хьюстоне. Все, кому ей удавалось дозвониться в попытках узнать что-либо о судьбе Эмметта, советовали ей связаться с кем-то еще. Она не могла найти мужа уже несколько дней, и ее беспокойство росло.

Кэрри ухаживала за Эмметтом с того самого времени, когда лет десять назад его, уроженца Гондураса, работавшего на заводе, в возрасте пятидесяти лет внезапно поразил спинальный инсульт. Кэрри была маленькой, худенькой женщиной, но каждый день она помогала Эмметту устроиться в инвалидном кресле, чтобы он мог, сидя в нем, дышать воздухом во дворе, читать Библию, играть с собакой и шутить и дурачиться со своей семилетней внучкой, которую часто сажал к себе на колени, называя ее «своими глазами».

Эмметт находился в отделении «Лайфкэр» в ожидании операции на кишечнике, которая должна была избавить его от хронической непроходимости. Кэрри ежедневно навещала его. Но потом, когда пациентов «Лайфкэр» из клиники в Чалмет перевели в Мемориальный медицинский центр в Новом Орлеане, ее попросили остаться дома. Эмметт позвонил ей и сообщил, что перенес переезд нормально, не забыл захватить с собой фотографию внучки и находится в безопасности. После этого Кэрри больше ни разу не удалось ни поговорить с ним, ни получить о нем хоть какую-то информацию.

* * *

Линетт Бёрджесс-Гиди искала в Интернете хоть какие-то новости о своей матери, Дженни Бёрджесс, лицензированной медсестре с запущенным раком матки. Чтобы повидаться с Дженни, незадолго до урагана Линетт прилетела из Европы. Она и заботливая племянница ее матери связались со всеми родственниками, жившими в Луизиане, Чикаго, Голландии и Италии, чтобы те, используя телефоны и компьютеры, попытались отыскать Дженни.

* * *

Пока люди разыскивали своих близких, разлагающиеся трупы погибших в результате стихийного бедствия оставались на затопленных улицах Нового Орлеана. Шли дни, а чиновники продолжали спорить о том, кто должен их убирать. Во вторник, 6 сентября, оператор одного из телеканалов Тони Зумбадо добрался на каяке до Мемориального медицинского центра и, ориентируясь по тяжелому запаху тления, сумел добраться до больничной часовни. К деревянной двери часовни с помощью скотча был приклеен небольшой разлинованный листок с надписью: «Не входить». Когда Зумбадо открыл дверь и шагнул через порог, в объектив его камеры попали более дюжины неподвижных тел, лежавших на низких койках и прямо на полу. Тела были накрыты простынями, из-под которых тут и там виднелись прядь седых волос, согнутая в колене нога или воскового цвета рука поверх голубой ночной рубашки.

Умершие больные Мемориала еще несколько дней словно принимали участие в затянувшемся обряде прощания. Помимо Тони Зумбадо, на них успели посмотреть, в частности, военнослужащие батальона Национальной гвардии из Сан-Диего, которым было приказано оказать необходимую помощь пострадавшим районам и обеспечить их безопасность, нанятые «Тенет» охранники из компании «ДинКорп», большинство которых недавно вернулись из Ирака и Афганистана, репортер журнала «Крисчиэнити тудэй» и спасатель, которого от ужасного запаха стошнило.

Священник, который искал выживших и заглянул в часовню Мемориала, сравнил увиденное там с эпизодом из «Божественной комедии» Данте. «Это было все равно что заглянуть в ад», – заявил он телеканалу Си-эн-эн. Когда в воскресенье, 11 сентября, более чем через неделю после того как последние пациенты и работники медперсонала покинули больницу, в Мемориал наконец-то прибыла похоронная команда, она обнаружила в часовне, морге, коридорах, на этаже корпорации «Лайфкэр» и в реанимационном отделении сорок пять трупов.

Это было самое большое количество тел, найденных в медучреждениях, попавших в зону стихийного бедствия. Шокирующую новость растиражировали все крупнейшие СМИ. Доктор Анна Поу согласилась дать интервью телерепортеру из Батон-Руж. Перед съемкой она надела простую белую блузку с треугольным вырезом, ее волосы цвета корицы были тщательно причесаны, но в кадре отчетливо виднелись темные тени у нее под глазами и резко обозначившиеся ключицы. Она попыталась объяснить, почему в Мемориале умерло так много больных.

«В больнице были очень тяжелые пациенты, к состоянию которых ураган не имел никакого отношения. На них были выписаны распоряжения о непроведении реанимационных мероприятий. То есть, другими словами, в случае клинической смерти медики должны были дать им уйти, не вмешиваясь, то есть не пытаясь оживить их с помощью специальных процедур. – Говоря, Анна Поу то и дело энергично кивала, то ли пытаясь привлечь журналиста на свою сторону, то ли стараясь убедить саму себя. – Мы делали для пациентов все, что было в наших силах, старались обеспечить им комфорт и хорошее самочувствие, насколько это было возможно».

* * *

Притом что в Мемориале умерло больше людей, чем в любой другой больнице штата Луизиана, в лечебных учреждениях, расположенных вокруг зоны затопления, начали распространяться другие жуткие истории. Так, в Санта-Рите, одноэтажном частном доме престарелых, расположенном в приходе Сент-Бернард, вблизи от прорванных дамб, более тридцати пациентов просто-напросто утонули. Владельцы пансионата, муж и жена, которым незадолго до урагана указывали на необходимость эвакуации всех обитателей заведения, бесследно исчезли – во всяком случае, их нигде не могли найти. Постепенно становилось ясно, что пациенты больниц и домов престарелых составили существенную часть всех жертв стихийного бедствия.

Чем больше прояснялись масштабы этой медицинской трагедии, тем острее становилась необходимость понять ее причины – это важно было сделать до того, как Новый Орлеан или какой-нибудь другой город или район страны подвергнется новому удару стихии. Была ли смерть людей в больницах и домах престарелых лишь плачевным последствием природного катаклизма? Или же случившемуся поспособствовали хаотичные и непродуманные действия государственных чиновников? А может, причиной стали недостатки системы защиты от наводнений, наложившиеся на ухудшившуюся окружающую среду? Или слабый контроль за выполнением необходимых мероприятий, в основе которого лежала чья-то личная или корпоративная выгода? Не было ли решение руководства некоторых больниц и домов престарелых не проводить эвакуацию перед ураганом вызвано в первую очередь стремлением избежать дополнительных расходов? И можно ли сказать, что планы действий на случай экстренных ситуаций не выполнялись, необходимые инвестиции в защитную инфраструктуру не были сделаны, а медики не были должным образом подготовлены?

Вернувшись с похорон дочери, Артур Шафер занялся поисками ответов на эти вопросы. Он был опытным прокурорским работником и специализировался на сложных делах. Его босс, генеральный прокурор штата Луизиана Чарльз Фоти, находился на этом посту свой первый срок, а до этого тридцать лет прослужил на выборной должности шерифа прихода Орлеан и имел сильные позиции среди пожилых горожан. Сам уже давно седой, Чарльз Фоти заботился о своем отце до самой его смерти – тот скончался в мае 2005 года в возрасте девяноста двух лет. Само собой, оба мужчины пережили не один ураган. Чарльз Фоти публично потребовал провести полное расследование случившегося в Санта-Рите, назвав этот инцидент ужасной трагедией. По указанию генерального прокурора штата Луизиана отдел по борьбе с мошенничеством в сфере «Медикейд» начал специальные расследования во всех больницах и других лечебных учреждениях, где во время урагана и последующего наводнения были зафиксированы случаи смерти пациентов.

Юрисдикция агентства, поддерживаемого федеральными и местными фондами, распространялась на все медицинские учреждения, участвующие в страховой программе «Медикейд» – одной из тех, присоединению к которым сорока годами ранее руководство Южной баптистской больницы всячески сопротивлялось, дабы избежать вмешательства государства в дела лечебного учреждения. И вот теперь в корпорацию, владеющую Мемориальным медицинским центром, позвонил следователь агентства и потребовал предоставить ему список умерших пациентов больницы и копию плана мероприятий на случай чрезвычайной ситуации.

Если бы «Тенет» могла доказать, что такой план был и выполнялся, это дало бы все основания полагать, что дальнейшее расследование закончится и начнутся поиски других виновных в смерти пациентов. Между тем распоряжение мэра Нового Орлеана Рэя Нэджина об эвакуации населения до начала урагана не распространялось на больницы, которые должны были продолжать работать, причем с полностью укомплектованным штатом сотрудников.

Однако почти сразу же появились причины для подозрений. Адвокат «Тенет» в ответ на отправленные ему телефонограммой вопросы попросил предоставить их в письменном виде. Это было воспринято как признак неуверенности. Не сыграло в пользу администрации Мемориала и то, что тот же адвокат отправил в агентство по факсу копии газетных статей, где превозносились работники больницы, а также пресс-релизов, в которых смерть пациентов объяснялась действием факторов, на которые ни администрация, ни врачи Мемориального медицинского центра повлиять никак не могли:

После четырех дней в условиях антисанитарии, без электричества, а также кондиционированного воздуха и водопроводной воды, в ситуации, когда температура воздуха в больничных помещениях приближалась к 110 градусам[4], некоторые пациенты просто не выдержали и не смогли выжить, несмотря на героические усилия врачей и медсестер. […] К 2 сентября мы смогли эвакуировать из больницы всех живых пациентов, зачастую используя для этого частные вертолеты, нанятые корпорацией «Тенет» после того, как стало ясно, что государственных ресурсов для эффективного проведения спасательной операции не хватает.

На следующий день в Агентство по борьбе со злоупотреблениями в сфере медицины пришел факс от адвоката, защищавшего интересы лечебных учреждений корпорации «Лайфкэр» в Новом Орлеане. В нем говорилось, что девять пациентов «Лайфкэр», находившиеся на седьмом этаже Мемориала, умерли при подозрительных обстоятельствах.

Хотя мы еще только начинаем собирать факты, у нас есть информация, согласно которой пациентам, о которых идет речь, был введен морфий неким врачом (а именно доктором Поу, которая, насколько нам известно, не является сотрудником корпорации «Лайфкэр»), когда возникли сомнения, что больных удастся успешно эвакуировать.

С утверждениями, что в том или ином лечебном учреждении были совершены умышленные убийства, в агентстве до этого почти не сталкивались. Даже дела, связанные с гибелью пациентов, которые предположительно умерли из-за ошибок или халатности врачей, расследовались очень редко. Из всех преступлений, которыми занимались Шафер и его коллеги, этот случай был самым неожиданным и вопиющим, и поначалу им показалось, что подобное просто невозможно.

Тем не менее Шафер и его новый партнер, специальный агент Вирджиния Райдер, понимали, что в связи с этим заявлением должно быть проведено расследование. Райдер проработала в агентстве десять лет. Обычно каждым делом занимались двое – прокурорский работник и дознаватель. Репутация у Райдер была просто блестящая: ее считали въедливым и умным следователем, проявляющим исключительную кропотливость в работе. Умение собирать факты и стремление работать в интересах общества были у нее в крови: ее отец, картограф, во время войны в Корее служил в разведке, а затем в течение нескольких десятилетий занимался разработкой сети федеральных скоростных автомагистралей. Что же касается Вирджинии Райдер, то она поначалу пошла по стопам матери и стала бухгалтером.

Она обожала изучать финансовые документы, разбираться в тонкостях и нюансах транзакций. Всякий раз, когда ей приходилось чуть ли не по шею закапываться в бумагах, отражающих бесчисленные банковские проводки, Вирджиния, как она сама говорила, чувствовала себя счастливой, словно «свинья в грязной луже». Но ей было мало заниматься бухучетом в риелторской фирме – а именно в этом заключались ее обязанности на первом рабочем месте. Тем не менее уже через несколько месяцев Вирджиния разоблачила растратчика и поняла, что у нее природные способности выявлять мошенников и раскрывать преступления, находя их следы в мире цифр. Сотрудник фирмы, чьи махинации раскрыла Вирджиния, за несколько лет украл у небольшой компании, в которой работал, 400 тысяч долларов – и никто ничего не заметил. После этого случая Вирджиния Райдер поняла, в чем состоит ее страсть – в преследовании и разоблачении аферистов. Именно это и привело ее в конце концов к весьма хлопотной должности следователя в агентстве, которая, помимо всего прочего, потребовала учебы в полицейской академии. У Вирджинии Райдер был настоящий талант выводить на чистую воду злоумышленников, наносящих ущерб другим людям.

Она искренне любила свою работу и отдавала ей все силы. Ее офис располагался чуть севернее комплекса Капитолия штата Луизиана. Работая там, она находилась в окружении свидетельств протекционизма, пронизавшего всю политическую историю Луизианы. Легендарный губернатор Хью П. Лонг, известный также под прозвищем Морской царь, сначала убедил местных законодателей во время Великой депрессии возвести здание Капитолия из известняка и мрамора, а потом в нем же был убит в 1935 году. Тридцатичетырехэтажное строение в стиле ар-деко так и осталось самым высоким зданием законодательного собрания штата в стране. Райдер и Шафер жили примерно в часе езды от Батон-Руж и каждый день проделывали путь на работу и с работы на служебных автомобилях «Шевроле Импала». Еще в гараже у Райдер стоял собственный «Тандерберд».

Райдер была на двадцать четыре года моложе и на фут ниже ростом, чем Шафер. Тем не менее в агентстве он проработал меньше ее и сотрудничал с ней лишь один раз, год назад, когда Райдер расследовала дело об отмывании денег и махинациях со страховками «Медикейд» и выступала свидетелем на судебном процессе. Когда она улыбалась, у нее на щеках появлялись симпатичные ямочки. При этом она придерживалась консервативных взглядов на то, как должен выглядеть человек, которому в силу его профессии следует оставаться в тени. Вирджиния была женщиной среднего сложения, с серо-голубыми глазами и волосами натурального цвета, который она сама называла светло-русым. До упомянутого выше случая ей никогда не приходилось выступать перед присяжными, и она нервничала, поскольку не привыкла находиться в центре внимания.

Шафер, в противоположность ей, был несостоявшимся актером, и ему нравились схватки в зале суда. По сути, именно по этой причине он в конце концов стал юристом. Шафер посоветовал Райдер держать внизу, у коленей, ручку и вертеть ее в пальцах, чтобы члены жюри присяжных не заметили ее волнения. Все прошло успешно, а Шафер понял, что Райдер проявляла усердие в работе потому, что была уверена в правильности и справедливости дела, которому служила, а не просто чтобы выделиться среди других и заслужить соответствующее признание.

Получив факс из «Лайфкэр», Райдер немедленно затребовала у «Тенет» копии историй болезни пациентов, о которых шла речь, ведь именно корпорация «Тенет» контролировала доступ в Мемориал, где, по всей видимости, все еще находились медицинские карты. Однако там ничего конкретного сказать не смогли. Истории болезни либо были отправлены вместе с телами в офис коронера, либо оставались в больнице. Райдер, Шафер и несколько их коллег отправились в Новый Орлеан в надежде забрать их, имея для этого соответствующий ордер. Охранники, однако, отказались впустить их на территорию больницы на том основании, что на них не было средств индивидуальной защиты. Федеральные следователи, сопровождавшие Шафера и Райдер, раздобыли где-то два спецкостюма для работы с опасными веществами и вошли в Мемориал. Однако каких-либо документов, касавшихся девяти пациентов, о которых говорилось в факсе «Лайфкэр», им обнаружить не удалось.

Артур Шафер за свою жизнь побывал во многих больницах, но ему ни разу не приходилось сталкиваться с ситуацией, когда в лечебном учреждении отсутствовали текущие медицинские документы, такие как истории болезни. Это не могло не вызвать у него подозрений. Подозрительным ему показалось и то, что по всему периметру больницы были расставлены вооруженные охранники, которые не хотели впускать его и прибывших с ним людей.

В офис генерального прокурора штата поступало необычайно много жалоб и на другие больницы и дома престарелых. Главный администратор новоорлеанской больницы «Туро» Ле Хирш после урагана всячески превозносил действия сотрудников возглавляемого им медучреждения. В своей статье, опубликованной в журнале «Модерн хелскэр», он написал, что работники больницы оставались на своих местах даже после пожара, хотя инспектор Минздрава дал им час на то, чтобы ее покинуть, поскольку в городе фиксировалось все больше вспышек насилия. А уж о том, чтобы они оставили без заботы и присмотра пациентов, если верить Ле Хиршу, не было и речи. Медперсонал больницы, написал главный администратор, начал покидать ее только после того, как последний пациент был успешно эвакуирован.

Вскоре Ле Хирш получил анонимное письмо, копию которого автор отправил в офис генерального прокурора штата. Содержание послания явно противоречило тому, что утверждал в своей статье Ле Хирш. Автор письма сообщал, что пациент больницы «Туро» был найден «живым и брошенным на произвол судьбы» в пятницу, 2 сентября 2005 года, работниками находящейся неподалеку другой больницы.

Одна из медсестер, помогавшая эвакуировать больных, случайно обнаружила в вашем здании 16 тел. Имеются также сообщения о том, что на полу рядом с ними были найдены многочисленные флаконы из-под морфия. Оказалось, что один из шестнадцати несчастных был еще жив. Сейчас он проходит лечение в другой больнице. Почему этих пациентов оставили умирать? Были ли они подвергнуты эвтаназии? Как вы решали, кому жить, – исходя из платежеспособности? Я считаю действия медперсонала недостойными и отвратительными. Никого из пациентов нельзя было бросать умирать или подвергать эвтаназии.

«Когда-нибудь, – предупреждал автор письма, – правда обо всем этом будет раскрыта».

* * *

Патологоанатом Мемориала доктор Джон Скиннер, прежде чем покинуть больницу, записал имена, даты рождения и адреса умерших. Исписаные от руки листки бумаги он отправил по факсу в штаб-квартиру «Тенет» в Техасе. Ее сотрудники, в свою очередь, передали их главному медицинскому специалисту регионального филиала компании, который во время стихийного бедствия находился в отпуске в Орегоне. Полторы недели, в течение которых тела умерших оставались в больнице, хотя их давным-давно следовало доставить в офис коронера, эта информация никак не использовалась.

Телефонные операторы «Тенет» принимали огромное количество сообщений от множества людей, разыскивавших своих близких. Сведения, содержавшиеся в этих сообщениях, заносились в базу данных. Если кто-то из родственников умершего пациента каким-то чудом попадал непосредственно на главного медицинского специалиста, тот сообщал, что ему было известно. Но только после того, как тела были вывезены из Мемориала, а офис генерального прокурора штата начал расследование, руководство «Тенет» распространило список умерших больных с краткой информацией о них – именами, адресами и контактами родственников, а также поручило сотрудникам компании известить членов семей покойных. При этом работникам корпорации, которые связывались с родственниками умерших, были даны специальные инструкции. Вот они:

1. Говорить только общими фразами, без какой-либо конкретики.

2. Ни в коем случае не высказывать какое-либо мнение.

3. Учитывать, что родственники, вполне вероятно, впервые за долгое время говорят с кем-то о своих близких и любимых людях.

4. Иметь в виду, что родственники ничего не знают, за исключением того, о чем сообщали СМИ.

5. Быть готовым к тому, что родственники умерших обычно испытывают гнев и открыто его выражают.

6. Говорить правду, а именно – что пациент, вероятно, умер из-за отсутствия электричества, жары и т. п.

Беседуя с родственниками умерших, сотрудник или сотрудница «Тенет» должны были представиться, уточнить степень родства между их собеседником и покойным, а затем – цитата – «сообщить, что пациент скончался в период времени между ураганом и эвакуацией больницы».

Документ также содержал инструкции, как отвечать на неприятные вопросы – например, почему уведомление поступило через две с лишним недели после смерти пациента: «Компания распространяет всю информацию в электронном виде через сервер в Новом Орлеане. Однако никто не ожидал, что проблемы с электричеством затронут весь город».

А еще сотрудники «Тенет» должны были сказать родственникам умерших пациентов такие слова: «О вашем близком заботились должным образом. Тело вашего близкого было опознано, облачено в саван и помещено в часовню. С ним обращались достойно».

Если член семьи умершего интересовался, почему больных не вывезли до начала урагана, следовало отвечать, что такая эвакуация была «связана с риском для пациентов». Что же касается эвакуации после урагана «Катрина», то все связанные с ней решения принимались представителями властей: «В случае подобных стихийных бедствий контроль за ситуацией берет на себя государство. Власти штата отдали указание забрать тело вашего близкого и доставить его в офис коронера. Впоследствии все умершие будут перевезены в больницу Святого Гавриила к юго-западу от Батон-Руж, где будет проведено вскрытие и установлена причина смерти. После этого вы сможете получить свидетельство о смерти. После того как будет определена причина смерти, с вами свяжутся представители властей штата».

В группу обзвона, состоявшую из восьми человек, вошли Карен Уинн и Сьюзан Малдерик. Обе женщины вечер и ночь четверга, 1 сентября, провели на вертолетной площадке вместе с примерно пятьюдесятью другими членами медперсонала и их родственниками, среди которых была и пожилая мать Сьюзан Малдерик, по-прежнему в домашнем платье. После наступления темноты вертолеты перестали прибывать, но люди не решились вернуться в больницу, опасаясь, что в нее проникли мародеры. Сотрудники, у которых было оружие, блокировали лестницы. Когда под одним из окон больницы появилась группа людей, среди которых были испуганные дети, вооруженные медработники пригрозили открыть огонь по «мародерам», если те попытаются подойти ближе.

На следующее утро Карен Уинн вылетела на вертолете в аэропорт Нового Орлеана. Она очень рассердилась и расстроилась, увидев там Родни Скотта, который одиноко сидел в инвалидном кресле в главном зале аэропорта и дрожал от холода в тонком халате. Многих из последней партии пациентов, покинувших Мемориал накануне вечером, не стали увозить далеко. Однако получивший травму медбрат реанимационного отделения был отправлен в Батон-Руж – по настоянию доктора Роя Кулотты и еще одного врача. Этот второй врач держал наготове нож пилота Береговой охраны, чтобы, если потребуется, сделать медбрату разрез для введения дыхательной трубки. К счастью, необходимости в этом не возникло, а рентгеновское исследование впоследствии показало, что все ребра у медбрата целы и он получил лишь обширную гематому в области грудной клетки и вокруг селезенки. Он провел в больнице трое суток, восстанавливаясь после обезвоживания, возникшего у него, когда он несколько дней по жаре переносил пациентов.

Конечным пунктом бегства из Мемориала для Сьюзан Малдерик стал штат Делавэр. До этого ей пришлось сутки провести в переполненном пункте сбора в новоорлеанском аэропорту Лейкфронт. Сьюзан и ее измученных коллег попросили позаботиться о других находившихся там людях. В конце концов посочувствовавший медикам чиновник провел их в самолет без очереди. Они же, идя за ним, всерьез опасались за свою жизнь: им казалось, что толпа отчаявшихся беженцев вот-вот набросится на них. В отличие от Малдерик, как она позже узнала, несколько членов руководства Мемориала были вертолетом доставлены в расположенную неподалеку больницу, входящую в сеть лечебных учреждений «Тенет», где им дали горячую еду и предоставили место, где они смогли принять душ, побриться и переодеться. После этого их перевезли в Геттисберг, штат Миссисипи, а затем на частном самолете доставили туда, куда они хотели. Финансовый директор Мемориала Кертис Дош, один из тех, кому выпала эта счастливая участь, узнал о такой возможности от одного из руководителей «Тенет» Боба Смита по телефону в четверг. Жена Доша перед этим целую неделю звонила главному операционному директору корпорации, давнему другу мужа, и без конца спрашивала, когда Доша вывезут из Мемориала, причем настаивала, чтобы его эвакуировали только по воздуху. «Вы не можете запихнуть моего мужа в автобус со всеми этими людьми» – так Дош передал слова своей супруги, когда впоследствии рассказывал обо всем, что произошло.

Вообще-то автобусы, арендованные «Тенет», были не так уж и плохи, а вариант эвакуации с их помощью казался далеко не худшим. Автобусы перевозили людей в Даллас, где корпорация заранее оплатила номера в отеле «Анатоль». Тем, кого в них разместили, бесплатно предоставили полный набор средств гигиены и талоны на питание. Им также помогли воссоединиться с близкими. Тех, кому посчастливилось эвакуироваться на вертолетах – сотрудников Мемориала и членов семей медработников и пациентов, а также некоторых служащих корпорации «Лайфкэр», – доставили еще в одну из расположенных сравнительно недалеко больниц «Тенет», где они смогли поесть и помыться.

Малдерик несколько раз звонила по номерам родственников трех из умерших пациентов, но всякий раз слышала сообщение о проблемах со связью и предложение оставить информацию на голосовой почте или на автоответчике. Через несколько часов ей все же удалось дозвониться до сына и невестки одной из пожилых пациенток «Лайфкэр». Малдерик попыталась описать всю сложность ситуации, в которой оказались врачи и пациенты Мемориала и которая во многом ухудшила состояние женщины и спровоцировала ее смерть. Она рассказала об отсутствии водопроводной воды – и о затопленном подвале больницы, об отсутствии электричества и неработающих кондиционерах. За пациенткой ухаживали и врачи, и медсестры, заверила она, но она находилась в очень тяжелом состоянии и в конце концов умерла.

В следующий понедельник, 19 сентября, Малдерик позвонила доктор Анна Поу. Она прочла в газетах, что власти штата начали расследование обстоятельств смерти пациентов в Мемориальном медицинском центре. Репортеры Си-эн-эн связались с ней по телефону и сообщили, что готовят репортаж о том, что пациентов больницы, возможно, подвергли процедуре эвтаназии. Они попросили Поу изложить ее версию событий. Анна Поу не знала, что ей делать в этой ситуации, и попросила Малдерик о помощи. Малдерик сказала, что ей лучше сидеть тихо и что кто-нибудь из «Тенет» с ней обязательно свяжется.

* * *

Анна Поу поднялась на борт вертолета, опустившегося на посадочную площадку Мемориала, около шести вечера в четверг, через несколько часов после того, как из больницы были эвакуированы последние пациенты. Посмотрев вниз, она не узнала знакомые улицы, теперь находившиеся под водой. Ей стало очень жалко город. Дом самой Анны Поу в Новом Орлеане стоял на возвышенности и потому не пострадал от наводнения. Менее чем через неделю после того, как Поу покинула Мемориал, который все еще был закрыт, а все выжившие пациенты находились в других лечебных учреждениях, она вышла на работу в больницу Университета штата Луизиана в Батон-Руж.

Поскольку в Мемориале умерло слишком много пациентов, а сотрудники больницы были крайне расстроены тем, что больным осознанно сделали смертельные инъекции, слухи о произошедшем быстро дошли до журналистов. Когда Анне Поу позвонили из Си-эн-эн и других средств массовой информации, она первым делом связалась с коллегами из Мемориала. В частности, она позвонила Эвину Куку, пульмонологу, – именно его Сьюзан Малдерик попросила дать Анне Поу совет, какие препараты вводить самым тяжелым больным. Теперь, когда все закончилось, он находился в Хьюстоне. Поу рассказала ему, что власти штата Луизиана пытаются разобраться в случившемся, и поинтересовалась, выходил ли кто-нибудь на него в связи с этим. Оказалось, что ему тоже звонили журналисты: с Куком выразили желание пообщаться все те же репортеры из Си-эн-эн. Но ему это было совершенно не нужно. Он хотел остаться неизвестным широкой публике. В конце концов, желающих высказать свое мнение по проблемам медицинской этики и, в частности, о том, как помочь людям умереть, было сколько угодно. «Анна, – сказал Эвин Кук, – не общайтесь с журналистами. Ничего им не говорите». Он пояснил, что репортеры в погоне за сенсацией могут извратить ее слова и истолковать их как угодно. «Спрячьтесь», – посоветовал ей Кук.

Поу также позвонила Джону Уолшу, главе хирургического отделения Мемориала. Это был хороший специалист, добрый и приветливый человек. За год работы в больнице Анна довольно хорошо узнала Джона, разговаривая с ним в перерывах между операциями. Днем в четверг, 1 сентября, она остановилась поговорить с Уолшем о том, что произошло на седьмом этаже, где она сделала нескольким пациентам инъекции, после которых они умерли. Теперь, беседуя с Анной по телефону, Уолш настоятельно посоветовал ей найти себе адвоката, показать, что она готова к сотрудничеству, и связаться с главным администратором Мемориала Рене Гу. Анна оставила сообщения на мобильных телефонах Гу и его матери. Так и не сумев дозвониться до главного администратора, она набрала номер Малдерик и попросила ее о помощи.

Стивен Кампанини, директор по связям со СМИ корпорации «Тенет», сам позвонил Анне Поу на сотовый. Он поинтересовался, нет ли где-нибудь поблизости от нее стационарного телефона. Она решила, что Стивена не устраивает качество связи. Когда он снова связался с Поу, вместе с ним на линии была помощник начальника юридического управления «Тенет» Одри Эндрюс.

Поу проговорила с ними больше часа. В ходе беседы Эндрюс объяснила, что работает только с корпорациями, а не с индивидуальными клиентами. Она посоветовала Поу обратиться к ее личному адвокату или нанять кого-нибудь. Кампанини предложил ей составить заявление для прессы. На следующий день Поу снова позвонила ему, прося высказать свое мнение насчет текста. Кампанини перезвонил ей через час – снова вместе с Эндрюс. Они фактически посоветовали Поу не отправлять журналистам составленное ею заявление. Эндрюс снова начала задавать Анне Поу вопросы, но та сказала, что, прежде чем отвечать, найдет себе адвоката.

Ричард Т. Симмонс-младший, адвокат по уголовным и гражданским делам, специализировался на защите интересов белых воротничков. Офис юридической фирмы «Хэйли, Макнамара, Холл, Ларман и Папэйл», в которой он работал, располагался в богатом пригороде Нового Орлеана. В прошлом он был помощником прокурора Нового Орлеана, а во время и после войны во Вьетнаме – сотрудником военно-юридической службы армии США. У Симмонса были хорошие связи. В свое время он представлял интересы лейтенанта Келли в деле о бойне во вьетнамской деревне Милай, а также успешно защищал бизнес-партнера одного из самых коррумпированных губернаторов штата Луизиана современной эпохи – Эдвина Эдвардса, которого обвиняли в вымогательстве. В сентябре 2005 года Симмонcу должно было исполниться шестьдесят лет. Он зачесывал несколько длинных, черных как смоль прядей таким образом, чтобы скрыть лысину. Поу наняла его по совету своего работодателя, организации «Сеть медучреждений Университета штата Луизиана», которая до этого пользовалась услугами Симмонса по другому делу. Организация согласилась платить Симмонсу за защиту Поу по прежней ставке – 275 долларов в час.

Едва ли не первое, что сделал Симмонс, – это связался с одним из адвокатов «Тенет» и стал настаивать на том, что все, что Поу сказала Эндрюс и Кампанини, должно рассматриваться как конфиденциальная информация – как если бы Эндрюс была личным адвокатом Поу, а не корпорации «Тенет», и содержание их разговора должно храниться в тайне, поскольку на него распространяется закон об отношениях между адвокатом и его подзащитным. Симмонс хотел, чтобы никто не мог узнать, о чем рассказала Анна Поу. Он не собирался допускать больше никаких бесед с кем бы то ни было, кроме него, и, разумеется, несанкционированных контактов со СМИ. Предполагалось, что даже муж Анны Поу будет в определенной степени оставаться в неведении.

Защита Поу, с точки зрения Симмонса, должна была состоять в сборе фактов, выстраивании их определенным образом и сохранении в тайне – до того момента, когда они будут преданы гласности. Симмонс начал выстраивать то, что он сам в разговоре с Поу потом назовет «лагерем обороны», и Поу должна была в нем укрыться. Разграничительная линия была проведена. Те, кто хотел узнать и рассказать правду, находились с другой стороны.

* * *

В тот самый день, когда Поу позвонила Малдерик, помощник прокурора Артур «Крутой» Шафер и специальный агент Вирджиния Райдер начали опрос первого из четырех свидетелей, работавших в «Лайфкэр», в связи с их утверждениями о подозрительных смертях на седьмом этаже Мемориала. Юрист «Лайфкэр» назначил время опроса, исходя из их пожеланий. К Шаферу и Райдер присоединился друг Вирджинии по полицейской академии, Арти Делановиль, федеральный следователь Министерства здравоохранения и социальных служб, который раньше тоже работал в отделе по борьбе с мошенничеством в сфере «Медикейд». Там он часто раскручивал дела вместе с Райдер. Прокурор штата Луизиана начал одновременное расследование смертей в больнице и доме престарелых, подозревая, что в обоих случаях были совершены преступления, нарушены федеральные законы в сфере здравоохранения.

Первым свидетелем была беременная на большом сроке заместитель администратора отделения «Лайфкэр» в Мемориале Диана Робишо. Ее опрос проходил по телефону, рядом с Робишо находились два юриста корпорации «Лайфкэр». Женщина рассказала, что происходило во время урагана, упомянув, что к среде из-за страшной жары ужасный запах из морга, где не работала холодильная установка, с восьмого этажа через лестничные пролеты распространился по всему зданию. Поведала она и о том, как персонал по ночам не смыкая глаз обтирал пациентов спиртом и ставил больным гравитационные капельницы (обычно в больницах это не практиковалось). Все это, объяснила Робишо, делалось для того, чтобы хоть немного облегчить состояние пациентов и сохранить им жизнь. Потом она рассказала об инциденте, в связи с которым ее опрашивали. Это произошло утром в четверг, 1 сентября. Робишо спустилась вниз с двумя коллегами, чтобы поговорить со Сьюзан Малдерик. Та, вспомнила Робишо, сказала им, что «план состоит в том, чтобы не оставить в больнице ни одного живого пациента».

Робишо нашла Анну Поу на седьмом этаже, когда вернулась в отделение «Лайфкэр». «Мы спросили: «Вы доктор Поу?» – рассказывала Робишо. – И она ответила: «Да, я доктор Поу». Тогда я сказала, что мисс Сьюзан велела нам с ней поговорить». Затем Робишо, по ее словам, представилась, а Поу сказала, что уже говорила с главной медсестрой отделения «Лайфкэр» и вызвала нескольких других сестер, чтобы побеседовать с ними. «Я изо все сил стараюсь вспомнить как можно точнее, что именно и какими конкретно словами она мне это сказала, – говорила Диана Робишо. – Ну, понимаете, в общем, она сказала как-то так: мы все здесь блокированы, и эти пациенты, они, ну, словом, они не выживут. Что-то в этом роде». Затем Робишо сообщила, что Поу попросила ее сделать выбор: «Вам нужно принять решение: хотите вы, чтобы ваши сотрудники оставались на этаже, или нет». «И знаете, – продолжала Робишо, – тысячи мыслей роились у меня в голове в тот момент, и, наверное, я не вполне отдавала себе отчет в том, что происходит. Но я помню, как я сказала: «Нет, конечно нет, я совсем не хочу, чтобы наши люди остались в отделении». Правда, Анна Поу высказалась несколько более конкретно, общаясь с Терезой, когда говорила с ней об этом».

«Позвольте мне спросить вас, – перебил Робишо Делановиль. – Что именно сообщила Тереза о том, что ей сказала доктор Поу?»

«Она сказала, что, э-э… доктор Поу сказала, что… в общем, она сказала: «Эти пациенты не выживут». Да, знаете, «эти пациенты не выживут», что-то в таком роде. А, да, и еще: «Принято решение сделать этим пациентам смертельные инъекции».

История получалась страшная, но при этом довольно запутанная. Сама Робишо не слышала, как Поу говорила, что собирается ввести пациентам «смертельные дозы» препаратов. Она сообщила об этом следователям со слов своей коллеги, Терезы Мендес, одной из наиболее опытных медсестер «Лайфкэр». Нельзя было исключать, что слова Поу неправильно расслышали, исказили, а ее намерения были неверно истолкованы. (Впоследствии адвокат Анны Поу настаивал на том, что она вообще не произносила этих слов.)

Опрос продолжался. Робишо заявила, что рассказала Поу о шестидесятиоднолетнем Эмметте Эверетте, который был в сознании и отдавал себе отчет в том, что происходило вокруг, но весил 380 фунтов и был парализован. Поу, по словам Робишо, ответила, что ей ничего не известно о том, что кто-то из пациентов «отдает себе отчет в происходящем», то есть находится в сознании. Потом к Поу на седьмом этаже присоединились две медсестры. Робишо не знала их имен. Собравшиеся принялись обсуждать сложившуюся ситуацию.

«Мы много раз проговаривали все возможные сценарии, – продолжала Робишо. – То есть можно ли его эвакуировать, другими словами, смогут ли сотрудники и волонтеры чисто физически спустить его вниз по лестнице, протащить сквозь дыру в стене и доставить на вертолетную площадку. В общем, они сказали, что не думают, что это возможно. А потом Поу сказала: «Может, кто-то из вашего персонала, кто-то, кого пациент знает и чье появление не вызовет у него тревоги, добровольно подойдет к нему и… и введет ему снотворное». Тогда мы сказали: «Знаете, у нас здесь есть один очень сильный, решительный медбрат, его зовут Андре». Мы уже совсем решили было привлечь к этому Андре, но тут я вдруг представила, как мы объясняем ему все это, как он слушает нас, и, сама не знаю почему, сказала: «Нет, Андре не станет это делать».

Робишо рассказала, что после этого она вместе со своими сотрудниками покинула седьмой этаж. Еще Робишо вспомнила, что перед тем, как спуститься вниз, Поу снова подошла к ней, чтобы поговорить: «И она сказала мне: мол, знаете, я не хочу, чтобы кто-то взваливал на себя такую ответственность, тем более что, собственно, компания «Лайфкэр» здесь ни при чем… Да, а потом еще сказала: «Я беру на себя всю ответственность за это и не хочу, чтобы кто-то беспокоился насчет своей лицензии». Ну, или что-то в этом роде».

После того как в четверг днем ее эвакуировали по воздуху в другое лечебное учреждение «Лайфкэр», Робишо и еще несколько ее коллег на арендованном их компанией автобусе отправились в Батон-Руж. Затем старший вице-президент «Лайфкэр» Робби Дюбуа помогла им организовать перелет в Шривпорт.

Робишо остановилась переночевать в доме Дюбуа. На следующее утро, сидя на кухне, обе женщины плакали, когда Диана Робишо рассказывала о случившемся. Так руководство корпорации «Лайфкэр» узнало о том, что на самом деле творилось в Мемориале, в том числе на арендованном корпорацией седьмом этаже. Потом Робишо и других сотрудников «Лайфкэр» перебросили в штаб-квартиру корпорации в Плейно, штат Техас, где они все выходные получали психологическую помощь и поддержку специалистов.

После Дня труда юристы «Лайфкэр» обсудили сложившуюся ситуацию и пришли к выводу: будет правильнее всего, если представители корпорации сами сообщат правительственным чиновникам о событиях, которые могли быть связаны с серьезными нарушениями закона, в том числе предусматривающими уголовное наказание, и предложат властям безоговорочное сотрудничество в расследовании. Адвокаты «Лайфкэр» сочли, что, если представители корпорации как можно быстрее войдут в контакт с представителями власти и расскажут все, что им известно, это будет наилучшей страховкой от предъявления ей обвинений по уголовным статьям.

Адвокаты корпорации опросили Робишо и других свидетелей и заверили их, что у них нет никаких оснований опасаться уголовного преследования. Юристы посоветовали сотрудникам «Лайфкэр» быть откровенными, беседуя с должностными лицами из правоохранительных и контролирующих органов. В то же время они порекомендовали им не говорить ничего такого, о чем их не будут спрашивать.

Находясь в Плейно, Робишо стала свидетелем звонка патологоанатома Мемориала доктора Джона Скиннера. Он сообщил имена пациентов, которых внес в список умерших, прежде чем покинуть больницу. Собственно, Скиннер звонил, чтобы выяснить, есть ли среди них пациенты «Лайфкэр». Список, составленный Скиннером, включал всех девятерых больных «Лайфкэр», которые до последнего момента находились на седьмом этаже, а также еще несколько человек, о смерти которых персонал «Лайфкэр» ничего не знал. На звонок Джона Скиннера ответила одна из коллег Робишо. Чуть позже Диана Робишо передала ей записку с вопросом для Скиннера. Она хотела знать, известны ли ему причины смерти пациентов и была ли она естественной – или же ее вызвало некое постороннее вмешательство. Скиннер ответил, что ему ничего не известно.

Те, кто опрашивал Робишо, скептически отнеслись к версии, согласно которой в Мемориале были допущены какие-то противозаконные действия. По их мнению, все произошедшее могло быть просто результатом недоразумения. Три дня спустя те же трое следователей поговорили по телефону с одной из самых опытных медсестер «Лайфкэр» Терезой Мендес. Им удалось дозвониться ей на сотовый. Мендес разговаривала с ними, находясь в своем доме, откуда все были эвакуированы. Она забралась через окно в одно из подсобных помещений и лишь с большим трудом сумела проникнуть в комнаты. Покинув отель, где ее разместили после эвакуации, Мендес провела за рулем восемь часов – и все это только ради того, чтобы, уже подъезжая к Новому Орлеану, узнать, что мэр передумал и жители ее района еще не получили разрешения вернуться домой. Между тем над Мексиканским заливом начал формироваться еще один ураган пятой категории – «Рита». Все говорило о том, что он станет самым сильным из когда-либо зарегистрированных. Ураган грозил снова обрушиться на Луизиану, и Мендес, напуганная истерическими телерепортажами, всерьез тревожилась, как бы ее не заставили снова эвакуироваться.

Чтобы не отнимать у Мендес слишком много времени, ее попросили начать свой рассказ с утра четверга 1 сентября, последнего дня ее нахождения в больнице. Мендес сообщила, что накануне всю ночь не смыкая глаз работала на первом этаже. После того как рассвело, она услышала шум вертолетов. «Они прибывают один за другим, – сказал кто-то. – Их в небе целые тучи». Это заставило Терезу Мендес вспомнить об эвакуации людей с помощью вертолетов с крыши посольства США после того, как в 1975 году войска Северного Вьетнама захватили Сайгон. Мендес рассказала, что вернулась на седьмой этаж примерно в восемь или девять часов утра и прошлась по коридору отделения «Лайфкэр», ощущая сильный запах выхлопных газов от работавших на дизельном топливе вертолетных двигателей – они легко попадали в помещение через разбитые окна. Пациенты, которых она увидела в коридоре, выглядели плохо. Некоторые из них были без сознания. У нескольких на губах выступила пена. Они дышали прерывисто и с большим трудом, что часто говорит о приближении смерти. Однако, хотя в среду в «Лайфкэр» скончались два пациента, остальные, вопреки прогнозам врача, осмотревшего их в ночь со среды на четверг и ожидавшего, что у них разовьются инфекционные заболевания, дожили до утра четверга. При этом лишь некоторым из них были введены небольшие дозы морфия и ативана, чтобы немного облегчить их состояние.

Мендес вспомнила, что услышала, как ее громко позвали коллеги. «Я встала и пошла по коридору, – сказала она. – И увидела, как навстречу мне, в сторону северной части здания, идет доктор Поу». Мендес и Поу расположились в подсобном помещении, где было открыто окно. «Она сказала, что пациенты, которых я только что видела на этаже, м-м, скорее всего, не выживут – да что там, просто не выживут, и все. А я, после всего того, что только что увидела, сказала: «Думаю, вы правы». По словам Мендес, она была удивлена тем, что ее медперсоналу удавалось до сих пор поддерживать жизнь самых тяжелых больных, которых планировалось эвакуировать последними.

Мендес замолчала. Специальный агент Министерства здравоохранения Делановиль спросил, что было дальше. «Знаете, те пациенты, которых я видела… я смотрела на них и думала, как долго все это еще будет продолжаться. Это было так ужасно. И… весь этот гул вертолетов, стрельба где-то на улице, звон бьющихся стекол, крики людей… это был настоящий хаос».

Мендес снова умолкла. Пауза оказалась долгой. Наконец Делановиль поинтересовался: «А что еще сказала Поу, кроме того, что тяжелые пациенты, скорее всего, не выживут?»

«Что принято решение ввести им смертельные дозы».

«Чего именно?» – спросил Делановиль.

Мендес, по ее словам, задала Поу тот же вопрос. «Она перечислила названия нескольких препаратов. Я попросила повторить, и она это сделала». Но точно вспомнить, какие именно лекарства назвала Анна Поу, Мендес не смогла. «Одним из них был морфий. И еще ативан… кажется. Не знаю, не уверена».

Мендес спросила Поу, распространяется ли принятое решение только на пациентов «Лайфкэр». «Ну, просто я подумала: с какой стати они будут делать это с нашими больными?» Поу ответила отрицательно. Она также сказала, что медработники из другого крыла Мемориала придут и помогут, поэтому сотрудникам «Лайфкэр» пора собирать свои вещи и уезжать. Мендес, обливаясь слезами, пошла звать коллег. Медсестрам, после того как они вложили столько сил в то, чтобы их пациенты выжили и все же были эвакуированы, лучше было не видеть того, что произойдет. Мендес понимала, что, если все случится у них на глазах, они никогда не смогут от этого оправиться.

Слово «смертельная» произвело на Мендес тяжелое впечатление. Ей стало казаться, что все не так, как должно быть, но она словно оцепенела. Следователи не стали давить на Терезу Мендес и пытаться заставить ее объяснить, почему она, умная женщина, квалифицированный медработник, не бросила вызов Поу и не выступила против ее позиции. Ведь профессиональный и человеческий долг обязывал медсестер не выполнять указания врачей, если они считали их неправильными. Сама Мендес объяснила, что у нее возникло ощущение, будто она не контролирует происходящее, и это повлияло на ее действия и поведение.

«Понимаете, у меня сложилось впечатление, что она получила указания откуда-то сверху, от людей, обладающих большими полномочиями, и что она действовала в соответствии с законом о военном положении. Понимаете?» Поу рассказала Мендес, что врачам нелегко было принять решение о введении пациентам больших доз особых препаратов. «То есть я вот что хочу сказать, – говорила Мендес. – Я слышала, что в городе действует военное положение и всем командуют именно военные, поэтому вертолеты теперь прибывали в больницу один за другим и сотни людей уже вывезли и продолжали вывозить».

Вообще-то Мендес однажды видела нечто подобное по телевизору, и у нее даже было для этого подходящее слово – «бегство». Но, конечно, можно было назвать это, скажем, отходом перед лицом превосходящих сил противника. Правда, получалось, что при этом приходится бросать все, в том числе, возможно, тех, кому просто меньше повезло. Сайгон – вот что напомнило это Мендес. Видимо, неслучайно кадры, которые она когда-то видела на телеэкране, всплыли в ее памяти.

Следователям показалось, что рассказ Терезы Мендес в целом, по крайней мере в самых важных деталях, совпадал с показаниями Робишо. И это говорило о многом. Небольшие несоответствия как раз указывали на достоверность всего, что сообщили и та, и другая. Если бы женщины сфабриковали свои истории, они скорее как раз совпали бы в мелких деталях. Удивительно было то, что этот план начали осуществлять не тогда, когда медики в отчаянии ждали, когда же пациентов и их самих наконец эвакуируют, а в тот момент, когда эвакуация уже шла полным ходом.

Через несколько дней после опроса Мендес на Луизиану обрушилось новое несчастье. 24 сентября над западной частью штата и территорией Техаса пронесся ураган «Рита». На этот раз еще до начала стихийного бедствия была проведена массовая эвакуация населения. На дорогах в районах, которые должны были оказаться в зоне урагана, возникли огромные пробки. Заказной автобус, который использовался без лицензии и за рулем которого сидел водитель-мексиканец без документов, вывозил людей из «Брайтон гарденс оф Беллэйр», дома престарелых неподалеку от Хьюстона, в другое похожее заведение в Далласе. По дороге он загорелся. Кислородные баллоны, которые погрузили в багажный отсек, взорвались. Двадцать три из тридцати восьми пожилых пациентов, находившихся в салоне автобуса, погибли в огне. В конечном итоге ураган обошел Хьюстон и его окрестности стороной.

«Ну, что я вам говорил?» – написал Джеймс А. Кобб-младший, адвокат владельцев дома престарелых «Санта-Рита», в электронном письме продюсерам одного из местных телешоу. За несколько дней до этого он выступал в этом телешоу, отстаивая право своих клиентов не эвакуировать заведение накануне урагана «Катрина», притом что три таких же пансионата в приходе Сент-Бернард сделали это. Случай со сгоревшим в Техасе автобусом позволил представить неверное и опасное решение клиентов Кобба как несколько более разумное, чем оно было на самом деле. Владельцы «Санта-Рита», Сэл и Мейбл Мангано, а также члены их семьи, вопреки распространенному мнению, остались в доме престарелых и пытались сделать все возможное для того, чтобы обезопасить или спасти его обитателей.

Еще до запланированной встречи супругов Мангано со следователями по делам о злоупотреблениях в сфере медицины генеральный прокурор штата выписал ордер на арест семейной пары по обвинению в причинении смерти по неосторожности – за отказ эвакуировать пациентов в связи с приближением урагана «Катрина». Обвинение включало тридцать четыре пункта. Сэл и Мейбл Мангано сдались властям. Главный прокурор Фоти привлек к этой истории СМИ. Кобб нанес ответный удар, подвергнув Фоти жесткой критике и обвинив его в том, что он действует, не получив всю информацию по делу. Своих клиентов Кобб назвал героями.

Адвокат упирал на то, что перевозить обитателей дома престарелых накануне урагана было рискованно. Следователи стали анализировать случаи гибели людей незадолго до урагана, так или иначе связанные с перевозками и дорожно-транспортными происшествиями, о которых общественность быстро забыла. Например, в одном из репортажей местного радио упоминался – без указания названия или места расположения – дом престарелых «Фернкрест мэнор». В репортаже сообщалось о смерти трех его пациентов во время эвакуации в Батон-Руж перед ураганом «Катрина». Все трое, судя по всему, умерли в результате осложнений, возникших в дороге из-за жары. В автобусах, на которых перевозили обитателей «Фернкрест мэнор», не было кондиционеров и питьевой воды, а в некоторых случаях отсутствовали и медсестры, которые должны были сопровождать больных. Посадка в автобусы продолжалась четыре часа, еще шесть заняла поездка по забитому машинами шоссе из Нового Орлеана до Батон-Руж. Многих выживших по прибытии пришлось лечить от обезвоживания.

Мэр Нового Орлеана Нэджин отдал распоряжение об эвакуации домов престарелых, потому что они располагались преимущественно в одноэтажных зданиях с весьма ненадежными системами электроснабжения. Но власти не смогли настоять на выполнении этого распоряжения. Многие дома престарелых были попросту не готовы к вывозу пациентов и к тому же не получили необходимой помощи, притом что зачастую нуждались в ней. О распоряжении мэра стало известно менее чем за сутки до предполагаемого удара стихии. Поэтому примерно две трети домов престарелых и пансионатов для пожилых людей не стали эвакуировать своих подопечных. В результате в «Шато ливинг сентер», куда некая туристическая компания незадолго до урагана отказалась отправлять автобусы, несмотря на заключенный контракт, тринадцать человек умерли из-за жары, после того как из-за прекращения подачи электричества перестали работать кондиционеры.

Другой чудовищный случай произошел в доме престарелых «Лафон», находившемся под управлением «Сестер святого семейства» – объединения новоорлеанских монахинь афроамериканского происхождения. Здание в результате наводнения было затоплено, тринадцать обитателей дома престарелых погибли. До урагана «Катрина» были эвакуированы все, кто входил в объединение или имел к нему хоть какое-то отношение, включая пациентов. Однако те из больных и медперсонала, кто не был участниками объединения, остались в здании.

Комнаты, в которых жили пациенты дома престарелых, располагались на первом этаже, но их обитатели не утонули. Самоотверженные сотрудники перенесли всех, кто не мог передвигаться самостоятельно, на второй этаж, до которого вода не дошла. Но в итоге несчастные умерли на глазах своих спасителей от жары – и это притом, что вода вскоре отступила. Несколько автомобилей экстренных служб, несмотря на мольбы вышедшего на дорогу обслуживающего персонала, проехали мимо. В конце концов администратор дома престарелых, надев монашеское платье, сама вышла просить о помощи. Но спасение пришло слишком поздно.

* * *

Через неделю после удара урагана «Рита» специальный агент Вирджиния Райдер опросила другого свидетеля событий, происходивших в Мемориале во время и после урагана «Катрина», – заведующую физиотерапевтическим отделением «Лайфкэр» Кристи Джонсон. Она контролировала проведение реабилитационных процедур. Хотя Райдер больше любила копаться в базах данных и анализировать цифры, чем задавать вопросы людям, ей частенько приходилось работать со свидетелями. Вот и теперь ее коллеги куда-то уехали на целый день. Так что Вирджинии ничего не оставалось, кроме как поговорить с тридцатиоднолетней женщиной-физиотерапевтом один на один.

Поначалу Райдер показалось, что у Джонсон отличная память на детали. Она подробно рассказала, как сотрудники «Лайфкэр» в среду ночью старались не допустить обезвоживания пациентов и хоть немного облегчить страдания, которые доставляла им жара, и тем самым увеличить их шансы на спасение. Джонсон, в частности, упомянула о том, как медсестры использовали для этого порванные на части простыни – намочив их минеральной водой «Кентвуд», они обтирали ими тела больных или просто накрывали их мокрой тканью. Затем Джонсон сообщила о том, что слышала, как на совещании в четверг утром Сьюзан Малдерик сказала, что, по ее мнению, пациенты «Лайфкэр» не выживут. После совещания Джонсон вместе с Дианой Робишо и фармацевтом «Лайфкэр» Стивеном Харрисом подошла к Малдерик, чтобы узнать, каков план действий. На это, по словам Джонсон, Малдерик ответила: «Вам надо побеседовать с доктором Поу». Джонсон, впрочем, припомнила, что, помимо этого, Сьюзан Малдерик сказала: «План состоит в том, чтобы не оставить в больнице ни одного живого пациента». Эту же фразу запомнила и Робишо.

Джонсон описала хаос, который воцарился на первом этаже, когда прибыли спасатели и начали приглашать в лодки женщин и детей. Она также рассказала о том, как побежала наверх, на этаж «Лайфкэр», и отправила обливавшуюся слезами дочь Уильды Макманус, Анджелу, на первый этаж, чтобы та эвакуировалась на лодке с пандуса приемного отделения. Потом Джонсон услышала, как Сьюзан Малдерик звала ее в толпе.

«Она выкрикивала мое имя: «Лайфкэр», Кристи Джонсон!» Помню, я откликнулась: «Я здесь!» В это время я находилась в самом конце коридора. Малдерик вцепилась в меня со словами: «Поторопитесь, нам пора». Мы вместе бросились вверх по лестнице. Я спросила: «Что случилось? Что вообще происходит?» Тут-то она и сказала мне, что… м-м… нашим пациентам собираются ввести смертельную дозу препаратов. Я не поняла, остановилась и переспросила: «Что?!» А за день до этого я слышала, как какой-то врач говорил Терезе, что в городе действует военное положение. Помню, я подумала: надо же, поверить не могу, что дело дошло до такого приказа. Ну, чтобы нашим пациентам сделали смертельные инъекции».

Слышала Джонсон и короткую дискуссию между Поу и Робишо по поводу эвакуации Эмметта Эверетта. «Поу говорила: это невозможно, он не пролезет в дыру в стене». Этот пациент после триажа был отнесен к третьей категории. Я знала, что он очень плох, что у него паралич то ли нижних конечностей, то ли всего тела. Но понимаете, он мог говорить, и вообще… Короче говоря, Поу настаивала на том, чтобы ему сделали укол, а Диана сказала ей, что…»

Тут Райдер прервала Джонсон: речь шла о принципиально важном моменте. «Итак, вы хотите сказать, что слышали – своими ушами слышали, – как доктор Поу попросила, чтобы кто-нибудь сделал этому пациенту инъекцию?» Джонсон призналась, что не может с уверенностью сказать, действительно ли она слышала, как это сказала Поу, или же эту деталь ей сообщили коллеги, которые вместе с ней стояли в очереди на эвакуацию. Но она тут же добавила, что точно слышала, как Поу сказала Робишо: «Вы все должны срочно эвакуироваться. Теперь за пациентов отвечаем мы».

По словам Джонсон, после этого она видела Поу идущей по коридору в обществе двух медсестер, лица которых были ей знакомы: как-никак она проработала на территории Мемориала семь лет. При этом было заметно, что Поу нервничает.

Агент Райдер перечислила имена всех двадцати трех умерших пациентов «Лайфкэр», и Джонсон смогла сказать ей, были ли они еще живы и где именно находились – на первом, втором или седьмом этаже – в тот момент, когда она видела их в последний раз.

На следующий день после опроса Джонсон Шафер, Райдер и их коллеги побеседовали с фармацевтом «Лайфкэр» Стивеном Харрисом. Он сообщил то же, что и Джонсон, – например, что тоже слышал, как Малдерик на совещании в четверг утром заявила, что пациенты «Лайфкэр» вряд ли доживут до эвакуации. Харрис также упомянул, что после совещания он вместе с Робишо и Джонсон подошел к Малдерик, чтобы узнать, что будет дальше. Малдерик, по его словам, порекомендовала всем троим переговорить с Поу. После этого, рассказал Харрис, он и Робишо нашли Поу на седьмом этаже, и та сообщила им, что пациентам будет введена «смертельная доза» лекарственных препаратов. Робишо обратила внимание Поу на то, что Эмметт Эверетт находится в сознании и отдает себе отчет в происходящем. Поу в ответ приказала кому-то из медсестер подойти к пациенту и попытаться поговорить с ним, а затем, если будет ясно, что он не реагирует на внешние раздражители, усыпить его. Однако медсестра, которой были адресованы эти слова, отказалась выполнить указание Поу.

Робишо во время беседы сказала, что не помнит точно, слышала ли она слова о «смертельной дозе» именно от Поу. Версия Харриса несколько отличалась от ее показаний. По его словам, когда он поинтересовался у Поу, какие именно препараты она собирается вводить больным, та показала ему большую упаковку, в который были полные флаконы с морфием, а также несколько пустых. Поу заказала у Харриса шприцы и флаконы со стерильным физраствором, который в больнице часто использовали для введения пациентам лекарств через капельницу. Харрис выполнил ее заказ.

Поу и сопровождавшие ее две медсестры приготовились набрать морфий в шприцы. Имена медсестер были Харрису неизвестны, но он полагал, что при необходимости сможет их опознать. Потом он видел, как все трое входили в палаты, где еще оставались пациенты, а после этого – как Поу и те же две медсестры направлялись к лестнице, неся с собой полупрозрачный мешок для мусора, или несколько таких мешков. Они сказали, что вернутся. Затем Джонсон сообщила Харрису, что они просили осмотреть пациентов и накрыть простынями тех, кто умер.

Харрис спустился вниз с кем-то из сотрудников администрации «Лайфкэр». Им не позволили пройти через ту часть второго этажа, где лежали пациенты. Харрис снова мельком увидел Поу и тех же двух медсестер в заблокированной зоне, когда ему наконец разрешили быстро пройти в гараж, чтобы передать успокоительные для какой-то медсестры из «Лайфкэр», которая якобы «начала паниковать».

Адвокат Харриса предположил, что его клиент, вероятно, сможет еще кое-что добавить к этой истории, но выразил желание перед этим встретиться с помощником прокурора Шафером. Они договорились о личной встрече, которая должна была состояться до конца недели.

Свидетели от «Лайфкэр», таким образом, подтвердили показания друг друга. Все они утверждали, что доктор Поу поднималась на седьмой этаж, чтобы подвергнуть эвтаназии девятерых пациентов. При этом двое свидетелей вспомнили, как Поу прямо говорила, что намерена сделать им «смертельные» инъекции. Пациенты в самом деле умерли. Но было ли это выполнением некоего плана? Кто еще и почему участвовал в этом помимо Поу? Кто те медсестры, имена которых неизвестны? Кроме того, Райдер и Шаферу нужно было удостовериться, что заявления свидетелей подтверждаются вещественными доказательствами. Райдер составила список нужных ей документов, в том числе тех, которые она уже запросила, но которые компания «Тенет» еще не предоставила: это были истории болезни всех умерших пациентов, планы эвакуации, жесткие диски компьютеров, имена и контакты работников больницы, документы на выдачу лекарств из больничной аптеки, а также кое-какие медицинские отходы, среди которых которых могли оказаться использованные флаконы, ампулы из-под препаратов и шприцы.

Необходимо было провести обыск в больнице. Учитывая, как нелюбезно следователей приняли в прошлый раз, было маловероятно, что администрация Мемориала добровольно даст согласие на подобное мероприятие. Чтобы получить ордер, Шаферу и Райдер нужно было убедить окружного судью в наличии веских оснований считать, что на территории больницы было совершено преступление. Шафер обсудил со своим начальством, о предъявлении каких обвинений могла идти речь. Райдер принялась рыться в законодательстве штата Луизиана, поскольку никогда не работала по делам об убийстве нескольких человек. Она подготовила официальное заявление, в котором были изложены основные события, описанные Робишо, Мендес, Джонсон и Харрисом, и представила его судье в качестве обоснования для запроса на обыск. Предполагалось, что искать будут предметы, «необходимые для доказательства совершения убийства второй степени». Согласно законодательству штата Луизиана, к убийствам второй степени относятся преступления, совершенные с очевидным намерением лишить жизни. Все, казалось, были согласны с тем, что, учитывая обстоятельства случившегося, а именно ураган «Катрина» и последующее наводнение, речь о требовании смертного приговора не шла, поэтому не было необходимости квалифицировать случившееся как убийство первой степени. К тому же впоследствии всегда можно было использовать менее серьезные обвинения в убийстве по неосторожности или в непредумышленном убийстве.

Судья подписал ордер на обыск. На следующий день, в субботу, 1 октября, в Мемориал приехали Райдер, Шафер и еще двадцать два специальных агента, в число которых вошли почти все оперативные сотрудники отдела по борьбе с мошенничеством в сфере «Медикейд», а также офиса главного инспектора Министерства здравоохранения и социальных служб. С ними были два эксперта-криминалиста из полиции штата Луизиана – они целый час ехали из Батон-Руж и прибыли в девять утра. Райдер участвовала в обысках примерно раз в месяц, но ей никогда не приходилось проводить их в составе такой большой команды.

Агенты предъявили свои значки, а Райдер вручила руководителю охранной службы копию ордера на обыск. Эксперты по инфекционным заболеваниям Центров по контролю и профилактике заболеваний сделали анализ воздуха и пришли к выводу, что агенты не подвергнутся опасности, если войдут внутрь.

Здания и сооружения больницы занимали целых два квартала. В них до сих пор не было электричества. Все говорило о том, что обыск будет непростым делом. Талию Райдер стягивал форменный ремень, к которому были прикреплены фонарик, рация, наручники, баллончик с перечным газом и пистолет с запасными обоймами. Это была ее обычная экипировка во время обысков. Некоторые из ее коллег были в синих перчатках и закрывающих нос и рот масках-респираторах, которые довольно сильно затрудняли дыхание. В таких масках нелегко было даже просто ходить, не говоря уже о том, чтобы подниматься по лестнице, особенно в жару. Поэтому Райдер и Шафер сняли их и просто повесили на шею. Райдер находилась не в лучшей физической форме и к тому же страдала гипертонией. По этой причине она уступила право проводить обыск на седьмом этаже другим. Шафер и остальные отправились туда большой группой, громко топая по лестнице тяжелыми ботинками. Каждому хотелось заняться конкретным делом. Что же касается Райдер, то у нее были несколько иные намерения.

Она обошла лабиринт комнат на нескольких этажах и в какой-то момент оказалась в помещении, где, по-видимому, располагалось детское отделение. Раскрашенные в яркие, веселые цвета стены были покрыты уродливыми пятнами черной плесени.

У охранников имелся особый ключ, который открывал практически все двери в здании. Но для проникновения в аптеки Мемориала и отделения «Лайфкэр» требовалось стенобитное орудие. Тем не менее агенты, проводившие обыск, сумели попасть и туда. Один из экспертов-криминалистов провел инвентаризацию запасов морфия. Другие агенты изъяли все документы, включая три рецепта на большие дозы морфия, датированные 1 сентября 2005 года и подписанные доктором Анной Поу.

Шафера больше всего поразил запах смерти, витавший во всех помещениях больницы. Раз ощутив, его уже невозможно было забыть.

В некоторых материалах, опубликованных в СМИ, говорилось, что в больнице во время стихийного бедствия закончились запасы продовольствия и воды. Однако Шафер с изумлением увидел возвышающиеся до потолка штабеля бутылок с минералкой. На кухне и в других помещениях Мемориала оказалось довольно много еды и напитков. Наслушавшись многочисленных историй о рыскавших по Новому Орлеану бандах мародеров, Шафер был поражен тем, что в больнице никто даже не попытался опустошить торговые автоматы. Было очевидно, что со снабжением у обитателей больницы дела обстояли не хуже, чем у других жителей юга Луизианы. Во всяком случае, продуктов у них было больше, чем они могли потребить.

Агенты, проводившие обыск, прошли по маршрутам, которые использовались при спасении пациентов. Позже, пытаясь разобраться в показаниях и свести концы с концами, они никак не могли понять, почему сотрудники Мемориала протаскивали больных через дыру в стене, хотя имелись и другие возможности попасть в гараж – например, через крышу здания, куда, в свою очередь, нетрудно было попасть с седьмого этажа.

Райдер поразило то, что главные генераторы больницы располагались значительно выше поверхности воды. Из этого она сделала вывод, что они находились в рабочем состоянии. Почему же сотрудники больницы не попытались наладить электроснабжение в обход затопленных частей системы и обеспечить подачу электричества в зоны, где лежали пациенты, зависевшие от аппаратуры жизнеобеспечения? Райдер невольно подумала, что члены ее семьи, предприимчивые жители юга центральной части Луизианы, в аналогичной ситуации наверняка нашли бы выход из положения. Вероятно, некоторые люди слишком уж полагались на помощь властей.

Проводившие обыск агенты обнаружили большое количество медицинских документов, однако тех, которые Райдер запросила, но все еще не получила от адвокатов «Тенет», среди них не оказалось. Шафер предположил, что компания скрывает их, опасаясь, что против нее могут быть выдвинуты обвинения. Нельзя было исключать, что в случившемся были виноваты не только недобросовестные врачи, но и члены руководства корпорации.

В то время как отсутствие медицинских карт не могло не разочаровывать, были добыты другие улики, подтверждавшие показания опрошенных свидетелей. Агенты изъяли коробки с ампулами морфия на сестринском посту в западной части крыла, где находилось отделение «Лайфкэр», – из стола, который стоял прямо перед окнами, выходившими на вертолетную площадку. Препарат строгого учета держали не под замком, а совершенно открыто. Кроме того, на седьмом этаже в мусорном контейнере рядом с палатой № 7305, в которой лежали Роуз Савуа и Элис Хацлер, был обнаружен полупрозрачный мешок для мусора, очень похожий по описанию на те мешки, о которых упоминал фармацевт Харрис. Мешок был полон использованных шприцов. В следующей палате, где еще недавно находился Эмметт Эверетт, в прикроватной тумбочке, на которой стоял переносной вентилятор, также был найден шприц. На тумбочке стоял поднос из больничного кафе, а на нем – тарелка, кружка и миска. В вестибюле второго этажа на синем подносе совершенно открыто лежали пустые флаконы из-под морфия и коробки из-под других лекарств.

Больничные компьютеры и сервер также были изъяты и отправлены в криминалистическую лабораторию штата в надежде, что в них могли содержаться какие-то важные данные. Проводившие обыск агенты зафиксировали все свои действия на фото- и видеокамеры.

Вечером того же дня Райдер передала целый ряд предметов, обнаруженных в Мемориале, полицейским криминалистам, чтобы те проверили их на наличие отпечатков пальцев и следов препаратов строгого учета. На официальном бланке запроса в графе «лицо, в отношении которого проводится проверка», она написала имя и фамилию Анны Поу, ее дату рождения и номер водительского удостоверения. Затем не слишком разборчивым почерком добавила: «Подозреваемая могла подвергнуть эвтаназии несколько пациентов в Мемориальном медицинском центре после урагана «Катрина».

Райдер и еще несколько агентов вернулись в больницу через четыре дня – на этот раз заручившись разрешением руководства корпорации «Тенет» и в сопровождении ее адвоката. Они поднялись на седьмой этаж и обнаружили еще несколько шприцов и другие медицинские отходы в одном из помещений «Лайфкэр» – том самом, где свидетели, по их словам, разговаривали с Поу об Эммете Эверетте. Агенты изъяли из архивов Мемориала договор о найме, заключенный с Анной Поу, штатное расписание больницы, а также планы мероприятий на случай чрезвычайных ситуаций.

После обысков Райдер и Шафер побеседовали с родственниками трех умерших пациентов «Лайфкэр». Среди них был Дуг Савуа, внук Роуз Савуа, лежавшей в одной палате с Элис Хацлер. Выяснилось, что обе пациентки в ночь среды были в сознании и сказали врачу-инфекционисту, который заходил на этаж «Лайфкэр», что не испытывают ни боли, ни беспокойства. Дочь Роуз Савуа, Лу Энн Савуа-Жакоб, приезжала в Новый Орлеан навестить мать и была с ней до того момента, когда стало известно, что на город надвигается ураган. По ее словам, Роуз сидела в кровати и все время с ней разговаривала. Никаких капельниц Лу Энн Савуа-Жакоб не заметила. Ей показалось, что ее мать чувствовала себя вполне удовлетворительно. Когда члены семьи Роуз, долго разыскивавшие ее, узнали, что она умерла, они были очень удивлены.

Дочь Уильды Макмакнус Анджела и дочь Илэйн Нельсон Кэтрин, которые оставались со своими матерями в отделении «Лайфкэр» до четверга, 1 сентября, также горели желанием помочь расследованию. Кэтрин Нельсон, которая в тот момент, когда ее стали чуть ли не насильно отрывать от матери, выпалила «я тоже умираю», прежде чем покинуть Мемориал, ждала внизу до последней возможности. Когда же она в конце концов села в одну из лодок, какая-то молодая женщина поинтересовалась, как ее зовут, и сообщила ей, что ее тяжелобольная мать Илэйн умерла.

Когда лодка, на которой эвакуировалась Кэтрин, высадила пассажиров в относительно безопасном месте, ее встретил брат. После этого она, почти ничего не видя перед собой, по грудь в грязной, зараженной мириадами бактерий воде добралась домой, чтобы спасти кошек. Вместе с одним из животных она провела ночь на крыше своего затопленного автомобиля – в доме, где стоял омерзительный запах сырости и плесени, не осталось ни одной сухой простыни. В конце концов Кэтрин, находившаяся в состоянии глубокой депрессии и одолеваемая мыслями о самоубийстве, оказалась в одной из больниц Шривпорта.

Райдер, Шафер и еще один агент 3 октября опросили ее по телефону, используя громкую связь. Незадолго до этого родственники Кэтрин нашли тело ее матери. Оно находилось в большом временном морге, устроенном в городке Сент-Габриэль, который располагался между Новым Орлеаном и Батон-Руж. Коронер из Висконсина по собственной инициативе сообщил Нельсон, что в отношении ее матери была проведена процедура вскрытия. Кэтрин поинтересовалась у него, почему это было сделано. По словам коронера, были основания подозревать, что пациентку подвергли эвтаназии.

«Я не думаю, что какие-либо обстоятельства могут оправдать эвтаназию», – сказала Кэтрин, говоря с Райдер и Шафером. Она понимала, что ее мать в любом случае должна была скоро умереть. Но с точки зрения Кэтрин, убить кого-либо было все равно что пойти против Бога. Она, долгое время ухаживавшая за больной матерью, лучше, чем кто бы то ни было, знала, чего хотела Илэйн и страдала ли она. Но никто не поинтересовался ее мнением. Ее мать, Илэйн Нельсон, была очень сильной женщиной и всегда считала, что человек в любой ситуации должен поступать по совести. Она была из тех людей, кто всегда готов поделиться с другим даже малым. У Кэтрин не было ни малейшего сомнения в том, что ее мать хотела бы, чтобы правда о случившемся в Мемориале стала известна.

Кэтрин Нельсон предложила изложить все письменно – все, что она помнила, начиная с того момента, когда на Новый Орлеан обрушился ураган, и до той минуты, когда в четверг, 1 сентября, ее заставили покинуть седьмой этаж больницы, – и передать свои записи следователям. «Я очень благодарна вам за то, что вы делаете, – сказала она. – Думаю, это очень важно».

Шафер сочувствовал Кэтрин Нельсон – даже несмотря на то, что ее мать в любом случае не прожила бы долго. За несколько недель до этого, произнося речь на похоронах собственной дочери, он, глядя на гроб, сказал, что отдал бы все, что у него есть или когда-нибудь будет, даже свою жизнь, ради того, чтобы хотя бы еще пять минут провести с ней.

Разумеется, Шафер не имел права позволять своему личному горю влиять на расследование. Но ощущение душевной боли не отпускало его, как бы он ни старался заполнить свое время и загрузить свой мозг работой. Он хорошо понимал, какую утрату понесла Кэтрин Нельсон: то, что случилось с ней, очень напоминало ему происшедшее с ним. Общаясь с Кэтрин, он словно бы пережил все еще раз. Он всегда сильно переживал, беседуя с людьми, потерявшими кого-то из близких. Смерть напоминала нож, всегда занесенный и в любой момент готовый нанести новую рану.

Коронер из Висконсина, с которым говорила Кэтрин Нельсон, сообщил правду о вскрытии. Вначале коронер прихода Орлеан Фрэнк Миньярд заявил специальному агенту Вирджинии Райдер, что вскрывать тела умерших пациентов Мемориала, которые пролежали на жаре больше недели и уже начали разлагаться, будет бесполезно. В частности, не представлялось возможным взять образцы крови, чтобы определить содержание в ней препаратов и понять, была ли доза смертельной.

Это была плохая новость. Чтобы доказать, что было совершено преступление, Райдер и Шаферу помимо показаний свидетелей и пустых ампул из-под морфия нужны были другие доказательства. Но кто-то из экспертов, проявив инициативу, сообщил Райдер, что препараты могли оставить следы в тканях внутренних органов – печени, мозге, мышцах – или в жидкости, скопившейся в брюшной полости после смерти. После того как генеральный прокурор штата потребовал все же провести вскрытие, перегруженный работой коронер Миньярд неохотно согласился обратиться к группе криминалистов, работавших на федеральное правительство, с просьбой осуществить процедуру и взять образцы тканей тел всех пациентов лечебных учреждений Нового Орлеана, которые умерли во время урагана «Катрина» и последующего наводнения. Изначально речь шла о телах ста человек – поскольку в офис генерального прокурора штата поступили жалобы на вопиющие нарушения и злоупотребления в нескольких больницах и домах престарелых.

В итоге 22 сентября федеральные следователи и следователи штата вылетели на север, имея при себе образцы тканей восемнадцати умерших пациентов Мемориального медицинского центра. Они доставили образцы в Уиллоу-Гроув, штат Пенсильвания, в «Нэшнл медикл сервисез инкорпорейтед» – экспертно-криминалистическую лабораторию, которая специализировалась на токсикологических исследованиях.

Там, в углу большого помещения без перегородок и с обшарпанными стенами, в котором стоял едкий запах кислоты, эксперты извлекли образцы и поместили их в крохотные пробирки с металлическими пробками, похожие на ампулы. Затем образцы тканей исследовали с применением специального оборудования, использовав методы газовой хроматографии и масс-спектрометрии. Любопытно, что каждый аппарат в лаборатории имел собственное прозвище, например «Мортиша» и «Гомес».

Две недели спустя, 6 октября, руководитель лаборатории доктор Роберт Миддлберг позвонил в офис генерального прокурора штата Луизиана, чтобы сообщить предварительные результаты. Вирджиния Райдер включила громкую связь, чтобы слова доктора могли слышать помощник прокурора Шафер и еще один специальный агент. Судьба проводимого ими расследования в тот момент полностью зависела от того, что скажет им Миддлберг. В его словах должен был содержаться ответ на вопрос, умерли ли находившиеся на территории Мемориала пациенты «Лайфкэр» от введенных им больших доз морфия и седативных препаратов и есть ли следы этих лекарств в образцах тканей.

Миддлберг, как всякий ученый, использовал медицинскую терминологию и был весьма осторожен в оценках. Первым делом он подчеркнул, что образцы тканей, представленные в лабораторию, из-за разложения находились далеко не в идеальном состоянии.

«Именно в этом состоит одна из причин того, что мы связываемся с вами с некоторой задержкой. Строго говоря, мы еще не закончили – работа с образцами продолжается. Но мы просто хотели поставить вас в известность о том, насколько далеко нам удалось продвинуться».

«Окей», – сказала агент Райдер.

«Спасибо, доктор», – поблагодарил Шафер.

«Э-э… из восемнадцати образцов, которыми мы располагаем сегодня, в девяти обнаружены следы морфия, еще в нескольких, полагаю, в пяти или шести, мидазолама».

«Простите, доктор, – перебил Миддлберга Шафер, – я не знаю, что это такое».

«Ладно, я с удовольствием вам расскажу. Ну, про морфий вы, конечно же, слышали?»

«Да, сэр».

«Мидазолам – это тоже лекарственный препарат, его коммерческое название «Версед», повторяю по буквам: В-Е-Р-С-Е-Д. Он принадлежит к веществам, которые называют бензодиазепинами – Б-Е-Н-З-О-Д-И-А-З-Е-П-И-Н-Ы. Один из препаратов этого класса, который вам почти наверняка известен, – валиум. Разница, однако, в том, что мидазолам – не из тех препаратов, которые назначают часто. Он применяется в основном в операционных или перед интубацией. В таких случаях пациенту может быть назначен мидазолам, но это не тот препарат, который врач выпишет вам для приема в домашних условиях».

«Понимаю, сэр», – сказал Шафер.

Миддлберг объяснил, что в тканях умерших, как и ожидалось, также было обнаружено несколько других, вполне обычных лекарств, в том числе антидепрессантов и препаратов, предотвращающих заброс желудочного сока в пищевод. «Конечно, наличие в тканях мидазолама кажется нам несколько странным, – продолжал руководитель лаборатории, – и я понимаю, что это может сильно запутать всю картину, но теперь очень, очень большое значение будет иметь содержание историй болезни».

«Скажите, доктор, а могли эти лекарства в таком количестве накопиться в человеческом организме за какой-то период?» – поинтересовался Шафер.

Миддлберг ответил, что мидазолам не применяют постоянно и на протяжении длительного периода времени. «Ну, разве что если пациента постоянно то интубируют, то экстубируют, или если он то и дело попадает в операционную. Других причин для частого применения мидазолама я не вижу».

«Да, сэр, понимаю», – отозвался Шафер.

«Что касается морфия, то он, конечно, может накапливаться в организме. Но его концентрация в исследованных нами тканях – напомню, что, как вам известно, образцы были далеко не в идеальном состоянии, – так вот, в некоторых случаях концентрация морфия чертовски высока».

«Если бы вы сейчас были здесь, – сказал Шафер, – я бы вас расцеловал».

«Э-э… ну, для начала я должен вас хотя бы увидеть», – пошутил Миддлберг.

«Ладно, – вставила Райдер, – я бы вас расцеловала, если бы вы были здесь».

«Поверьте, это было бы гораздо приятнее», – сказал Шафер.

«Охотно верю», – согласился Миддлберг.

«Большое вам спасибо, доктор Миддлберг», – поблагодарила Райдер.

«Минутку… доктор, вы сказали, что морфий был обнаружен в девяти образцах, – снова вступил в разговор Шафер. – Вы не могли бы присвоить этим образцам какие-то номера, чтобы мы знали, где копать дальше?»

«Да, могли бы. Мы так и сделаем. Мы сообщим вам имена тех людей, в чьих тканях нашли остатки морфия. Что скажете?»

«Прекрасно, просто великолепно», – ответил Шафер.

«Ну так вот, первый пациент, в тканях которого был обнаружен морфий, – Харольд Дюпа, Д-Ю-П-А».

«Понял, сэр», – отозвался Шафер. Дюпа был одним из девяти пациентов, которым, по мнению сотрудников «Лайфкэр», доктор Поу и две медсестры из Мемориала, поднявшись на седьмой этаж, сделали инъекции в четверг, 1 сентября.

«Так, идем дальше. Холлис Форд [Холлис Элфорд]; Уильда Макманус; Илэйн Нельсон; Эмметт Эверетт; Элис Хацлер, Х-А-Ц-Л-Е-Р; Роуз Савуа, С-А-В-У-А; Айрита – А-Р-И-Т-А [sic], Уотсон и, наконец, Джордж Хьюард, Х-Ь-Ю-А-Р-Д. Извините, если я произношу недостаточно четко».

Это было поразительно. Из восемнадцати изученных образцов следы морфия и еще одного специфического препарата обнаружились в тканях именно тех пациентов, чьи имена и фамилии были включены сотрудниками офиса окружного прокурора в список людей, смерти которых можно было считать подозрительными. А ведь сотрудники лаборатории не знали, кто именно вошел в этот перечень!

Прощаясь с агентами, Миддлберг пожелал им хорошего дня. Что ж, все говорило о том, что его пожелание сбудется. Редко бывало так, чтобы все сходилось настолько точно. Миддлберг назвал концентрацию морфия в тканях пациентов из списка «чертовски высокой». Райдер и Шафер хорошо запомнили эти слова.

* * *

Каким бы удачным ни был процесс сбора доказательств на первом этапе, сделать предстояло еще очень много. Шафер по опыту знал, что даже самые многообещающие дела часто заканчиваются совсем не так, как ожидает следователь. «Не давайте воли эмоциям», – предупредил он Вирджинию Райдер.

Вполне возможно, что тем самым он подсознательно предостерегал и самого себя. Прошло всего несколько недель с тех пор, как он потерял дочь. Она страдала острой формой ревматоидного артрита и умерла во сне из-за того, что слишком много врачей прописывали ей слишком много лекарств. Токсикологическая экспертиза показала, что девушку убила случайная передозировка лекарственных препаратов, которые усиливали действие друг друга. Шафер был взбешен, узнав, что в аптеке, где его дочь получала по рецептам почти все лекарства, не удосужились проверить их совместимость.

В тот день, когда позвонил Миддлберг, 6 октября, произошло еще одно важное событие – а именно: беседа с профессиональным врачом, который во время урагана и наводнения находился на территории Мемориала, но при этом формально в «Лайфкэр» не работал. Райдер и Шафер сначала коротко переговорили с Брайантом Кингом по телефону, а затем отправились к нему домой: он жил в той части Нового Орлеана, которая не пострадала от наводнения, так что его жилище осталось целым и невредимым. Эвакуировавшись из Мемориала на лодке и высадившись в сравнительно безопасном месте, Кинг добрался до дома пешком. «Мои растения погибли, и это было для меня самой большой трагедией. В целом можно сказать, что все закончилось не так уже плохо – если не считать того, что теперь у меня нет работы», – сказал он.

В отличие от свидетелей – сотрудников корпорации «Лайфкэр», встречи с которыми организовывал адвокат компании, Кинг сам связался с офисом генерального прокурора после того, как увидел телерепортаж, в котором показали, как работники погребальной службы вывозили из Мемориала трупы умерших. Его потрясло количество тел, обнаруженных в часовне Мемориала. Кинг рассказал о мужчине, чью смерть он сам констатировал рано утром в четверг и тело которого отвез в ту же часовню. «Это был шестой умерший пациент на тот момент. Готов поклясться, потому что я считал, – сказал Кинг. – После этого никто на моем втором этаже не умирал – по крайней мере до того момента, как я покинул больницу. А это произошло между половиной первого и половиной второго дня».

Включая тех, чьи тела находились в часовне, сказал Кинг, в больнице на момент его эвакуации умерло двадцать пациентов – или двадцать один, но никак не больше. Из новостей он узнал, что всего тел в итоге оказалось сорок пять. «Я подумал: что-то слишком много. Это была первая мысль, которая пришла мне в голову. Просто невозможно, чтобы столько людей умерло с моего отъезда до следующего дня, то есть с середины дня четверга до пятницы, потому что… – Кинг сделал паузу. – Да, эти люди были серьезно больны, но все же они были не настолько плохи, чтобы… то есть, я хочу сказать, не могло сразу наступить столько смертей. Двадцать смертей за день или даже больше – такого не может быть! Что это за больница, которая теряет двадцать пациентов в один день? Нет, серьезно! Если у вас за день умирает двадцать больных, неудивительно, что начинается расследование, потому что ясно: произошло что-то ненормальное».

«Что-то ненормальное», о чем говорил Кинг, было куда более экстраординарным, чем страшная жара и отключение в больнице электричества, последовавшие за ураганом «Катрина». Кинг предложил Райдер и Шаферу поговорить с человеком, который «контролировал все» в больнице во время стихийного бедствия. «Я, знаете ли, ожидал, что всем будет руководить главный администратор, но это оказалось не так», – сказал Кинг. По его словам, все нити управлении находились в руках высокой женщины с ярко-рыжими волосами. «Она проводила все совещания. Мне казалось странным, что всем заправлял человек, которого я никогда раньше не видел».

Кингу было известно только то, что женщину зовут Сьюзан. «Я не знал, кто она такая, но действовала она очень решительно, и все ее слушались. Если она входила в помещение и говорила: «Так, все встали и занялись тем-то и тем-то», – все замолкали и принимались за дело».

Утром в четверг, 1 сентября, у Кинга состоялся разговор с доктором Кэтлин Фурнье, с которой он был знаком еще по медицинскому колледжу. Она рассказала ему о своей беседе с той самой Сьюзан и доктором Анной Поу. Суть беседы сводилась к тому, что некоторых пациентов следовало избавить от страданий. Кинг вспомнил, что, если верить Фурнье, Анна Поу во время того разговора произнесла такие слова: «О да, у меня с этим нет никаких проблем».

Фурнье тогда поинтересовалась у Кинга, что он думает об избавлении пациентов от страданий. «В глубине души я убежден, что это ненормально, – заявил Кинг следователям. – Нам платят не за это. Нам платят за то, чтобы мы лечили людей – до самого последнего момента. До того момента, когда все решится окончательно – когда человек умрет или выпишется из больницы».

Следователи решили немного нажать на опрашиваемого. «Выходит, вы знали, что она имела в виду, но не возражали?»

«Видите ли… мы, в общем… в общем, разговор сложился таким образом… сейчас мне трудно вспомнить. Я поинтересовался: «О чем идет речь?» А Фурнье мне говорит: «Люди же действительно страдают». Ну, и еще что-то в том же роде. Конкретно ничего не было сказано, но для себя я решил, что ни в чем таком участвовать не буду».

Кинг полагал, что с его мнением все равно никто не будет считаться. При том, что многие обитатели больницы боялись людей за ее пределами, Кинг настороженно относился и к тем, кто находился внутри. Он был крупным мужчиной шести футов роста и весом двести фунтов, но он не захватил с собой в Мемориал ничего, кроме яблок, апельсинов и миндальных орехов. Оружия у него не было. Хотя Кинг понимал, что в подобных ситуациях человек с оружием решает все и именно его слово – закон. Он думал об этом, стоя на пандусе приемного отделения и наблюдая, как охранники отгоняли от больницы людей, просивших о помощи. Кинг даже поспорил из-за этого с главным администратором. «Черт возьми, у них у всех пушки, – сказал он тогда Рене Гу. – Они и меня могут сбросить в воду и сказать: «Ты больше не можешь войти внутрь». Когда Кинг увидел, что творится на втором этаже, он подумал, что вряд ли сможет что-то сказать или сделать. Повсюду были вооруженные охранники. Конечно, они вряд ли застрелили бы его на глазах у всех. Но они легко могли утащить его куда-нибудь и сделать с ним все, что пожелают. Кинг проработал в больнице меньше других врачей и был, можно сказать, новичком. Он вырос в восточном Чикаго и привык открыто высказывать свое мнение, но понимал, что бывают ситуации, когда лучше промолчать.

Кинг рассказал, что отправил своему лучшему другу несколько сообщений, в которых рассказал ему, что некие «злые силы» собираются подвергнуть пациентов эвтаназии.

«Вы так и написали: «злые силы»?» – уточнил кто-то из следователей, то ли Артур Шафер, то ли Вирджиния Райдер.

«Да. Потому что я больше не мог называть их людьми. Если кто-то хладнокровно рассуждает об убийстве людей, причем тех, которые не сделали ничего плохого, то он… в общем, я уже не могу считать его человеком. Человеческие существа так не поступают. Они не делают такое друг с другом. Поэтому я и написал про «злые силы»… мне трудно было подобрать подходящие слова… хотя… хотя, наверное, правильнее было бы написать так: «Эти ублюдки говорят, что собираются убивать людей!»

Лучший друг Кинга передал его сообщения на «Национальное общественное радио», и ведущая Джоан Зильбернер передала их в эфире программы «С учетом всех обстоятельств». Это произошло примерно в то самое время, когда пациентам делали смертельные инъекции. «По словам Кинга, некоторые сотрудники больницы начинают паниковать и даже обсуждают вопрос о том, не помочь ли кое-кому из тяжелых, находящихся при смерти больных, умереть», – сообщила Зильбернер.

По словам Кинга, после того как он в разговоре с Фурнье заявил о своем несогласии с идеей «избавления пациентов от страданий», он отправил те самые сообщения своему другу, а затем стал помогать переносить пациентов в гараж, откуда их переправляли на вертолетную площадку для эвакуации. Больница больше не функционировала как лечебное учреждение. «Вся структура ее работы была разрушена», – сказал Кинг. Когда он вернулся на второй этаж, большинство волонтеров, которых просили обмахивать пациентов картонками, разошлись. Им сказали, что из больницы пора уезжать. «Вошел какой-то парень и спросил: «Вы не хотите помолиться вместе с нами?» Я сказал «нет». Да и с какой стати… мы никогда раньше не молились целыми группами. Был четверг, около полудня – к чему это?»

Потом, по словам Кинга, он огляделся и увидел доктора Анну Поу – она стояла рядом с туалетами и банкоматом. «У нее в руке было множество шприцов на десять кубиков с розовыми иглами – у них размеры от восемнадцати до двадцати одного. Да, очень много. И она сказала какому-то пациенту – слово в слово: «Я введу вам кое-что, от чего вы почувствуете себя лучше».

Кинг пояснил, что вообще-то это было очень странно: врачи, как правило, сами инъекции не делают. «Я не знаю, что было в тех шприцах. И мне неизвестно, почему она вообще держала их в руке. Мы, врачи, без крайней необходимости не делаем пациентам уколов – для этого мы приглашаем медсестер. Мы этим не занимаемся. Я ничего такого не хочу этим сказать – просто у нас так принято». Кинг говорил не просто так. Он знал, что для подобного разделения функций имелись серьезные причины. Рецепт врача проверял фармацевт, а медсестра затем убеждалась, что пациент получит именно то лекарство, которое ему нужно. Но, похоже, даже эти простые, базовые правила контроля к тому времени в Мемориале перестали действовать.

Кинг не видел, как Поу делала пациенту инъекцию. Но он сопоставил все детали и сделал соответствующие выводы. «Когда я увидел у нее в руке целую пригоршню шприцов, меня это озадачило. А тут еще это предложение помолиться… и еще тот утренний разговор… В общем, это, конечно, была ненормальная ситуация. И я решил, что не останусь в больнице. Я много думал – и перед отъездом, и после. Все-таки это было очень странно. С какой стати было затевать молитву посреди дня? Почему врач таскала в руке охапку шприцов? Мы не так уж часто вводим лекарства путем инъекций».

Доктор Кинг не знал, что происходило в больнице после того, как он эвакуировался на лодке. Через некоторое время он сошел в пункте высадки. «Я запихнул все свои вещи в сумку. Положил ее в красный защитный мешок, чтобы на вещи не попала зараженная вода. Потом вброд добрался до незатопленного места, достал сумку из мешка, надел сухие носки и пошел домой – то есть сюда».

Райдер и Шафер стали показывать Кингу фотографии, и он опознал на них несколько человек. «Это Анна», – сказал он, как только ему предъявили первый снимок.

Перед уходом Шафер поинтересовался у Кинга, могут ли они с Райдер в случае необходимости снова обратиться к нему. «Разумеется, – ответил он. – В любое время. Звоните, приходите… Я чувствую, что случилось что-то очень плохое. Не знаю, кто в этом виноват и чем они руководствовались, но они должны ответить за содеянное перед родственниками умерших. Ведь из-за принятых ими решений некоторые люди потеряли своих близких».

Еще Кинг сказал, что о происходившем в больнице он говорил только со своей подругой, своим лучшим другом, с сестрой и продюсером телеканала Си-эн-эн – ему он дал короткое интервью на камеру, но в эфире его еще не было. По словам Кинга, Райдер и Шаферу он рассказал то же самое, что и телевизионщику.

«Скажите, моя информация внесла какой-то вклад в расследование? – поинтересовался Кинг в самом конце беседы. – Вы уже знали все то, что я вам сообщил или что-то было вам неизвестно?»

«Благодаря вам мы выяснили кое-что, о чем до этого не знали», – сказала ему Райдер.

* * *

Сьюзан Малдерик вернулась в город в начале осени. Она занималась уборкой в доме, когда ей позвонил адвокат компании «Тенет». После довольно долгой предварительной беседы он сообщил Сьюзан, что ей следует найти себе собственного юриста, и выразил сомнение, что ее работодатель, компания «Тенет», оплатит его услуги. Малдерик, вся в слезах, отправилась домой к женщине-адвокату, которая жила по соседству и которой Сьюзан доверяла. Та прервала уборку в доме, и они со Сьюзан уселись на крыльце и стали разговаривать. Адвокат была возмущена. По ее мнению, то, что сделал юрист «Тенет» – сначала долго беседовал со Сьюзан, пытаясь вытянуть из нее как можно больше информации, и лишь затем посоветовал ей найти себе личного адвоката, – было неэтично.

У Малдерик было полдюжины родственников, многие из которых работали в других больницах Нового Орлеана. Лишь незадолго до этого стало ясно, насколько разным оказался их опыт. Как-то вечером после возвращения в город они уселись на заднем дворе Сьюзан и за бокалом вина стали по очереди рассказывать о том, что произошло с ними в последнее время. Сьюзан сообщила им об эпизоде с доктором Фурнье и ее котом и долго описывала, какие запахи стояли в больнице и какие страдания они ей причиняли. Одна из ее сестер рассказала, как машины «Скорой помощи», развезя первую партию больных, эвакуированных перед ураганом из медицинского центра в Чалметт, не смогли вернуться назад и как медцентр за несколько часов затопило до потолка первого этажа. Между тем этажей в здании было всего два. В результате больных пришлось вывозить на лодках, после чего их оставили на попечении медиков тюрьмы, которая располагалась совсем рядом, но на более возвышенном месте. Один из пациентов весил примерно пятьсот фунтов – несколько сильных мужчин сумели вытащить его из здания через окно второго этажа на простынях и, не причинив ему вреда, опустить в одну из лодок. Несколько пациентов медцентра погибли.

Другая сестра Сьюзан Малдерик работала в больнице «Тулейн» в центральной части Нового Орлеана. Она, как и Мемориал, тоже оказалась блокированной в результате наводнения, и в ее помещениях тоже было темно и жарко, как в духовке. Но руководство корпорации «Эйч-си-эй», которой принадлежала больница, проявило большую активность и сумело организовать эвакуацию пациентов, медработников и членов семей тех и других частными вертолетами и автобусами, справедливо решив, что у властей не хватит ресурсов на проведение такой масштабной операции. Благодаря тому, что эвакуация проводилась хоть и довольно медленно, но вполне упорядоченно, удалось не допустить паники. Сестра Сьюзан ничего не слышала о том, чтобы кто-то из пациентов больницы умер. Возможно, поэтому она находила в себе силы шутить и смеяться, рассказывая о том, что ей довелось пережить.

В конечном итоге после звонка юриста «Тенет» Малдерик наняла себе адвоката, и он первым делом посоветовал ей перестать говорить о том, что случилось. Он быстро узнал о наличии конфиденциального обоснования, на основе которого был выписан ордер на обыск в Мемориале. Адвокат «Тенет» по уголовным делам Гарри Розенберг, имеющий хорошие связи в штате Луизиана, добыл его копию и сообщил содержание документа юристу Малдерик.

Адвокат Малдерик дал знать своей подзащитной, что корпорация «Лайфкэр» возложила ответственность за смерть своих пациентов на «Тенет» и в качестве непосредственных виновников указала Сьюзан и доктора Поу. Тем не менее юрист подбодрил Малдерик и посоветовал ей не волноваться. То, что судья выписал ордер на обыск, еще ничего не значило. Это говорило лишь о том, что его убедили в вероятности того, что в больнице было совершено преступление и что при проведении обыска могут обнаружиться важные вещественные доказательства. Показания же свидетелей вполне могли включать в себя слухи, то есть то, что кто-то слышал от кого-то, а не видел своими глазами, а такие показания не будут приняты в суде, даже если дело до него дойдет.

Чтобы успокоить Малдерик, адвокат использовал еще один аргумент. Он рассказал Сьюзан, что его жена сама просила врачей ввести морфий своей тяжелобольной свекрови, чтобы избавить ее от мучений. Более того, в хосписе, где находилась несчастная, тоже предлагали такой выход.

Розенберг добился в офисе прокурора обещания не предпринимать никаких действий против кого-либо из сотрудников корпорации, не поговорив предварительно с ним. Учитывая, что интересы юристов «Тенет» и Малдерик с ее адвокатом во многом совпадали, они вполне могли договориться действовать сообща. Более того, ситуация складывалась так, что корпорация вполне могла оплатить защиту Малдерик.

Между тем среди медицинского персонала «Тенет» начало расти возмущение. В конце сентября главный администратор Мемориала разослал предусмотренное законом уведомление о том, что больница будет закрыта по крайней мере в течение шести месяцев и контракты большинства членов персонала официально расторгаются. В документе также говорилось, что до начала ноября уволенным будет выплачиваться пособие, те, кто работал в больнице во время урагана и непосредственно после него, получат бонус, а тем, кто захочет перейти в другое лечебное учреждение, по возможности помогут с трудоустройством. Члены персонала, имевшие долгосрочные контракты, были взбешены тем, что их уволили практически без предупреждения, оставив без достойного выходного пособия и целого ряда льгот. Некоторые из медработников довели свое возмущение до руководства Мемориала и «Тенет». Почему, спрашивали они, другие больницы, в отличие от Мемориала, разместили в отраслевой газете адресованные медикам благодарственные письма? Почему одно из временно закрывшихся лечебных учреждений изъявило готовность в течение нескольких месяцев выплачивать сотрудникам полные оклады, а не какие-то жалкие пособия? Президент и генеральный директор корпорации «Тенет» Тревор Феттер переадресовал письма с жалобами региональному директору по работе с персоналом и попросил ее ответить на них.

В одном из писем Марироуз Бернар, главная медсестра отделения акушерства и гинекологии, появлявшаяся в эфире телеканала «Фокс ньюс», обвинила Феттера в том, что он в среду, 31 августа, выступая по кабельному телевидению, ввел власти и общественность в заблуждение. Он тогда заявил, что ситуация во всех принадлежащих «Тенет» больницах находится под контролем, что все самые тяжелые больные эвакуированы и на подмогу измученным медикам в Новом Орлеане готовы отправиться их коллеги со всей страны:

Ну и куда же отправилась в итоге эта «подмога»? […] Фактически ВСЕ пациенты, о которых шла речь, были тяжелыми и заслуживали того, чтобы их эвакуировали задолго до вечера четверга, когда был вывезен последний больной. Я помню, как один пациент, которого несли вдоль очереди на эвакуацию к вертолету, услышав, что его скоро вывезут, в испуге закричал: «О Боже, вы что, собираетесь меня бросить??!!» Его уже столько раз обещали вывезти из больницы, что, услышав это в очередной раз, он решил, что его намерены бросить на произвол судьбы. Это воспоминание останется со мной на всю жизнь. Другой больной все время звал: «Мама! Мама! Мама!» Пациенты страдали от ужасной боли, испытывали сильнейшие мучения. И вы еще смеете на всю страну говорить, что сделали все возможное для этих больных и для ваших сотрудников?

Некоторые медики вспоминали, что ощущали себя брошенными – и находясь в больнице во время стихийного бедствия, и после эвакуации. После высадки из вертолетов или лодок многие из них оказались предоставлены самим себе. Между тем в это время они подвергались серьезной опасности, оказавшись на полных опасности улицах и дорожных развязках или на территории кишащего людьми Выставочного центра Эрнеста Н. Мориала (там мэр Нового Орлеана Нэджин распорядился устроить второе массовое убежище для горожан – но, увы, туда не подвезли продукты, воду и самое необходимое).

«Честно говоря, я считаю, что «Тенет» должна была во время урагана «Катрина» обеспечить защиту своим сотрудникам, таким, как я, но не выполнила свою обязанность, – написала Феттеру медсестра реанимационного отделения Мемориала по имени Дон Мэри Гик. – Когда я вспоминаю о том, как я и мои коллеги подвергали себя опасности, работая на «Тенет», меня возмущает, что компания и не подумала позаботиться о тех, кто заботился о ее пациентах». К этому женщина добавила, что служила в армии во время операции «Буря в пустыне» и согласна с теми, кто сравнивает ситуацию в Мемориале после урагана «Катрина» с пребыванием в зоне военных действий. Автор письма также заявила, что организациям и отдельным лицам легко было после стихийного бедствия указывать на ошибки и просчеты местных и федеральных властей, чтобы оправдать собственные промахи.

Один из представителей администрации Мемориала и в самом деле выступил с обвинениями в адрес правительства, направив письмо президенту США Джорджу Бушу-младшему и разослав копии членам руководства «Тенет». «Я от всей души горжусь тем, что являюсь одним из мужественных и милосердных людей, которые ухаживали за больными в Мемориальном медицинском центре. И в то же время я глубоко разочарован в моем правительстве, которое, к моему стыду, предало нас всех и каждого из нас в отдельности», – написал он.

Три медсестры хирургического отделения, работавшие на пятом этаже Мемориала, также написали в «Тенет». Всех их обвинили в невыполнении служебных обязанностей и уволили. Одной из них была та, чей муж, младший лейтенант Береговой охраны, помогал организовать эвакуацию из больницы новорожденных и пациентов отделения интенсивной терапии. Другой уволенной оказалась ее близкая подруга, Мишель Питр-Райалз, та самая медсестра, которая много раз бегала вверх-вниз с сотовым телефоном во вторник вечером, когда командование Береговой охраны настаивало на продолжении эвакуации больных из Мемориала ночью.

Командующий Береговой охраны в секторе Нового Орлеана и прилегающих районов поздно вечером в среду дал младшему лейтенанту разрешение направить в Мемориал вертолет для спасения его жены. Медсестра и две ее близкие подруги в одну секунду решили эвакуироваться, тем самым нарушив приказ руководства. Хотя на пятом этаже к этому времени оставался только один пациент, а указания ухаживать за больными на других этажах медсестры не получали, некоторых из их коллег возмутило то, что они покинули Мемориал. Они же, со своей стороны, не могли понять, за что их увольняют – после того как они работали не покладая рук, не считаясь с усталостью, притом что больница, как оказалось, была совершенно не готова к стихийному бедствию. В итоге медсестер восстановили в должности и распорядились о выплате им пособия. Однако еще одну медсестру, которая, как только уровень воды начал подниматься, ушла со своего поста со словами: «Я намерена убраться отсюда», – да еще и сказала коллегам, что беспокоится о судьбе своих домашних питомцев, уволили окончательно и бесповоротно.

* * *

Двенадцатого октября 2005 года Райдер и Шафер приехали из Батон-Руж в Новый Орлеан, чтобы еще раз лично опросить основных свидетелей из корпорации «Лайфкэр» и показать им кое-какие фотографии. Закончив свою работу, помощник прокурора и спецагент нашли бар, в котором можно было смотреть трансляции телеканала Си-эн-эн.

«Добрый вечер, – произнес с экрана, обращаясь к сотням тысяч телезрителей, ведущий Андерсон Купер. – Сегодня мы начинаем нашу передачу в тот момент, когда ураган «Катрина» и последующее наводнение превратились из стихийного бедствия в трагедию, которая, как оказалось, нередко заставляла людей делать выбор, оставляющий шрамы на душе. Теперь, когда вода спала, на свет выходят тайны, среди людей возникают слухи о принятии решений, подчас отделявших жизнь от смерти. Более того, совсем недавно впервые заговорили о том, что, возможно, в лечебных учреждениях города совершались убийства из сострадания. Власти Луизианы проводят соответствующее расследование. Сегодня вечером мы уже можем определенно сказать: такие ситуации действительно имели место как минимум в одной больнице».

Репортер Джонатан Фрид рассказал об ужасающих условиях, в которых в разгул стихии оказались медики и пациенты Мемориального медицинского центра, и представил телезрителям доктора Брайанта Кинга. «Большинство медиков Мемориала знают, что в больнице случилось нечто – нечто такое, чего не должно было произойти», – начал Кинг. Затем, не называя конкретных имен, он рассказал обо всем, что видел и слышал – примерно то же самое, что уже сообщил Вирджинии Райдер и Шаферу за неделю до этого. Он, в частности, упомянул, что разговаривал с одним из врачей об избавлении пациентов от страданий и видел другого врача, державшего в руке шприцы.

«Единственное, что я слышал, – это как та женщина-врач сказала одному из пациентов: «Я собираюсь ввести вам кое-что, чтобы вы почувствовали себя лучше».

Телеканал позаботился о том, чтобы имя Анны Поу не было названо. Его упоминание на фоне публичного намека на возможные убийства пациентов, учитывая весьма скудную доказательную базу, могло создать телеканалу проблему в виде судебного иска о клевете. Неудивительно, что после передачи защита Анны Поу заняла более агрессивную, наступательную позицию. В любом случае, обнародование имени Анны Поу наверняка спровоцировало бы ее негативное отношение к Си-эн-эн, а продюсеры телеканала все еще не теряли надежды убедить ее изложить перед камерой свою версию случившегося. Репортер Фрид между тем сразу сказал, что после заявлений Кинга врач, о котором тот говорил, ничего не станет комментировать. Сам Фрид ссылался на Поу исключительно анонимно, опираясь на содержание, как он сказал, нескольких телефонных разговоров. Вот приведенное им высказывание его собеседницы, взятое из одного из этих разговоров:

«Мы сделали все, что было в человеческих силах, чтобы спасти этих пациентов. Правительство нас просто бросило, оставило умирать – в домах, на улицах, в больницах. Возможно, многие из нас совершили ошибки, но мы принимали решения, единственно возможные в той ситуации, в которой мы оказались».

В передаче Си-эн-эн приняла участие одна из старших медсестер Мемориала, Фрэн Батлер. «Говорили ли они, что собираются избавить людей от страданий? Да», – сказала она. По словам Батлер, она тоже слышала разговор об эвтаназии. «Я как-то не придала этому большого значения, учитывая, кто об этом говорил», – сказала она и описала доктора Кэтлин Фурнье, не называя, впрочем, ее имени. Может, это было просто недоразумение?

Эксперты сменяли друг друга, обсуждая эту тему в новостных блоках Си-эн-эн. Патологоанатом Сирил Вехт заявил, что результаты анализа, показавшие содержание остатков препаратов в тканях частично разложившихся тел, могут быть оспорены. Рэнди Коэн, в то время колумнист «Нью-Йорк таймс мэгэзин», специализировавшийся на вопросах этики, подверг сомнению готовность больницы к работе в экстремальных условиях. «Почему не было заранее решено, как поступать с тяжелобольными, если было известно, что на город надвигается ураган? Иногда самый важный этический вопрос – не тот, который вы задаете себе в момент кризиса. Главный вопрос этики подчас состоит в том, чтобы предвидеть некоторые виды кризисов и избегать их».

Специалист по вопросам биоэтики Артур Каплан, в то время работавший в Университете штата Пенсильвания, сказал, что в Америке жюри присяжных редко отправляют врачей в тюрьму за то, что те ускоряют смерть неизлечимо больных. «Наша культура определенно не приемлет саму мысль, что врачи могут убивать. Но вас внимательно выслушают, и, возможно, вам удастся оправдаться в случае совершения убийства из милосердия – при условии, если у вас будут очень, очень серьезные смягчающие обстоятельства. Достаточно ли они были серьезны в новоорлеанской истории, нам еще предстоит увидеть».

Фрагменты этой передачи Си-эн-эн повторяли в течение многих дней практически двадцать четыре часа в сутки. Ведущие время от времени вносили в материалы кое-какие изменения, стараясь обновить историю и при этом демонстрируя явную склонность к сенсационности. «Можно ли сказать, что в палаты и коридоры луизианского Мемориального медицинского центра пробрался ангел смерти? – такой вопрос задала Нэнси Грейс в своей пятничной вечерней новостной программе. – Никто не знает этого наверняка». Когда очередной приглашенный гость начал описывать отключение электричества, всеобщий страх и явно запоздавшую спасательную операцию, пытаясь рассказать обо всем, что предшествовало смертельным инъекциям, если таковые действительно имели место, Грейс оборвала его: «Шон, Шон, я вовсе не пытаюсь заставить телезрителей снова пережить ураган «Катрина». Я хочу выяснить, действительно ли в коридоры Мемориального медцентра проник ангел смерти! Вот что я пытаюсь сделать».

Грейс, казалось, была очень разочарована тем, что Брайант Кинг не остался в Мемориале, чтобы посмотреть, что там происходило дальше, – иначе она с удовольствием предоставила бы ему слово в своей программе. «И в этой истории, и во многих других, – вещала она, – меня поражает, что свидетели подводят нас к самому моменту совершения якобы имевшего место преступления, а потом вдруг оказывается, что в последнюю секунду они или отвернулись, или вышли из комнаты. В данном случае они говорят, что видели врача с целой горстью шприцов в руке, в которых была какая-то жидкость, и слышали, как врач сказал пациентам: «От этого вы все почувствуете себя лучше». Но, оказывается, они не знают, что было дальше. Представляете? Я бы на их месте сделала обратное сальто, лишь бы увидеть, что произошло потом».

Основные телеканалы также показали в своем эфире фрагменты из репортажа Си-эн-эн и снабдили его новыми деталями. Так, Эн-би-си сообщил, что некая семья подала на больницу иск в связи со смертью близкого человека. Несколько врачей из Мемориала бросились защищать своих коллег на телевидении. «Мы никоим образом не ускоряли ничью смерть, об этом и речи быть не могло», – заявил в интервью Эн-би-си терапевт Джон Кокемор.

Дочь Дженни Бёрджесс, Линетт Бёрджесс-Гиди, в прошлом один из «зайчиков» журнала «Плейбой», ненадолго приезжала из Голландии навестить мать. Она знала только то, что Дженни Бёрджесс умерла во время эвакуации. Линетт сообщили об этом по электронной почте через много дней после того, как ее матери не стало. Когда на Си-эн-эн показывали кадры, снятые в Мемориале, само здание и его интерьеры показались Линетт знакомыми. Она закричала, закрыла уши руками и натянула одеяло на голову. Линетт услышала достаточно, чтобы понять, что не хочет слышать больше ни слова. Она отказывалась верить, что одной из тех больных, которым сделали смертельные инъекции, была ее мать. Да и кто бы захотел в такое поверить?

Один из телеканалов упомянул, что в британском таблоиде «Мейл-он-санди» почти за две недели до этого была опубликована статья об урагане «Катрина». В ней якобы приводилось интервью с неназванной женщиной-врачом одной неназванной больницы.

Я не знала, правильно ли поступаю. Но у меня не было времени на размышления. Я должна была принимать решения быстро, причем под давлением обстоятельств, в крайне тяжелой и сложной обстановке. Поэтому я сделала то, что в тот момент казалось правильным.

Я ввела морфий тем пациентам, которые агонизировали и должны были вскоре умереть, – чтобы избавить их от мучений. Если первоначальной дозы не хватало, я делала еще один укол. А ночью я молилась, чтобы Бог простил меня и спас мою душу.

Это не было убийство, это было милосердие. Эти люди все равно умерли бы, но перед смертью мучились бы несколько часов, а может, и дней. Мы не убивали людей. Мы избавляли их от страданий в самом конце жизни.

На третий день настоящей вакханалии в средствах массовой информации всем сотрудникам Мемориального медицинского центра было разослано по электронной почте письмо с грифом «Клиенту от адвоката – лично, конфиденциально». В нем говорилось, что все работники больницы, с которыми войдут в контакт представители властей или СМИ, «имеют полное право поговорить с адвокатом больницы, связавшись с ним по указанному ниже номеру».

Если вы решите, что в ваших интересах быть опрошенным представителями правительства или средств массовой информации, у вас есть право потребовать, чтобы это происходило в присутствии законного представителя больницы. Зачастую из соображений осторожности очень важно, чтобы при подобных встречах присутствовала третья сторона – дабы ваши слова не были, пусть даже без всякого умысла, неверно истолкованы или вырваны из контекста.

Поскольку есть вещи, говорить о которых публично не вполне уместно, больница просит вас воздерживаться от обсуждения этих вопросов с другими сотрудниками и людьми, не входящими в больничный штат. Если у вас возникнет какой-то вопрос, вам понадобится какая-либо информация или если с вами войдут в контакт представители правительства или средств массовой информации, убедительно прошу вас связаться со мной по телефону. Пожалуйста, звоните за счет вызываемого абонента: Одри Эндрюс.

* * *

В тот же день глава отдела по борьбе с мошенничеством в сфере «Медикейд» получил факс от адвоката «Тенет» Гарри Розенберга. Тот настаивал, чтобы прежде, чем опрашивать сотрудников Мемориала, представители властей информировали потенциальных свидетелей, что у них есть право проконсультироваться у него или другого юриста «Тенет», а также отвечать на вопросы только в присутствии адвоката или другого представителя больницы. Райдер и Шафер выполнили это требование, повинуясь правилам профессиональной этики. Им ведь было нужно, чтобы полученную ими информацию можно было использовать в суде. В то же время Шафер не мог не отметить, что со стороны «Тенет» предложение представлять интересы своих сотрудников было стратегически верным ходом. Какая компания, учитывая высокую вероятность предъявления ей судебных исков, не захотела бы знать, какие показания дают ее работники?

* * *

Восемнадцатого октября, через несколько дней после репортажей телеканала Си-эн-эн, главная медсестра отделения «Лайфкэр» Джина Избелл встретилась с представителями офиса генерального прокурора. Встреча проходила в отдельном кабинете здания принадлежащей компании больницы «Кеннер» неподалеку от аэропорта Нового Орлеана. По громкой телефоной связи в беседе участвовал адвокат корпорации «Лайфкэр».

Избелл рассказала о том, что происходило в отделении «Лайфкэр» во время урагана и после него. При этом она сознательно не акцентировала внимания на том, о чем узнала, когда в четверг утром на седьмом этаже появились трое медиков из Мемориала и попросили сотрудников «Лайфкэр» покинуть больницу. «Наверное, я подумала, что они собираются взять заботу о наших пациентах на себя – осмотрят их и будут дальше за ними ухаживать. Не понимаю, что заставило меня в какой-то момент подумать, что дело в чем-то другом – может, кто-то что-то сказал. Не знаю. Я всего лишь строила догадки, но, откровенно говоря, не могу ничего сказать определенно».

Избелл никому не хотела создавать проблем. Тот факт, что было заведено уголовное дело и начато расследование, вызвал у нее гнев – как и выдержанные в обвинительном тоне телерепортажи и статьи в прессе. Она считала всех, кто работал в больнице во время урагана и наводнения, героями.

Шафер поинтересовался, сохранили ли медсестры «Лайфкэр» истории болезни, в которых было зафиксировано, какие именно препараты они вводили пациентам во время стихийного бедствия.

«Да. То есть мы вводили препараты до утра среды – и делали записи об этом в историях болезни. А потом больница перешла на режим выживания. После этого мы в основном занимались тем, что старались сохранить жизнь пациентов – но давали им только еду и воду. О полноценном лечении речь уже не шла».

«Мы побывали на вашем этаже, – сказал Шафер, проводивший обыск во владениях «Лайфкэр» в Мемориале. – Нам известно, как там все выглядело. Могу себе представить, через что вам пришлось пройти».

Да как он посмел это сказать? Избелл ощутила вспышку ярости, настолько сильную, что невольно вспомнила девочку из фильма ужасов «Экзорцист», в которую вселился дьявол. «Нет, вы не можете себе этого представить, – с нажимом произнесла она и закашлялась. – В это невозможно было поверить. Мы так старались, делали все, чтобы они выжили. Хотела бы я знать, почему потребовалось столько времени на то, чтобы вывезти пациентов из больницы. Мы могли бы потерять гораздо меньше больных». По словам Избелл, власти оказались не готовы вовремя оказать необходимую помощь. Именно в этом, по ее мнению, и состояло настоящее преступление. Именно это стало причиной смерти большинства умерших пациентов. А потому, считала Избелл, следователи должны были заняться президентом Бушем, а не каким-то врачом больницы. По ее мнению, надо было оставить в покое тех людей, которые во время урагана и наводнения находились в больнице и работали не покладая рук. А доктора, который хотел избавить пациентов от мучений, следовало считать героем, а не преступником. Ситуацию, сложившуюся в больнице, она сравнила с тем, что происходило на борту «Титаника» после его столкновения с айсбергом, или во время войны.

«У «Лайфкэр» были ресурсы, чтобы принять необходимые меры и эвакуировать моих пациентов и моих сотрудников». Джина Избелл обвинила представителей властей в том, что они отговорили руководителей «Лайфкэр» направить в больницу помощь. «Это просто несправедливо. Как хотите, несправедливо. Нечестно, и все тут. Извините».

Шафер предложил устроить перерыв, но Избелл, сделав над собой усилие, взяла себя в руки и сказала, что готова продолжать. Она попыталась вспомнить некоторые мелкие детали.

«Наверное, я все припомню сегодня ночью, часа в три. Дело в том, что я могу спать только до двух или до трех ночи, а потом просыпаюсь», – сказала она. Избелл не просто плохо спала – ей снились кошмары, в которых она видела лица своих пациентов. У нее выпадали волосы. Ее подруга всерьез беспокоилась: вид у Джины постоянно был печальный и угрюмый. Она словно бы утратила всю свою внутреннюю силу и энергию. Избелл покинула Мемориал на борту маленькой лодки-плоскодонки, вся в потнице, морально и физически измученная, и вскоре узнала, что у нее больше нет дома: район, где она жила, как и весь приход Сент-Бернард, был разрушен стихией. Она чувствовала себя виноватой перед сотрудниками, которых вызвала на работу в больницу на период урагана. И страшно переживала из-за смерти пациентов.

«Возьмите с собой в постель блокнот и записывайте в него все, что вспомните», – предложила Райдер.

«Так вы сможете ответить на все наши вопросы, – пошутил Шафер. – А мы вам позвоним часа в три ночи».

«У вас ведь есть номер моего мобильного телефона! Правда, позвоните мне!»

Когда опрос был закончен, Шафер поблагодарил Избелл. «Я знаю, наш разговор причинил вам боль, – сказал он. – И очень ценю ваше мужество».

«Для меня сейчас каждый день испытание», – ответила Джина Избелл.

* * *

Настороженность и раздражение, которые Избелл продемонстрировала во время беседы с помощником прокурора штата и следователем, были весьма типичными. Репортажи Си-эн-эн и письма юристов «Тенет» стали неким поворотным пунктом. Первые несколько свидетелей, казалось, говорили с Райдер и Шафером охотно. Но теперь, после того как все случившееся, а также факт проведения расследования стали достоянием общественности, Райдер всякий раз приходилось начинать разговор с предупреждения об ответственности за дачу ложных показаний, а также о праве собеседника требовать присутствия адвоката. При этом большинство потенциальных свидетелей держались с опаской и желания сотрудничать не проявляли.

«Я хотела бы поговорить с вами о том, что произошло в Мемориальном медицинском центре после урагана, – сказала Райдер в телефонном разговоре с одним из фармацевтов больницы, который мог располагать важной информацией о том, каким образом Анна Поу получила препараты строгого учета. – Вы согласны со мной побеседовать?»

«Да, окей», – ответил фармацевт.

«Поскольку вы все еще являетесь сотрудником больницы, я должна проинформировать вас, что вы имеете право отвечать на вопросы в присутствии представителя вашего лечебного учреждения или адвоката».

Фармацевт, подумав немного, дал задний ход: «Знаете, я, пожалуй, сначала позвоню им, ладно? Думаю, так будет лучше. То есть, я ничего не имею против того, чтобы поговорить с вами, но все-таки перед этим мне, наверное, нужно побеседовать с кем-то еще… Нет, вообще-то я не думаю, что мне нужен адвокат. Но я им все же позвоню – просто на всякий случай».

Фармацевт в конце концов перезвонил, но те свидетели, с которыми Райдер и Шафер хотели побеседовать больше всего, внезапно начали один за другим заявлять, что будут разговаривать только в присутствии адвоката, да и вообще всячески демонстрировали нежелание общаться. В тех же случаях, когда сотрудники больницы все же соглашались на встречу, Шафер, имевший более чем тридцатилетний профессиональный опыт, по их сдержанным, осторожным ответам понимал, что адвокаты проинструктировали их о том, что они могут сказать, а чего им говорить не следует. По этой причине Шафер и Райдер зачастую оказывались бессильными – например, когда опрашиваемый говорил, что не может вспомнить чего-то, хотя речь шла о событии, подробности которого ни один человек никогда и ни при каких обстоятельствах не смог бы забыть.

«До вас доходили какие-нибудь слухи о том, что случилось с пациентами на седьмом этаже?» – такой вопрос один из сотрудников Агентства по борьбе со злоупотреблениями в сфере медицины задал медбрату, который проработал в Мемориале десять лет, а потом перешел в другую больницу, также принадлежащую компании «Тенет».

«Э-э… видите ли, когда я работал в Мемориале, я, возможно, что-то и слышал».

«И что же именно?»

«Сейчас уже не могу вспомнить всего».

«Давайте поговорим о том, что вы помните».

«Но это просто слух. По-моему, говорили, будто семь пациентов – да, вроде бы семеро – были подвергнуты эвтаназии. Такие слухи ходили».

«Где вы это слышали?» – вступила в разговор Райдер.

«В больнице».

«Где именно в больнице?»

«Ну, я не помню, где именно в тот момент находился. Я хотел сказать, просто в больнице – вообще, так сказать».

«В какой день это было?»

«М-м… этого я припомнить не могу».

«А кто вам об этом сказал?»

«Э-э… Я не могу… не могу вспомнить».

«Это была медсестра?»

«Ну-у… возможно».

«Или, может быть, врач?»

«Нет».

«А вы слышали, по какой причине пациентов подвергли эвтаназии?» – поинтересовался сотрудник агентства.

«М-м… если я что и слышал на этот счет, то вроде бы причина была в том, что они бы не выжили».

Впоследствии этот медбрат заявил, что, насколько он помнит, об эвтаназии говорили семь разных людей, причем в разное время.

«Скажите, вы слышали об этом в последний день вашего пребывания в больнице?» – поинтересовался представитель агентства.

«Не думаю».

«Может быть, это было в среду, перед вашей эвакуацией?»

«Может, и так».

Райдер знала, что этот самый медбрат вскоре после того, как последствия наводнения были в основном ликвидированы, прямо заявил одной студентке, обучавшейся журналистике, что врачи в Мемориале проводили «эвтаназию» и «усыпляли людей». По случайному совпадению, эта студентка время от времени подрабатывала в офисе окружного прокурора в другой части штата Луизиана, и рассказала о том, что слышала от медбрата, своему боссу.

Шафер знал, как действуют районные прокуроры, и его всегда восхищала виртуозная юридическая борьба между обвинением и адвокатами. Она заряжала его энергией, давала силы вести игру на пределе возможностей, хотя он видел, что это нередко раздражало Райдер, считавшую, что он подчас придерживает доказательства, чтобы впоследствии использовать их наилучшим образом.

Теперь, когда СМИ сообщили, что в больнице, возможно, было совершено преступление, у Шафера появился новый повод для беспокойства. Телевизионные и газетные материалы могли, с одной стороны, вызвать у кого-то воспоминания о случившемся, до этого времени погребенные в глубинах сознания, но с другой – спровоцировать появление ложных воспоминаний и просто спекуляций. Эксперты давно доказали, что показания свидетелей о преступлениях, факт которых еще не доказан, как правило, весьма сомнительны и могут быстро меняться – особенно под воздействием новой информации и в результате общения с другими свидетелями. Почти три четверти обвинительных приговоров, пересмотренных после предъявления результатов экспертиз ДНК, проведенных при участии некоммерческой организации «Проджект Инносенс», основывались на ложных показаниях очевидцев преступлений, допускавших ошибки во время процедуры опознания. Важным было и то, что несколько свидетелей от корпорации «Лайфкэр» давали показания уже после эвакуации – и при этом имели перед глазами изложенную на бумаге хронологию событий.

Чтобы хоть немного смягчить возникшие проблемы, Шаферу, Райдер и их коллегам необходимо было опросить как можно больше свидетелей, при этом не навязывая им своих предположений. Требовалось также собрать максимум документальных свидетельств и вещественных доказательств, относившихся к произошедшим событиям.

Расследование начинало буксовать. Первые опросы свидетелей оказались слишком общими. Проводя их, Райдер и Шафер еще не знали, какая именно информация им необходима.

Адвокаты «Лайфкэр» быстро и охотно отвечали на запросы тех или иных документов и сообщали следователям интересовавшие их детали. Однако юристы «Тенет» заняли оборонительную позицию и явно не горели желанием сотрудничать. В самом начале расследования Райдер первым делом затребовала истории болезни умерших пациентов. Но с тех пор прошло несколько недель, а в ее распоряжении была лишь небольшая их часть. От начальника службы безопасности «Тенет» Райдер узнала, что 14 сентября, на следующий день после того, как офис генеральногого прокурора штата начал расследование, адвокат компании Одри Эндрюс дала ему указание не предоставлять никому никакие медицинские документы, имеющие отношение к умершим больным. Бумаги были перевезены в другую больницу корпорации «Тенет», и сотрудники офиса прокурора смогли получить их только 7 октября, да и то далеко не в полном объеме.

Кроме того, Райдер и Шаферу не хватало ключевых фактов. Кто были те медсестры, которые, по словам свидетелей, вместе с Поу поднимались на седьмой этаж в четверг утром? Никто из опрошенных так до сих пор и не назвал их имен. Во время обыска были обнаружены и изъяты списки всех сотрудников, во время урагана и наводнения находившихся на территории Мемориала. Райдер и Шафер стали внимательно изучать их в надежде установить, кто из медперсонала больше всех контактировал с Анной Поу.

В последнюю неделю октября агенты разослали сотрудникам «Тенет» семьдесят три повестки, обязывавшие их явиться в офис генерального прокурора для опроса. По закону намеренное невыполнение такого предписания могло быть квалифицировано как неуважение к суду и влекло за собой соответствующее наказание. Массовая отправка повесток, помимо прочего, имела еще одну цель: она должна была выявить тех людей, которые собирались прибегнуть к Пятой поправке, то есть использовать право не свидетельствовать против себя. У тех, кто избрал бы такую тактику, вероятнее всего, было что скрывать.

Телеканал Си-эн-эн распространил информацию об отправке повесток и сообщил, что в офисе генерального прокурора недовольны «замораживающим эффектом», который оказало на ход расследования письмо корпорации «Тенет». «У нас не было другого выхода, кроме как отправить потенциальным свидетелям повестки», – заявил генеральный прокурор штата Фоти.

Адвокат корпорации «Тенет» Гарри Розенберг адресовал руководителю отдела по борьбе с мошенничеством в сфере «Медикейд» письмо, которое должно было умерить его пыл. В нем, в частности, говорилось: «Мы разочарованы тем, что вы разослали сотрудникам медперсонала Мемориала повестки. Многие из них были вынуждены покинуть свои дома и преодолевают серьезные тяготы и лишения, вызванные ураганом «Катрина». Это тем более прискорбно, что ранее я подчеркнул, что Мемориальный медицинский центр сотрудничает и будет сотрудничать с офисом генерального прокурора и оказывать помощь проводимому им расследованию».

Тем не менее, несмотря на все вызванное ими недовольство, повестки быстро оказали свое действие. Опрашиваемые начали отвечать на вопросы серьезно и откровенно. Эдди Кастен, адвокат из Нового Орлеана, чьи услуги оплачивала компания «Тенет», был приглашен представлять интересы большинства сотрудников Мемориала и присутствовать при их опросе. А 1 ноября Райдер, Шафер и их руководители провели с Кастеном важное совещание. Райдер обобщила содержание состоявшегося разговора в памятной записке, датированной 7 ноября. В ней сообщалось, что Кастен добивается иммунитета для двух медсестер – Лори Будо и Мэри Жо Д’Амико:

Одна из его клиенток находилась на седьмом этаже, когда там делались инъекции пациентам с целью умерщвления из милосердия, а также вместе с врачом вводила морфий и версед. При этом присутствовали еще две медсестры, но их интересы Кастен не представляет. Кастен также сообщил, что члены персонала «Лайфкэр хоспиталс» находились в помещении во время процедуры или сразу после нее и были в курсе событий. Потом клиентка Кастена вернулась на второй этаж и наблюдала, как то же самое происходило в зоне, где находились пациенты, по результатам триажа отнесенные к третьей категории, означавшей, что они находятся в самом тяжелом, критическом состоянии. Когда эта процедура происходила на втором этаже, там находился врач-мужчина. Кастен сообщил, что не представляет интересы двух других медсестер, но полагает, что сможет уговорить их явиться для опроса, если им будет предоставлен иммунитет. Также Кастен сообщил, что поговорил с одной из тех двух медсестер и посоветовал ей подыскать другого адвоката. Войти же в контакт со второй медсестрой ему не удалось.

Кастен также сообщил, что днем, уже после случившегося, другого его клиента попросили подняться на седьмой этаж. Там в это время находился один пациент, который был еще жив, но, судя по его дыханию, пребывал в состоянии агонии. На глазах клиента адвоката Кастена доктор Анна Поу сделала пациенту инъекцию.

Райдер и Шафер поняли, что медсестры были готовы дать показания, которые позволили бы штату предъявить обвинение Поу, в обмен на иммунитет от обвинений в отношении их самих. Получалось, что к введению пациентам смертельных доз препаратов имели отношение не две медсестры, как указывали сотрудники «Лайфкэр», а три, и была еще четвертая, которая видела, как все происходило. Райдер и Шафер теперь были практически уверены, что знают имена двух сестер, поднимавшихся на седьмой этаж вместе с Поу. Им также было известно мнение адвоката медсестер, который считал, что инъекции пациентам были сделаны с целью умертвить их. Всплыли также новые детали того, что происходило на втором этаже, в том числе что ключевую роль в истории с эвтаназией пациентов в этой части больницы мог играть другой врач.

Проблема Райдер и Шафера состояла в том, что они не могли предоставить медсестрам иммунитет, а затем допросить их и получить дополнительную информацию. Расследованием предполагаемых убийств занимался офис генерального прокурора штата. Однако было неясно, кто именно будет представлять обвинение в суде в случае, если удастся доказать факт преступления. Контроль над уголовно-процессуальными действиями обычно осуществляли местные органы юстиции, которые в данном случае представлял окружной прокурор Эдди Дж. Джордан-младший. Именно ему предстояло решить, готов ли он после завершения расследования уступить право представлять сторону обвинения офису генерального прокурора штата. Районные прокуроры считали своей обязанностью участвовать в процессах по делам о преступлениях, совершенных на их территории. Отказы от этого в пользу офиса генерального прокурора штата случались довольно редко и обычно были связаны с наличием конфликта интересов. Пока все говорило в пользу того, что Джордан предпочтет сам заняться сложным, резонансным делом, – хотя многие считали его и его сотрудников недостаточно компетентными. Такое мнение возникло еще до урагана «Катрина» и всех последующих событий – по той причине, что процент обвинительных приговоров у офиса Джордана был весьма невысок. Пока же сотрудникам офиса генерального прокурора штата запретили контактировать с офисом окружного прокурора по делу Мемориала.

Поскольку вероятность того, что обвинение по делу о предполагаемых убийствах пациентов в конечном итоге будет представлять офис окружного прокурора, Шафер, Райдер и их коллеги не были уверены, что смогут обеспечить иммунитет кому-либо из фигурантов расследования. Этот вопрос в первую очередь являлся прерогативой окружного прокурора Джордана. В сложившейся на тот момент ситуации, все, что офис генерального прокурора и следователи могли выжать из рассказа Кастена, являлось, как говорят адвокаты, «плодами ядовитого дерева». Полученная информация никак не могла быть использована для предъявления обвинения медсестрам – если только прокурорским работникам не удалось бы доказать, что они получили ее из альтернативных источников.

Много позже, через несколько лет, Кастен сказал, что разговаривал с сотрудниками офиса генерального прокурора и требовал гарантий, что никому из опрашиваемых не будут предъявлены никакие обвинения. Однако он отрицал, что настаивал на предоставлении иммунитета медсестрам: «Если вы требуете для клиента иммунитета, следовательно, вы признаете, что он что-то нарушил и не хочет понести за это наказание. Я никогда ничего подобного не признавал». Особенно горячо Кастен отрицал, что сообщил следствию информацию о том, что произошло на седьмом этаже больницы (при этом, по его словам, никаких записей во время беседы с представителями следствия он не вел). «Те, кто занимался расследованием, уже располагали этими фактами, – сказал он. – Они сами мне об этом сообщили».

Кастен также добавил: «Мне не было никакого смысла, войдя в комнату, с ходу излагать все факты, которые могли бы поспособствовать предъявлению обвинения, чтобы потом сказать: вы не можете все это использовать». Тем не менее месяцем позже другой адвокат, женщина, представлявшая интересы Мэри Жо Д’Амико, сначала сообщила прокурорским работникам важные сведения, а затем потребовала гарантий, что ее клиентке не будут предъявлены обвинения. Она сделала Шаферу и еще одному помощнику генерального прокурора штата предложение в устной форме, детально разъяснив, что именно сообщит Д’Амико, если ей будет предоставлен иммунитет. Затем женщина-адвокат написала письмо, в котором подчеркнула, что предложение было сделано неофициально и не может быть прямо или косвенно использовано против Д’Амико. Новый адвокат даже заявила, что в случае необходимости озвучит предложение непосредственно районному прокурору. Более того, она связалась и с федералами, у которых дело Мемориала еще не было закрыто.

Шафер, Райдер и их коллеги побывали у представителя генерального прокурора США в новом Орлеане Джима Леттена, чтобы оценить шансы участия в деле федеральной юстиции. Уголовное производство по делам об убийствах обычно вели местные власти, федеральная юрисдикция в таких случаях была весьма ограниченной. Смерть пациентов в Мемориале произошла не на федеральной территории и не была связана с каким-либо преступлением федерального уровня. Наконец, никто из умерших не относился к категории лиц, убийство которых подразумевало применение федерального законодательства, – то есть не был, например, чиновником федерального правительства. Причинение смерти в связи с «лишением пострадавших их гражданских прав», как и причинение смерти вследствие неправомерного использования наркосодеращих препаратов, можно было бы квалифицировать как федеральное преступление, но в данном случае основания для этого пока отсутствовали.

Самое серьезное обвинение в рамках федерального законодательства, которое можно было выдвинуть, а именно обвинение в необоснованной выдаче рецептов на наркосодержащие препараты, позволяло требовать пятилетнего срока тюремного заключения. Но после недолгих размышлений от этого варианта решено было отказаться.

Не имея возможности использовать информацию, содержавшуюся в предложениях адвокатов, Шафер и Райдер пошли по другому пути. Как сотрудник правоохранительных органов Райдер имела право требовать, чтобы компании предоставляли ей все материалы внутренних расследований. Она отправила соответствующие запросы в «Тенет» и «Лайфкэр». «Лайфкэр» прислала файл с докладами руководства компании, сделанными в первые несколько дней после эвакуации. «Тенет», однако, не представила данных, которые содержались в протоколах встреч топ-менеджеров с медработниками, хотя могла и должна была это сделать. Райдер получила лишь официальное уведомление о том, что «некоторые адвокаты «Тенет» побеседовали с доктором Анной Поу, но ее юрист, Ричард Симмонс, потребовал, чтобы информация, которую сообщила его клиентка, не разглашалась. В качестве причины Симмонс указал «вполне обоснованное предположение» Поу, что сведения, которые она раскрыла, будут защищены от разглашения законом. Такое же требование выдвинул адвокат еще одного врача. Доктор Джон Тиль, написал этот юрист, разговаривал с адвокатами «Тенет», не вполне отдавая себе отчет, что они не представляют его интересов, и потому «обсуждал с ними факты, которые не стал бы обсуждать, если бы это понимал».

* * *

Неожиданное внимание к нему членов команды генерального прокурора штата и репортеров Си-эн-эн стало последней по времени, но далеко не первой из бед, обрушившихся на Джонни Тиля с четверга, 1 сентября, – того самого дня, когда он, стоя рядом с Карен Уинн на втором этаже здания Мемориала, спросил: «Мы можем это сделать?»

Улетая из Мемориала на закате, он испытывал облегчение, понимая, что сумел выжить, хотя до последнего момента не был в этом уверен. Когда вертолет, на котором его эвакуировали, приземлился в Международном аэропорту Нового Орлеана имени Луи Армстронга, он вместе с группой других сотрудников больницы направился к вестибюлю здания аэровокзала и там присоединился к таким же потным, грязным, издерганным людям, среди которых были и пациенты. Вопреки их надеждам, корпорация «Тенет» не прислала за ними автобусы. Многих снова охватил страх. Тиль не стал возмущаться, чтобы не тревожить и не нервировать своих коллег. Вместо этого он улегся на какую-то картонку, подложив под голову пакет с армейским сухим пайком.

Весь следующий день он вместе с небольшой группой сотрудников больницы провел в ожидании. Вокруг них царил хаос, люди толкали друг друга. Молодые, выглядевшие как подростки военнослужащие Национальной гвардии, вооруженные полуавтоматическим винтовками, были не в состоянии навести хоть какой-то порядок. Среди беженцев то и дело возникали стычки и драки. Подруга одной из медсестер упала в обморок. Джонни Тиль, как и подобает врачу, старался держаться с достоинством, но в душе у него росла уверенность, что он и его коллеги не смогут выбраться из этой новой западни, что они находятся на краю гибели и вот-вот начнется стрельба. «Это какой-то сумасшедший дом», – то и дело повторял он. Тиль был белым, как и его коллеги, а толпа, казалось, целиком состояла из афроамериканцев. И все они, со страхом отмечал про себя Тиль, пребывали в отчаянии.

Наконец Тиль и его коллеги вместе с группой других беженцев поднялись в грузовой отсек транспортного самолета Военно-воздушных сил, в котором, вероятно, обычно перевозили бронетехнику. Внутри было жарко. Никто не сказал людям, куда их отправляют. Крупный мужчина-афроамериканец, сидевший напротив Тиля, обратил внимание на серебряный магнитный браслет на запястье врача. По всей видимости, браслет ему понравился, и он спросил у сидевшей рядом с ним женщины, не хочет ли она иметь такой. «О Господи, – подумал Тиль и внутренне напрягся, – этот тип собирается…»

«Вы доктор Тиль?» – спросила женщина, развеяв его страхи.

«Да».

Женщина оказалась родственницей одного из охранников больницы, и ей не нужен был браслет Тиля. «Не отбирай его у него», – сказала она мужчине.

Их самолет сел неподалеку от Сан-Антонио в сильную грозу. Спустившись на летное поле, пассажиры дали обнюхать свой багаж специально обученным собакам. Затем его осмотрели инспекторы. Они делали это, стоя под крылом самолета, но порывы ветра забрасывали потоки дождя даже туда.

«Нам надо выбираться отсюда», – сказала та самая женщина, которая потеряла сознание в аэропорту. Они с Тилем поговорили с каким-то человеком в форме ВВС, и тот посадил их в такси до «Холидей-инн». Испаноязычный водитель, въехав на стоянку гостиницы, помолился вместе с пассажирами.

На следующий день Тиль заплатил 1200 долларов за билет до Атланты, где находилась его семья. Двое суток спустя, проснувшись, он вдруг обнаружил, что не может членораздельно говорить и не в состоянии поднять правую руку. Первым делом он со страхом подумал, что больше не сможет заниматься медициной. Затем, в третий раз менее чем за неделю, решил, что, наверное, скоро умрет. Его доставили в больницу. Оказалось, что у него инсульт. Тиль не видел никаких причин для этого – ему было всего пятьдесят три. «Наверное, это от стресса из-за урагана и всего, что было потом», – решил он.

За время урагана и наводнения, а также пока он проходил лечение, Тиль похудел на двенадцать фунтов. Утраченные функции его организма постепенно восстанавливались. Тиль снова научился говорить и гордился тем, что к нему вернулся его быстрый, экономящий на гласных говор местных «синих воротничков».

Через пару недель Тилю позвонили с телеканала Си-эн-эн и изъявили желание выслушать его рассказ обо всем, что произошло в Мемориале. «Я слышал, что вы один из тех, кто во время урагана и наводнения проявил себя как герой». Тиль обещал подумать. Вместе с ним в Международный аэропорт Нового Орлеана прилетела директор Мемориала по связям с общественностью. Она подготовила его к подобным ситуациям. «Если кто-нибудь попытается войти с вами в контакт, позвоните по этому номеру», – сказала она и сунула Тилю бумажку с написанными на ней цифрами. Тиль набрал номер и поговорил сначала с директором «Тенет» по связям с общественностью, находившимся в офисе компании в Далласе, а затем с адвокатами компании, изложив свою историю.

Позже он не раз повторял ее – или, по крайней мере, то, что сохранилось в его памяти. Суть сводилась к следующему. В среду, 31 августа, произошло кое-что хорошее. Тиль сделал два важных открытия. Первое заключалось в том, что автоматы с содовой в подвальном кафе Мемориала все еще работали. Разувшись, он по щиколотку в воде пробрался к ним и наполнил содовой свою чашку.

Второе открытие было связано с Институтом онкологии на противоположной стороне улицы. Там горел свет и было относительно прохладно – а значит, генераторы функционировали и снабжали здание электричеством. Тиль по мостику перебрался в административное здание, а затем по его коридорам – в сам институт. Он несколько часов провел в одном из его помещений – комнате отдыха. Там было довольно людно: сотрудники администрации входили и выходили, заваривали себе кофе, заряжали сотовые телефоны, сидели перед вентиляторами. Тиль с удовольствием поболтал с финансовым директором, пожилым седым человеком, напомнившим ему Джеда Клампетта из сериала «Деревенщина в Беверли-Хиллз» в исполнении Бадди Эбсена. Говорили о детях, семейной жизни, не произнося ни слова о проблемах, которые стояли перед больничной администрацией. Тилю это показалось странным. В конце концов он заснул в глубоком кресле с откидывающейся спинкой, предназначенном для пациентов, проходящих химиотерапию.

В ту же среду, 31 августа, Тиль провел несколько часов на пандусе приемного отделения. В какой-то момент к нему присоединился другой врач, Джон Кокемор. Мужчины закурили сигары из хьюмидора, который Тиль захватил с собой в больницу: он почему-то решил, что здесь эта вещица будет целее. «Любители коричневых листочков», – пошутил кто-то из них, и оба рассмеялись. Как ты думаешь, когда мы отсюда выберемся? Врачей просят оставаться до последнего. Но почему? Зачем?

Тут-то приятель Тиля и сделал красноречивый жест: он приставил указательный палец одной руки к локтевому сгибу другой, недвусмысленно изображая инъекцию. «Знаешь, я все-таки надеюсь, что до этого не дойдет», – сказал Тиль. Впоследствии его приятель сказал, что ничего такого не было – ни этой фразы, ни характерного жеста.

Итог среды в целом оказался пугающим. Кто-то из врачей, выйдя на пандус, сказал, что спасатели не прибудут и больница по-прежнему остается предоставленной самой себе. Тиль то и дело испытывал приступы паники, слыша доносившиеся с близлежащих улиц крики людей и выстрелы.

Возвращаясь ночью в свой кабинет, Тиль прошел мимо одного из часовых в штатском, охранявших здание. «Мне дали оружие, – сказал мужчина, обращаясь к нему. – Но я никогда в жизни не стрелял». Это не добавило Тилю спокойствия. Карабкаясь вверх по лестнице в кромешной темноте, он в какой-то момент потерял ориентацию и не смог определить, где находятся перила. Подсвечивая себе экраном сотового телефона, Тиль пробрался в гараж, сел в свой автомобиль и включил в салоне кондиционер, наслаждаясь прохладой. Затем позвонил своим родным в Джорджию и попытался подготовить их к худшему. «Может так случиться, что я вас больше никогда не увижу», – сказал он.

Этот был первый раз, когда у него возникло твердое ощущение, что ему не удастся остаться в живых. Находившиеся в больнице люди не имели возможности себя защитить. Тиль был уверен, что толпы обозленных, долго копивших недовольство людей, вооруженных захваченными пистолетами и винтовками, вот-вот взбунтуются и захватят Мемориал и всех, кто оказался внутри. Враг был совсем рядом. По слухам, целая банда громил притаилась в здании Кредитного союза на противоположной от Мемориала стороне улицы. Коллеги Тиля то и дело спрашивали друг друга, какой смысл убивать их, медиков, пытающихся эвакуировать пациентов и всех, кто находился в больнице. Разговаривая по телефону с женой, Тиль слышал, как дочь рядом с ней в отчаянии кричит: «Почему он там? Он не должен был там находиться!»

Во время почти всех ураганов, свидетелем которых ему довелось стать, Тиль находился в Баптистской больнице, хотя не работал там на постоянной основе. Он был практикующим врачом уже двадцать один год, но ни ему, ни кому-либо из медиков Мемориала не приходилось оказываться в ситуации, которая могла бы подготовить их к проблемам, с которыми они столкнулись. Они, думал Тиль, действительно словно оказались в зоне военных действий.

Утром в четверг Тилю все же удалось собраться, взять себя в руки. Выйдя из реанимационного отделения, к нему подошла Сьюзан Мадерик. Она была выше его ростом и явно более уверена в себе, чем он. «Джон, сегодня к вечеру все должны отсюда выехать», – сказала она. То же самое Тилю еще раньше сказал главный администратор Рене Гу. Их слова означали, что шанс выжить еще сохранялся. Это подбодрило Джона Тиля и придало ему мужества.

Пока он занимался усыплением кошек фармацевта, эвакуация возобновилась. Когда доктор Кэтлин Фурнье заговорила с ним об избавлении пациентов от страданий, ему трудно было не провести соответствующую параллель. Тиль считал, что хозяева домашних животных, усыпляющие своих любимцев, когда те находятся при смерти, поступают правильно. Поскольку он в основном работал в реанимации и имел дело с пациентами в критическом состоянии, его взгляд на эвтаназию с годами изменился. Он больше не был ее противником. Ему приходилось видеть, как люди, находясь в агонии, страдая от боли и не желая продлевать собственные мучения, пытались покончить с собой – и часто неудачно.

Тиль, находясь на втором этаже, огляделся. Свет проникал с улицы сквозь разбитые окна. Он увидел дюжину или чуть больше пациентов, неподвижно лежавших на спине, суетившихся вокруг них врачей и медсестер, вентиляторы и бутылки с водой, валявшийся повсюду прямо на полу мусор. На глаза ему попались стоявшие на столе флаконы с морфием и мидазоламом и разложенные там же шприцы. Он вспомнил жест своего приятеля на пандусе приемного отделения, имитирующий укол. Вот оно, началось, подумал Тиль.

Он не знал Поу по имени, но смутно помнил ее лицо и решил, что она – лечащий врач, работающий на втором этаже. Поу сообщила ему, что пациенты третьей категории находятся в слишком тяжелом состоянии, чтобы их перевозить, и Тиль поверил ей, даже не заглядывая в медицинские карты. Одни больные обливались потом, другие были обезвожены и дышали часто и неглубоко. Некоторые, издав страшный хрип, надолго замолкали – чувствовалось, что они могут умереть в любой момент. Тиль был уверен, что эти люди не перенесут транспортировки.

«Я могу вам помочь?» – несколько раз спросил он Анну Поу.

Она отвечала отрицательно, подчеркивая, что будет лучше, если он куда-нибудь уйдет.

«Но я хочу быть здесь, – настаивал Тиль. – Мне хотелось бы вам помочь».

Поу и медсестры занялись пациентами, лежавшими у выхода в коридор. Тиль подошел к четырем другим, находившимся у окна, – трем пожилым белым женщинам и плотному, коренастому мужчине-афроамериканцу, и попытался поставить им капельницы. Кровяное давление у больных было такое низкое, что их вены спали, словно пустые пожарные шланги. Они не двигались и никак не реагировали на его действия. Если бы не неровные звуки их дыхания и негромкие стоны, которые издавал кто-то из четверых, можно было бы подумать, что жизнь уже покинула их.

Тиль увидел, как медсестра перед инъекцией протерла место укола ваткой, смоченной спиртом. Это поразило его. Какая инфекция успеет развиться, если больной вот-вот умрет?

Убежденность в моральной и этической обоснованности эвтаназии в теории сохранять было гораздо легче, чем на практике. Когда наступил момент истины, Джон Тиль заколебался. Именно тогда он повернулся к Карен Уинн и, полагаясь на ее опыт работы в реанимации и на ее авторитет главы больничного комитета по этике, спросил: «Мы можем это сделать?» И почувствовал прилив благодарности, когда она ответила утвердительно.

Тиль ввел пациентам морфий и мидазолам в гораздо более высоких дозах, чем те, которые он обычно использовал, работая в реанимационном отделении. Держа больных за руку, он успокаивал их, говоря: «Все будет хорошо». Большинство пациентов умерли через несколько минут после укола. Но не с трудом дышавший афроамериканец мощного телосложения.

Тиль сделал ему еще одну инъекцию морфия. По его подсчетам, общая доза препарата составила порядка 100 миллиграммов. Затем они с Карен Уинн прочитали молитву «Радуйся, Мария». Однако мужчина продолжал дышать. Возможно, из-за нарушений кровообращения препарат действовал медленнее, чем обычно. Тиль накрыл его лицо полотенцем. Ему запомнилось, что менее чем через минуту после этого больной перестал дышать и умер.

Вся душа, все существо Тиля протестовали против лишения этого человека жизни. Он и помыслить не мог, что ему когда-нибудь придется заниматься такими вещами, независимо от обстоятельств, – подобные действия просто отсутствовали в его «базе данных». И хотя Тиль чувствовал, что поступил правильно, тем не менее первое время он продолжал терзаться вопросом, действительно ли это было так. Мы можем это сделать? Если пациент перестал воспринимать окружающее, если он наверняка умер бы максимум через час, было ли жестокостью введение ему препаратов, которые вызвали у него остановку дыхания?

Тиль покинул больницу в четверг вечером на борту вертолета, который доставил его в аэропорт, тот самый, где могли бы оказаться пациенты, которым он сделал уколы, – если бы остались в живых.

Зал под стеклянной крышей был полон больных. Одни лежали на носилках, другие прямо на полу, третьи сидели в инвалидных креслах и на жестких стульях. Некоторые из пациентов стонали, большинство же лежали и сидели молча, совершенно неподвижно. Во влажном воздухе стоял запах мочи, пропитавшей подгузники для взрослых, и испачканного экскрементами белья. Среди больных, оказавшихся в аэропорту, находились люди, перенесшие операцию на головном мозге, трансплантацию спинного мозга, больные с дыхательными трубками в гортани, которым был необходим дополнительный кислород, вентиляторы и наблюдение специалистов-пульмонологов. Сотни таких пациентов уже прибыли и продолжали прибывать из новоорлеанских больниц и домов престарелых. Тысячи страдающих от голода и жажды, измученных беженцев, лишенных необходимых лекарств от гипертонии, диабета, шизофрении и других заболеваний, были собраны рядом с вывесками «Бар и гриль», «Бэк-элли джаз» и еще многих точек питания аэропорта. Голоса их становились все более громкими и возбужденными – зачастую одновременно с ростом давления и уровня сахара в крови. Присматривавшие за больными врачи и медсестры, измотанные до предела, то и дело переругивались между собой.

Тиль и прибывшая вместе с ним медсестра предложили докторам помощь. «Отойдите в сторону, – отмахнулась от них женщина-врач, – у нас все под контролем». Члены групп медицинской помощи в случае стихийных бедствий – сокращенно ГМПСБ – являлись федеральными служащими, имели специальную подготовку и не должны были привлекать к своей работе не прошедших тщательную проверку посторонних. Надежной системы, которая позволяла бы быстро определить, обладает ли человек, предложивший помощь пациентам или врачам, достаточной квалификацией, не существовало. Действуя по инструкции, медики из ГМПСБ отвергли предложение Тиля, как и аналогичные предложения других врачей и медсестер, хотя были явно перегружены.

Как раз в тот самый четверг такая ГМПСБ прибыла для поддержки трех других бригад, которые еще в среду устроили в аэропорту что-то вроде полевого госпиталя. Три дюжины сотрудников из «свежей» команды, среди которых были парамедики, медсестры и несколько врачей, обошли зал аэропорта, не веря своим глазам. Многие из них расплакались. Лекарств, которые они привезли с Западного побережья страны, было явно недостаточно. Каждую минуту на вертолетах из лечебных учреждений прибывали все новые и новые пациенты. Их количество во много раз превосходило то, которое представляли себе волонтеры, вызвавшиеся помочь. Людей было раз в десять больше, чем физически могли обслужить сотрудники ГМПСБ. Воздушный транспорт для переброски их в медицинские учреждения отсутствовал, и число больных в аэропорту продолжало расти. Запасы воды и еды иссякли в первые же сутки. А поскольку у ГМПСБ не было связи с начальством, о подвозе припасов нечего было и мечтать.

Между тем федеральные чиновники, находясь вдалеке от Нового Орлеана, всячески превозносили работу спецбригад медиков в интервью, щедро раздаваемых прессе и телевидению.

В ночь четверга в зале ожидания аэропорта больные стонали, кричали и умирали. Времени убирать трупы не было. Тиль, лежа на полу, прислушивался. В душе у него крепло ощущение, что он поступил правильно. Если бы пациентов, которым он сделал инъекции морфия и мидазолама, привезли сюда, это лишь продлило бы их мучения, но в конце концов они все равно бы умерли.

Мы можем это сделать? После урагана и наводнения этот вопрос для Тиля перешел из плоскости морали и этики в плоскость закона: его могли привлечь к уголовной ответственности. Адвокат отразил атаки генерального прокурора штата, и теперь Тиль, потерявший дом, который был разрушен, и работу, поскольку больница закрылась, искал возможность оплатить его услуги.

В декабре он посетил собрание врачей Мемориального медицинского центра, готовившихся к открытию больницы, которое рано или поздно должно было произойти. Тиль зачитал вслух выдержку из письма, которое его юрист направил в администрацию медцентра. «Компания «Тенет» через своих адвокатов сообщила, что не может оплатить работу юристов, которую они выполнили или намереваются выполнить в интересах доктора Джона С. Тиля. Это связано с тем, что в отношении него ведется расследование генеральным прокурором штата». Адвокат Тиля оспорил это решение: по его мнению, компания «Тенет» обязана была заплатить, даже несмотря на то что у Тиля не было с ней прямого договора. Тиль хотел, чтобы его коллеги его поддержали.

«А вы сделали что-то такое, из-за чего вам нужен адвокат?» – поинтересовался один из врачей, Бробсон Лутц.

«Скажем так, я сделал то, что считал правильным. Другие считают, что я был неправ».

Кто-то громко ахнул. Это был старейший врач Мемориала Хорас Бальц, который также находился в больнице во время урагана и последующего наводнения.

«О Боже, Джон! Я молюсь за вас», – сказал он.

Когда в эфире телеканала Си-эн-эн появился доктор Брайант Кинг, Хорас Бальц находился в северной части штата Алабама, где оказался после эвакуации. Выслушав его выступление, Бальц выключил телевизор и долго сидел неподвижно. Нет, этого не может быть, убеждал он самого себя. Бальц испугался за репутацию больницы, которую создавал на протяжении всей своей карьеры, – за безупречную до той поры репутацию, ради которой десятки лет трудились не покладая рук многие его коллеги – и тогда, когда работали в Баптистской больнице, и теперь, когда она стала Мемориальным медицинским центром. Как он будет смотреть в глаза людям – да еще после того, как с гордостью рассказывал сотрудникам временно приютившей его маленькой сельской больницы о героическом поведении медперсонала Мемориала во время урагана и наводнения?

Бальц всего раз непосредственно общался с Кингом – это было во время экстренного совещания перед ураганом. Молодой врач тогда произвел на него приятное впечатление: он показался Бальцу честным, весьма добросовестным медиком, умеющим работать в команде.

Бальц порылся в памяти и вспомнил один случайно подслушанный им разговор. Он происходил утром в четверг, 1 сентября, в кабинете на втором этаже Мемориала. В разговоре участвовали трое медиков. Один из них сказал: «Самым трудным для нас будет убедить медсестер, что в том, о чем мы их просим, нет ничего противозаконного». Бальц, проходивший мимо, остановился и спросил, что они имеют в виду. Один из них заявил, что некоторые пациенты не имеют шансов выжить, а потому им надо «помочь». Бальц на секунду подумал, не об эвтаназии ли говорит его коллега, но тут же отбросил эту мысль как абсурдную. Разговор явно не имел смысла, и Бальц, не захотев в нем участвовать, ушел.

Вскоре после этого доктор Джон Кокемор отвел Бальца и его пожилую сестру в начало очереди на посадку в лодки. Бальц был уверен, что Кокемору известно его мнение об эвтаназии. Он считал его приверженцем «философии губернатора Лэмма». В начале 80-х они с Кокемором некоторое время работали вместе, но затем их пути надолго разошлись. Эти двое были невысокого мнения друг о друге. Кокемор позднее смеялся над предположением Бальца, что он посадил его в лодку, чтобы старый доктор не стал помехой и можно было бы спокойно провести эвтаназию. Кокемор назвал эту идею «выдумкой», которая, по его мнению, стала результатом того, что Бальц испытывал чувство вины из-за смерти одной из своих давнишних пациенток.

Страдавшая болезнью Паркинсона семидесятивосьмилетняя женщина с серьезным нарушением двигательной функции умерла в Мемориале в тот самый четверг, вскоре после того, как Бальц в последний раз ее осмотрел. Состояние ее при этом не было таким уж тяжелым. Бальц госпитализировал женщину незадолго до урагана ради ее безопасности, поскольку для ухода за ней необходимо было специальное оборудование, от которого, по сути, зависела ее жизнь. Бальц делал это всякий раз, когда на город надвигался ураган, все восемь лет, на протяжении которых женщина была его пациенткой. При этом он по ее просьбе всегда подписывал решение о непроведении ей реанимационных мероприятий: пациентка не хотела мучиться, если ее сердце или дыхательная система вдруг откажут. Ее сиделка, преданно ухаживавшая за ней сестра, не смогла остаться с ней в Мемориале.

Смерть женщины удивила Бальца. У нее были парализованы голосовые связки, поэтому она не могла говорить. Неужели ее подвергли эвтаназии? Бальц решил выяснить, что произошло, и, если его предположения оправдаются, на ком лежит ответственность. Он дал себе слово, что в случае, если его опасения подтвердятся, он не будет молчать.

* * *

В душе специального агента Вирджинии Райдер также кипело возмущение. То, что произошло в Мемориале, было неправильно, не помещалось ни в какие рамки. Это было нарушением самих законов жизни, противоречило основам католической религии – а Райдер была католичкой. Но она умела мыслить гибко. Она твердо знала, что сама никогда бы не захотела подвергнуться эвтаназии, но была в состоянии понять, что в каких-то ситуациях некоторые люди могут предпочесть такой выход. Ей было известно о деле доктора Джека Кеворкяна, который в то время уже сидел в тюрьме. Он создал настоящий конвейер смерти и помогал уйти из жизни больным с онкологией в последней стадии, с прогрессирующей деменцией, которая лишала людей памяти и независимости. Райдер могла все это если не оправдать, то, по крайней мере, понять. Но разница между доктором Кеворкяном и врачами Мемориала состояла в том, что первого пациенты сами просили оказать им последнюю услугу. Что же касается врачей Мемориала, то они, насколько ей было известно, действовали без согласия больных.

Райдер поговорила с врачом, который лечил Эмметта Эверетта перед ураганом. Несмотря на то что больной уже несколько лет был парализован и имел много других проблем со здоровьем, в целом он был доволен своей жизнью. Эверетт просил медиков сделать все возможное, вплоть до хирургической операции, чтобы он мог вернуться домой, к своим внукам, которые часто навещали его в больнице, и жене, которая ни за что не согласилась бы сдать его в дом престарелых или в приют для инвалидов.

По словам медсестер, которые ухаживали за Эвереттом в больнице и во время урагана, и после, во время наводнения, у него определенно было желание жить. Одна из них, Синди Шатлен, рассказала следователям, что в четверг утром она помогала найти для Эверетта какую-нибудь еду (ей удалось раздобыть несколько ломтиков тунца и крекеры, которые больной, по словам другого медика, съел с удовольствием). Шатлен заявила, что, съев свой завтрак, Эверетт был вполне вменяем и прекрасно понимал, где он и что происходит вокруг. Он громко высказывал беспокойство о своей жене и интересовался, все ли в порядке с тремя его соседями по палате, которых эвакуировали. Тревожился он и за себя. Шатлен вспомнила, как он сказал, обращаясь к ней: «Синди, не дайте им меня бросить». Сестра пообещала, что выполнит его просьбу. Теперь ее мучило чувство вины, и из-за этого тяжелого груза на душе она чаще обычного употребляла алкоголь и пила обезболивающие таблетки.

Райдер побеседовала и с женой Эверетта, Кэрри. Та рассказала, что ее муж любил жизнь и хотел жить. Она также дала Райдер фотографию Эверетта – единственную, которая у нее осталась. На снимке Эмметт Эверетт сидел перед автоматом с кока-колой в каком-то кафе, с вилкой в руке, а перед ним на столике стояла тарелка с едой. Он был в классической белой рубашке, подчеркивавшей ширину его плеч, и при галстуке. Глаза его искрились весельем, и он был немного похож на мальчишку, несмотря на свои внушительные габариты и короткую седую бородку клинышком. Шафер, который любил давать людям прозвища, увидев это фото, стал называть Эверетта «парнем с плаката». Прозвище прижилось.

Шафер, как и Райдер, воспитывался в католической семье. В то же время он, как и Вирджиния, не занимал слишком уж жесткую позицию в вопросах жизни и смерти. Еще будучи адвокатом, он составил немало завещаний для людей, которые хотели заранее задокументировать пожелания насчет своего ухода из жизни. Он прописал этот вопрос и в собственном завещании, когда в силу возраста стал больше задумываться о подобных вещах. Так, например, он внес в документ пункт, согласно которому, если он когда-нибудь превратится в «овощ», ему должны будут отключить аппаратуру жизнеобеспечения. Но это было его решение. Шафер не хотел, чтобы за него его принимал кто-то другой.

Шафер сознавал, что у него вряд ли есть право высказывать мнение о ситуации в Мемориале, учитывая состояние самых тяжелых пациентов. Он, пожалуй, мог бы понять, почему некоторым из них ввели смертельную дозу сильнодействующих препаратов. Но он был уверен, что другим, таким как Эмметт Эверетт, эти уколы делать было нельзя – ни в коем случае. Проблема заключалась в том, что пациентов, которым сделали инъекции, было много, и ни один случай не был похож на другой. Когда некоторые представители общественности заявляли: «Если бы это была моя мать, я бы желал, чтобы врачи поступили именно так», – Шаферу хотелось спросить: «А как насчет вот этой женщины, которая тоже приходится кому-то матерью, или того мужчины, наверное, чьего-то отца, или вон тех двоих, которые кому-то, возможно, дядя и дед?» Скольким больным нужно сделать смертельные инъекции, чтобы люди, легкомысленно высказывающиеся на тему эвтаназии, перестали считать эту процедуру чем-то обычным и нормальным?

В 1979 году отец Шафера пролежал в больнице две или три недели. Его заболевание доктор назвал «все возрастные недуги одновременно». У некоторых людей организм с годами просто истощается, изнашивается. Так случилось и с отцом Шафера. Когда он умирал, Шафер был рядом с ним, держал его за руку – до того самого момента, когда он перестал дышать. Ему даже в голову не могло прийти сказать врачу: «А может, лучше его убить?»

Занимаясь делом о смерти пациентов в Мемориале, трудно было уберечься от его пагубного воздействия – в том числе и физического. У Шафера развился знаменитый «кашель «Катрины» – как и у подавляющего большинства других людей, которые в период урагана и наводнения находились в Новом Орлеане или его окрестностях. Шафер связывал свое недомогание с поездками в Мемориал. Находясь там, он не надевал маску, а между тем одному Богу было известно, какой заразой кишела вода, затопившая дренажные и канализационные каналы, улицы и здания.

Людям, которых опрашивал Шафер – как родственникам умерших пациентов, так и медсестрам и врачам, – явно было не до разговоров со следователями. Головы у них были забиты множеством других проблем, и Шафер почти ко всем собеседникам испытывал сочувствие. Они были героями.

Шафер не мог не заметить, что по мере того как масштабы и запутанность дела росли, агенты, особенно Райдер, как одна из центральных фигур расследования, тратили на него все больше времени. Наконец оно настолько разрослось, что Райдер пришлось снять с других дел, касавшихся больниц и домов престарелых. Она сказала, что думает о произошедшем в Мемориале даже по ночам, находясь дома. Только они двое, Райдер и Шафер, партнеры и союзники, полностью понимали и разделяли чувства, которые каждый из них испытывал, работая над этим делом.

Они буквально жили этим расследованием, с самого утра до поздней ночи. Каждый день. Каждый день. Каждый день. Они устраивали закрытые совещания в кабинете Шафера, делая бесконечне пометки на страницах большого блокнота, и мозговые штурмы в курилке на улице. Они то и дело ездили в Новый Орлеан, где растянутые повсюду голубые брезентовые навесы постоянно напоминали о трагедии.

Шафер и Райдер без конца разговаривали о деле и о расследовании, постоянно обменивались идеями и по очереди анализировали их. Их отношения не были отношениями между сотрудником офиса прокурора и следователем. Да и вообще в этом деле не существовало отдельно ни Райдер, ни Шафера. Были они. Это было их дело, они вместе пытались докопаться до истины и вместе решали, что делать дальше. Дошло до того, что они и думать стали почти одинаково. Такие партнерские отношения встречаются нечасто. Их сотрудничество переросло в крепкую дружбу. С Шафером ничего подобного раньше не случалось, и он наслаждался каждой минутой общения с Райдер.

Как-то ему пришло в голову, что они с Райдер напоминают Розалинд Рассел и Кэри Гранта в фильме «Его девушка Пятница». Она – упрямая идеалистка-правдоискательница. Он – хитрый интриган и циник, понимающий, что она нужна ему. Оба верны своему призванию и обожают свою работу. Два своевольных, уверенных в себе человека, которые лучше всего уживаются, когда заняты каким-то важным общим делом. Тогда они заканчивают друг за друга фразы, с готовностью зажигают друг другу сигареты (впрочем, Райдер не курила) и точно знают, что в тот или иной момент думает другой.

Они идеально подходили друг другу. Шафер не умел набирать тексты на компьютере – Райдер могла за минуту напечатать тысячу слов. Он радовался, когда видел ее, потому что это означало, что его ждет интересный, полный событий день. Шафер прекрасно понимал, что удовольствие, которое они с Райдер получали от работы друг с другом, – нечто необычное. Он чувствовал, что Райдер – единственный человек, с которым он может говорить о чем угодно. В то же время он сознавал, что вряд ли сможет поделиться деталями дела о событиях в Мемориале со своей женой. Собственно, о таких вещах не принято было говорить ни с супругами, ни с кем-либо еще вне их профессионального круга. Нельзя, чтобы секретная служебная информация доходила до местного бакалейщика или соседей – или кого-то еще постороннего.

Шафер знал, что его жена понимает: он полностью погружен в расследование какого-то дела. Ему было известно, что она переживает из-за того, что он слишком много работает и что это может повредить его здоровью.

Шафер и его супруга по отдельности переживали смерти близких людей: сначала дочери, потом двоюродной сестры жены, которая была ей как родная, а незадолго до этого – ее отца. И все это меньше чем за пять месяцев. Шаферу позвонили и сообщили о кончине тестя в самый разгар его беседы с одним из врачей Мемориала, и он был вынужден свернуть разговор. Погрузившись с головой в расследование событий в больнице, он пытался с помощью работы облегчить боль утрат. А его жена часами сидела одна на заднем дворе их дома. Шафер полагал, что ей комфортнее горевать в одиночестве.

Жена Шафера была художницей и держала небольшую картинную галерею, которая специализировалась на изображениях ангелов. Она занялась этим много лет назад, вскоре после того, как их с Шафером дочери, теперь уже покойной, в детстве приснился ангел. Шафер всегда восхищался своей женой, женщиной активной и легкой на подъем. Перемена, которая с ней произошла, была разительной.

Шафер тоже тяжело переживал смерть дочери, но делал это иначе. Он ездил по округе на принадлежавшем ей автомобиле «Хонда Аккорд», время от времени ласково похлопывая ладонью по рычагу переключения передач, словно это была дочкина рука.

Пока Райдер и Шафер допрашивали тех сотрудников больницы, которые были вызваны повестками, их коллеги обзванивали десятки других, выясняя, где именно они работали во время урагана и наводнения, и пытаясь установить, не находились ли они на седьмом и втором этажах Мемориала в четверг, 1 сентября. Связаться со многими медиками не удавалось, поскольку после эвакуации они не жили дома и установить их новый адрес подчас не представлялось возможным. Некоторые вообще отказывались что-либо говорить или изъявляли желание обратиться к адвокату – а адвокаты зачастую делали все, чтобы с их клиентами невозможно было побеседовать.

Райдер подготовила повестки для нескольких врачей, предположительно работавших на седьмом этаже. Среди них, в частности, был молодой доктор Рой Кулотта, которого Шафер сразу окрестил Дуги Хаузером – так звали работавшего врачом мальчика-вундеркинда из одноименного телесериала.

Прозвища получили почти все значимые фигуранты расследования. Нескольких адвокатов с обеих сторон стали называть «мистером Совершенство». Корпорация «Тенет» превратилась в «Империю зла». Подозреваемых Шафер окрестил «Каджунскими впрыскивателями» (именно так назывался луизианский бренд мясных маринадов, которые продавались в одной упаковке с громадной иглой и шприцем). Как и врачи, сотрудники правоохранительных органов иногда прибегают к циничным шуткам, чтобы справиться со стрессом, возникающим на фоне трагедий, с которыми им приходится сталкиваться.

Кулотта пришел на встречу без адвоката, на вопросы отвечало спокойно и уверенно. Это был совсем еще молодой темноволосый, темноглазый мужчина. Райдер попросила его начать с событий, происходивших в Мемориале в среду, 31 августа.

«Помню, я тогда находился в отделении для больных с проблемами органов дыхания, – заговорил он. – Это на втором этаже. Там кислород подавался прямо из труб в стене, и мы все… в общем, я стоял под струей кислорода, потому что в помещениях было невыносимо жарко».

Понимал ли Кулотта, как ужасно звучали его слова после того, как Брайант Кинг и другие медики рассказали о нехватке кислорода, в котором так нуждались больные, находившиеся в вестибюле второго этажа? Почему пациентов нельзя было переместить в помещение на том же этаже, где они могли легко его получить?

Райдер и Шафер не стали задавать эти вопросы. Если бы они попытались это сделать, им пришлось бы перебивать Кулотту, а этого им делать не хотелось. Свидетель говорил долго и многословно, не давая им вставить ни слова, а они терпеливо слушали. Лишь изредка, когда Кулотта делал небольшую паузу, они интересовались некоторыми важными деталями. Как впервые возникла идея об эвтаназии? Это было связано с домашними животными. Было ли ему известно, что кого-то из пациентов умертвили с помощью инъекции? «Было по меньшей мере два пациента, которых доставили на самый… ну, на крышу гаража и которые дожидались там прибытия вертолетов. Так вот, у них возник респираторный дистресс, и мы решили, что они не выдержат перелета».

Одним из этих пациентов был мужчина-афроамериканец. Кулотта его не знал, но, по его словам, он действительно находился в очень тяжелом состоянии. «Так вот… с ним рядом были я и одна медсестра, и в конце концов мы ввели ему обезболивающее, когда… э-э… когда он уже почти перестал дышать».

Другого тяжелого больного, у которого также возникли проблемы с дыханием на крыше гаража, Кулотта до этого лечил в течение двух недель. Точнее, больную. Это была женщина по имени Мерл Лагасс. У не был рак легких в последней стадии.

«Я старался добиться, чтобы ее эвакуировали, – рассказал Кулотта, – но у нее начался… возник синдром Чейна-Стокса… Это когда… ну, понимаете… когда человека как бы… когда человек перед смертью начинает дышать определенным образом, и… и мы сделали все, что могли, чтобы избавить ее от мучений».

Затем Кулотта начал рассказывать о других событиях, но Шафер вежливо вернул разговор к прежней теме. «Надеюсь, вы не подумаете, что я отношусь к вам предвзято, – сказал он, – но вы первый человек из опрошенных мною, кто знает об этом не понаслышке».

«Я знал, что она умирает», – сказал в ответ Кулотта. Когда Мерл Лагасс стала задыхаться, он попросил медсестру вернуться в больницу и принести препараты из отделения реанимации. «Я сказал: сходи туда и раздобудь немного… немного морфия и ативана».

Медсестра принесла сразу несколько препаратов – Кулотта точно помнил, что среди них были морфий, ативан и версед. «Понимаете, морфий… он снимает ощущение удушья… и да, он ускоряет смерть… в этом нет никаких сомнений. Но тогда он был введен… исключительно с намерением избавить больную от страданий… Да, именно это мы и сделали».

Кулотта, по его словам, был рядом с Лагасс, когда она умерла. «Другой больной, тот джентльмен, с ним все было немного по-другому. Я ввел ему лекарства и ушел, а потом вернулся – минут через пятнадцать-двадцать. Так вот, он все еще мучительно боролся за жизнь, и мы ввели ему еще немного».

Шафер поинтересовался, насколько сильно описанная процедура введения препаратов отличалась от стандартной практики, принятой в медицине. Обычно, сообщил Кулотта, инъекции делаются через капельницу, и электрический насос закачивает пациенту в вену строго определенное количество препарата в течение определенного времени. «В таких случаях легко дозировать лекарство, – пояснил Кулотта. – Скажем, вы начинаете с десяти миллиграммов в час, но если видите, что пациенту не стало легче и он продолжает страдать от боли, то можете без труда увеличить дозу до двадцати миллиграммов».

Однако там, на крыше гаража, медсестра ввела препарат пациентам в вену с помощью шприца. Кулотта не мог вспомнить, какую именно дозу он попросил ввести Лагасс, но точно знал, что она была большая. Лагасс принимала обезболивающие таблетки, и у нее, скорее всего, снизилась восприимчивость к такого рода препаратам.

«Когда мы ввели ей морфий, это быстро привело к смерти», – спокойно сообщил Кулотта. Следователи были немало удивлены его хладнокровием: он говорил как ни в чем не бывало. Они поинтересовались, было ли общепринятой практикой введение пациентам высоких доз наркотических и седативных препаратов, когда у них развивался упомянутый Кулоттой синдром затрудненного дыхания. Уже после разговора с Роем Кулоттой один из следователей специально изучил этот вопрос и поделился полученной информацией с Райдер и ее командой. Оказалось, что синдром Чейна-Стокса, выражающийся в учащенном затрудненном дыхании, действительно часто возникает незадолго до смерти, но может проявляться и во многих других случаях. Например, у людей с сердечной недостаточностью или повреждениями мозга он подчас возникает во время сна. Значит, существовала вероятность, что пациенты, которым Кулотта намеренно ввел смертельную дозу препаратов, вовсе не находились при смерти.

Агент, который занимался выяснением этих подробностей, нашел статью, описывающую специфическое дыхание, о котором свидетели не раз упоминали во время опросов, – так называемое агональное, то есть предсмертное. В статье говорилось, что пациент в подобных случаях мучительно хватает ртом воздух. Автор статьи отмечал, что это весьма часто происходит за несколько минут или даже секунд до смерти, когда уровень кислорода в крови и в тканях резко падает и за функцию дыхания начинает отвечать самая древняя в эволюционном смысле часть головного мозга – ствол. В статье помимо прочего говорилось: «Исходя из того, что нам известно о боли и функциях мозга, можно сделать вывод, что пациенты, которые хватают ртом воздух, по всей вероятности, не испытывают болевых ощущений и каких-либо иных мучений». Это, писал автор статьи, объясняется тем, что в их организм, в том числе в мозг, поступает слишком мало кислорода.

Тем не менее, когда человек хватает ртом воздух и, как кажется, борется за каждый его глоток, а его тело сотрясают конвульсии, внешне создается впечатление, что он страдает. Если это происходит в течение длительного времени, его родственники и даже медсестры приходят в ужас. Некоторые эксперты в области медицины считали этичным облегчать боль и страдания таких, по сути, умирающих пациентов, вводя им морфий и другие наркосодержащие препараты – несмотря на то что они могли подавить дыхательную функцию и ускорить смерть. Они обосновывали свою позицию тем, что невозможно определить степень дискомфорта, который в подобных случаях испытывают больные. Степень моральной и юридической ответственности за смерть пациента определялась весьма тонкими и хрупкими гранями между желанием больного умереть, способностью медика предвидеть трагический финал и его осознанным решением избавить пациента от страданий.

* * *

Анна Поу ежедневно была объектом самого пристального внимания Райдер. Изначально она возникла в поле зрения специального агента как некий призрак, невидимка, время от времени появлявшийся на седьмом этаже. Но вскоре призрак начал обретать плоть и кровь. Райдер получила описание этой загадочной женщины. Она узнала ее основные антропометрические данные, выяснила, как ее зовут, дату ее рождения, последний известный адрес ее проживания. Райдер вложила фото с ее водительских прав в целую пачку других фотографий сотрудников Мемориала, которые постоянно держала перед глазами и перебирала, стараясь запомнить каждое лицо.

Райдер было известно, как выглядит подпись Поу. Вирджиния видела ее в соглашении о переводе на новое место работы – под крыло Университета штата Луизиана, который, в свою очередь, направил ее в Мемориал, где ей были предложены особые условия. Договор был заключен за год до урагана. Подписывалась Поу широким росчерком с изящными закруглениями. Точно такая же подпись красовалась на трех бланках аптечных требований под словами «морфина сульфат». Требования были выписаны в четверг, 1 сентября 2005 года, и заполнены аккуратно, твердой рукой, несмотря на царивший в больнице хаос.

Райдер знала, что одного из старших братьев Анны Поу назвали Фредериком в честь отца, который был врачом. Спецагенту было известно и то, что он использовал фальшивые имена и фамилии – Джонни Моралес и Сесилио Ромеро. Как и то, что он находился в федеральном розыске по ордеру Управления по борьбе с наркотиками, причем входил в список самых опасных преступников. Его обвиняли в распространении наркотиков. А проживал он, если верить последним оперативным данным, в Мексике.

О том, что за человек Анна Поу, Райдер знала только опосредованно, по рассказам. Представления спецагента о ней складывались в основном из результатов опросов свидетелей, которые проходили в медицинских кабинетах, пахнущих дезинфекцией и освещенных люминесцентными лампами, и жилых помещениях, которые менялись, словно в калейдоскопе. Впрочем, бывало и так, что Райдер беседовала с людьми в хорошо знакомом ей конференц-зале здания в Батон-Руж, где она работала, или за столом в кабинете – ее собственном или Шафера.

Райдер тщательно собирала слова и фразы, которые использовали свидетели при описании Анны Поу. «С пышными волосами». «Нервная». «Невероятно преданная своему делу». Из этих мазков и штрихов постепенно складывалась общая картина.

Райдер собрала кое-какие предметы, к которым, по словам других сотрудников больницы, прикасалась Анна Поу. Пластиковый поднос. Пластмассовый выдвижной ящик стола. Пустые флаконы из-под морфия. Использованные шприцы. Все это спецагент собрала и отправила в криминалистическую лабораторию. Теперь она ждала результатов, надеясь, что эксперты получили имевшиеся на предметах отпечатки пальцев.

Чаще всего Райдер представляла себе Анну Поу, когда в очередной раз оказывалась в душных и темных помещениях Мемориала – в реальности или в собственном воображении. В такие минуты Поу так и стояла у нее перед глазами. Райдер казалось, что она ходит за Анной Поу по пятам – то при свете дня, то в ночной темноте. И в душе у нее крепло убеждение, что расстояние между ними сокращается.

В начале декабря Райдер, Шафер и их коллеги снова приехали в Мемориал вместе с фармацевтом «Лайфкэр» Стивеном Харрисом. Со времени урагана прошло три месяца, и здание Мемориала буквально кишело рабочими-ремонтниками, администраторами и людьми, приехавшими ненадолго, как и сотрудники офиса генерального прокурора штата. Бывшие члены персонала больницы, врачи и медсестры, возвращались, чтобы забрать личные вещи. Рабочие, собиравшиеся на объекте каждый день, обдирали грязное ковровое покрытие, пытались высушить все еще сырой пол, откачивали воду из лифтовых шахт, заменяли проводку, проржавевшую от воздействия фекалий, просочившихся в здание через решетки канализационного коллектора, счищали со стен остатки штукатурки, которая осыпалась, словно эмаль с больных зубов. Каждый рабочий ежедневно подписывал листок-предупреждение от «Тенет хелскэр», в котором, в частности, говорилось: «Собственность компании находится в состоянии, которое не является безопасным. Поэтому вошедший в принадлежащее компании здание может подвергаться повышенному риску, связанному с возможностью получения травмы или смерти». Ставя под текстом свою подпись, рабочие тем самым подтверждали, что входят в здание больницы по своей воле, на свой страх и риск, и в случае, если с ними что-то случится, не будут подавать на «Тенет» в суд.

Здания больницы обнесли забором. Мужчины в камуфляжной форме, сотрудники охранной фирмы «ДинКорп», обнаружив в заборе щель или дыру, заделывали их пластиковыми заплатами. У «ДинКорп» был более прибыльный бизнес в раздираемых войной Ираке и Афганистане, но, как выяснили Райдер и Шафер, компания заключила договор с «Тенет» всего через несколько дней после эвакуации из Мемориала пациентов. Поначалу речь шла о том, что сотрудники охранного предприятия помогут покинуть больницу тем, кто еще мог в ней оставаться. Теперь же они, вооруженные длинноствольными автоматическими винтовками, обходили и объезжали на машине периметр в среднем раз в час, меняя интервалы. По ночам они осматривали помещения больницы и выпроваживали пробравшихся туда пьяных.

Сотрудники офиса генерального прокурора, фармацевт «Лайфкэр» Харрис и его адвокат сделали запись в регистрационном журнале у входа номер один. После этого они поднялись по лестнице в аптечный пункт «Лайфкэр». Харрис подтвердил нехватку целой упаковки морфия – 125 флаконов по 10 миллиграммов. Отсутствовали также несколько дюжин флаконов верседа и ативана. Другие препараты строгого учета остались на своем месте, а это означало, что аптека не была разграблена – из нее целенаправленно взяли часть лекарств.

Вместе с представителями офиса генерального прокурора в обходе больничных помещений на этот раз принимали участие три женщины, сопровождаемые адвокатом «Тенет». Харрис отозвал Шафера в сторонку и сказал, что узнал их. По его словам, в четверг, 1 сентября, он видел их в кабинете физиотерапии «Лайфкэр». И это были те самые женщина-врач и две присоединившиеся к ней медсестры из Мемориала.

Анна Поу и Вирджиния Райдер были примерно одного роста. Их познакомили. Они обменялись рукопожатием.

Теперь Поу наконец стояла на том самом месте, на котором в течение нескольких месяцев ее так часто представляли себе Райдер и Шафер. Обычно следователи встречаются с фигурантами дела в самом начале расследования, однако с Поу они встретились только сейчас. Та свободно разговаривала со своим адвокатом Риком Симмонсом. Ее слова могли прояснить то, что Райдер и Шафер все еще не до конца понимали. И им не терпелось узнать самые малейшие детали.

* * *

Поу обошла Мемориал вместе с Симмонсом и медсестрами Шери Ландри и Лори Будо, вспоминая, где что происходило. Они довольно долго ходили по больнице, в которой родились обе медсестры. Затем поднялись наверх, на крышу гаража, и по двум шатким металлическим лесенкам забрались на вертолетную площадку. Поу сводила Симмонса в палату № 7312 на этаже «Лайфкэр», куда она поспешила, чтобы ответить на сигнал «синий код», вскоре после того как стихия нанесла первый удар. Этот момент словно отпечатался на предметах и обстановке помещения. В палате стояла тележка с препаратами для проведения реанимационных процедур и аппарат искусственной вентиляции легких с монитором. В освещенном неярким дневным светом помещении царила тишина, которую не нарушало даже обычное жужжание включенных электроприборов, и самое современное оборудование здесь почему-то казалось безнадежно устаревшим.

В коридоре на столе сестринского поста лежал в коробке складной ларингоскоп, который Анна Поу тогда разложила и сунула пациенту в рот, чтобы отжать вниз язык и свободной рукой ввести в горло дыхательную трубку. Это было свидетельством того, что Анна Поу пыталась спасти, а не отнять жизнь. Вопрос заключался в том, сможет ли она правильно представить это свидетельство общественности, которая, несмотря на все усилия Симмонса, через несколько дней должна была узнать ее имя.

* * *

«Сегодня вечером в эксклюзивном репортаже Си-эн-эн: гнев Всевышнего и игра в бога; обвинения в преднамеренных убийствах в эпицентре урагана «Катрина»; врач обеспокоен тем, что кто-то из его коллег совершил немыслимое». Ведущий Джон Кинг анонсировал сенсационную историю в среду в конце декабря.

В объективе камеры возникла Анджела Макманус. Ее верхние веки казались припухшими. Она говорила о своей матери, пациентке «Лайфкэр» Уильде Макманус. «Я думаю, что она умерла от сделанной ей инъекции. Хотя точно не знаю. Правда, не знаю. Я слышала, как какой-то врач говорил об эвтаназии. Да, об эвтаназии, там, в больнице. Я просто не представляю, куда мне обратиться».

Доктор Брайант Кинг заявил, что видел в вестибюле второго этажа некую женщину-врача с зажатыми в руке шприцами.

«Это была доктор Анна Поу», – перебила его репортер Дрю Гриффин, впервые назвав в эфире это имя.

«Я слышала, как она произнесла буквально следующее: «Я введу вам кое-что, от чего вам станет легче».

Гриффин зачитала заявление адвоката Поу, Рика Симмонса. «Мы совершенно уверены, что факты будут свидетельствовать о героических усилиях по спасению людей, которые предпринимали медики в отчаянной ситуации».

Анну Поу переполняли эмоции – гнев, возмущение, горе. Симмонс посоветовал ей не смотреть новости, но этот совет ничем ей не помог. Десятки репортеров звонили ей и обивали порог ее дома и больницы в Батон-Руж, куда она вышла на работу. Журналисты каким-то образом умудрились разыскать членов ее семьи. Таким образом, даже ее личная жизнь стала объектом пристального внимания чужих, незнакомых ей людей.

Репортеры серьезно досаждали Поу. По ее словам, они ее «терроризировали». Однажды один пациент больницы в Батон-Руж, подойдя к Анне, сообщил, что ее ждет посетительница, назвавшаяся представительницей фармацевтической компании. «Не думаю, что она из фармкомпании», – добавил пациент.

Поу предположила, что это очередной репортер. «Скажите ей, чтобы не мешала мне лечить больных», – сказала она пациенту. Поу не могла больше это выносить. Симмонса тоже беспокоило чрезмерное внимание к ней общественности и журналистов. Нетрудно было себе представить, что бы случилось, если бы какая-то из сделанных Анной Поу операций прошла неудачно: «А, так вы тот самый доктор». Действительно, обстановка для практикующего хирурга была просто невыносимой. Нужно было как-то снять этот накал.

Симмонс, Поу и ее куратор в Университете штата Луизиана пришли к одному и тому же выводу, хотя еще несколько дней назад он показался бы им немыслимым: Поу должна перестать делать операции.

Необходимость сообщить об этом пациентам с прогрессирующими онкологическими заболеваниями разрывала Поу сердце. Она позвонила одному из них, Джеймсу О’Брайанту, чтобы сказать ему и его жене Бренде, что им придется искать другого хирурга для третьей операции – две предыдущие Джеймсу сделала Поу.

Она переживала за него с самой первой встречи, которая произошла в январе. Джеймс О’Брайант был очень работящим человеком, отцом двоих детей. Он и его семья жили на берегу ручья неподалеку от Перл-Ривер, на довольно большом расстоянии от города. За несколько месяцев до знакомства с Поу Джеймс, думая, что боль в полости рта вызвана плохими зубами, обратился к врачу. Он не курил и не пил – в отличие от большинства клиентов Поу с уродовавшими внешность опухолями лица и шеи.

Поу дала перепуганным супругам О’Брайант номер своего сотового телефона и сказала, что они могут звонить ей в любое время, хоть днем, хоть ночью, и говорить о чем угодно. Джеймс и Бренда звонили довольно часто.

Придя в больницу перед первой операцией, Поу горячо обняла и расцеловала членов семьи Джеймса О’Брайанта, в том числе его детей – Джеймса Лоуренса и Табарту. «Мы все будем молиться, молиться и молиться», – сказала она. Поу подробно рассказала обо всех этапах операции и описала, как извлечет опухоль из свища, образовавшегося над верхними зубами О’Брайанта, а затем приведет в порядок его лицо. Потом Поу еще раз обняла и поцеловала родственников пациента и пошла готовиться к операции. А шурин О’Брайанта остался в коридоре, обливаясь слезами. Он был тронут тем, с какой нежностью и заботой Поу общалась с Джеймсом О’Брайантом. У него самого тоже были проблемы со здоровьем, но его врачи никогда не относились к нему таким образом. Операция продолжалась более двадцати часов.

В последующие несколько месяцев, когда О’Брайант проходил курс лучевой терапии, и он сам, и его семья готовы были безропотно дожидаться встреч с Поу по три-четыре часа. Анна осматривала Джеймса с максимальной тщательностью – «переворачивая с боку на бок», как шутила Бренда. Супруги оставались в больнице столько, сколько считали нужным, и задавали все вопросы, которые им хотелось задать.

За месяц до урагана Поу срезала небольшой лоскуток кожи со лба О’Брайанта и пришила его к носу пациента, чтобы прикрыть разрыв под правым глазом, который образовался после радиотерапии. Лоскуток вроде бы прижился на новом месте. Была запланирована еще одна операция, чтобы не допустить дальнейшего распространения опухоли. Но, поскольку на Новый Орлеан надвигался ураган «Катрина», Поу решила ее отложить. Она сказала Джеймсу О’Брайанту и его родственникам, что не хочет госпитализировать его, поскольку город с минуты на минуту мог оказаться в зоне стихийного бедствия.

Анна Поу в свое время пообещала, что всегда будет готова помочь Джеймсу О’Брайанту. Теперь же она была вынуждена сказать, что ей придется на какое-то время прервать медицинскую практику и уехать, поскольку к ней возникли вопросы по поводу того, что происходило в больнице во время урагана и наводнения. Она сообщила Бренде, что ситуация, с которой ей пришлось столкнуться, была просто ужасающей, так что человек, который не видел этого своими глазами, никогда ее не поймет. А объяснить что-либо словами было невозможно.

* * *

К декабрю Райдер, Шафер и небольшая команда их коллег собрали всю информацию, необходимую для определения причин смерти четырех пациентов «Лайфкэр», находившихся на седьмом этаже, – результаты токсикологической экспертизы, данные историй болезни, заключения патологоанатомов, проводивших вскрытия. Новоорлеанский коронер, Фрэнк Миньярд, по специальности был гинекологом и не имел некоторых специальных навыков, позволявших точно оценить полученные данные, которые должны были подтвердить или опровергнуть подозрения сотрудников офиса генерального прокурора штата. По этой причине он рекомендовал для этого своего коллегу и давнего друга, патологоанатома Сирила Вехта, опытного эксперта-криминалиста. В свое время к его услугам прибегли при расследовании убийства Джона Ф. Кеннеди, а также во время судебного процесса по делу О. Джея Симпсона.

За несколько недель до этого словоохотливый коронер округа Аллегейни, штат Пенсильвания, бывший завсегдатаем медийных мероприятий, выступая на телеканале Си-эн-эн, так прокомментировал события, происходившие в Мемориале во время урагана и непосредственно после него: «Если вы найдете морфий в тканях пациента, которому прежде этот препарат никогда не назначали, то с моей точки зрения как ученого, патологоанатома-криминалиста, а также с точки зрения представителей закона, проводящих расследование, этого более чем достаточно. Потому что зачем, спрашивается, вводить такому больному морфий?»

Вехт позвонил Шаферу в начале декабря. «Мистер Шафер, я изучил материалы по четырем интересующим вас случаям», – начал он. Далее Вехт констатировал, что всем четверым пациентам, в пробах тканей которых были обнаружены сильнодействующие препараты, согласно историям болезни, они не назначались. «По моему мнению, – подытожил он, – есть все основания считать, что эти препараты вызвали или значительно ускорили смерть данных больных».

Шафер поинтересовался, является ли установленный лабораторией уровень содержания препаратов, обнаруженных в тканях умерших, экстремально высоким. Вехт ответил, что это не имеет значения.

«Когда вы говорите о морфии или демероле, любое количество этих препаратов, если они не прописаны врачом, является значительным».

«Да, сэр».

«Особенно когда речь идет о тяжелобольных людях…»

«Согласен с вами».

«Морфий угнетает центральную нервную систему, а это, в свою очередь, снижает дыхательную активность. Далее. Морфий снижает активность желудочно-кишечного тракта, частоту сердечных сокращений, кровяное давление. А это последнее, что нужно пациентам, которые находятся в тяжелом состоянии».

Шафер, однако, предвидя возможные аргументы защиты, решил прояснить еще один вопрос. Он поинтересовался, могли ли препараты в той дозе, которую получили пациенты, быть введены с целью облегчить их состояние, снять боль, а не вызвать смерть.

«Я понимаю, о чем вы, – сказал Вехт таким тоном, словно подобный вариант не приходил ему в голову. – Давайте сделаем так. Я проверю уровни препаратов и займусь вопросом, который вы подняли. Вы задали очень хороший вопрос, что правда, то правда. Позвольте мне разобраться в этом. Когда я это сделаю, я свяжусь с вами и сообщу, можно ли сказать, что дозы препаратов были терапевтическими».

Вехт ответил на заданный Шафером вопрос за два дня до Рождества. Он нашел в специальной литературе, а именно в книге Рэндалла С. Базельта «Утилизация токсических лекарственных препаратов и химических веществ в организме человека»[5], уровни концентрации морфия в случаях смерти от его воздействия. Вехт сравнил уровни, приводимые автором, с теми, которые были обнаружены в тканях четырех умерших пациентов «Лайфкэр». «Во всех четырех случаях есть основания говорить о том, что больным была введена смертельная доза морфия», – написал он.

Данных, собранных Вехтом, вроде бы было достаточно для предъявления обвинений Поу и двум медсестрам Мемориала, которые, по данным сотрудников офиса генерального прокурора, вместе с ней поднимались на седьмой этаж, – Шери Ландри и Лори Будо. Но еще не было получено необходимых свидетельств против третьей медсестры реанимационного отделения, которая попала в поле зрения правоохранителей. Райдер и ее коллеги начали готовить все необходимое для получения ордера на арест.

В январе Вехт прислал в офис генерального прокурора счет на 7500 долларов за пятнадцать часов работы (по 500 долларов за час) над делом Мемориала. И в тот же самый день большое жюри федерального суда признало Вехта виновным в восьмидесяти четырех эпизодах недобросовестных действий, включая присвоение бюджетных денег под видом доходов от частных консультаций. Кое-кто, впрочем, считал, что обвинения имели политическую подоплеку, в частности, были связаны с волной обвинений со стороны Министерства юстиции, лояльного к президенту-республиканцу Джорджу Бушу-младшему, в адрес чиновников – ставленников Демократической партии.

Газета «Ю-Эс-Эй тудэй» процитировала высказывание представителя генерального прокурора штата Луизиана. Он заявил, что, по всей видимости, для изучения результатов токсикологической экспертизы по делам о смерти примерно двухсот пациентов в больницах и домах престарелых штата будет назначен другой эксперт. Вехт воспринял эти слова как прямое указание на то, что в его услугах как консультанта больше не нуждаются. Будучи человеком крайне обидчивым, о чем было всем известно, он отправил Шаферу (тот в разговоре с Вехтом был не менее эмоционален, чем во время беседы с Миддлбергом) изобличающее письмо. «Помнится, когда я проинформировал вас о своих выводах, вы сказали, что «готовы меня обнять и расцеловать». Но вместо этого вы безо всякой необходимости и совершенно бездушно вонзили мне в сердце кинжал».

* * *

Обвинения против Вехта касались его деловой и финансовой чистоплотности, но не его компетентности как патологоанатома и эксперта-криминалиста. Поскольку из лаборатории Миддлберга продолжали поступать токсикологические заключения, касающиеся других пациентов, Райдер, Шафер и их коллеги решили все же положиться на его выводы, сделанные в первых четырех случаях.

Им, однако, не хватало свидетеля, который своими глазами видел, как этим четырем пациентам делали инъекции на седьмом этаже. Фармацевт «Лайфкэр» Стивен Харрис, еще раз опрошенный в декабре, сказал, что видел Поу у каталки, на которой лежал Эмметт Эверетт. Адвокат Харриса неофициально сообщил, что его клиент выдал Поу некое дополнительное количество морфия и мидазолама.

Но все же помощнику генерального прокурора штата Шаферу и специальному агенту Райдер не хватало доказательств, чтобы считать свою работу выполненной. Они и их коллеги в очередной раз опросили всех свидетелей, в том числе ключевых, представлявших «Лайфкэр».

Как помощник прокурора, то есть человек, действующий на стороне обвинения, Шафер заблаговременно подумал о возможности участия своих свидетелей в судебном процессе. Поэтому он старался добиться того, чтобы их показания были достоверными и реалистичными. Это, помимо прочего, подразумевало, что заявления одних свидетелей будут соответствовать заявлениям других.

Со временем он начал подозревать, что при первых опросах не все свидетели были с ними совершенно откровенны. У него произошла стычка с адвокатами «Лайфкэр» после того, как он привел пример неполноты показаний их клиентов. «Шафер, вы не задавали этот вопрос», – заявил один из адвокатов. На начальной стадии расследования свидетели отвечали только на те вопросы, которые им задавались, не проявляя инициативы и не сообщая каких-либо дополнительных сведений. Теперь, когда Шафер и представители корпорации «Лайфкэр» стали больше доверять друг другу, адвокаты советовали своим клиентам рассказывать все, что им было известно. Поэтому во время повторных опросов, когда следователи сфокусировались на смерти Эмметта Эверетта, им удалось получить от свидетелей больше информации, чем те вспомнили или пожелали раскрыть в самом начале.

Новый свидетель, Теренс Штелин, респираторный терапевт «Лайфкэр», сообщил следствию важные и весьма убедительные детали. Он сказал, что разговаривал с Эвереттом, когда пришли волонтеры, чтобы помочь переместить пациентов «Лайфкэр» вниз для эвакуации. «Он позвал меня в свою палату, пожал мне руку и поблагодарил за то, что мы – не лично я, а мы все – для него сделали», – сообщил Штелин. Потом он заявил, что тогда же волонтеры сказали ему, что не собираются нести Эверетта вниз, потому что он слишком тяжелый. «Я не поверил своим ушам, – сказал Штелин, обращаясь к Райдер. – Там рядом с окнами седьмого этажа большая плоская крыша. Они могли разбить окно и спустить Эверетта туда, а уже оттуда перетащить на вертолетную площадку». Штелин не уточнил, а следователи не поинтересовались, предлагал ли он кому-нибудь такой вариант. Зато его спросили, почему, по его мнению, не спустили вниз некоторых других пациентов, чьи габариты были куда меньше, чем у Эверетта. «Потому что это были старые леди, которые либо страдали болезнью Альцгеймера, либо находились в маразме, – пояснил Штелин. – Это были пациенты, которыми можно было пренебречь. То есть те, про которых кто-то решил… – Штелин помолчал. – В общем, что у них все равно слишком низкое качество жизни».

Штелин сказал, что покинул этаж «Лайфкэр» в четверг, 1 сентября. По его словам, он сделал это после того, как некий вооруженный человек в форме, которого он принял за военнослужащего Национальной гвардии, пришел в помещение, где располагались аппараты ИВЛ, и сказал, что все должны покинуть больницу. В месте, где эвакуированных высаживали из лодок, сообщил Штелин, он видел женщину-врача, специалиста по инфекционным заболеваниям, которая заходила в отделение «Лайфкэр» накануне вечером. Он спросил, что, по ее мнению, будет с пациентами, которые остались на седьмом этаже. «Она расплакалась и сказала: «Терри, им собираются помочь отправиться на небо».

Следователи еще раз побеседовали с руководителем оперативного штаба «Лайфкэр» Дианой Робишо, которая к тому времени уже родила ребенка. Она вспомнила, что в четверг утром, 1 сентября 2005 года, вместе со старшим физиотерапевтом Кристи Джонсон пыталась придумать, как вывезти Эверетта из больницы, учитывая его огромный вес.

«Пойдемте поговорим с ним, – сказала в то утро Джонсон, обращаясь к Робишо. – Посмотрим, как он». Женщины прошли в палату № 7307 и спросили Эмметта Эверетта, как он себя чувствует. Он ответил, что у него немного кружится голова. «Может, мне нужен кислород или что-то в этом роде?» – предположил он.

«Но вы уже подключены к кислороду, – сказала Робишо. – И к тому же мы открыли окно». В палате гулял ветер и отчетливо слышался шум, доносящийся снаружи. Женщины и Эмметт поговорили немного о том, что, пожалуй, в помещении действительно слишком шумно.

«Так что, мы уже готовы к эвакуации?» – поинтересовался Эверетт.

«Мы работаем над этим», – ответила ему Робишо.

В то же утро, но немного позже наверх поднялась Анна Поу, и они с Дианой Робишо обсудили перспективы Эверетта в кабинете физиотерапии. К разговору присоединился медбрат, ухаживавший за Эвереттом, Андре Гремийон. Его попросили ввести пациенту большую дозу седативного препарата. Медбрат заплакал и, пятясь, вышел из комнаты.

Райдер, Шафер и их коллеги несколько раз опрашивали Гремийона в самом начале расследования. Во время очередной беседы, которая состоялась уже в конце декабря, Гремийон заявил, что вспомнил, почему его так расстроила просьба сделать инъекцию Эверетту. Недавний разговор с непосредственным руководителем, главной медсестрой Джиной Избелл, освежил его память. Гремийон припомнил, что после своей просьбы ввести Эверетту сильнодействующее лекарство Анна Поу повернулась к нему в кабинете физиотерапии и сказала примерно следующее: «Если то, о чем я говорю, вызывает у вас тяжелое чувство, не делайте этого – иначе воспоминания об этом будут преследовать и мучить вас. Когда я сделала это в первый раз, я тоже была к этому не готова и потом ужасно переживала целых два года».

Выйдя из кабинета, Гремийон прошел мимо Избелл. Та, видя, как сильно он расстроен, попыталась обнять его одной рукой за плечи, но он не остановился и зашагал дальше по коридору в сторону расположенного в небольшой нише сестринского пункта. Затем, дойдя до поворота, ударил кулаком по углу стены, стараясь успокоиться. Андре Гремийон объяснил следователям, что последнее замечание Поу навело его на мысль о том, что «они собирались вколоть мистеру Эверетту что-то такое, что должно было отправить его на тот свет».

И все же Шаферу и Райдер не хватало настоящего очевидца, который мог бы убедительно связать слова Поу и инъекции, сделанные пациентам «Лайфкэр». В январе Шаферу позвонил адвокат «Лайфкэр» и сообщил, что старший физиотерапевт Кристи Джонсон вспомнила нечто важное и хочет сообщить об этом следствию. Шафер связался с Джонсон по телефону в четверг вечером. Когда он рассказал Райдер о том, что узнал, она, в свою очередь, тоже договорилась с Джонсон о беседе. То, что вкратце изложила Шаферу старший физиотерапевт, было настолько важным и обладало таким разоблачительным потенциалом, что Райдер хотела услышать все собственными ушами.

В присутствии Райдер и Шафера Джонсон начала разговор с рассказа о мистере Эверетте. Она заявила, что вместе с Поу подошла ко входу в палату, где лежал Эмметт Эверетт. Правда, Джонсон не могла припомнить, были ли в руке у Поу шприцы. Но она сказала, что никогда прежде не видела, чтобы кто-либо из врачей так нервничал, как Анна Поу в тот момент. По дороге Поу сообщила Кристи Джонсон, что собирается ввести Эверетту нечто такое, что «избавит его от головокружения».

По словам Джонсон, Поу поинтересовалась у нее, что она думает по этому поводу.

«Я не знаю, – ответила Джонсон. – Наверное, вы правы».

Они дошли до палаты № 7307. Рядом в коридоре стояла одна из медсестер Мемориала. «Вы справитесь? – спросила она у Поу. – Может, мне пойти вместе с вами?»

«Нет, я в порядке», – сказала Поу и, шагнув в палату, где лежал Эверетт, закрыла за собой дверь.

Джонсон сообщила еще несколько важных подробностей, о которых раньше не говорила сотрудникам офиса генерального прокурора штата. Например, она своими глазами видела, как Поу набирала жидкость из флаконов в шприцы. Видела она и как Поу и медсестры из Мемориала несли шприцы в руках. Более того, Джонсон сопровождала их к кроватям каждого из пациентов, и даже – что было принципиально важно – в некоторых случаях присутствовала при введении им препаратов. Мало того, она держала некоторых из пациентов за руку и произносила слова молитвы.

Джонсон находилась напротив Поу у кровати Уильды Макманус, когда дочери Уильды Анджеле было приказано покинуть больницу. Она сама проводила Анджелу вниз и заверила, что для ее матери будет сделано все возможное.

По словам Джонсон, Поу, обращаясь к Уильде, сказала: «Я введу вам кое-что, от чего вы почувствуете себя лучше». Это была та же самая фраза, которую, цитируя Поу, воспроизвел в эфире Си-эн-эн Брайант Кинг. Джонсон заявила, что, стоя по другую сторону кровати, не смотрела на Поу и не видела, что именно та сделала с Уильдой Макманус, – вместо этого она, по ее собственным словам, смотрела Уильде в глаза и разговаривала с ней.

«Миссис Макманус, я хочу, чтобы вы знали: с вашей дочерью все в порядке, ее эвакуировали из больницы и с ней все будет хорошо», – вот что Джонсон, если верить ее показаниям, сказала Уильде Макманус.

Семидесятилетняя женщина, которая из-за высокой температуры бредила и время от времени теряла сознание, ничего не сказала в ответ. «Она продолжала бороться за жизнь. Мне пришлось ввести ей тройную дозу», – эти слова, как припомнила Джонсон, Поу сказала ей некоторое время спустя. (Адвокат Анны Поу Рик Симмонс впоследствии решительно отрицал, что его клиентка когда-либо говорила что-то подобное.)

Затем Джонсон вместе с высокой медсестрой из Мемориала вошла в палату № 7305. «Это мисс Хацлер», – сказала Джонсон, подойдя к больной, а затем взяла женщину за руку и произнесла про себя короткую молитву. Она старалась не смотреть, что делала медсестра, но все же видела, как та ввела лекарство другой находившейся в палате пациентке, Роуз Савуа, девяностолетней женщине с тяжелым бронхитом и хроническим заболеванием почек. Одна из медсестер «Лайфкэр» впоследствии заявила, что обе пожилые женщины в то утро были в полном сознании, а их состояние в целом можно было назвать стабильным. «Жжет», – тихо пробормотала Роуз Савуа. Опустив глаза, Джонсон увидела, что рука у пациентки была распухшая.

К полудню все девять пациентов «Лайфкэр», остававшиеся на седьмом этаже, включая Роуз Савуа, были мертвы. Райдер и Шафер наконец получили нужного им свидетеля – более того, очевидца.

Вскоре у них появился еще один – в лице патологоанатома Мемориала Джона Скиннера. Как оказалось, ему и директору лаборатории Дэвиду Хайкампу было что сказать по поводу происходившего на седьмом этаже после того, как Джонсон и ее коллеги из «Лайфкэр» ушли. В четверг днем Скиннер и Хайкамп обходили помещения Мемориала, чтобы проверить, все ли покинули больницу, а также записать имена умерших, указав, где находятся их тела. Несколькими днями раньше глава терапевтического отделения Ричард Дейчман и главный администратор Рене Гу попросили Скиннера фиксировать каждый случай смерти пациентов.

Записи Скиннера и Хайкампа и их воспоминания можно было считать важными уликами, позволяющими как минимум установить время смерти тех, кто предположительно был подвергнут эвтаназии.

На седьмом этаже Скиннер и Хайкамп встретили Анну Поу и медсестру Мэри Жо Д’Амико, которую Хайкамп хорошо знал. Они стояли рядом с одной из пациенток, грузной чернокожей женщиной, лежавшей на кровати в коридоре рядом с сестринским постом. Скиннер и Хайкамп не назвали ее имя, но, судя по местонахождению больной и ее описанию, это, вероятно, была Уильда Макманус. Женщина дышала с большим трудом и, как показалось Скиннеру и Хайкампу, находилась без сознания.

Вид больной и хрип, который она издавала, расстроили Хайкампа. В прошлом году точно так же в течение нескольких часов дышала его мать – а потом умерла. Скиннер объяснил, что такое дыхание называется агональным, и заверил, что у пациентов в подобных случаях мозговая активность настолько низкая, что они не испытывают боли.

Скиннеру показалось, что Поу пыталась поставить женщине капельницу, вводя ей в вену катетер и манипулируя клапаном. А потом, когда у нее ничего не вышло, взяла шприц и попробовала сделать ей укол в бедро.

Скиннер отозвал Поу в сторону, чтобы поговорить с ней с глазу на глаз, так, чтобы его не слышали Хайкамп и медсестра. «Я сказал ей, что пациентка еще жива и что мы должны ее эвакуировать. И еще – что я собираюсь пойти и привести людей, которые помогут нам это сделать. То есть найти кого-нибудь, кто поможет нам ее нести».

Хайкамп вспомнил, что Поу спросила, может ли он или Скиннер сходить на вертолетную площадку и сказать дежурившему там врачу, что есть еще одна больная, которая нуждается в эвакуации. Хайкамп отправился выполнять ее просьбу.

Скиннер же вместе с Поу зашел в палату, где лежала еще одна женщина-афроамериканка. Поу и ей попробовала поставить капельницу, а потом поинтересовалась мнением Скиннера о том, жива ли она. Он ответил, что да, хотя вряд ли долго протянет. На глаза ему попалась картонная коробка, наполненная шприцами, перчатками, дыхательными трубками. Было в ней и несколько невскрытых флаконов с каким-то препаратом. Скиннер вынул один из них из коробки. Это оказался морфий.

Поу сказала, что прежде, чем женщину вынесут в коридор, хочет переговорить с одним из анестезиологов. Они со Скиннером спустились вниз, но встретили там не анестезиолога, а главу хирургического отделения Джона Уолша. Тот впоследствии вспоминал, что Поу села рядом с ним на скамейку и обхватила голову руками. Вид у нее был расстроенный.

«Что случилось?» – спросил Уолш. Поу сказала что-то про умирающего пациента или пациентов, и еще что какие-то люди задают ей какие-то вопросы.

Уолш был знаком с Поу всего год, но относился к ней с симпатией и сочувствовал ей, считая «медиком-неудачником»: он понимал, что ее попытки вылечить своих пациентов зачастую обречены изначально. «Я уверен, вы все сделали правильно, – сказал он. – Это пройдет. Вот увидите, в конце концов все будет хорошо».

Имя Скиннера и описание его внешности всплыли в ноябре, когда Райдер и несколько ее коллег опрашивали медсестру «Лайфкэр» Синди Шатлен. Она сказала, что высокий худощавый светловолосый мужчина-врач, фамилия которого, кажется, Скиннер, появлялся на седьмом этаже в четверг утром. Вместе с ним, по словам Синди, был еще один, невысокий и коренастый. Сама Шатлен в тот момент дежурила: на ее попечении находились остававшиеся на седьмом этаже девять пациентов. Доктор сказал ей, что ситуация очень сложная и возможности эвакуировать тяжелых больных нет. Шатлен припомнила, что он произнес такие слова: «Эти людишки долго не протянут, к тому же в отношении каждого из них имеется решение о непроведении реанимационных мероприятий». Шатлен его поправила, заметив, что по крайней мере одного из больных это не касалось, но, правда, он был очень грузным. Врач заявил, что вертолеты не могут брать на борт пассажиров с таким весом, но это было не так (хотя некоторые вертолеты «Акадианы» были оборудованы носилками, выдерживавшими не больше четырехсот фунтов, вес пациента, о котором шла речь, до этой отметки все же немного недотягивал). «Потом он сказал, – добавила Шатлен, – что то, что должно было произойти, означало, что закон природы восторжествует. Выжить в сложившейся ситуации мог только сильный. Да, и еще он сказал, что, м-м… ну, в общем, что мать-природу неплохо было бы поторопить».

Райдер не стала задавать Скиннеру вопросов по поводу приписываемого ему комментария. Было все же неясно, действительно ли врач, о котором говорила медсестра Синди Шатлен, и есть Джон Скиннер. Несколько лет спустя в одном из интервью Скиннер заявил, что она имела в виду не его. По его словам, он не помнил, чтобы когда-либо разговаривал с медсестрой «Лайфкэр» или делал подобное заявление. Он также отметил, что никогда не назвал бы пациентов «людишками» и не сказал бы, что мать-природу следует поторопить – это было совсем на него не похоже.

Уже после опроса Синди Шатлен Вирджиния Райдер узнала, что личное дело медсестры далеко не безупречно. Незадолго до урагана к ней возникли претензии у совета медсестер, который установил для нее испытательный срок. Внешне Скиннер подходил под описание мужчины, о котором рассказала Шатлен, но он возглавлял больничный комитет по контролю за инфекциями. Шатлен же сказала, что тот врач представился как «доктор Скиннер из Центров по контролю и профилактике заболеваний» – федерального агентства.

В беседах с сотрудниками больницы часто возникали подобные вроде бы мелкие, но на самом деле имевшие большое значение, сводившие с ума расхождения. Видимо, некоторые детали со временем каким-то образом трансформировались в памяти свидетелей. Задача Райдер казалась такой же невыполнимой, как попытка, собрав осколки разбитого зеркала, восстановить отражение, которое в нем когда-то возникало.

* * *

Сьюзан Малдерик догадывалась, о чем следователи из офиса генерального прокурора штата могли поинтересоваться у нее во время опроса, который состоялся в начале января 2006 года. Сьюзан было известно, что другие медики слышали, как она говорила вещи, которые могли показаться подозрительными – или даже стать основанием для предъявления обвинения. Она узнала об этом, прочитав копию секретного запроса на ордер на обыск, полученную адвокатом компании «Тенет» Гарри Розенбергом, – в нем все было изложено достаточно подробно.

Во время беседы невысокая русоволосая женщина-следователь первым делом спросила у Малдерик, о чем та говорила с сотрудниками компании «Лайфкэр» утром в четверг, 1 сентября 2005 года.

«Действительно ли вы сказали им, что в больнице не останется живых пациентов?» – спросила Вирджиния Райдер.

Малдерик подтвердила, что могла это сказать.

«Я уверена, что говорила это десяткам людей», – ответила она. Медики и их родственники боялись, что не смогут выбраться из больницы и так и умрут там. Многие, по словам Малдерик, останавливали ее и спрашивали, вывезут ли когда-нибудь пациентов и их самих из Мемориала в безопасное место, когда это произойдет и каким образом.

«Поэтому я пыталась подбодрить тех, кто со мной заговаривал, и объясняла, что всех так или иначе эвакуируют. Что вывезут всех пациентов, и вообще всех, что мы все выберемся», – сказала Сьюзан. Она сообщила, что считала Анну Поу главной на втором этаже. В четверг утром Малдерик, по ее словам, несколько раз беседовала с Поу.

«О чем именно?» – спросила Райдер.

«М-м-м… один раз я, м-м-м, поинтересовалась у нее, не следует ли дать некоторым пациентам что-то такое, что облегчило бы их состояние. Ну, то есть сняло бы боль, тревожное состояние – они ведь страдали», – сказала Малдерик. По ее словам, Поу с ней согласилась и добавила: «Я не знаю, что им лучше дать». Именно тогда Малдерик, по ее собственному заявлению, пообещала, что попросит доктора Кука побеседовать с Поу. И она сдержала обещание. Но, по ее словам, она не видела, как больным вводили препараты. «Я даже не знаю, сделала ли это Поу, – сказала Малдерик. – Больше я к этой теме не возвращалась».

«Вы обсуждали с кем-нибудь вопрос об эвтаназии пациентов?» – спросила Райдер.

«Именно об эвтаназии? Нет».

«А как насчет разговоров об оказании им паллиативной помощи, которая могла бы привести к их смерти?» После этого вопроса Малдерик заколебалась, и Райдер уточнила: «Я говорю о введении больным обезболивающих лекарств, которые могли не только оказать болеутоляющий эффект, но и ускорить смерть».

«Нет, – ответила Мадерик. – Все мои разговоры с другими людьми касались исключительно паллиативной помощи. То есть речь шла о том, чтобы облегчить состояние больных, а не ускорить их смерть».

Опрос Малдерик показал, что идею введения сильнодействующих препаратов самым тяжелым пациентам в Мемориале в тот злополучный четверг предложила именно она. Правда, она пояснила, что руководствовалась только желанием облегчить их состояние. И привела пример: «Скажем, если пациента мучает тревога, можно ввести ему ативан, чтобы он успокоился». Однако рецепты, изъятые во время обыска в больнице, свидетельствовали о том, что ативан и прочие седативные препараты пациентам в дни урагана и наводнения назначали и раньше – как Поу, так и другие врачи. Так что предположение, что Поу нужен был совет Кука, чтобы прописать подобные лекарства больным, выглядело неубедительным.

Все говорило о том, что Малдерик очень хорошо подготовилась к опросу. Но, по крайней мере, она была компетентна и не отрицала, что входила в число людей, принимавших решения в период стихийного бедствия. Этого нельзя было сказать о «мнимых боссах», как Шафер называл членов руководства больницы. Главный администратор Рене Гу, которого Райдер и еще один следователь опрашивали в ноябре, заявил, что практически ничего не знает о том, что происходило в больнице после урагана, хотя оставался на территории Мемориала в течение всего периода наводнения. Несколько месяцев спустя, во время опроса двух «мнимых боссов» Мемориала – финансового директора Кертиса Доша и главного операционного директора Шона Фаулера – Шафер и Райдер были шокированы, когда те небрежно сообщили, что в Институте онкологии, связанном с Мемориалом надземным переходом, на протяжении всего периода стихийного бедствия работал генератор и подавалось электричество. Оказалось, что члены высшего руководства больницы регулярно ходили туда, чтобы поговорить по телефону и выпить кофе. Так что эти два опроса дали наглядное представление о том, как устроено сознание топ-менеджеров. «Мы там посидели немного и посмотрели телевизор», – как ни в чем не бывало заявил Фаулер. Дош рассказал, как, обнаружив, что в институте есть электричество, сходил в больницу за переносной V-образной телеантенной. «Я чувствовал себя прекрасно: у меня был вентилятор, кресло с откидывающейся спинкой, телевизор, – сказал он. – Потом я пошарил в шкафах и нашел упаковку куриного супа с лапшой». Обнаружив микроволновку, Дош разогрел в ней суп. «И знаете, что я вам скажу: супчик оказался очень вкусным!» – закончил он свой рассказ.

Впрочем, Дош не все съел и выпил сам. Он сделал кофе для медсестер и принес в вестибюль второго этажа несколько вентиляторов, работавших от небольших переносных генераторов. Вентиляторы он установил таким образом, чтобы поток воздуха обдувал пациентов. Следователи, однако, так и не поняли, почему тяжелых больных из Мемориала не переложили на каталки и не перевезли в Институт онкологии, где условия были намного более комфортные (или в салоны легковых машин и пикапов, в которых можно было включить кондиционеры).

Доша незадолго до беседы со следователями назначили временно исполняющим обязанности главного администратора Мемориала – это было сделано перед открытием больницы после ремонта. Разговаривая с Шафером и Райдер, он положительно отозвался о Сьюзан Малдерик, которая, по его словам, не раз выражала тревогу о самых тяжелых пациентах. Малдерик, сообщил Дош, говорила ему, что медперсонал пытается сделать так, чтобы эти больные чувствовали себя как можно более комфортно. Шафер и Райдер не стали на него давить, а сам Дош не сказал, что видел, как кто-то из врачей вводил кому-то из пациентов на втором этаже какое-то лекарство, что он спрашивал главного администратора Гу, известно ли тому о происходящем в больнице, или видел, как плакала главная медсестра.

Собственно, пока Дош как-то раз, придя домой, не обнаружил на крыльце своего дома двух сотрудников телеканала Си-эн-эн, он понятия не имел о том, насколько все серьезно и «какой шум из-за этого поднимется». По крайней мере, именно так он сказал впоследствии. После катастрофы Дош беседовал с Малдерик, но она отрицала, что вела какие-то конкретные разговоры о введении пациентам сильнодействующих препаратов. Сотрудники Мемориала избегали обсуждать между собой или с кем-то еще события утра четверга, 1 сентября, и Дош чувствовал, что так они старались оградить себя от неприятностей. Он задумался о том, могли ли тяжелые пациенты выжить, если бы их эвакуировали. Он также стал задаваться вопросом, имел ли вообще кто-то право решать за них, перенесут они эвакуацию или нет.

Дош был не единственным, кто заметил нежелание сотрудников признать, что в больнице произошло нечто экстраординарное, и обсуждать случившееся. И это вызывало беспокойство не только у него. Медсестры говорили, что такое поведение было обусловлено «кодексом молчания», о котором сотрудники условились сразу же после того, как покинули Мемориал. «Мы решили, что не будем говорить об этом… И, кстати, ничего особенного не произошло» – так объяснила это одна из медсестер. Они, как говорится, поставили фургоны в круг, чтобы никто не пострадал.

Адвокаты компании «Лайфкэр» в конечном итоге посоветовали своим клиентам быть откровенными в беседах со следователями и сообщать даже о тех фактах, о которых они могли не знать, а потому не спрашивали. Однако остальные адвокаты придерживались иной позиции и считали, что не следует идти навстречу представителям следствия в большей степени, чем того требует закон. Адвокат Поу в телефонном разговоре с другим юристом, участвовавшим в деле, заявил, если верить последнему, буквально следующее: «Никто не заинтересован в том, чтобы некоторые вещи вышли наружу».

* * *

Следователи все больше внимания уделяли корпорации, которой принадлежал Мемориал и которая являлась работодателем для большинства его сотрудников и руководства. Что имела в виду Анна Поу, когда якобы говорила Терезе Мендес, что «принято решение» ввести тяжелым больным смертельные дозы сильнодействующих препаратов? Кто за ним стоял? Во время опросов пока еще никто не признал, что был тем самым человеком, который принял это решение.

Явное нежелание адвокатов «Тенет» сотрудничать со следствием, постоянные задержки с их стороны, попытки скрыть от сотрудников офиса генерального прокурора штата материалы, в которых могли содержаться важные улики и доказательства, вызывали у Шафера самые серьезные подозрения. Например, юристы «Тенет» утверждали, что передали следствию копии всех медицинских карт пациентов, имевшихся в распоряжении корпорации. Но Шафер и Райдер считали, что часть из них так и не получили.

«Тенет» также отказалась обеспечить представителям «Лайфкэр» доступ в больницу в первые недели после урагана и наводнения. За это время куда-то исчезли истории болезни некоторых пациентов, серверы и жесткие диски компьютеров, были взломаны ящики в раздевалке для медсестер «Лайфкэр», а их личные вещи кто-то забрал. Корпорация «Лайфкэр» потребовала, чтобы «Тенет» вернула все, что исчезло.

Подозрения Шафера еще больше усилились после того, как свидетели стали намекать, что решение о введении пациентам смертельных доз сильнодействующих лекарств было спущено сверху. Он задался вопросом, могли ли члены руководства «Тенет» быть в курсе происходящего или даже отдать указание о проведении эвтаназии наиболее тяжелым пациентам, а затем в четверг, 1 сентября, побыстрее вывезти из Мемориала сотрудников, чтобы защитить их от толп напуганных и разъяренных горожан. А может, каким бы невероятным это ни казалось, чтобы не платить медперсоналу за лишние сутки работы в экстремальных условиях и сократить расходы на аренду вертолетов? Ведь речь шла о корпорации, которая за год до урагана «Катрина» потратила почти 400 миллионов долларов на досудебное урегулирование исков против своих медиков: оказалось, что врачи одной из больниц «Тенет» назначали пациентам совершенно ненужные процедуры, в том числе делали операции на сердце здоровым людям. Это ясно говорило о том, что корпоративная этика в «Тенет», мягко говоря, была на невысоком уровне.

Райдер хотела отправиться в штаб-квартиру «Тенет» в Далласе и опросить топ-менеджеров компании, но руководство отдела по борьбе с мошенничеством в сфере «Медикэйд» это намерение Райдер не одобрило. Там решили, что делать этого не следует – во всяком случае, пока. Между тем одной из самых полезных бесед, которые Райдер могла бы провести в Далласе, обещала стать беседа со Стивеном Кампанини, директором «Тенет» по связям со средствами массовой информации. Анна Поу позвонила ему через несколько дней после того, как покинула Мемориал, и попросила совета. У них состоялся продолжительный телефонный разговор. Адвокат Поу, Рик Симмонс, обратился с ходатайством в суд, чтобы не дать возможность сотрудникам офиса генерального прокурора штата опросить Кампанини. Адвокат «Тенет» Одри Эндрюс тоже разговаривала по телефону с Поу о том, что произошло в больнице, и при этом не сразу сообщила Анне, что не представляет ее интересы. На этом основании Симмонс настаивал на том, чтобы вся информация, озвученная в этих беседах, считалась конфиденциальной, поскольку это были беседы адвоката с клиентом. По мнению Симмонса, ни Кампанини, ни Эндрюс не имели права ее разглашать и с кем-либо обсуждать.

Помощник генерального прокурора штата Шафер вступил в спор с Симмонсом. Он аргументировал свою позицию тем, что Поу никак не могла подумать, будто адвокат «Тенет» представляет ее интересы. Подтверждением этого служил текст контракта о найме, который Поу подписала за год до урагана. Работая в Мемориале и получая там зарплату в течение всего первого года, Анна Поу формально являлась сотрудником Университета штата Луизиана, а не корпорации «Тенет».

Решение окружного суда не удовлетворило ни одну из сторон, и спор перенесли в Верховный суд штата Луизиана, где его должны были рассмотреть в ускоренном порядке. Адвокаты доктора Джона Тиля и медсестры Шери Ландри потребовали, чтобы Шафер дождался решения суда, прежде чем пытаться выяснить, что им рассказали их клиенты. Поскольку официально обвинение Поу еще не было предъявлено, а также, возможно, по той причине, что обе стороны не хотели привлекать к спору внимание СМИ, ходатайство было озаглавлено максимально нейтрально: «К ВОПРОСУ О НАРУШЕНИЯХ В ХОДЕ РАССЛЕДОВАНИЯ».

Райдер и Шафер хотели опросить не только свидетелей, о которых шла речь в ходатайстве, но и других сотрудников «Тенет», в том числе членов наспех созданного оперативного штаба. А заодно и тех, кто в течение какого-то времени, пока уровень воды поднимался, общался по электронной почте и сотовым телефонам с охваченными паникой медиками Мемориала. Но начальство Шафера считало все это пустой тратой времени. Оно решило, что, поскольку компания подключила к делу своих адвокатов, в случае поездки в Даллас Шаферу и его коллегам, скорее всего, удалось бы побеседовать лишь с юристами. И, кроме того, адвокаты «Тенет» пообещали сотрудничать со следствием и предоставить офису генерального прокурора штата все затребованные материалы.

Сторонний наблюдатель, наверное, мог бы задаться вопросом: не стоят ли за попытками ослабить давление на корпорацию «Тенет» большая политика или интересы влиятельных людей? «Тенет» – крупнейший в нашем штате провайдер медицинских услуг, финансировавший избирательные кампании большинства наших представителей в федеральных органах власти», – заявила пресс-секретарь сенатора от штата Луизиана Мэри Лэндрю. Во всяком случае, именно так процитировало ее в марте издание «Батон-Руж эдвокейт». Эти слова, по всей видимости, должны были убедить корпорацию «Тенет» в том, что в Луизиане ее ценят. В статье также говорилось, что небольшая группа акционеров «Тенет», возглавляемая неким врачом, имевшим личные претензии к корпорации, пытается оказать на нее давление, чтобы заставить пойти на определенные реформы. Задавшиеся этой целью акционеры требовали, чтобы сенатор Лэндрю перечислила на благотворительность 29 тысяч долларов, полученные от «Тенет» на ее предвыборную кампанию. При этом, отмечало издание, группа недовольных держателей акций «Тенет» ссылалась на расследование офисом генерального прокурора штата событий в Мемориале как на свидетельство злоупотреблений в корпорации, а также напоминала об исках, которые подавались против «Тенет», но были урегулированы в досудебном порядке. Акционеры, по данным издания, указывали и на то, что родная тетя Лэндрю получила около миллиона долларов за лоббистскую деятельность в пользу «Тенет». Автор статьи также ссылался на члена руководства «Тенет» Стивена Кампанини, который заявил, что корпорация вовсе не является объектом расследования, и приводил следующую его фразу: «Эвтаназия недопустима ни при каких обстоятельствах».

Пресс-секретарь сенатора подчеркнула, что полученные средства не будут возвращены.

Шафер вырезал статью и прикрепил ее кнопками к стене в своем кабинете. В глубине души он не верил, что сенатор Мэри Лэндрю попросила генерального прокурора Фоти защитить корпорацию «Тенет» от нападок. Однако всякий раз, когда по телевизору передавали новости, подтверждавшие его самые циничные предположения, он чувствовал, что его начинает мутить.

* * *

СМИ продолжали подогревать интерес общественности к этой истории. Репортер Си-эн-эн Дрю Гриффин и продюсер Кэтлин Джонсон буквально по крохам выуживали сведения из всевозможных источников и каждые несколько недель выдавали в эфир все новые материалы, подавая как сенсацию или открытие любую, даже самую незначительную информацию. («Сразу несколько медиков проходят проверку, поскольку к ним возникли вопросы у следователей»; «Доктора Сирила Вехта […] наняли в качестве консультанта».) При этом в репортажи включались фрагменты интервью, уже выходивших в эфир.

Анджела Макманус внимательно следила за теленовостями из своего временного жилища в Батон-Руж за много миль от затопленного родного дома. Она добилась, чтобы ее новый телефонный номер внесли в городской справочник: ей хотелось, чтобы следователи и репортеры имели возможность связаться с ней и поговорить о ее матери Уильде. «Я не знаю, в чем состоит Божья воля, – сказала она в интервью корреспонденту Национального общественного радио Кэрри Кан. – И мне неизвестно, при каких обстоятельствах Он призвал к себе мою мать. В любом случае, если это сделал Он – что ж, ладно. Но если к этому приложил руку человек, смертный, я хочу об этом знать. Чтобы моя семья могла смириться и пережить случившееся, нужна ясность».

Пытаясь найти ответы на не дающие им покоя вопросы, родственники Уильды Макманус наняли юриста. То же самое сделали семьи некоторых других умерших пациентов. Многие родственники написали письма в офис генерального прокурора штата в надежде получить информацию о случившемся в Мемориале. Некоторые пожаловались, что коронер Фрэнк Миньярд проигнорировал их просьбу выдать свидетельство о смерти, необходимое для решения вопроса о наследстве. В тех же случаях, когда свидетельства о смерти все же были получены, в графе «причина смерти» зачастую было написано «расследование не закончено». Это давало возможность страховым компаниям отказывать родственникам умерших в выплатах.

Кэрри Кан в передаче на Национальном общественном радио первой сообщила детали расследования в отношении Анны Поу. Диктор-мужчина зачитал выдержки из октябрьского запроса на обыск в Мемориале, написанного Вирджинией Райдер. Среди них была и такая фраза: «Доктор Поу сообщила им, что было принято решение о введении пациентам «Лайфкэр» смертельных доз сильнодействующих препаратов».

В передаче Кэрри Кан рассказала, что адвоката Рика Симмонса спросили, действительно ли Анна Поу подвергла эвтаназии нескольких пациентов, и он ответил, что «доктор Поу не была замешана ни в каких криминальных действиях».

Реакция на передачу последовала незамедлительно. Группа противников эвтаназии под названием «Еще не мертвые» опубликовала гневное заявление, состоящее, однако, в основном из предположений и домыслов: «У медперсонала была единственная возможность эвакуироваться – сообщить, что в больнице не осталось пациентов, нуждающихся в уходе. Так что дело было не в сострадании и не в милосердии. Это было все равно что выбросить других из шлюпки, чтобы спастись самим».

* * *

Хотя Национальное общественное радио рассказало примерно ту же историю, которую буквально по кусочкам сложила Райдер, она пришла в ярость из-за того, что содержание составленного ею запроса на обыск в больнице, в котором были перечислены имена жертв и свидетелей, просочилось в СМИ. Она была твердо намерена выяснить источник утечки. По словам корреспондента радиостанции, готовившего материал к эфиру, информация якобы была получена от корпорации «Тенет». Райдер знала, что адвокат «Тенет» Гарри Розенберг по решению суда получил копию запроса в октябре. При этом он обязался не разглашать содержащиеся в нем сведения. Райдер отправила ему повестку в суд, где он должен был назвать имена тех, кому раскрыл конфиденциальную информацию. Но затем руководители Райдер приказали ей поумерить пыл и дать задний ход. Возможно, они защищали своего приятеля. А может, утечка произошла в офисе генерального прокурора штата.

* * *

В выходные перед Днем поминовения рабочие натянули белые тенты между автостоянкой на противоположной от Мемориала стороне Клара-стрит и пандусом приемного отделения, наварили раков и устроили праздник для бывших сотрудников больницы. Дымящиеся груды членистоногих разносили на подносах. Гости разрывали раков пополам и с удовольствием высасывали из них аппетитный сок.

Кое-кто из докторов вернулся и уже принимал пациентов в своих кабинетах в Мемориале амбулаторно. «Тенет» объявила о планах вскоре возобновить работу нового хирургического корпуса – того самого, где Анна Поу, Карен Уинн и медсестры реанимационного отделения пытались уснуть в ночь, когда на город обрушился ураган. Но открывать главный корпус пока не планировалось. Несмотря на веселую музыку, лица многих казались удрученными, а кое у кого на глазах даже выступили слезы. Доктор Хорас Бальц счел это мероприятие хорошим поводом для эмоционального прощания. Он пришел, чтобы поприветствовать коллег и объявить о своем решении завершить сорокатрехлетнюю работу в больнице. Из-за смешанного, неоднозначного настроения собравшихся праздник напомнил ему поминки, где принужденное веселье соседствует с трауром. Рядом с собравшимися возвышался главный корпус Мемориала, в окнах которого по-прежнему не горел свет. Он чем-то напоминал исполинского покойника.

Бальц не слышал, чтобы кто-то высказывал предположения о том, что случилось с пациентами после урагана. При этом некоторые из собравшихся в очень жестких выражениях говорили об отсутствовавшем докторе Брайанте Кинге – настолько жестких, что Бальц квалифицировал их высказывания как «словесное линчевание», в основе которого лежали расовые предрассудки. Кинга за его выступление на Си-эн-эн называли человеком, недостойным доверия, не умеющим играть в команде, смутьяном и скандалистом. Кинг, кстати, уехал из штата после того, как его интервью вызвало волну возмущения среди коллег.

Бальц покинул празднество, не попрощавшись и не поблагодарив его устроителей. Через месяц «Тенет» объявила о намерении продать Мемориальный медицинский центр и другие свои больницы в регионе.

* * *

Последний весенний месяц был на исходе, но Райдер и Шаферу мало что удалось добавить к уликам, свидетельствовавшим о виновности Анны Поу в смерти пациентов «Лайфкэр» на седьмом этаже Мемориала, а также о причастности к ней медсестер Шери Ландри и Лори Будо, которые, как они считали, помогали Поу. Следователи несколько раз спрашивали, когда можно будет произвести аресты. «Не сейчас», – отвечали им без каких-либо объяснений.

В июне Шафер получил письмо от адвоката, представлявшего интересы семьи пациента «Лайфкэр» Джона Рассела. Это его Джина Избелл пыталась спасти, вручную проводя вентиляцию легких, пока волонтеры спускали его вниз после того, как в больнице отключилось электричество. Когда он умер, Джина какое-то время постояла у его тела, а затем отвезла его в часовню. Джон Рассел был первым, кого доставили туда после смерти и над кем прочел молитву отец Марси. Адвокат написал Шаферу, потому что прошел уже почти год, а женщина, с которой Рассел состоял в браке сорок два года, и ее дочь ничего не знали об обстоятельствах его смерти. Они получили из офиса коронера свидетельство о смерти, но в нем не было указано, когда именно он умер и по какой причине. «Незадолго до урагана он выглядел довольно бодрым и пребывал в здравом уме, – писал юрист. – Именно тогда, перед ураганом, его родственники виделись с ним в последний раз. Я пытался связаться с офисом коронера в Новом Орлеане, но на мои звонки никто не ответил». В свидетельстве о смерти говорилось, что «расследование не закончено». Именно поэтому в документе не была указана причина смерти. Родственники Джона Рассела забеспокоились и стали думать, что, возможно, генеральный прокурор штата прав, подозревая, что пациентам Мемориала сделали смертельные инъекции.

Стремление людей найти останки близких, погибших в результате катастрофы или стихийного бедствия, было настолько естественным и понятным, что возникло даже особое направление идентификации останков по ДНК. Новые методы использовали данные антропологии, криминалистики, молекулярной биологии, генетики и информатики. Именно они применялись при идентификации костных останков, извлеченных из массовых захоронений в Боснии и Герцеговине, при установлении личностей погибших в результате цунами на пляжах Пхукета в Таиланде, а также – на протяжении многих лет – при идентификации фрагментов останков, обнаруженных в Нью-Йорке на том месте, где до 11 сентября 2001 года стояли башни-близнецы Всемирного торгового центра. Для установления личности Джона Рассела был использован образец ДНК, взятый из его левой берцовой кости. Также были учтены особые приметы – в частности, татуировка на левой руке в виде черепа и скрещенных костей и надписи: «Я был таким, как вы. Вы станете такими, как я».

На поиски тела Рассела у его вдовы ушло три недели, но увидеть его она так и не смогла – слишком далеко зашел процесс разложения. Останки были использованы для установления личности умершего, а затем, через два месяца после урагана, переданы погребальной конторе для похорон. Вдове Рассела, естественно, хотелось больше знать о смерти мужа. Шаферу не было об этом известно, но после урагана на фоне посттравматического стресса женщина перенесла тяжелое нервное расстройство: она все время представляла себе, как ее супруг страдал от жары. Она не знала, что он умер еще до того, как в больнице началось самое страшное – то, о чем впоследствии рассказывали СМИ. Получив письмо, Шафер на следующий же день позвонил адвокату семьи Рассела, а также отдал необходимые распоряжения, чтобы тому отправили копию его истории болезни.

Также в июне Шафер и Райдер встретились с главной медсестрой отделения акушерства и гинекологии Мемориала Марироуз Бернар. Она рассказала об успешном вывозе новорожденных в первый день наводнения, а также сообщила, что организовала двухчасовые смены медсестер для ухода за взрослыми пациентами, находившимися на втором этаже. Она видела, что пациенты мучаются от жары, и лично ввела несколько доз ативана, седативного препарата, одному больному, который явно чувствовал себя плохо и все время кричал: «Мама! Мама!» Марироуз Бернар заявила, что не слышала, чтобы кто-нибудь говорил об эвтаназии, и Райдер и Шафер не стали на нее давить. Бернар также сообщила, что в четверг днем, когда она покидала Мемориал, примерно пятнадцать пациентов, «очень, очень тяжелых, в ужасном состоянии», оставались на втором этаже на попечении врачей Анны Поу и Джона Тиля, а также нескольких медсестер. Она сказала, что покинула больницу на лодке и что ей разрешили взять с собой кота. Марироуз Бернар надеялась найти членов своей семьи, которые пытались уехать за день до этого, но застряли в конференц-центре Нового Орлеана. Но вместо того, чтобы заниматься поисками родных, Марироуз провела ночь на развязке федерального шоссе № 10 чуть ли не в обнимку с другими сотрудниками больницы, сбившимися в тесную группу. «Потому что нашим жизням угрожала опасность», – пояснила Бернар.

У Шафера мелькнуло смутное воспоминание. «У вас, кажется, брал интервью кто-то из журналистов…» – начал он.

Бернар сказала, что дала интервью корреспонденту телеканала «Фокс ньюс». «Она спросила меня: «Почему вы остались в больнице, хотя давно уже могли бы спать в своей кровати? Почему?» И я ответила: «Потому что я – медсестра».

«Значит, вы та, кого я тогда видел по телевизору», – кивнул Шафер.

«Я сказала, что я медсестра, а медсестры именно так и должны поступать».

Бернар оказалась именно той медсестрой, которую Шафер постоянно цитировал после того, как провел некоторое время в Атланте со своей семьей. Он находился там после смерти дочери и увидел интервью Марироуз Бернар по телевизору. Ее слова всколыхнули в душе Шафера воспоминания о матери, преданной своему делу медсестре в белой косынке, которая работала в больницах в 40-е годы. «Да, вы та самая. Теперь я вспомнил. Совершенно точно».

«Мы делали все, что могли», – сказала Бернар. Шафер обошел стол и попросил у адвоката Бернар разрешения обнять ее. Тот сказал, что решать клиенту. Марироуз встала, и они с Шафером крепко обнялись.

* * *

В конце июня произошло важное событие, касавшееся дела, которое Райдер и Шафер пытались выстроить против Поу. В мае Верховный суд штата Луизиана закрыл представителям следствия доступ к любой информации, которой Анна Поу успела поделиться с адвокатом «Тенет» Одри Эндрюс до того момента, как та проинформировала ее, что представляет интересы не ее, а исключительно компании. Однако Шафер и Райдер получили полное право использовать в своих интересах все, что Поу сказала Эндрюс или директору «Тенет» по связям со СМИ после этого. Райдер и Шафер тут же потребовали предоставить им возможность опросить двух упомянутых сотрудников корпорации. «Тенет» дала согласие на их встречу со следователями. Однако адвокат Анны Поу, Рик Симмонс, снова обратился в суд, чтобы этому воспрепятствовать.

Хотя никто не обязывал его это делать, Шафер согласился принять участие в судебных слушаниях, посвященных поискам ответа всего на один вопрос: в какой именно момент, беседуя с Поу, юрист «Тенет» Одри Эндрюс сказала, что не является ее адвокатом. Однако это решение Шафера стало серьезной ошибкой. Его перехитрили. Симмонс использовал слушания для того, чтобы потребовать еще более широких запретительных мер в отношении сказанного Поу. В результате суд первой инстанции 26 июня вынес решение, накладывающее запрет на разглашение и использование обвинением всего, что Анна Поу говорила не только до предупреждения Эндрюс, но и после – если при этом она излагала или упоминала те же факты. Соответственно, под защитой суда оказались все восемь страниц блокнота, исписанные адвокатом «Тенет» Одри Эндрюс во время беседы с Анной Поу.

Шафер собирался от имени офиса генерального прокурора штата подать апелляцию на это решение, но, в любом случае, оно на какое-то время застопорило бы все их усилия, направленные на получение ключевых свидетельств против Поу. По мнению Райдер и Шафера, они скрывались именно в содержании ее разговоров с представителями корпорации «Тенет». И вот теперь, после того как следователи уже прождали несколько месяцев в надежде их заполучить, оказалось, что им, по всей видимости, придется продолжать работу, так и не завладев необходимой им информацией.

Как-то в будний день в июле, примерно в полдень, через несколько недель после решения суда о защите сведений, раскрытых Анной Поу представителям «Тенет», Райдер позвонил шеф и сказал, что аресты Анны Поу, Шери Ландри и Лори Будо могут быть произведены уже на следующей неделе. Выбор времени расстроил Райдер: она собиралась наконец отправиться в Даллас, чтобы опросить одного из чиновников «Тенет», а оттуда планировала лететь в Лас-Вегас, чтобы попытаться сдать экзамен и получить диплом сертифицированного бухгалтера-криминалиста. Один раз ей уже пришлось отложить это важное для нее дело – в прошлом году, когда потребовалось срочно провести обыск в больнице.

У Райдер уже был готов черновик ордера на арест. Она сказала, что могла бы отвезти его в пятницу, перед тем, как уехать из города. Подписать ордер и произвести арест мог и другой специальный агент, пояснила она.

Нет, ответили ей. Генеральный прокурор штата Фоти хочет, чтобы это сделали именно вы.

Райдер сказала, что в таком случае могла бы завезти в суд обоснование для выдачи ордера на арест в пятницу и подписать его еще до своего отъезда, а затем, вылетев из Лас-Вегаса ночным рейсом, вернуться в Новый Орлеан в десять тридцать утра следующего четверга. Тогда, если бы кто-то встретил ее в аэропорту, она могла бы принять участие в проведении ареста. Райдер рассчитывала на договоренность с адвокатом Анны Поу о том, что та формально сдастся, а затем будет отпущен под залог до суда. Это было общепринятой практикой, особенно когда человек, против которого было возбуждено дело, являлся высококвалифицированным специалистом в какой-то сфере и не было оснований подозревать, что он попытается скрыться от правосудия.

«Нельзя подписывать этот ордер за несколько суток до ареста», – заявило начальство.

Райдер это удивило. В конечном итоге руководство дало ей указание подписать ордер в шесть часов вечера в понедельник и провести арест в тот же день после вечерних десятичасовых новостей. Таким образом, Райдер пришлось отменить свои поездки. Видимо, аресты необходимо было провести внезапно. Если бы кому-то из трех подозреваемых удалось скрыться, директор агентства мог заплатить за это своей должностью.

В выходные Райдер взяла под наблюдение Анну Поу, Шери Ландри и Лори Будо.

Глава 9

Анна Поу в конце концов решила снова заняться хирургической практикой. С того момента, когда ее имя в последний раз упоминалось в СМИ, прошло несколько месяцев, а в расследовании, которым занимались сотрудники офиса генерального прокурора штата, судя по всему, не было никаких прорывов, хотя ходили слухи, что вскоре что-то может произойти.

У Джеймса О’Брайанта, пациента, которого Анна Поу лечила до урагана «Катрина», возобновились боли в лицевой части головы. Обследование показало, что под левым глазом у него снова выросла раковая опухоль, которую необходимо было удалить. Джеймс сказал, что вряд ли захочет подвергнуться еще одной сложной операции – или даже серии операций. Глава медицинского факультета Университета штата Луизиана доктор Дэн Нусс был уверен, что сможет убрать сразу всю опухоль, и О’Брайант решил рискнуть. Что же касается Поу, то ей предстояло, работая вместе с Нуссом, заняться восстановлением лица О’Брайанта.

Операция проходила в четверг, 6 июля. Хирурги первым делом стали методично удалять небольшие кусочки тканей и отправлять их на первичный анализ под микроскопом. Они хотели определить, есть ли в них раковые клетки, прежде чем заняться удалением опухоли. Много часов они выщипывали ее отростки – и в итоге выяснили, что опухоль распространилась на костную ткань, примыкавшую к удаленному ранее крупному кровеносному сосуду. Предварительное обследование этого не показало. Получалось, что для того, чтобы убрать опухоль целиком, хирургам необходимо было вскрыть череп О’Брайанта – а этого, по их мнению, пациент мог не перенести. Проведя у операционного стола двадцать часов, они максимально аккуратно закрыли рану, оставив часть опухоли на месте.

После операции в палату О’Брайанта зашла медсестра.

«О боже, – ахнула она, взглянув на пациента. – И что я должна с этим делать?»

«Пожалуйста, ведите себя так, как будто вы, черт возьми, знаете, что нужно делать, – подала голос Бренда, жена Джеймса О’Брайанта. – Он и так до смерти напуган».

В Региональном медицинском центре Девы озера до этого никогда не было пациентов с такими серьезными лицевыми дефектами. Эта больница, расположенная в Батон-Руж, находилась под управлением католического монашеского ордена францисканцев. Поу и ее коллеги из Университета штата Луизиана проводили операцию в этом лечебном учреждении, поскольку новоорлеанские больницы, служившие базой медицинского факультета, еще не открылись после наводнения.

Узнав от Бренды О’Брайант, как медсестры обращались с ее мужем, Анна Поу созвала медперсонал на совещание. Они собрались в кабинете с компьютером, и Поу показала сестрам все процедуры, которым подвергся Джеймс О’Брайант, прежде чем оказаться в его теперешнем состоянии. Она объяснила, почему необходимо тщательно выполнять все ее инструкции, чтобы лицевые ткани пациента зажили.

Поу очень беспокоил процесс восстановления О’Брайанта. По этой причине она расклеила в реанимационном отделении напоминания для ухаживавших за ним медсестер, в которых говорилось, что левую сторону его лица, головы, шеи, а также левое плечо и руку ни в коем случае нельзя подвергать давлению.

Пятница, 14 июля 2006 года

У Дэна Нусса имелись друзья в высших сферах. Через него Анна Поу и ее адвокат Рик Симмонс узнали, что Фоти собирается обнародовать результаты проведенного расследования и они будут неблагоприятными для Поу. Кто-то из офиса генерального прокурора штата позвонил на медицинский факультет Университета штата Луизиана, чтобы выяснить адрес Анны Поу, и это был тревожный знак.

В пятницу днем Симмонс связался по телефону с офисом генерального прокурора штата. «Вы что, собираетесь арестовать мою клиентку?» – прямо спросил он. «Нет, во всяком случае, не сейчас», – не менее откровенно ответил Шафер. «Она может сама сдаться в руки правосудия», – напомнил Симмонс. Они с Шафером уже обсуждали этот вопрос. Симмонс тогда выразил готовность содействовать тому, чтобы события развивались именно таким образом. Факт добровольной сдачи был бы соответствующим образом зафиксирован, и это позволило бы Поу избежать унижения внезапного ареста. Адвокаты Лори Будо и Шери Ландри также заявили, что для их клиенток была бы предпочтительна именно такая процедура. Симмонс полагал, что с представителями обвинения уже достигнута вполне конкретная договоренность на этот счет.

Симмонс попросил Шафера в нужный момент позвонить ему, чтобы он мог лично привезти Поу: адвокат был против того, чтобы его клиентку вели в офис прокурора под конвоем у всех на глазах. Ему также не хотелось, чтобы вокруг собралась целая толпа журналистов и Анну Поу сфотографировали бы закованной в наручники. Шафер заверил Симмонса, что этого не случится.

Рик Симмонс сделал еще несколько телефонных звонков. Он, в частности, связался с Анной Поу и предупредил ее, чтобы она придерживалась своего рабочего графика. Поу собиралась провести несколько дней, включая выходные, у матери в Новом Орлеане. От этих планов ей пришлось отказаться. Тогда она решила съездить в Новый Орлеан и привезти мать в Батон-Руж, преодолев в тот же день семьдесять пять миль обратного пути. В столице штата Поу временно снимала часть дома. В выходные она навещала О’Брайанта в реанимации, беседовала с ухаживавшими за ним медсестрами и утешала Бренду.

Воскресенье, 16 июля 2006 года

Выделенные для проведения ареста оперативные сотрудники в пятницу распечатали карты из Интернета и еще раз проверили рабочие графики объектов слежки. В воскресенье они встретились, чтобы ознакомиться с планом наблюдения. Агенты вели слежку за Анной Поу, Лори Будо и Шери Ландри парами и работали сменами по четыре часа, следуя за объектами от дома до места работы и обратно. Они получили инструкции «не спускать с объектов глаз» и в любой момент времени знать их точное местонахождение. Это было связано с тем, что в понедельник всех троих планировалось арестовать.

Сотовый телефон Анны Поу зазвонил вечером в воскресенье. Это была Бренда О’Брайант. Она звонила насчет своего мужа. За несколько часов до этого какой-то врач-практикант потянул за, как ему показалось, нитку от шва: он решил, что ее нужно удалить. На самом деле он оторвал часть струпа, но Джеймсу это, похоже, никак не повредило. Вскоре после этого небольшого происшествия его, как и планировалось, выписали, и супруги поехали домой. Они жили в двух часах езды от Батон-Руж, в небольшом городке Богалуса, в свое время выросшем вокруг бумажной фабрики на берегу Перл-ривер неподалеку от границы Луизианы и Миссисипи. В 1995 году на предприятии произошла авария, и из-за утечки химикатов пострадали тысячи жителей Богалусы. Жители подали иск в суд, и разбирательство по этому делу закончилось всего за несколько месяцев до урагана «Катрина». Бренда считала, что оранжевое облако, висевшее над городом несколько дней, и спровоцировало появление раковой опухоли у ее мужа Джеймса.

Примерно в семь тридцать вечера Бренда заметила на лице супруга кровь и позвонила Анне Поу. Та посоветовала ей положить на кровоточащее место что-нибудь холодное и везти мужа в ближайший пункт неотложной помощи. Когда Бренда добралась до него и снова позвонила Поу, Анна попросила ее передать трубку врачу. Сначала доктор отказывался говорить с Поу, но Бренда настаивала, и тот в конце концов согласился. Поу попросила его проверить несколько вещей. Когда доктор вернул телефон Бренде, вид у него был недовольный.

Поу оставалась на линии даже тогда, когда охранник стал выпроваживать Бренду из помещении пункта неотложной помощи, где, согласно установленным администрацией правилам, было запрещено пользоваться мобильной связью. «Я должна знать, что происходит», – сказала Анна Поу.

Кровотечение у Джеймса остановилось. Если бы оно началось снова, это стало бы катастрофой. Поу предупредила Бренду, что та должна проследить, чтобы врачи пункта неотложной помощи понаблюдали за состоянием Джеймса как минимум в течение часа. Затем, по словам Поу, его следовало доставить обратно в медицинский центр Девы озера – либо на автомобиле О’Брайантов, либо в машине «Скорой помощи». «Я ничего не могу ни сказать, ни сделать, пока его не осмотрю, – твердо заявила Поу. – Вы должны вернуть его в больницу».

Боли у Джеймса усилились. Он начал молиться вслух. А потом из раны на его лице хлынула кровь. Чтобы остановить кровотечение, врач пункта неотложной помощи наложил ему шов. Это вроде бы подействовало, но Поу все еще не решалась дать Бренде добро на перевозку Джеймса в Батон-Руж. Она опасалась, что кровь может скапливаться в какой-то полости. В этом случае у пациента возникла бы гематома, давление внутри которой нарастало бы с каждой минутой.

Джеймс пожаловался, что боль еще больше усилилась. Врач, похоже, ему не поверил. Он держался так, словно Джеймс был наркоманом, пытающимся разжиться запрещенными веществами. А потом лицо Джеймса словно взорвалось. Медики запихнули его в автомобиль «Скорой помощи». Кровотечение было таким сильным, что им пришлось по дороге в Батон-Руж дважды делать ему переливание.

Поу тем временем подготовила операционную. Она позвонила своему шефу Дэну Нуссу и сказала, что, несмотря на то что был вечер воскресенья, ему придется приехать в больницу. Пришли хирургические сестры, вымыли руки и надели стерильные халаты и перчатки. Операция длилась всю ночь.

* * *

В тот же вечер генеральный прокурор штата Луизиана Фоти связался по интеркому со следователями и оперативниками, чтобы еще раз обговорить детали запланированного на понедельник ареста. Один из сотрудников предложил переквалифицировать обвинения с убийства второй степени на первую. Преднамеренное убийство человека старше шестидесяти пяти лет или нескольких человек любого возраста по закону штата Луизиана было более серьезным преступлением, чем то, что собирались инкриминировалось Анне Поу и помогавшим ей медсестрам.

«Нет!» – почти выкрикнула директор по информации Крис Вартелл. Идея обвинить в убийстве первой степени медиков, работавших во время урагана «Катрина» и последующего наводнения, показалась ей безумием. Уже то, что против них было начато расследование по подозрению в убийстве второй степени, вызвало поток гневных писем. К тому же убийство второй степени в Луизиане могло караться пожизненным заключением в тюрьме строгого режима без права на досрочное освобождение. Так что разница по сути была лишь в том, что за убийство первой степени обвинение могло потребовать смертного приговора.

Кто-то из юристов, принимавших участие в дискуссии, предложил снизить тяжесть обвинения до убийства по неосторожности. В таких случаях, если преступление было совершено под влиянием внезапного «эмоционального потрясения» и потери обвиняемым контроля над своими действиями, которые были кем-то спровоцированы, или же если у обвиняемого не было намерения убивать, максимальным наказанием было сорокалетнее тюремное заключение. Так или иначе, в большинстве оказались сторонники того, чтобы предъявить подозреваемым обвинение в убийстве второй степени.

Вартелл чувствовала, что решение отправить агентов арестовать трех женщин-медиков было ужасной идеей с точки зрения пиара. Она дала генеральному прокурору штата Фоти несколько советов, как избежать внимания к арестам со стороны СМИ. Другими словами – как сделать так, чтобы телевизионщики не засняли женщин в наручниках, идущих в сопровождении агентов, и не показали эти кадры в пяти- и десятичасовых вечерних выпусках новостей. Она также попросила Фоти не торопиться и обсудить с ней вопросы, которые ему могли задать на последующей пресс-конференции. Однако Фоти рекомендациям Вартелл не последовал.

Помощнику генерального прокурора штата Шаферу и спецагенту Райдер идея внезапных арестов тоже не понравилась. Их организация входила в обязанности Райдер, и Шафер прекрасно знал, что его коллега вовсе не горела желанием защелкнуть наручники на запястьях подозреваемых. Шафер тоже считал, что этого делать не стоит. Он предельно ясно, лаконично и весьма эмоционально изложил свою позицию. Процедура добровольной сдачи обвиняемого в руки правосудия была совершенно обычной и применялась практически каждый день. Шаферу даже в голову не приходило, что задержание медиков могло быть произведено в какой-то другой форме. Он знал, что адвокаты обвиняемых ждали момента, когда им дадут возможность доставить своих клиентов в офис прокурора и документально зафиксировать, что они сдались по собственной инициативе. Более того, он пообещал адвокатам, что свяжется с ними, если их клиентов решат арестовать, а на юге джентльмены не нарушают своего слова. Но решение по этому вопросу принимал Фоти. Возможно, после тридцати лет работы в должности шерифа ему хотелось использовать это дело, чтобы заработать репутацию жесткого генерального прокурора штата.

Ночью накануне предстоящего задержания Райдер не могла заснуть, думая о том, правильно ли то, что она должна была сделать на следующий день. В какой бы форме все ни происходило – в виде добровольной сдачи или внезапного ареста, – это навсегда меняло жизнь подозреваемых. Впрочем, в данном случае свидетельства, достаточные для ходатайства об арестах, были получены еще несколько месяцев назад. И вот пришло время, когда правосудие должно было сказать свое слово.

Что касается Шафера, то он не испытывал угрызений совести из-за своего участия в уголовном преследовании этих женщин. С учетом того, что ему было известно о событиях в Мемориале, он знал, что поступает правильно.

Понедельник, 17 июля 2006 года

Анна Поу и Дэн Нусс успешно устранили лицевой дефект Джеймса О’Брайанта после длившейся всю ночь операции и сделали ему еще одно переливание крови. Поу попыталась успокоить Бренду, которая была в ярости из-за действий доктора пункта неотложной помощи, создавшего ее мужу серьезные дополнительные проблемы. «Он не виноват в том, что началось кровотечение, – сказала Поу. – Гематома могла образоваться и сама собой». По ее словам, если бы супруги не заехали в пункт неотложной помощи, все могло бы случиться в машине по дороге в Батон-Руж. «И тогда ваш муж вполне мог бы умереть, – убеждала ее Поу. – Все на свете происходит не просто так. Будем считать, что это сам Бог направил вас туда, и именно там вы должны были оказаться в тот момент».

Когда Джеймса после ночной операции поместили в отделение интенсивной терапии, Поу поехала в другую больницу, где также работала. Она не поспала ни минуты, а ведь ей предстояла еще одна длительная операция.

* * *

В тот день Райдер отправилась в Новый Орлеан, имея при себе ордера на арест Анны Поу, Шери Ландри и Лори Будо, а также аффидавит – документ, обосновывающий выдачу ордеров.

Аффидавит составила сама Райдер. В нем в сжатом виде был изложен состав преступлений, инкриминируемых подозреваемым, а также наиболее убедительные из собранных Райдер и ее коллегами свидетельских показаний и улик. В основном это были выдержки из протоколов опросов четырех основных свидетелей со стороны «Лайфкэр»: Дианы Робишо, Терезы Мендес, Кристи Джонсон и Стивена Харриса. Они слышали, как Сьюзан Малдерик говорила, что самые тяжелые пациенты «Лайфкэр» не перенесут эвакуацию, что медики Мемориала «не оставят в больнице ни одного живого пациента» и что сотрудникам «Лайфкэр» необходимо переговорить с доктором Поу. Как следовало из их показаний, Анна Поу, поднявшись на седьмой этаж, заявила Терезе Мендес, что пациентам будет введена «смертельная доза» сильнодействующих препаратов, а персоналу «Лайфкэр» необходимо покинуть больницу. При этом Поу сообщили, что один из пациентов, о которых шла речь, находился в сознании, но его вес составлял 380 фунтов. Поу предложила сделать инъекцию препаратов и ему, но сотрудники «Лайфкэр» высказались против. Стивен Харрис передал Анне Поу морфий, версед, а также шприцы и все остальное, что было необходимо для уколов. Кристи Джонсон проводила Поу и двух сопровождавших ее медсестер Мемориала в палаты пациентов. Потом на ее глазах медсестра (позже выяснилось, что это была Лори Будо) сделала инъекцию Роуз Савуа, которая сказала: «Жжет». В аффидавите также было указано, что впоследствии в тканях четырех пациентов были обнаружены следы морфия и мидазолама. Этими четырьмя пациентами были Эмметт Эверетт, Роуз Савуа и еще двое больных из отделения «Лайфкэр», результаты токсикологической экспертизы по которым стали известны первыми (данные анализировал патологоанатом Сирил Вехт). Айрита Уотсон, восьмидесятидевятилетняя женщина, страдавшая деменцией, была госпитализирована с гангреной пальцев ног. Холлису Элфорду, шестидесятишестилетнему мужчине, много лет назад была диагностирована шизофрения. В отделение «Лайфкэр» он попал с тяжелым инфекционным поражением крови. Вехт пришел к выводу, что все четверо скончались в результате введения им смертельных доз сильнодействующих лекарств. Судья уголовного суда Калвин Джонсон задал Райдер несколько вопросов, а затем подписал ордера на арест. Это произошло примерно в шесть часов вечера. В ордерах говорилось, что трое женщин-медиков подозреваются в совершении четырех убийств второй степени, то есть в намеренном лишении жизни четырех пациентов Мемориала.

Райдер вручила ордера на арест медсестер Шери Ландри и Лори Будо агентам, руководящим проведением операции в Новом Орлеане, а сама отправилась в Батон-Руж и примерно в восемь тридцать вечера встретилась с другой группой агентов в торговом центре в миле от дома, где проживала Анна Поу, чтобы окончательно согласовать все детали.

Райдер и остальные агенты подъехали к дому Поу около десяти часов вечера. Райдер подошла к двери вместе с коллегой-мужчиной. На ней был бронежилет, на ремне висела кобура с пистолетом, оттягивая вниз пояс брюк. За последние месяцы Райдер заметно похудела из-за обилия работы и проблем в личной жизни, но у нее просто не было времени на покупку новой одежды.

Коллега Райдер постучал в дверь, и через несколько секунд из-за нее раздался женский голос: хозяйка спрашивала, кто пришел. Затем дверь открылась, и на пороге появилась Анна Поу – босая, в мятой хирургической пижаме.

Райдер на всякий случай снова представилась: со времени их последней встречи, когда Райдер осматривала помещения больницы, прошло семь месяцев, так что Поу вполне могла ее не узнать. Агенты сообщили женщине, что она арестована, и вошли в дом. Кроме Поу, там никого не было. Оперативники поинтересовались, есть ли у нее оружие, и ощупали ее блузу и брюки. Поу попросила разрешения переодеться. Райдер согласилась и вместе с арестованной и еще одной агентом-женщиной прошла в спальню. Они внимательно наблюдали за тем, как Поу, невысокая, крепко сбитая, зайдя в ванную комнату, переоделась, почистила зубы и воспользовалась дезодорантом.

«А что будет с моими пациентами?» – спросила арестованная и объяснила оперативникам, что не может немедленно покинуть дом, потому что ей должны доставить результаты лабораторных исследований. Райдер поинтересовалась, кто из врачей заменял Поу в периоды ее отсутствия, и, получив ответ, позволила ей позвонить коллеге. «Я не могу вам рассказать, что происходит», – ответила Анна на вопрос, который тот ей, разумеется, задал. Затем она попросила его проверить уровень кальция у одного из больных и дала ему еще несколько указаний. «И, пожалуйста, отмените все операции, которые у меня назначены на эту неделю».

Поу попросили снять все ювелирные украшения, а из документов разрешили взять с собой только водительские права. Она ответила, что ювелирных украшений не носит, а права лежат в ее сумочке. Райдер предупредила Поу, чтобы она не пыталась сунуть в сумочку руку и что-нибудь оттуда достать. Та, раскрыв и перевернув сумочку, высыпала ее содержимое на стол. Райдер, взглянув на вывалившиеся из сумочки предметы, взяла бумажник Поу.

Затем Райдер зачитала Поу ее права. Арестованная поставила личную подпись – «Анна Мария Поу» – на бланке, удостоверяющем, что она ясно понимает, в чем именно эти права состоят. Потом, отвечая на вопрос, готова ли она разговаривать с правоохранителями без присутствия адвоката, проставила свои инициалы над словом «нет». После этого Райдер надела на Поу наручники. При этом, прежде чем окончательно их защелкнуть, она, как ее учили в полицейской академии, убедилась, что между металлическими браслетами и запястьями Поу можно было просунуть два пальца.

Райдер усадила Поу на заднее сиденье машины, придержав ее голову, чтобы арестованная не ударилась о крышу автомобиля. Затем с помощью одного из коллег пристегнула арестованную ремнем безопасности. После этого Райдер села за руль и тронула автомобиль с места. Следом за ней покатила машина с остальными агентами.

Преодолев тридцать миль, они подъехали к зданию окружной тюрьмы, которая находилась на восточной окраине Батон-Руж, в местечке под названием Скотландвилль. Райдер сообщила Поу, что ее зарегистрируют как лицо, скрывающееся от правосудия. У Поу, чей брат находился в федеральном розыске, это сообщение вызвало беспокойство. Райдер объяснила ей, что это вовсе не значит, что ее будут считать беглым преступником. Это означало всего лишь, что пока она будет находиться в тюрьме, расположенной в восточной части города Батон-Руж, а ордер на ее арест был подписан в суде другого прихода.

В тюрьме Анну Поу зарегистрировали, сфотографировали и взяли у нее отпечатки пальцев. Когда эти процедуры закончились, было около половины одиннадцатого вечера. На фото Поу смотрела прямо в объектив. Глаза ее были широко открыты, брови удивленно приподняты, губы плотно сжаты, а их уголки опущены вниз. От этого выражение ее лица напоминало выражение ребенка, удивленного незаслуженным наказанием. Всем своим видом она показывала, что шокирована и возмущена. Она словно бы обвиняла тех, кто ее арестовал, в вопиющей несправедливости. Глядя в объектив, она как будто спрашивала: Как вы могли?

* * *

На ее руках, которыми она совсем недавно делала сложную хирургическую операцию, снова защелкнули наручники, соединив их цепью с металлическим кольцом, закрепленным у нее на поясе. Райдер и агент-мужчина сопроводили ее обратно к автомобилю. Агент спросил, хорошо ли она себя чувствует, и предложил ей бутылку с водой, предварительно ее открыв. Анна Поу с некоторым удивлением поняла, что может пить, несмотря на наручники и цепь.

Она была благодарна правоохранителям за подобные мелочи, которые на самом деле были важны. За воду, за то, что ей не сковали руки за спиной во время поездки на расстояние в девяносто миль. «Не думаю, что вам было бы комфортно всю дорогу сидеть, держа руки за спиной», – сказал один из сопровождавших ее офицеров.

В дороге Поу тихонько молилась. Она просила Бога помочь ей и ее семье преодолеть обрушившееся на них несчастье. Агенты вели себя вежливо и предупредительно. Они еще несколько раз поинтересовались, хорошо ли арестованная себя чувствует. Один из них, переговорив с кем-то из коллег по телефону, сказал Анне Поу, что ее адвокат, Рик Симмонс, уведомлен о ее аресте и встретит их в новоорлеанской тюрьме.

Арестованная и агенты прибыли на место около полуночи. Анне Поу потребовалось посетить туалет, но даже это ей не позволили сделать без сопровождения. Вместе с ней отправилась невысокая женщина-агент с темно-русыми волосами. Закончив, Поу была вынуждена попросить ее о помощи. Вирджиния Райдер помогла ей натянуть брюки от хирургической пижамы.

Рик Симмонс еще не приехал. Поу снова зарегистрировали. Она была шокирована, прочитав то, что было от руки написано в бланке: «СОВЕРШЕНИЕ ЧЕТЫРЕХ УБИЙСТВ ВТОРОЙ СТЕПЕНИ». Ее заставили сесть, чтобы еще раз сфотографировать в ярком, резком свете потолочного светильника. На этом фото Анна Поу смотрела куда-то вдаль, а не в объектив камеры. Помощник генерального прокурора штата Артур Шафер предложил ей свой телефон, чтобы она могла позвонить. Сначала она связалась с матерью, затем – со своим мужем Винсентом. Шафер решил не помещать ее в камеру предварительного заключения вместе с другими арестантами. Анна Поу подписала гарантийное письмо на 100 тысяч долларов. После этого ей вручили повестку, требующую, чтобы она к четвергу вернулась в тюрьму с этой суммой и паспортом. Приехал Симмонс, и Поу, обязавшуюся выполнить оговоренное в повестке условие, освободили через сорок пять минут после регистрации. Это произошло после полуночи во вторник, 18 июля.

Поу решила остаться в Новом Орлеане, в доме матери. После ареста ее мать посоветовала ей положиться на волю Иисуса и надеяться на счастливый исход. Муж Анны Поу, Винс Панепинто, сказал ей, что его глубоко потрясло случившееся и он очень за нее переживает. «Я видел, как много ты работала и скольким ты жертвовала – не только ради пациентов, но и ради всех остальных, – сказал он (об этом сама Поу несколько позже рассказала репортеру Джули Селфо). – Мне очень больно от того, что из всех твоих коллег это произошло именно с тобой». На следующее утро после ареста Поу к ней приехали две ее подруги. Они подарили ей медальон в виде миниатюрной серебряной копии Скоропослушницы – статуи Девы Марии, которая была изготовлена во Франции и перевезена в женский монастырь ордена святой Урсулы в Новом Орлеане в начале XIX века. Молитвы, обращенные к Скоропослушнице, пояснили подруги, должны привести к скорым переменам к лучшему. Они посоветовали Поу надеть медальон и никогда его не снимать. И еще всегда помнить о силе своей семьи.

Вторник, 18 июля 2006 года

Собираясь на пресс-конференцию, которая должна была состояться в полдень в Батон-Руж, в офисе генерального прокурора штата, Вирджиния Райдер надела легкий летний костюм. Войдя в зал, она встала, скрестив руки перед собой, среди своих рослых коллег-мужчин. В помещении стоял приглушенный гул голосов: журналисты уже собрались и негромко переговаривались между собой. Вошел Шафер и остановился позади Райдер. На нем была спортивная рубашка с короткими рукавами и эмблемой офиса прокурора на левой стороне груди в виде так называемого «луизианского сапога». Шафер оказался единственным в зале мужчиной, на котором не было темного костюма и галстука. Он всю ночь провел в Новом Орлеане, чтобы проконтролировать процесс регистрации арестованных и удостовериться в правильности заполнения документов, и, вернувшись в Батон-Руж, сразу же отправился на пресс-конференцию.

На окруженном флагами подиуме с гербом штата Луизиана был установлен целый лес микрофонов. Сотрудники пресс-службы офиса генерального прокурора штата раздали собравшимся копии ордеров на арест в темно-синих папках и попросили репортеров вписать свои имена в список присутствующих.

Генеральный прокурор штата Чарльз Фоти, немолодой мужчина с седыми волосами, прошел мимо Райдер и, освещаемый вспышками камер, под щелканье затворов фотоаппаратуры поднялся на подиум. «Добрый день», – поприветствовал он собравшихся и начал говорить, не глядя в лежащие перед ним бумаги и медленно обводя глазами помещение.

«Мемориальный медицинский центр – это больница в Новом Орлеане, – сказал генеральный прокурор. – Большая больница, и она существует уже давно. На ее территории есть еще одна больница, которая называется «Лейксайд». Там, в «Лейксайд», лежат очень тяжелые пациенты».

«В «Лайфкэр», – поправила генерального прокурора его пресс-секретарь Крис Вартелл. Фоти умолк, обернулся и уставился на нее сквозь очки без оправы. «Лайфкэр», – повторила Вартелл. Фоти наклонил голову, чтобы лучше слышать, и Крис Вартелл произнесла в третий раз, уже немного громче: «Лайфкэр».

«Да, там были очень тяжелые пациенты, – продолжил генеральный прокурор, не желая признать свою ошибку. – По некоторым утверждениям, этих больных убили, сделав им смертельные инъекции».

Фоти заглянул в лежащие перед ним бумаги и объявил о произведенных накануне вечером арестах Анны Поу и двух медсестер, Шери Ландри и Лори Будо, которым было предъявлено обвинение в осуществлении четырех убийств второй степени. «Термин «осуществление» в данном случае означает, что арестованные принимали непосредственное участие в совершении преступления или же помогали его совершить», – сказал генеральный прокурор штата, пояснив, впрочем, что пока не вполне ясно, кто именно колол пациентам морфий и «маздолом» (так он назвал мидазолам, или версед). Подняв вверх два пальца, Фоти с нажимом произнес: «Каждый из этих препаратов может убить вас, но если их ввести одновременно, этот смертоносный коктейль гарантированно вызывает смерть». Чтобы еще больше усилить эффект от сказанного, Фоти сделал паузу и несколько секунд молчал и смотрел в зал, многозначительно мигая.

Репортеры увидели в этих словах яркую цитату, которая в сжатом виде точно передавала суть выступления Фоти и в то же время привлекала к себе внимание. Проблема, однако, состояла в том, что любой человек, имеющий хотя бы начальную медицинскую подготовку, легко мог увидеть в них если не ложь, то по крайней мере передергивание фактов. Одновременное введение двух лекарств, о которых шла речь, действительно могло оказаться для пациента фатальным, но при умеренной дозировке и соблюдении осторожности их вполне можно было использовать, чтобы облегчить состояние больного, не подвергая его жизнь опасности.

«Мы считаем, что арестованные, будучи медиками-профессионалами, злоупотребили своими правами и полномочиями», – заявил Фоти. При этом он особо подчеркнул, что эти подозрения нисколько не распространяются на других врачей и медсестер Мемориала, которые добросовестно и самоотверженно ухаживали за пациентами в чрезвычайно сложной обстановке. А вот трое арестованных – совсем иное дело. «Мы говорим о людях, которые решили выступить в роли Бога».

Генеральный прокурор штата не забыл пояснить, почему он и его подчиненные потратили столько сил на расследование дела о смерти пациентов Мемориала: «Нам доверено следить за тем, чтобы жизнь наших пожилых граждан, наших детей и тех людей, которые нуждаются в помощи, была безопасной».

«За тех, чьи голоса порой могут быть не слышны, будем говорить мы», – так завершил Фоти свое выступление. Он персонально поблагодарил нескольких сотрудников своего офиса, включая непосредственно занимавшуюся делом Мемориала Вирджинию Райдер.

После этого генеральный прокурор ответил на вопросы. Он попросил журналистов говорить громче, поскольку незадолго до этого простудился и из-за насморка у него заложило уши. Когда какая-то женщина-репортер, задавая вопрос, употребила слово «эвтаназия», Фоти перебил ее.

«Это не эвтаназия, а самое настоящее убийство, – сказал он, тем не менее оговорившись, что это должно быть доказано в суде. – У нас есть основания полагать, что это было убийство». Тем не менее многие журналисты все же процитировали первоначальные эмоциональные слова Фоти, не упомянув о сделанной им оговорке.

Фоти особо подчеркнул, что подозреваемые ввели пациентам смертельные дозы препаратов в то время, когда эвакуация больных с помощью вертолетов и лодок находилась в самой активной фазе. «В это время многие люди покидали больницу, – сказал он и картинным жестом вытянул руки вперед. – Разве мы все не заслуживаем того, чтобы любая возможность спасти нашу жизнь была использована?»

Генпрокурор предупредил, что арестованным женщинам могут быть предъявлены и другие обвинения. «И вообще, это дело еще далеко не закончено. Расследование в отношении других медиков продолжается. Я вполне допускаю, что будут еще аресты», – подытожил Фоти.

«Я хочу сказать, что все это – лишь утверждение. Любой гражданин в соответствии с Конституцией имеет право на справедливый суд и до тех пор считается невиновным», – заявил окружной прокурор Эдди Джордан. Теперь, когда подозреваемые были арестованы, их уголовное преследование становилось его прерогативой – и, если он собирался оставить обвинение в убийстве второй степени без изменений, большого жюри.

«От души благодарю вас. Я очень ценю вашу снисходительность», – заключил Фоти, покидая подиум через тридцать минут после начала пресс-конференции.

* * *

Немного позже в тот же день Рик Симмонс уселся за стол перед несколько меньшей, но тоже внушительной гроздью микрофонов в своем офисе в многоэтажном здании на окраине Нового Орлеана. Хотя на Анну Поу и двух медсестер не надевали наручники прилюдно и не вели их в «браслетах» к машине сквозь толпу журналистов, Симмонс тем не менее обвинил Фоти в том, что тот превратил арест в мероприятие для прессы в надежде поднять свой рейтинг. «Было бы лучше, если бы правоохранители с таким же рвением патрулировали улицы Нового Орлеана», – язвительно заметил адвокат.

Симмонс также подчеркнул, что Анне Поу все еще не были предъявлены официальные обвинения, а полномочия ее уголовного преследования находятся в руках окружного прокурора Эдди Джордана. «Мистер Джордан ответил согласием на мою просьбу о встрече, чтобы я мог представить свидетельские показания и улики в пользу моей подзащитной», – объявил Симмонс. Он отметил, что это было необычно, но и само дело являлось далеко не рядовым. «Разумеется, я намерен попытаться отговорить мистера Эдди Джордана от каких-либо действий против моей клиентки», – добавил адвокат. Он помахал в воздухе копией ходатайства об аресте. «Это просто листок бумаги с домыслами, – сказал Симмонс. – И, как и у любого листка бумаги, у него две стороны».

Затем он наклонился вперед, оперся локтями о стол и приблизил лицо к микрофонам. «Здесь не было мотива, – произнес он и покачал головой. – А значит, не было и убийства». После этого адвокат заговорил о тяжелой ситуации в Мемориале во время урагана и последующего наводнения, которая ухудшалась день ото дня.

«Вы так говорите, словно в больнице сложились какие-то чрезвычайные, совершенно невыносимые условия», – заметил один из журналистов.

«О, несомненно, так и было. Более чем невыносимые. Я думаю, их можно сравнить с круговой обороной во время боевых действий».

Симмонс рассказал, что двадцать пациентов «Лайфкэр» преклонного возраста незадолго до урагана были переведены из больницы Чалметт в приходе Сент-Бернард в Мемориальный медицинский центр, потому что тот находился на возвышенности. В результате в больнице оказалось одновременно большое количество тяжелых больных, к тому же находившихся под воздействием, как он сказал, «стресса в результате перемещения». «Это опасное явление, которое возникает, когда пациентов преклонного возраста перевозят с места на место. В результате они оказываются дезориентированными, и это создает множество дополнительных проблем – не говоря уже о том, что обостряет имеющиеся у них заболевания. И так далее, и так далее». В качестве доказательства своих слов Симмонс привел тот факт, что «многие» – именно так он выразился – пожилые пациенты, которых вывезли из Мемориала, впоследствии скончались (позже, во время другой пресс-конференции, Симмонс уточнил, что их было по меньшей мере шестеро).

Некоторых репортеров слова Симмонса заинтересовали. Другие попытались сделать из услышанного какие-то выводы.

«Вы хотите сказать, что ваша подзащитная невиновна?» – поинтересовался один из журналистов.

«Да. Несомненно. Абсолютно».

«Получается, что если убийства не было, значит, имела место эвтаназия?»

На этот вопрос Симмонс отвечать отказался. «В данном случае состав преступления отсутствует. Вообще-то я не люблю использовать подобные термины, которые широко используются другими: слишком уж часто они звучат, когда речь идет о смерти людей по самым разным причинам. Но все же еще раз подчеркну: состава преступления нет».

«Пациентам действительно ввели морфий и другие препараты?»

«Для того, чтобы ответить, мне нужно тщательно изучить факты, содержащиеся в обосновании выдачи ордера на арест. – Адвокат покачал головой. – В нужный момент и при соответствующих обстоятельствах защита представит свою версию того, что произошло. Это все, что я могу сказать на данный момент».

«А кого вы обвиняете? По-вашему, ваших подзащитных бросило государство?»

«Да. Если вы проанализируете события, которые происходили в Мемориале в те злополучные среду и четверг, станет ясно, что штат Луизиана бросил больницы и другие лечебные учреждения на произвол судьбы, – произнес Симмонс с выражением брезгливого отвращения на лице. – Где были, чем занимались власти штата Луизиана первого сентября? Во всяком случае, они не решали проблемы Мемориального медицинского центра, это я могу вам сказать совершенно точно!»

Затем Симмонс выступил в поддержку компании «Тенет», с юристами которой активно сотрудничал. Он сказал, что корпорация принимала участие в спасении пациентов Мемориала, а власти штата – нет.

* * *

Многим приходила в голову мысль о том, что события в Мемориале связаны с множество других нарушений, помимо тех, которые были сформулированы в обвинении против фигурантов дела, – даже если их и трудно было облечь в юридическую форму. Единоличные решения на грани самоуправства принимались медиками больницы на фоне огромного количества других сбоев в деятельности медучреждения. На протяжении одиннадцати месяцев после урагана правительственные агентства, частные организации и журналисты выдавали обзоры, доклады и репортажи, в которых анализировали все произошедшее. Были выявлены грубые ошибки, неверные действия или халатность практически на всех уровнях управления и во всех системах Мемориального медцентра. Все это напоминало 20-е годы прошлого века, когда предупреждения игнорировались, необходимое финансирование не осуществлялось, а предложения о помощи отвергались. Правда, на этот раз некоторые представители власти все же хотя бы отчасти признали собственную вину в том, что произошло.

Почему город оказался затоплен? Из-за сильного урагана, который привел к разрушению защитных дамб и дренажных систем. Но прежде всего потому, что эти системы вокруг Нового Орлеана – а контроль за их состоянием после разливов Миссисипи в 1927 году постепенно все в большей степени переходил к федеральным властям и инженерным войскам армии США – были в удручающем состоянии и вполне ожидаемо не выдержали напора стихии. Неспособность или нежелание содержать их в порядке дали краткосрочную финансовую экономию, но в итоге привели к ужасающим последствиям.

Почему более тысячи человек, в том числе пациенты лечебных учреждений, малоимущие и пожилые люди, погибли в Новом Орлеане непосредственно во время стихийного бедствия? И почему уже после урагана многие (их число так и не удалось установить точно) продолжали страдать и умерли из-за того, что им перестали оказывать медицинскую помощь? Причин тому множество. Слишком поздно отданный мэром приказ об эвакуации. Отсутствие необходимого количества автобусов и водителей, чтобы вывезти из города людей, не имеющих собственных автомобилей. Упорное нежелание покинуть Новый Орлеан со стороны многих людей, способных сделать это самостоятельно. Плохая координация спасательных мероприятий. Путаница и неразбериха, а также бюрократические игры в кабинетах власти на разных уровнях. Плохая связь, а порой и полное ее отсутствие из-за технической несовместимости используемых систем. А также то, что многие больницы и дома престарелых не были эвакуированы еще до урагана. Не были вложены деньги в создание в них резервных систем электро- и водоснабжения, достаточно качественных и надежных, чтобы продолжительное время работать в условиях чрезвычайной ситуации. Еще одним фактором стали страхи перед возможными вспышками насилия и беспорядков, которые привели к приостановлению спасательных операций. При этом довольно скоро стало ясно, что эти опасения были чрезмерными и не соответствовали действительности. Тем не менее эти страхи во многом усугубили случившуюся трагедию – например, когда те, в чьи обязанности входила борьба с последствиями удара стихии, получали инструкции оставить свой пост из соображений собственной безопасности, как медики, работавшие на стадионе «Супердоум». «Большинства самых ужасных преступений, о которых сообщалось в то время, на самом деле не было», – написали в своем расследовании репортеры газеты «Таймс-Пикаюн», получившие, как и ряд их коллег, Пулитцеровскую премию.

Хотя в городе действительно было совершено несколько убийств и других насильственных преступлений, слух о бандах убийц и «зомби», который пустил местный телеканал и который через операторов спасательных лодок дошел до обитателей Мемориала, позже был назван безосновательным. Что же касается время от времени возникавшей в городе стрельбы, то она, скорее всего, велась не по спасателям, как утверждали некоторые. Вероятнее всего, новоорлеанцы, находившиеся в отчаянном положении, хотели выстрелами в воздух дать о себе знать спасателям, как-то привлечь их внимание.

Расследуя слухи об обстрелах спасателей, журналисты начали вскрывать реальные и весьма тревожные свидетельства нападений белых линчевателей на безоружных афрокамериканцев после урагана, случаев полицейского произвола, подозрительных перестрелок, а также попыток замять эти происшествия.

Что же касается неспособности властей адекватно реагировать на разразившийся кризис, в ее основе лежало отсутствие у них целостного восприятия ситуации – то есть объективного и полного представления о том, что именно происходило и как следовало действовать в сложившейся обстановке. И это при многолетних опасениях, что события могли пойти именно по такому сценарию. Об этом, в частности, написала «Таймс-Пикаюн». Не случайно аналогичная модель была положена в основу учений «Ураган «Пэм».

Все эти глобальные слабости и несовершенства наложились друг на друга в Мемориале, создав картину «конца света в отдельно взятом медучреждении», когда одновременно отказало все: и инфраструктура, и техника, и люди. И все же и в такой ситуации были отмечены случаи настоящего героизма.

Сценарий, по которому разворачивались события, был хорошо знаком всем, кто так или иначе изучал опыт чрезвычайных ситуаций. Инфраструктурные системы в подобных случаях подводили всегда, а реакция официальных властей неизменно была слишком медленной. Особенно много проблем возникало в вопросах координации и связи. Американцам пришлось признать, что многое из происходившего в других странах распространялось и на них тоже. Но увидеть воочию, что дело обстоит именно так, для многих из них стало настоящим шоком.

Вопросы жизни и смерти в первые часы стихийного бедствия обычно решались в зависимости от того, как были к нему подготовлены власти и население, от наличия необходимых ресурсов, а также от умения граждан, имеющих возможность спастись самостоятельно, помочь самим себе и тем, кто находился рядом. Лучше всего проявили себя те, кто не тратил время на пассивное ожидание помощи. В конечном итоге в ситуациях, когда целые инфраструктуры и системы борьбы с чрезвычайными ситуациями рушились или не действовали, самым важным краткосрочным положительным фактором становились действия рядовых граждан.

* * *

Целый поток электронных сообщений и телефонных звонков в поддержку Поу хлынул к ней домой и в офис Симмонса. Арест трех женщин-медиков произошел уже после вечерних выпусков новостей, но на следующий день это событие получило широкое освещение в СМИ Нового Орлеана, США и, пожалуй, всего мира. Газетные статьи сопровождались черно-белыми снимками арестованных, вызывавшими жалость и сочувствие. Телеканал Си-эн-эн пустил в эфир почти всю пресс-конференцию генерального прокурора Луизианы. Оживленная дискуссия развернулась на сайте местной газеты «Таймс-Пикаюн». Авторы большинства комментариев были на стороне медиков.

«Уверен, что, если бы я находился в такой ужасной больнице при температуре более 100 градусов[6], страдая от боли, я бы тоже предпочел, чтобы меня отключили», – написал некий Тимоти из Лулинга, штат Луизиана.

«У меня есть один вопрос к членам семей тех пациентов, которые умерли в Мемориале (сейчас, я уверен, они судятся с больницей). Где же находились вы? Вас явно не было рядом с вашими обожаемыми близкими в этой больнице, отрезанной от мира наводнением», – возмущался медбрат Марк из Метейри, штат Луизиана.

А вот выдержка из поста некоего А. из Нового Орлеана, пожелавшего остаться неизвестным: «Вместо того, чтобы арестовывать трех женщин-медиков за якобы совершенное ими убийство, нам следовало бы судить представителей властей – местных, на уровне штата и федеральных – за те ужасные события, которые произошли».

Дж. Найсис из Нового Орлеана пошел еще дальше: «Наслаждайтесь видеозаписями вашей пресс-конференции и работой фотооператоров, мистер Фоти. Но я вспомню об этом, когда вы решите переизбраться в следующий раз».

Впрочем, не все участники обсуждения сочувствовали Поу и медсестрам. Вот, например, выдержка из поста Д. М. Эдвардса из Марреро, который, по его словам, тоже работал в одной из больниц Нового Орлеана во время урагана и наводнения: «Наша главная цель состоит в том, чтобы помогать пациентам, а не убивать их, если нам показалось, что так для них будет лучше».

Настоящие дебаты развернулись в медицинском блоге «КевинМД»:

А что им было делать – оставить их страдать, чтобы они умерли в мучениях?

Кто вы такие, чтобы за меня решать, достаточно ли сильно ли я страдаю и можно ли отправить меня на тот свет без моего согласия или разрешения?

Как дипломированная медсестра я поддерживаю доктора Поу. Мне часто приходилось видеть и слышать, как врачи отдавали указание ввести пациенту большую дозу сильнодействующих препаратов, которые должны были привести к их смерти. Доктор Поу приняла правильное решение, дав больным возможность уйти из жизни с достоинством, вместо того чтобы продлевать их мучения.

Страшно видеть, что многие профессиональные медики наделили сами себя правом убивать пациентов, если чем-то расстроены.

«Не кажется ли вам, что любой из нас мог принять неверное или сомнительное решение, страдая от голода, жажды и недосыпа?» – такой вопрос задал человек, представившийся врачом из Канзас-Сити.

Двое родственников Поу выступили на телеканале Си-эн-эн в ее защиту, представив ее и двух помогавших ей медсестер как героинь. В частности, сестра Поу, Пегги Перино, заявила, что Анна почти ничего не рассказывала ей о случившемся в больнице. В то же время, добавила Перино, ее знакомая медсестра, работающая в Мемориале, считала Поу замечательным человеком и была убеждена, что никто не справился бы с тем, что происходило в больнице, лучше, чем она. «Она полностью взяла ситуацию под контроль, – сказала знакомая Пегги Перино, имея в виду Анну. – Она отдавала приказы, и ее слушались».

* * *

После ареста Поу и двух медсестер доктору Эвину Куку, ушедшему на покой пульмонологу, который еще недавно занимал должность главного врача Мемориала, позвонил его адвокат. Он сказал, чтобы Кук ни при каких обстоятельствах ничего не сообщал следователям добровольно. За шесть дней до ареста Анны Поу, Шери Ландри и Лори Будо Вирджиния Райдер, приехав к Куку домой, вручила ему повестку, согласно которой он должен был прибыть в офис генерального прокурора штата для опроса. Шафер ждал Вирджинию в машине.

Кук сказал своему адвокату: «Что ж, я буду рад съездить. Я смогу рассказать, что видел».

Юрист Кука был одним из самых известных в Новом Орлеане адвокатов по уголовным делам. Его наняла корпорации «Тенет». Он сообщил представителям офиса генерального прокурора, что его подзащитный намерен прибегнуть к Пятой поправке и, если его вызовут для опроса, не станет раскрывать никакую информацию.

Кук сожалел о том, что его адвокат занял такую позицию. Ему хотелось обрисовать картину происходившего, объяснить, насколько тяжелой была ситуация в больнице, рассказать, что даже врачи не были уверены, что им удастся выйти из этой переделки живыми, а у больных шансов на благополучный исход было еще меньше. Словом, ему хотелось дать понять, что в Мемориале все пребывали в отчаянии.

Реакция адвоката поразила Кука:

«Ради бога, никогда не говорите ничего подобного! Обвинение ухватится за это и в суде будет утверждать, что духовно сломленные люди принимали решения, продиктованные отчаянием. И тогда вам конец!»

Адвокат категорически настаивал, чтобы Кук не давал никаких показаний по собственной инициативе, держался в тени и вообще ни с кем не говорил о событиях в Мемориале. По мнению юриста, Куку не следовало беседовать с представителями следствия даже из желания заступиться за Поу и двух медсестер. «Что бы вы ни сказали, это ничего не даст, – убеждал он Кука. – Арестованным это в любом случае никак не поможет». Адвокат также дал понять, что, если к Куку придут журналисты, он и с ними не должен беседовать.

Разговор с адвокатом вызвал у Кука ощущение собственной никчемности. Но ему хотелось помочь арестованным – Поу и двум медсестрам! Ведь и его вполне могли арестовать. Кук был уверен, что этого не произошло только потому, что медсестры, помогавшие ему ускорить смерть Дженни Бёрджесс, не выдали его сотрудникам офиса прокурора.

Юрист Кука говорил всем, кто хотел побеседовать с его подзащитным, что тот будет рад дать свидетельские показания большому жюри во время судебного процесса. Но даже Куку было известно, что никакой прокурор не поставит свидетеля перед большим жюри, если заранее не знает, что его показания действительно будут полезны стороне обвинения.

* * *

Когда терапевт Хорас Бальц, собираясь на работу, увидел на экране телевизора черно-белые фото Шери Ландри и Лори Будо, он ничком рухнул на кровать. Мысль о том, что, пока он спал, их арестовали, была для него мучительной. Бальц обожал их, считал настоящими профессионалами и знал, что, работая в ночные смены, они заботились о его пациентах в реанимационном отделении в высшей степени тщательно и квалифицированно. Особенно жалко ему было Лори Будо, чья мать, по его мнению, была настоящим образцом медсестры.

Бальц позвонил ей и сказал, что готов, если возникнет такая необходимость, выступить свидетелем защиты и рассказать о личности обвиняемых. Затем ему позвонила еще одна медсестра, работавшая в Мемориале, и спросила, не сможет ли он представлять медсестер больницы в общении с прессой. Бальц согласился при условии, что медсестры, чье общее мнение он должен был выражать, гарантируют ему, что они ни в чем не обманывали представителей властей. Некоторые сотрудники «Лайфкэр», которые, по их собственному признанию, своей пассивностью поспособствовали тому, что пациентам седьмого этажа были введены смертельные дозы сильнодействующих препаратов, не стали делать вид, что ничего не помнят. Вместо этого они откровенно рассказали правоохранителям все, что им было известно. То же самое, по мнению Бальца, должны были сделать медсестры, которые так или иначе принимали участие в том, что произошло. «О, доктор Бальц, мы не можем этого сделать», – сказала позвонившая ему медсестра, видимо потому, что услуги адвокатов для них оплачивала корпорация «Тенет».

Бальц почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он вспомнил кое-какие детали разговора, случайно подслушанного им в четверг, 1 сентября 2005 года: «Самым трудным для нас будет убедить медсестер…» Неужели обладатель того настойчивого мужского голоса, произнесшего эти слова, вынашивал страшный замысел и собирался осуществить его в стенах больницы? Неужели девушки – именно так Бальц воспринимал медсестер средних лет, которых давно знал и уважал, – поддались на уговоры и совершили грех, подобно Еве, искушенной дьяволом в садах Эдема?

* * *

Арест Поу очень расстроил доктора Дэна Нусса, непосредственного руководителя Анны в Университете штата Луизиана. Нусс всегда относился к ней с симпатией и ее арест расценил как грязный политический трюк генерального прокурора штата. Самого Нусса во время урагана и наводнения в Мемориале, естественно, не было, да и потом Поу мало что рассказывала ему о событиях в больнице. Но это не имело значения. Дэн Нусс был уверен, что достаточно хорошо знает Поу, и считал ее преданным своему делу специалистом, безукоризненно соблюдающим принципы врачебной этики. Нусс не верил, что она могла сделать что-то, способное причинить вред больным или кому-то еще.

То же самое Нусс думал и об арестованных медсестрах, бок о бок с которыми в свое время проработал много лет. Обвинение трех хорошо знакомых ему женщин в том, что они грубо нарушили закон и убили больных людей, по его мнению, противоречило их личностям и всей их предыдущей жизни. Тех, кто пытался их в чем-то обвинить, Нусс считал просто завистниками, уступавшими им в способностях и профессионализме. Именно по этой причине, думал Нусс, эти завистники, коллеги арестованных, были несогласны с решениями, принимавшимися в чрезвычайной ситуации, и в конечном итоге вырыли топор войны и пошли еще дальше. Одним словом, Дэн Нусс полностью поддерживал Поу, Ландри и Будо.

Когда стало известно об аресте Поу, Нусс буквально утонул в телефонных звонках с предложениями помощи от бывших коллег Анны и даже совершенно незнакомых ей людей. Они тоже выражали возмущение арестом и не верили, что три профессиональных медика, поклявшихся спасать жизни людей, сломались под давлением обстоятельств и вступили в сговор, чтобы убить самых тяжелых больных.

В последующие дни у Нусса созрело несколько предложений, которые он неоднократно обсуждал с адвокатом Поу Симмонсом. Нусс считал, что ему следует использовать свое положение главы медицинского факультета Университета штата Луизиана, чтобы создать общественное движение в поддержку Поу. В свободное от работы время он, используя возможности университета, занялся организацией фонда по сбору средств на ее юридическую защиту.

«Одна из наших хороших друзей и самых уважаемых коллег, доктор Анна Мария Поу, срочно нуждается в вашей помощи», – написал он в призыве о создании задуманной им организации. Он также описал, как Поу, «мучимая голодом и недостатком сна», героически трудилась, чтобы помочь пациентам Мемориала во время и после урагана «Катрина», несмотря на то что «условия в больнице были совершенно ужасающими».

Проявляя огромное самопожертвование, она не допустила большого количества смертей, и во многом именно ее заслуга в том, что жизни многих больных в конечном счете были спасены.

По всей видимости, несколько сотрудников больницы не могли понять, почему люди умирали в таком количестве. Некоторые из этих сотрудников по незнанию сделали заявления, в которых обвинили доктора Поу и других медиков в злоупотреблении болеутоляющими наркосодержащими препаратами, и в этих заявлениях прозвучало даже слово «эвтаназия». Это привлекло внимание журналистов, которые стали освещать эту тему заведомо неправильно, стараясь сделать из нее сенсацию.

Дэн Нусс исходил из того, что именно новостные репортажи запустили механизм прокурорского расследования. Он был совершенно уверен, что Поу в конце концов будет полностью оправдана. Но при этом ее защита, не покрытая страховкой на случай судебного преследования, должна была обойтись весьма недешево.

В результате всего вышеописанного профессиональная и личная репутация Анны Поу, а также ее личные активы подвергаются существенным рискам. Следует помнить, что такое может случиться с каждым из нас, кто окажется на своем посту в момент удара стихии.

Нусс предложил желающим делать взносы в Фонд защиты Анны Поу и направлять их на счет возглавляемого им факультета. Его секретари не поленились в свое свободное время заняться рассылкой писем по обычной и электронной почте. За неделю фонду удалось собрать порядка 30 тысяч долларов.

Деньги фонда предполагалось использовать как для защиты Анны Поу в суде, так и для отстаивания ее репутации. Первым делом усилия были направлены на то, чтобы привлечь внимание к безупречному имиджу Поу. Тем, кто хотел оказать ей поддержку, следовало использовать все возможности, чтобы рассказать о наиболее выигрышных моментах ее карьеры и создать у общественности представления о ней как о замечательном человеке. Все это должно было так или иначе воздействовать на сотрудников офиса генерального прокурора и членов большого жюри, по возможности создав у них впечатление, будто обвинения в адрес Поу – это просто какая-то нелепость. Кроме того, таким образом планировалось косвенно нанести ущерб репутации генерального прокурора штата и одновременно подвергнуть жесткой критике репортеров, которые занимались расследованием обстоятельств, связанных с якобы имевшими место убийствами.

Вскоре среди влиятельных людей Нового Орлеана стало неприличным говорить о событиях в Мемориале так, словно там действительно убили пациентов. Вопрос о том, правильно или неправильно было то, что сделали обвиняемые, больше не стоял. Представители высших слоев общества словно бы пришли к соглашению, что того, что вменялось в вину трем сотрудницам Мемориала, попросту не было. Был сформирован некий неформальный консенсус, суть которого состояла в следующем: обвинения в том, что пациентам ввели большие дозы сильнодействующих препаратов, в результате чего они умерли, попросту безосновательны, а предположения о каком-либо умысле – тем более.

За дело Анны Поу взялись партнеры новоорлеанского пиар-агентства «Бойерман – Миллер – Фицджералд» («Сила, чтобы кричать; мудрость, чтобы шептать»). Грег Бойерман был высоким загорелым мужчиной. Он много лет проработал представителем крупной нефтяной компании и являлся видным деятелем Республиканской партии в штате Луизиана. Во время урагана «Катрина» и наводнения он в качестве волонтера находился в другой местной больнице, отрезанной от окружающего мира, – Медицинском центре имени Линди Боггс, также принадлежавшем корпорации «Тенет». Его коллега и партнер Вирджиния Миллер говорила потенциальным клиентам, что один из главных девизов для успешного преодоления кризисов – «Держи все под контролем!». Для Анны Поу в тот момент данный девиз означал, что она должна была избегать появления на публике – несмотря на целую лавину просьб о встрече со стороны представителей средств массовой информации, которые хотели услышать ее версию случившегося.

Медсестры, работавшие вместе с Будо и Ландри, тоже создали фонд их поддержки. Это удалось сделать благодаря помощи одного из родственников Шери Ландри, который был юристом. Шери была не замужем и из-за наводнения потеряла почти все свое имущество. К тому же она содержала свою пожилую мать. Агенты офиса прокурора арестовали ее прямо на работе в одной из местных больниц, а Будо – дома, на глазах мужа и двух детей-подростков.

Обе медсестры всего через несколько недель собирались вновь приступить к работе в Мемориале – в отремонтированном хирургическом отделении, которое вот-вот должно было открыться. Представители корпорации «Тенет» после ареста сообщили женщинам, что корпорация в их услугах больше не нуждается, хоть и оплатит расходы на их защиту.

«Тенет» также опубликовала заявление, в котором сняла с себя ответственность за преступления, которые якобы были совершены на территории Мемориала. «Мы оказали генеральному прокурору штата Луизиана помощь во всех аспектах расследования, – говорилось в документе. – Если в итоге выяснится, что арестованные доктор и две медсестры в самом деле совершили преступления, в которых их обвиняют, то это было сделано ими без ведома, одобрения или согласования с больницей или с представителями ее медицинского руководства».

Всего за несколько часов до пресс-конференции Фоти «Тенет» объявила о том, что намерена продать Мемориал местной некоммерческой больничной сети и что сделка находится в стадии согласования уже несколько месяцев. Средства от продажи Мемориала и нескольких других новоорлеанских лечебных учреждений (в общей сложности 56,8 миллиона долларов) корпорация «Тенет» намеревалась направить на выплату почти миллиарда отступных в рамках досудебного соглашения по искам о взимании с клиентов излишних денег за страхование в системе «Медикэр» – как в Луизиане, так и в других штатах. Представители «Тенет» также сообщили, что страховщики согласились выплатить корпорации 340 миллионов компенсации за ущерб, нанесенный пяти продаваемым лечебным учреждениям ураганом «Катрина».

Медсестры Мемориала восприняли новость об аресте Шери Ландри и Лори Будо с болью и недоверием. В их довольно тесном мирке начал распространяться страх. У многих невольно возник вопрос: кто станет следующей жертвой охоты на ведьм? Медсестры собирались вместе, обменивались электронными письмами, списками телефонов, пытались разыскать врачей и членов руководства больницы, которые готовы были бы выступить перед журналистами. Они искали контакты в высших сферах, в том числе среди топ-менеджмента нефтяных компаний, которые распоряжались огромными деньгами и имели большой опыт в урегулировании кризисов.

Медсестра реанимационного отделения Кэти Грин начала действовать сразу же после того, как ей позвонила дочь Лори Будо и сообщила об арестах. Грин была серьезно напугана, более того, случившееся с ее подругами повергло ее саму в состояние паники. Она собрала других медсестер. «С этим надо что-то делать», – заявила Кэти. По ее словам, Фоти по сути выступил против всех медсестер, которые работали в больнице во время урагана и наводнения. А где же, спрашивается, были его вертолеты и лодки, когда им так нужна была помощь?

Грин по поручению Будо встретилась с ее юристом Эдди Кастэном. Адвокат по уголовным делам… Все это казалось невероятным. Кэти Грин сидела перед ним и смотрела ему в глаза. Она спросила Кастэна, имеет ли он представление о том, чьи интересы представляет. «Поймите, это не просто люди, это великие люди. Честное слово, я за всю свою жизнь не смогу стать такой прекрасной медсестрой, как они».

Большинство других медсестер к тому времени уже потеряли желание общаться с прессой и уклонялись от контактов с журналистами, но не Грин. Она давала интервью одно за другим, нисколько не боясь, что ее отзывы об арестованных коллегах покажутся чересчур восторженными: «Они, безусловно, лучшие медсестры из всех, которыми располагает наша медицина. Если бы моя дочь во время урагана оказалась в больнице и нуждалась в уходе, я бы доверила заботу о ней именно им. И если бы моя дочь умерла, я никогда не сказала бы им, что они что-то сделали не так, никогда».

Те, кто поддерживал арестованных медсестер, создали специальный интернет-сайт. На главной странице они разместили комментарии, в которых говорилось об образцовых карьерах Ландри и Будо, а также о тех ужасах, которые пришлось пережить медикам, находившимся в Мемориале во время урагана и наводнения. Разумеется, во многих материалах рассказывалось о самоотверженности, проявленной Шери Ландри и Лори Будо во время работы в экстремальной ситуации.

«Трагедия состояла в том, что вертолеты и лодки, участвовавшие в спасательной операции, прибыли слишком поздно, к тому же их явно не хватало, чтобы спасти всех пациентов. И именно В ЭТОМ состоит преступление, которое было совершено в больнице, – говорилось на главной странице сайта. – Пожалуйста, присоединяйтесь к нам, к тем, кто любит и поддерживает Шери и Лори. Они не преступницы, они героини, выдержавшие настоящий бой!»

* * *

Одним из врачей, явно не входивших в команду поддержки, был Сирил Вехт, известный патологоанатом из Питсбурга, – результаты проведенной им экспертизы и стали основанием для арестов. Примерно через месяц после них, в августе, в один из воскресных вечеров Вирджиния Райдер встретила Вехта в аэропорту и отвезла его на встречу с коронером прихода Орлеан Фрэнком Миньярдом. Встреча продолжалась три дня.

Вехт прибыл в Луизиану для того, чтобы помочь Миньярду определить причины подозрительных смертей пациентов Мемориала и «Лайфкэр». Миньярд в обмен пообещал скрасить его пребывание в Новом Орлеане с помощью вина и устриц. Следует отметить, что Миньярд решился обратиться за помощью к Вехту, несмотря на то что патологоанатом ожидал разбирательства в федеральном суде по обвинению в коррупции, предъявленному ему за несколько месяцев до этого (позже все эти обвинения были сняты). Возможно, отчасти из-за этого пятна на репутации Вехта Миньярд пригласил на встречу и последующую вечеринку с устрицами еще одного видного патологоанатома-криминалиста, доктора Майкла Бейдена.

Мужчины собрались в понедельник утром в новом офисе Миньярда – он находился в пустовавшем на тот момент агентстве ритуальных услуг Родса. Это было одноэтажное бетонное здание, по соседству с которым располагались несколько таунхаусов и магазин париков. Прежний офис Миньярда в подвале здания уголовного суда штата сильно пострадал в результате наводнения, и его еще не успели отремонтировать.

Важность встречи была очевидна. Представлять сторону обвинения в деле Мемориала должен был не генеральный прокурор штата Фоти, а окружной прокурор Джордан. А он ясно дал понять, что ему, прежде чем передать дело на рассмотрение большого жюри для вынесения обвинения, необходимо получить четкое заключение специалистов о причинах смерти пациентов Мемориала, которое обеспечило бы обвинительный вердикт. До этого момента Миньярд и его помощники не меняли формулировки в официальных свидетельствах о смерти – в большинстве случаев там стояли галочки напротив слов «расследование не завершено» или, кое-где, «несчастный случай». Были и такие, в которых имелась пометка: «Смерть, вызванная ураганом «Катрина».

Эксперты расселись за большим столом и приступили к изучению материалов. Райдер и две медсестры, привлеченные к работе по делу отделом по борьбе с мошенничеством в сфере «Медикейд», подготовили графики и таблицы, в которых была подробно изложена информация о том, какие именно препараты были обнаружены в тканях каждого из тел и в каком количестве. К собравшимся присоединился Роберт Миддлберг, директор токсикологической лаборатории в Пенсильвании, где исследовались образцы тканей. Он представил полученные им результаты.

Поу, Будо и Ландри были арестованы по подозрению в причастности к смерти четырех человек. Но остатки морфия или мидазолама, либо сразу обоих препаратов, были обнаружены в тканях двадцати трех из более чем сорока пациентов Мемориала и «Лайфкэр», умерших в период стихийного бедствия. Миддлберг проводил исследования по тысячам дел, и концентрация препаратов в телах пациентов показалась ему чересчур высокой. Это заставило его задуматься: слишком уж цифры выделялись на фоне остальных.

И все же токсикологическое исследование тканей умерших не давало столь однозначных результатов, как, скажем, исследование крови живых больных. То, что тела долгое время пролежали на жаре, вполне могло повлиять на концентрацию интересовавших экспертов веществ. Миддлберг посоветовал своим коллегам внимательно изучить историю болезни каждого из умерших и сопоставить записи в ней с цифрами, полученными из лаборатории. Группа экспертов погрузилась в чтение медицинских карт.

Им нужно было ответить на целый ряд вопросов. Например: можно ли трактовать результаты лабораторного исследования таким образом, что пациенты получили одну массированную дозу препаратов незадолго до смерти, или же лекарства вводились им регулярно и в результате попросту накопились в тканях, что и привело к их высокой концентрации? А что можно сказать в этом смысле о пробах пациентов, страдавших болезнями печени и почек, из-за чего вывод определенных препаратов значительно замедлялся? Можно ли сказать, что введение комбинации двух препаратов, морфия и мидазолама, было противопоказано больным, имевшим подобные проблемы? Следует ли считать, что большие дозы упомянутых препаратов, которые, как известно, угнетают дыхательную функцию, опасны для пациентов, не подключенных к аппаратам искусственной вентиляции легких? За какое время указанные препараты радикально снижают частоту дыхания и кровяное давление и соответствуют ли эти данные времени смерти в тех случаях, когда оно известно?

Сначала эксперты внимательнейшим образом изучили все документы, касающиеся «мисс Элис» Хацлер, девяностолетней пациентки «Лайфкэр», которую лечили от пневмонии. Морфий и мидазолам были обнаружены в тканях ее печени, мозга и мышц. Но эти препараты, если судить по медицинской карте, которую перестали вести всего за несколько часов до смерти больной, официально зафиксированной патологоанатомом Скиннером в четверг, 1 сентября, пациентке не прописывались. Еще в среду днем она чувствовала себя «сравнительно неплохо», а в ночь со среды на четверг медсестры не обозначили в медкарте никаких жалоб на боль или дискомфорт, которые требовали бы введения сильнодействующих препаратов.

Хацлер была одной из девяти пациентов «Лайфкэр», тела которых обнаружили на седьмом этаже Мемориала и которым были введены либо сразу два препарата – морфий и мидазолам, либо один из них. Утром 1 сентября всех их видели живыми, и все они, как было записано в медицинских документах патологоанатомом больницы, к полудню уже были мертвы.

На листке бумаги с фамилией «Хацлер» Вехт написал слово «убийство» и дважды энергично его подчеркнул. То же самое он написал под фамилиями еще семи из оставшихся восьми пациентов, размещавшихся на седьмом этаже, в том числе Эмметта Эверетта, Уильды Макманус и Роуз Савуа. Под именем Илэйн Нельсон, матери Кэтрин Нельсон, медкарта которой свидетельствовала о том, что в четверг утром пациентка находилась при смерти, Вехт указал нечто другое – а именно «причина смерти не определена». По мнению же Бейдена, убийство имело место во всех девяти случаях.

Эксперты также изучили материалы, касающиеся умерших пациентов реанимационного отделения, которое располагалось на восьмом этаже. Дженни Бёрджесс, семидесятидевятилетней бывшей медсестре, был диагностирован запущенный рак матки с метастазами. В среду, 31 августа, больную осмотрел доктор Эвин Кук, в страшную жару добравшийся до реанимации пешком по лестнице. В медкарте Бёрджесс указывалось, что в среду некая медсестра семь раз вводила ей по 15 миллиграммов морфия в промежутке между 2:10 и 3:35 дня – якобы следуя указаниям Кука. Такое количество морфия – 105 миллиграммов в течение полутора часов – в пять раз превышало дозы, которые до этого пациентка получала в больнице в течение целого дня. Морфий ей вводили сравнительно небольшими дозами, обычно с часовыми промежутками и всего от двух до четырех раз в сутки. Самая большая разовая доза, зафиксированная в истории болезни, составляла 6 миллиграммов. С семи утра среды, 31 августа, медсестра сделала ей всего один угол, введя 4 миллиграмма. Так или иначе, поскольку Дженни Бёрджесс страдала тяжелейшим онкологическим заболеванием и уже получала морфий до этого, Вехт в своих заметках написал, что в ее случае «нет явных, убедительных свидетельств того, что было совершено убийство». Он пришел к выводу, что причину смерти Дженни Бёрджесс следует считать неустановленной, и порекомендовал не включать ее случай в материалы судебного дела.

В тканях тел еще двух пациентов, которые оставались в реанимационном отделении после того, как остальных больных эвакуировали, тоже был обнаружен морфий, но в относительно невысоких концентрациях. Поэтому Вехт решил, что в этих двух случаях речь об убийстве не идет.

Помимо медкарт девяти пациентов с седьмого этажа и Дженни Бёрджесс эксперты также внимательно изучили материалы, касавшиеся девяти больных Мемориала и «Лайфкэр», которые в четверг, 1 сентября, когда проводилась эвакуация, находились в вестибюле второго этажа. Их смерть официально зафиксировал патологоанатом Скиннер. В пробах тканей всех этих пациентов и еще одной умершей больной, Мерл Лагасс, также был обнаружен мидазолам, а у пятерых – помимо него и морфий. Троим большие дозы морфия назначила доктор Анна Поу. Документы, свидетельствующие об этом, были найдены во время официального обыска в больнице. Тремя этими больными были Кэрри Холл («дорогая мама»), бывший водитель грузовика Уилмер Кули и помолвленная сорокаоднолетняя мать четверых детей Донна Котэм. (Несмотря на то, что всем им был прописан морфий, в тканях двоих из них были обнаружены лишь остатки мидазолама.) Внимательно прочитав отчеты о вскрытии, эксперты выяснили, что у Готэм на локтевом сгибе имелся свежий след от иглы. Однако сильная степень разложения тела не позволила патологоанатому сделать обоснованные выводы о наличии у нее серьезного заболевания печени.

Перенесшая инсульт Эсси Кавалье, которая постоянно произносила слово «мама» (ранее ухаживавшая за ней медсестра была неприятно поражена тем, как с больной обращались на втором этаже), тоже умерла. В ее тканях также присутствовали остатки морфия и мидазолама в количествах, показавшихся подозрительными доктору Вехту. Напротив ее имени, а также имен многих других пациентов, умерших на втором этаже больницы, Вехт сделал пометки о том, что причиной их гибели, возможно, было убийство, но окончательную ясность в этом вопросе могло дать только изучение истории болезни.

Однако Райдер и ее коллеги все еще никак не могли получить многие из необходимых медкарт. Корпорация «Тенет» передала следствию большинство историй болезни пациентов «Лайфкэр», но медицинские карты пациентов Мемориала, умерших на втором этаже, сотрудникам офиса прокурора, несмотря на все прилагаемые ими усилия, получить так и не удалось. Вехт предположил, что медкарты умерших могли находиться там же, где и их останки. Райдер побеседовала с сотрудником морга, который принимал участие в перевозке тел, но тот заявил, что никакие медицинские документы из больницы не забирали.

В теле еще одной умершей, давней пациентки доктора Хораса Бальца, не обнаружили ни морфия, ни мидазолама. В ее тканях присутствовали только остатки тайленола и еще одного лекарства, которое обычно прописывают людям, страдающим болезнью Паркинсона. Из этого эксперты сделали вывод, что ее смерть произошла в результате естественных причин и, возможно, была неожиданной. Из сорока пяти умерших пациентов, обнаруженных на территории Мемориала после стихийного бедствия, пятеро, как было установлено, скончались еще до начала урагана. Помимо трупов сорока пяти взрослых из Мемориала вывезли еще семь трупов новорожденных, которые явно появились на свет уже без признаков жизни. Поэтому в число погибших их включать не стали.

В пяти случаях токсикологическая экспертиза тканей умерших не дала никаких результатов. Одно из этих пяти тел обнаружили на втором этаже, рядом с банкоматом, днем в четверг, 1 сентября. Оно принадлежало пациентке, которую утром того же дня врач-инфекционист видел живой. К правому предплечью умершей был подсоединен катетер от капельницы. Тяжело было думать, что, возможно, несчастная не успела получить необходимое ей лекарство.

В первый день совещание экспертов проходило без участия команды его прокурора. По всей видимости, те, кто готовился представить дело большому жюри присяжных, не считали важным для себя услышать мнение специалистов из первых уст. На второй день двое помощников окружного прокурора все же приехали. Одним из них был главный обвинитель по делу Майкл Моралес, молодой темноволосый мужчина со слегка косящими глазами. Он стал представлять сторону обвинения в судах по уголовным делам всего два года назад и прибыл на встречу в офисе коронера в сопровождении своего непосредственного начальника, помощника окружного прокурора Крейга Фамуларо.

«Ну, что у вас есть?» – поинтересовался один из них.

Тон приехавших, особенно низкорослого нервного Фамуларо, неприятно поразил экспертов и присутствовавшую на совещании Райдер своей явной, необычной для подобного случая враждебностью. Пренебрежение представителей обвинения к полученным ими данным уже давно не удивляло экспертов, однако Фамуларо и Моралес были настроены откровенно скептически, проявляли очевидное недоверие к собеседникам и явно не были заинтересованы в том, чтобы узнать их мнение. «Этим парням, похоже, ничего не нужно», – сказал патологоанатом Бейден, обращаясь к коронеру Миньярду. Тот, в отличие от представителей обвинения, похоже, был согласен с выводами экспертов о том, что гибель пациентов Мемориала во многих случаях была результатом убийства. Поражало то, что многие из этих случаев очень походили друг на друга. В тканях почти всех больных, умерших после того, как в четверг утром в Мемориал прибыли лодки и вертолеты, и чьи тела были подвергнуты токсикологической экспертизе (включая всех девятерых пациентов «Лайфкэр», девятерых больных, находившихся в вестибюле второго этажа, а также Мерл Лагасс), были обнаружены остатки сильнодействующих препаратов.

* * *

Майклу Моралесу во время работы по делу пришлось от имени своего босса, окружного прокурора Эдди Джордана, подать несколько ходатайств. Это было связано с тем, что предыдущей осенью адвокат Анны Поу Симмонс добился, чтобы все заявления его подзащитной, сделанные вскоре после урагана и наводнения, были признаны судом конфиденциальными. При этом если Симмонс отправил Моралесу копии соответствующих юридических документов, то офис генерального прокурора штата таких услуг ему не оказывал. Да и вообще там явно не стремились посвящать Моралеса в подробности расследования дела о гибели пациентов в Мемориале. Майкл Моралес только теперь начал понимать, какая огромная и тяжелая работа ему предстоит.

После того как во время наводнения офис окружного прокурора затопило, его сотрудники переехали в старое здание, где ковры были в пятнах, а мебель состояла из складных столов и стульев. При этом интерьер кабинета Моралеса стал даже лучше: в прежнем офисе части ковра у него вообще скреплялись клейкой лентой. Моралес, получивший высшее юридическое образование всего за пять лет до описываемых событий, делавший между фразами довольно длинные паузы, заполняя их хмыканьем, раздраженными вздохами или еще какими-то звуковыми эффектами, был одним из немногих прокуроров, занимавшихся делами об убийствах в городе, где их число на душу населения было очень высоким, а процент случаев, когда преступники привлекались к ответственности, низким. Он был умен и пользовался уважением среди коллег. Резонансное дело Мемориала с каждым днем требовало от него все больше внимания и уже занимало практически все его время.

На протяжении целого года, пока этим делом занимался офис генерального прокурора штата, офис окружного прокурора не получал от него практически никакой информации. Теперь же прокурор Джордан, совсем недавно избранный на эту должность, начал получать весьма неприятные письма от представителей общественности, которые ассоциировали с делом Мемориала именно его. Джордану ни к чему была еще одна история, грозившая снизить его популярность среди избирателей. В 2003 году, став первым окружным прокурором афроамериканского происхождения в Орлеанском приходе, он уволил десятки белых сотрудников и заменил их чернокожими, и теперь в федеральном суде против него были выдвинуты обвинения в расовой дискриминации.

Взявшись за дело Мемориала, Джордан оказался на стыке интересов влиятельных сил. Корпорация «Тенет» вкладывала немалые деньги в местных политиков, а адвокат Поу Симмонс и несколько юристов «Тенет» в прошлом, как и Джордан, работали в органах прокуратуры. С другой стороны, от исхода этого дела зависел авторитет генерального прокурора штата. У Джордана и Фоти были разные интересы. Фоти нужно было доказать, что он поступил правильно, арестовав трех фигуранток дела. Джордану же было выгоднее спустить дело на тормозах.

Но Джордан не давал Моралесу указаний угробить дело. У молодого сотрудника офиса окружного прокурора были свои причины не проявлять служебного рвения. Да, по законам штата Луизиана намеренное лишение людей жизни, о котором говорилось в ходатайстве о выдаче ордеров на арест, квалифицировалось как убийство. Моралес понимал, что основания для расследования гибели пациентов больницы были. Но речь шла не об обычных убийствах. Как-никак, в город для обеспечения правопорядка были введены подразделения Национальной гвардии. Губернатор Бланко предупредила, что их автоматические винтовки «М-16» заряжены и готовы к стрельбе, что войска «без колебаний будут применять силу, даже если им придется открыть огонь на поражение», и выразила надежду, что в случае необходимости «они так и сделают». По этой причине у Моралеса возникло ощущение, что от него ждут применения гражданских законов в зоне военных действий.

У него имелись не только профессиональные, но и личные основания испытывать это неприятное чувство. Под расследование попал его бывший помощник, сержант полиции Нового Орлеана, изучавший юриспруденцию в вечерней школе права. Он обвинялся в стрельбе по безоружным гражданским лицам на новоорлеанском мосту Данцигер-бридж, которая произошла на шестой день после урагана, когда в городе царили паника и хаос. А все началось с того, что сержант прибыл по вызову от коллег, просивших подкрепления: судя по всему, на мосту их обстреляли. Моралес считал своего бышего подчиненного очень хорошим полицейским, который со временем мог бы стать весьма многообещающим прокурорским работником или адвокатом. По мнению Моралеса, таких людей не стоило наказывать за ошибки, совершенные в нестандартных, кризисных ситуациях.

Двойственные чувства Моралеса в отношении дела Мемориала резко контрастировали с энтузиазмом, который продолжали демонстрировать Райдер и Шафер. В августе они повесткой вызвали на беседу Дэна Нусса, довольно резкого в высказываниях непосредственного руководителя Анны Поу, чтобы выяснить, что ему известно.

С точки зрения Моралеса, этот шаг не способстствовал сотрудничеству команд генерального и окружного прокуроров. Будучи обвинителем по делу, именно он в первую очередь должен был рассылать повестки. То, что Райдер и Шафер решили сами опросить Нусса, вызвало у Моралеса раздражение. Поскольку офис генерального прокурора штата в свое время не счел нужным привлечь Джордана, Моралеса и их коллег к расследованию смерти пациентов в Мемориале, офис окружного прокурора решил теперь, что называется, «вернуть должок». Моралес составил текст письма окружного прокурора Джордана генеральному прокурору Луизианы Фоти с просьбой прекратить работу над делом до того момента, когда оно будет представлено большому жюри, – в противном случае, говорилось в письме, «судебные перспективы дела могут пострадать».

* * *

Приказ прекратить работу над делом Мемориала стал тяжелым ударом для Вирджинии Райдер и Артура Шафера. Они надеялись, что после того, как расследование дела Поу, Лондри и Будо перейдет в ведение окружного прокурора, он пригласит команду генерального прокурора к сотрудничеству. А Шафер считал, что нити могут тянуться в самых разных направлениях, и хотел проверить, не связаны ли с этим делом другие сотрудники больницы, как врачи, так и медсестры, и выяснить, нет ли оснований расширить круг обвиняемых и произвести новые аресты. Шафер также намеревался попробовать доказать, что ответственность за гибель пациентов Мемориала лежит и на корпорации «Тенет», и поднять вопрос о корпоративном сговоре. Шафер и Райдер надеялись, что офис окружного прокурора согласится предоставить юридический иммунитет медикам, которые могли бы дать критически важные свидетельские показания.

К моменту ареста Анны Поу и двух медсестер Райдер и ее коллеги накопили порядка 50 тысяч страниц документальных доказательств. Офис окружнного прокурора прихода Орлеан затребовал краткий отчет по делу, и Райдер и еще несколько агентов занялись его подготовкой. Время шло, и отчет все больше разрастался.

Коллеги Райдер, которым прежде уже приходилось общаться с сотрудниками офиса окружного прокурора, говорили ей, что людей Джордана вряд ли заинтересуют подробности дела. Но Райдер настояла, чтобы в документе была отражена не только суть, но и все детали. Она рассуждала примерно так: если офис окружного прокурора всерьез намерен доказать виновность фигурантов дела, им наверняка потребуется максимум информации. Генеральный прокурор штата Фоти уловил различие в позициях Райдер и ведомства Джордана и вызвал Вирджинию в свой офис, чтобы попытаться сгладить имевшиеся противоречия. Кроме того, Фоти поручил Райдер подготовить краткую справку по делу Мемориала, а также развернутый отчет с приложением целого ряда документов. Работа с документами стала занимать почти все ее время.

* * *

Приближалась первая годовщина урагана «Катрина», и доктор Хорас Бальц ежедневно читал в местной газете «Таймс-Пикаюн», состоявшей из пяти секций, все новые отчеты о событиях в Мемориале, написанные Джеффри Мейтродтом. Это была длинная серия публикаций, основанная более чем на тридцати интервью сотрудников больницы и других людей, так или иначе причастных к случившемуся, в том числе восьмидесятитрехлетней матери Анны Поу – Жанетт. Мать Поу всегда считала, что ее дочь «слишком мягкосердечна» для профессии врача. По словам пожилой женщины, то, в чем обвиняли Анну, было совершенно не в ее характере. «Возможно, кто-то другой из моих детей и мог бы совершить нечто подобное, но только не она. Не миссис Доброе Сердце», – заявила Жанетт. Журналист написал и о супругах Марке и Сандре Леблан, а также рассказал читателям историю их матери Веры Леблан, ради спасения которой они прибыли в Мемориал.

В одной из публикаций сообщалось, что глава оперативного штаба больницы Сьюзан Малдерик через своего юриста отказалась дать ему интервью. Не зная мнения Малдерик о случившемся, Мейтродт не мог сделать никаких выводов ни о ее отношении к событиям в больнице, ни о ее роли в них. Он написал лишь, что на совещании утром в четверг Малдерик «чудовищно дезинформировала» коллег, сообщив, что «в тот день им не стоило рассчитывать на прибытие спасателей». Одни источники Мейтродта эту версию подтвердили, однако другие впоследствии заявили, что на самом деле все было не так. Журналист также процитировал касающиеся Малдерик показания медсестер «Лайфкэр», упомянутые в ходатайстве о выдаче ордеров на арест, составленном сотрудниками офиса генерального прокурора.

Бальц понимал, что Малдерик наверняка расстроена этой публикацией, и позвонил, чтобы ее поддержать. Он проработал бок о бок со Сьюзан несколько десятилетий, был о ней высокого мнения, находился в достаточно близких дружеских отношениях с членами ее семьи, а много лет назад помог избежать смерти ее младшей сестре, страдавшей от аневризмы сосудов головного мозга. Подарок спасенной женщины – гобелен с изображением озера и плавающих на нем птиц – оказался одной из немногих личных вещей Бальца, уцелевших после урагана и наводнения.

Обладающая железной волей, медсестра Сьюзан Малдерик, прочитав статью Джеффри Мейтродта в «Таймс-Пикаюн», рыдала как ребенок. Она привыкла гордиться своими профессиональными качествами и своей преданностью больнице, поэтому свидетельские показания, взятые из документов офиса генерального прокурора, повергли ее в шок. Бальц утешал ее как мог.

Вскоре после этого он снова встретился с бывшими коллегами по работе в Мемориальном медицинском центре, чтобы обсудить возможность открытия больницы после смены владельца. Хотя среди участников встречи существовало табу на разговоры о том, что произошло в Мемориале после урагана, один из них все же рассказал о своих усилиях, направленных на то, чтобы помешать генеральному прокурору штата переизбраться на следующий срок. Бальц также случайно стал свидетелем того, как несколько медиков, претендующих в больнице на руководящие роли, собравшись в кружок, о чем-то негромко говорили с заговорщическим видом. Ему показалось, что речь шла о событиях утра четверга, 1 сентября 2005 года, и о необходимости в чем-то «убедить медсестер». Между тем сам Бальц был противником утаивания какой-либо информации и не желал никого покрывать. К тому же он чувствовал, что его внутренняя система ценностей и представления об этике больше не совпадают с позицией его коллег. Во всей атмосфере происходящего, в поведении других медиков что-то неуловимо изменилось, и Бальцу это не нравилось. На обратной стороне распечатки статьи о том, как компания «Тенет» урегулировала поданные против нее иски о мошенничестве, Бальц написал заявление об увольнении из больницы, в которой проработал более сорока лет. Заявление было адресовано главе отдела персонала Рубену Крестману.

До Бальца дошли слухи о том, что в годовщину урагана в одном из помещений гаража Мемориала должно было пройти памятное мероприятие. Предполагалось, что оно будет состоять из двух частей – богослужения и приема. Попасть на него можно было только по специальному приглашению. Узнав, что он в числе приглашенных не значится, Бальц, подавив обиду, решил несколькими днями позже на свой страх и риск организовать более простую, скромную и уместную церемонию поминовения умерших больных.

В первый день сентября он поставил два маленьких венка на углу Наполеон-авеню и Клара-стрит. Потом они с сестрой, работавшей в регистратуре Мемориала, взялись за руки и прочитали молитву об умерших. На церемонии присутствовали несколько охранников больницы.

До частичного открытия Мемориала оставалось несколько недель. Чуть повернув голову, Бальц среди прохожих на некотором расстоянии от себя заметил нового главного администратора больницы Кертиса Доша – высокого стройного мужчину, в недавнем прошлом финансового директора Мемориала. Пожилому врачу показалось, что Дош, торопливо проходя мимо него и собравшейся у венков небольшой группы людей, испытал неловкость.

* * *

Незадолго до годовщины трагедии в Мемориале адвокаты, представляющие интересы родственников умерших пациентов больницы и отделения «Лайфкэр», начали подавать иски в суд. По сложившейся практике, иски о врачебной халатности, повлекшей ущерб здоровью или даже смерть пациента, обычно подаются в течение года. Уже через несколько недель после урагана наиболее расторопные адвокаты начали работать с потенциальными клиентами. В газетах, на телевидении и на уличных стендах появились рекламные объявления юридических фирм, готовых взять на себя необходимые хлопоты – не только в Новом Орлеане, но и в других городах, даже в Хьюстоне и Атланте. Одна женщина-адвокат объехала на скутере весь Новый Орлеан, оставляя на разделительных полосах и у больниц таблички, напоминающие те, которые появляются на улицах в период предвыборных кампаний. «Я знаю чернокожих – меня саму воспитали чернокожие женщины», – написала эта белая женщина-адвокат по имени Тэмми Холли в электронном письме, разосланном коллегам-юристам. Она была уверена, что члены семей погибших чернокожих пациентов «в поисках ответов на вопросы обязательно проедут мимо больницы, чтобы «увидеть, где умерла мама». Тэмми Холли также удалось получить в Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения список избирателей, которые после урагана и наводнения были вынуждены сменить место проживания. По ее словам, один из ее коллег-адвокатов, зайдя к ней в офис, сказал: «Я чувствую запах денег».

Закон позволял родственникам умерших пациентов требовать компенсации не только за безвременную гибель их близких, в том числе за моральный ущерб из-за утраты их любви и душевного тепла, но и за боль и мучения, которые они испытывали перед смертью. Первый иск, связанный со смертью пациентов Мемориала, был подан уже через месяц после урагана. В январе 2006 года группа адвокатов договорилась внести в него изменения, переоформив в виде коллективного иска – от имени родственников всех пациентов, которые умерли или пострадали по причине конструктивных дефектов в системе резервного энергоснабжения Мемориала, а также непродуманности планов ухода за пациентами и их эвакуации в экстренных случаях. Решение о приеме коллективного иска должен был принять судья – с учетом возможных возражений со стороны ответчиков. Корпорация «Лайфкэр», которая выступала в роли ответчика наряду с Мемориалом и корпорацией «Тенет», стала добиваться рассмотрения дела в федеральном суде, а не суде штата Луизиана. Некоторые из ее адвокатов считали, что это даст больше шансов на успех для компании, зарегистрированной за пределами штата. В качестве аргумента они ссылались на то, что представитель федеральных властей Нокс Андресс советовал администраторам «Лайфкэр» договориться об эвакуации пациентов именно с Федеральным агентством по управлению в чрезвычайных ситуациях. Впоследствии, однако, выяснилось, что Нокс Андресс на самом деле был медбратом из Шривпорта и в рамках выделенного федеральным правительством гранта принимал участие в подготовке мероприятий на случай возникновения чрезвычайных ситуаций. В агентстве же по управлению в чрезвычайных ситуациях он никогда не работал. В итоге суд принял решение, что его нельзя считать федеральным служащим. Таким образом, дело должно было рассматриваться в суде штата.

Многие семьи умерших пациентов выступили с собственными судебными претензиями, независимыми от коллективного иска, который предлагала зарегистрировать группа адвокатов. В иске дочери Мерл Лагасс, Карен, в частности, довольно подробно рассказывалось, как некая женщина-медик, которую вроде бы звали Джейн Доу, сняла с пациентки кислородную маску еще до того, как Мерл Лагасс протащили через отверстие в стене машинного зала электроподстанции.

Сухой язык юридического документа лишь усиливал впечатление от описанных в нем событий. «В этот момент пациентка выкрикнула, что не может дышать», – говорилось в тексте иска. Далее шло изложение эпизода, когда сама больная, Мерл Лагасс, и ее дочь уговаривали женщину-медика снова надеть на пациентку маску. «Но, – констатировалось в документе, – Джейн Доу отказалась это сделать».

Карен Лагасс, выбравшись из Мемориала на одной из лодок, в итоге оказалась в переполненном новоорлеанском комплексе для проведения съездов и конференций. Когда ее доставили туда, она, опасаясь за свою жизнь, предпочла ночевать на улице.

Кто-то сказал ей, что ее мать так и умерла в больнице, но Карен отказалась этому верить. Она и ее друзья в течение десяти дней обзванивали реанимационные отделения всех лечебных учреждений, в том числе пунктов первой помощи, в Луизиане и Техасе. Затем Карен, наконец, позвонил какой-то представитель компании «Тенет» и сообщил, что ее мать находится в списке людей, которые, как предполагается, умерли во время эвакуации. Лишь через несколько месяцев Карен позволили вернуться в больничный гараж и попытаться отыскать среди мусора и обломков личные вещи ее матери – какие-то предметы, которые, возможно, уцелели и могли стать для женщины напоминанием о тех временах, когда она вместе с матерью жила в районе Лейквью, полностью затопленном во время наводнения.

Карен похоронила мать в День святого Валентина – в металлическом гробу, который работники похоронного бюро снабдили резиновым уплотнителем, чтобы смрад разложения не вырвался наружу. Карен просила их снять с тела ее матери пластиковый мешок, прежде чем положить останки в гроб. Они отказались. Это очень расстроило Карен. Она невольно вспомнила мрачную шутку доктора Эвина Кука, который любил повторять, что когда-нибудь Мерл Лагасс превратится в «очень красивый труп».

Даже через год после смерти Мерл Лагасс Карен так и не сообщили, что же случилось с ее матерью после их расставания, которое было таким тяжелым. Показаниями, которые дал следователям офиса генерального прокурора штата лечащий врач Мерл, Рой Кулотта, с ней не поделились. Карен, однако, была уверена, что ее мать умерла из-за халатности Кулотты, а также из-за того, что больница не была должным образом подготовлена к работе в условиях чрезвычайной ситуации. Женщина постоянно думала о том, сколько времени ее матери пришлось мучиться от жары перед смертью, и гадала, давали ли ей кислород и обезболивающие препараты.

Карен Лагасс подала иск против Роя Кулотты, больницы, ее главного администратора Рене Гу, женщины-медика по имени Джейн Доу, а также заведующего терапевтическим отделением доктора Ричарда Дейчмана, который, как выяснил адвокат Карен, на собственные деньги издал книгу под названием «Синий код: воспоминания врача об урагане «Катрина». В книге в основном рассказывалось о ключевой роли, которую ее автор сыграл в организации эвакуации. Дейчман в свое время лечил саму Карен Лагасс, и она поначалу была удивлена, когда ее адвокат в качестве одного из ответчиков указал и на него.

Семья перенесшей инсульт Эсси Кавалье также подала в суд на больницу. Дочь пациентки была адвокатом и специализировалась на делах о халатности медиков и врачебных ошибках. Получив результаты токсикологической экспертизы тканей матери, она очень расстроилась. Ее возмутило, что кто-то решил за ее мать, будто она обречена и в любом случае умрет. Где, спрашивается, знаменитая американская система сдержек и противовесов? Как можно было принимать подобные решения единолично?

Родственники трех из четырех пациентов «Лайфкэр», упомянутых в ходатайстве о выдаче ордеров на арест, в том числе семьи Эмметта Эверетта и Роуз Савуа, подали гражданские иски не только против Мемориала и «Лайфкэр», но и против Поу, Будо и Ландри. А также против Сьюзан Малдерик и Стивена Харриса, фармацевта «Лайфкэр». В исках говорилось о несанкционированной эвтаназии, отсутствии в больнице надежной резервной системы электроснабжения, плохой организации спасательных работ и неоказании пациентам медицинской помощи.

Жена, сын и дочь Эмметта Эверетта включили в иск также работодателя Поу – Университет штата Луизиана. В нем, в частности, говорилось, что там все это время были в курсе происходящего.

«Кто позволил им выступать в роли Бога? – спросила Кэрри Эверетт в телепередаче на канале Си-эн-эн, посвященной годовщине урагана «Катрина». – Кто дал им такое право?»

Члены семьи Эмметта узнали о его смерти только через пятнадцать дней после того, как его не стало. Они потребовали суда с участием присяжных. Илэйн Нельсон, мать Кэтрин Нельсон, не входила в число четырех пациентов, чья смерть связывалась с введением летальных доз сильнодействующих препаратов. Однако ее родственники из разговоров с сотрудниками офиса генерального прокурора штата, а также из результатов токсикологической экспертизы знали, что в образцах тканей Илэйн была обнаружена высокая концентрация морфия. Их возмутило, что Илэйн, которая честно прожила долгую жизнь и помогала огромному количеству людей, судя по всему, попросту умертвили, словно ее последние минуты не имели никакой ценности. Брат Кэтрин Нельсон Крейг был опытным адвокатом и специализировался на делах о злоупотреблении служебными полномочиями, в том числе в сфере медицины. Он уже заканчивал свою карьеру, но, безусловно, имел необходимые возможности, связи, время и мотивацию, чтобы выяснить, что именно случилось с его матерью – и заставить дорого заплатить тех, кто был виновен в ее смерти.

Анджела Макманус, дочь Уильды Макманус, испытывала несколько иные чувства. Перспектива многочисленных и долгих бесед с каким-нибудь адвокатом обо всем, что ей и ее матери пришлось пережить в Мемориале, пугала ее: женщина опасалась, что это окажется для нее слишком тяжелой ношей. Поэтому она поручила заниматься подачей иска и всем, что для этого могло потребоваться, одному из родственников. Ей же необходимо было прийти в себя и восстановить силы, которых у нее почти не осталось. Анджела утратила свою былую энергию и способность радоваться жизни. Но в то же время она не смогла избежать телеэйфории.

Вместо того чтобы подать в суд, она занялась тем, что казалось ей куда более важным, хотя могло причинить непоправимый ущерб ее душевному здоровью. Анджела стала выступать перед публикой и рассказывать о том, что произошло с ее семидесятилетней матерью. Таким образом, она словно бы снова стала голосом Уильды Макманус. Анджелу возмущали предположения, что медики пытались облегчить страдания пациентов. Кто им сказал, что это были последние минуты жизни больных – больных, которых они никогда не лечили?

Анджела чувствовала, что права ее матери были грубо нарушены – даже если жить ей и в самом деле оставалось совсем немного. Близкие Уильды Макманус были лишены возможности находиться рядом с ней, когда она умирала, увидеть ее тело, провести бдения у гроба. Процесс разложения зашел так далеко, что родственники решили кремировать покойную. Таким образом, Уильду Макманус не смогли даже похоронить по-человечески, так, как она это заслужила – с отпеванием в католической церкви Святого Раймунда на Пэрис-авеню рядом с ее домом, где она пела в церковном хоре и где все прихожане ее знали. Анджела была уверена, что во время траурной церемонии в церкви яблоку было бы негде упасть.

После ареста Анны Поу и двух медсестер Анджела вдруг сообразила, что, внеся свой номер в телефонный справочник, она, возможно, оказалась единственной из родственников умерших пациентов «Лайфкэр», кого журналисты при желании могли легко разыскать в Батон-Руж.

«Я должна обо всем рассказать», – подумала Анджела и стала отвечать на звонки с радио, а затем впустила в свое жилище телевизионщиков и позволила им снять на камеры семейные фотографии в рамках. И даже позировала им, стоя на балкончике, выходящем во внутренний дворик, и глядя куда-то вдаль, – чтобы обеспечить съемочной группе подходящий закадровый видеоматериал.

«Я не верю, что человек, находящийся в здравом уме, мог принять решение вот так просто умертвить пациентов, – заявила она после ареста основных фигурантов дела Мемориала репортеру телеканала Эй-би-си, члену съемочной группы программы «Доброе утро, Америка». – Я несколько месяцев не знала, что произошло с моей матерью. Чтобы я смогла как-то жить дальше, мне нужны ответы кое на какие вопросы».

«Эвтаназия – это процедура, которая применима к лошади или какому-нибудь другому животному. Когда ее применяют по отношению к людям, это называется убийством».

В день после ареста Анны Поу и двух медсестер журналисты практически беспрерывно атаковали Анджелу Макманус и истрепали ей все нервы. Они выстраивались в очередь на автомобильной стоянке рядом с домом, где она снимала квартиру. Небольшой двухэтажный дуплекс в Новом Орлеане, в котором Анджела выросла, сильно пострадал. Из-за ураганного ветра его крыша провалилась прямо в комнаты, а во время последующего наводнения дом еще и затопило. Анджела перестала выплачивать страховку за него после того, как ей пришлось бросить работу, чтобы заботиться о больной матери.

В своих выступлениях по радио и телевидению Анджела не пыталась бросить кому-то вызов или выплеснуть на кого-то недовольство. Она хорошо понимала, что именно хочет рассказать. Ей не терпелось поделиться с другими тем, что накопилось в ее душе с того самого момента, когда ее фактически насильно разлучили с матерью. И именно такую историю хотела услышать публика.

«Я собираюсь выступить в роли адвоката дьявола», – заявил Анджеле один из репортеров перед очередным интервью. «Ничего у вас не выйдет. Ни дьяволу, ни его адвокатам здесь не место», – ответила Анджела и выставила его вон.

Рассмотрение исков родственников приостановилось в ожидании результата аналогичного процесса, связанного с гибелью пациентов Пендлтонской методистской больницы в восточной части Нового Орлеана. Истцы обвиняли персонал медицинского учреждения в халатности, результатом которой стала его неготовность к работе в условиях урагана. Адвокаты истцов пытались возложить на владевшую больницей компанию ответственность за несчастные случаи, произошедшие в принадлежащем ей помещении. Один не участвовавший в процессах адвокат, специализирующийся на страховых случаях, назвал это «новой теорией ответственности учреждений здравоохранения – за недостаточную готовность к экстремальным ситуациям». Юристы, представлявшие интересы больницы, настаивали на том, что речь должна идти о врачебной халатности. Ответчикам это было бы выгодно: по закону штата Луизиана, каждый такой случай должен был предварительно рассматриваться комиссией из трех медиков, а максимальное возмещение со стороны больницы или ее владельца составляло 500 тысяч долларов, причем большая часть этих денег обычно выплачивалась из специального компенсационного фонда.

В суд обратились не только пациенты и их родственники. Хотя в Луизиане закон защищал работодателей от исков со стороны работников, некоторые сотрудники Мемориала, в том числе группа медсестер отделения интенсивной терапии новорожденных, все же подали на больницу в суд. Они рассчитывали привлечь к ответственности владельца Мемориала, компанию «Тенет» либо воспользоваться единственным исключением из упомянутого закона, доказав, что речь шла о преднамеренном преступлении. Ряд сотрудников «Лайфкэр» также подали иски против Мемориала, поскольку формально это медучреждение не было их работодателем.

Медсестра реанимационного отделения по имени Дон Мэри Гик, которая ранее написала письмо генеральному директору «Тенет» с критикой в адрес руководства корпорации, в своем иске указала, что Мемориал и «Тенет» не смогли «обеспечить надлежащее медицинское обслуживание, уход и безопасность пациентам больницы», а также должным образом организовать их эвакуацию. «Во время урагана «Катрина» я пережила сильное эмоциональное потрясение, которое теперь не позволяет мне работать медсестрой в реанимации или даже просто медсестрой. У меня был диагностирован посттравматический синдром. Я несколько раз пыталась возобновить работу на должности медсестры в разных лечебных учреждениях, но всякий раз оказывалось, что я не могу больше этим заниматься, и мне приходилось увольняться», – написала она.

Впрочем, некоторые эвакуированные из Мемориала пациенты были благодарны медикам и не испытывали никаких горьких чувств из-за того, что с ними произошло. Появившийся на свет раньше времени новорожденный, которого доктор Хуан Гершаник по прозвищу Аргентинский кенгуру во время эвакуации на вертолете прижимал к себе, вручную обеспечивая малышу искусственную вентиляцию легких, в итоге оказался в Хьюстоне. Ребенок не только выжил, но и здорово подрос и окреп за год, прошедший после урагана и наводнения. В первую годовщину «Катрины» мать ребенка вместе с ним вернулась в Новый Орлеан и встретилась с врачами, которые его спасли. Так было положено начало ежегодной традиции.

* * *

Через год после урагана в эфире информационно-аналитической программы «Дейтлайн» телеканала Эн-би-си был показан репортаж о событиях, которые происходили во время стихийного бедствия в Медицинском центре имени Линди Боггс. Это лечебное учреждение было очень похоже на Мемориал, и им тоже владела корпорация «Тенет». Условия там мало отличались от тех, которые существовали в Мемориальном медицинском центре. В центре имени Линди Боггс также отключилось электричество, почти отсутствовала связь с внешним миром, и эвакуация была проведена с большой задержкой. Герметичные шлюзовые ворота, которые должны были защитить больницу в случае наводнения, не выдержали, и вода хлынула на ее территорию, словно водопад.

Вертолетной площадки у центра имени Линди Боггс не было, на прибытие машин «Скорой помощи» рассчитывать также не приходилось. Было решено начать эвакуацию на лодках – тем более что незатопленные городские территории находились сравнительно недалеко. Администрация больницы распорядилась первым делом вывезти здоровых людей, не являвшихся пациентами лечебного учреждения. В среду в «Линди Боггс» прибыли пожарные и стали руководить действиями владельцев небольших шлюпок и прогулочных лодок. Теперь на них начали эвакуировать больных. Пожарные направляли лодки к разрушенной дамбе рядом с соседним почтовым отделением. Оттуда людей забирали вертолеты. Примерно сто пятьдесят пациентов больницы были разделены на три категории – А, Б и В. Некоторые врачи считали, что в первую очередь следовало эвакуировать больных категории В, то есть самых тяжелых. Но большинство медиков и пожарные решили отложить их вывоз на самый последний момент. Те, кто принимал это решение, исходили из того, что в сборных пунктах для эвакуированных тяжелобольные не смогут получить необходимую медицинскую помощь. Репортер телеканала Эн-би-си Хода Котб, беря интервью для программы «Дейтлайн» у пожарного Криса Шамбургера, поинтересовалась, почему был выбран именно такой вариант. Тот не смог дать вразумительного ответа на этот вопрос и лишь сказал: «Так делается всегда».

Доктор Гленн Джонсон, исполнявший обязанности главврача центра имени Линди Боггс, рассказал, что буквы, обозначавшие ту или иную категорию, людям писали фломастером на лбу. «В то время мне приходили в голову ужасные мысли, – признался Джонсон. – Я думал, что, наверное, нечто подобное делалось в Освенциме, где людей, если я не ошибаюсь, тоже метили – как скот».

Гленн Джонсон пожалел одну парализованную пациентку, муж которой вызвался сам ее нести, и вместо категории В включил эту женщину в категорию А. «В тот день это был единственный случай, когда я проявил сострадание», – сказал Джонсон. Персоналу «Линди Боггс» пришлось перетаскивать лежачих пациентов на простынях, преодолевая многочисленные лестничные пролеты. Пожарные получили приказ покинуть больницу после захода солнца – это было продиктовано соображениями безопасности. Они ушли, оставив на территории медцентра тяжелых больных, людей с хроническими заболеваниями и тех, кто находился при смерти, – и больше уже не вернулись. Группа медиков и спасателей появилась в больнице в четверг, 1 сентября. Они продолжили эвакуацию, хотя в их распоряжении была всего одна небольшая лодка-плоскодонка, которую они где-то украли. Те, кого не успели вывезти в четверг, были эвакуированы в пятницу.

В передаче телеканала Эн-би-си подчеркивалось, как тяжело далось исполнявшему обязанности главного врача доктору Джонсону решение об очередности эвакуации, как его возмущало практически полное отсутствие помощи извне, какую изобретательность он проявлял, умудряясь пополнять запасы медикаментов и работать в условиях страшной, удушающей жары. Когда в среду, 31 августа, Джонсона эвакуировали, сначала на лодке, а потом на вертолете, его не доставили в безопасное место, а просто высадили вместе с группой пациентов на одной из развязок федерального шоссе № 10.

Анну Поу программа «Дейтлайн» привела в восхищение. По ее мнению, она дала телезрителям возможность почувствовать, в какое трудное положение может попасть врач, блокированный на территории больницы и вынужденный принимать исключительно тяжелые с моральной и многих других точек зрения решения. Многие люди, в том числе одна из сестер Поу, после передачи стали звонить ей, чтобы сказать, что до этого момента просто не представляли, через что ей пришлось пройти. В самом деле, передача была сделана с сочувствием к профессиональным медикам. В качестве же главного врага выступала стихия.

В «Дейтлайн» упоминалось о том, что офис генерального прокурора штата внимательно изучает события в Медцентре имени Линди Боггс. Расследование, в котором на начальном этапе приняла участие Вирджиния Райдер, показало еще более страшную картину, чем телеканал Эн-би-си.

Усилия следователей были направлены на то, чтобы выяснить, что происходило в больнице после того, как из нее сбежали почти все сто семьдесят медиков. По совету пожарных, они надели такие же халаты, как у больных, и фломастером нарисовали себе букву В, чтобы ничем не отличаться от пациентов и получить возможность эвакуироваться на военных вертолетах. При этом некоторые из них фотографировали друг друга – в халатах, накинутых поверх медицинской униформы, с намалеванными красным фломастером буквами на руках, на груди, на лбу.

Одна женщина-врач, респираторный терапевт по специальности, поинтересовалась у коллег, что будет с оставшимися в больнице пациентами. Ей ответили: «В какой-то момент кому-то придется подвергнуть их эвтаназии». Когда к анестезиологу по имени Джеймс Риопелль подошли с просьбой провести эту процедуру, он счел эту идею безумием: все же Медицинский центр имени Линди Боггс не был «Титаником», который вот-вот должен был погрузиться в морские пучины. Медцентр находится всего в миле от незатопленной части города, в нем имелся большой запас питьевой воды. Да, организуемая властями спасательная операция запаздывала. Но Риопелль был уверен, что в конце концов она начнется и ее механизм заработает на полную мощность – несмотря на слухи о том, что представители властей якобы останавливают спасателей-волонтеров на окраинах Нового Орлеана и не дают им продвигаться в глубь города из соображений безопасности.

Риопелль, в прошлом президент общества защиты животных штата, еще с утра решил для себя, что не станет подчиняться распоряжению властей и в любом случае останется в больнице. Хотя бы потому, что на ее территории находилось от шестидесяти до семидесяти собак, кошек и других домашних питомцев, включая его собственных. Риопелль не мог бросить их на произвол судьбы только потому, что какой-то двадцатилетний пожарный из Шривпорта приказал ему срочно эвакуироваться. Несколькими годами раньше, после посещения территории бывшего концентрационного лагеря Дахау, он поклялся себе, что никогда не станет выполнять указания, с которыми не будет согласен. Еще двое медиков больницы, чьи животные находились на территории медицинского центра – главная медсестра и респираторный терапевт, – тоже решили остаться.

Джеймсу Риопеллю даже в голову не могло прийти, что спасатели вывезут не всех пациентов. Однако в итоге в больнице остались не только он и двое его коллег, но еще порядка двадцати пяти больных в крайне тяжелом состоянии. В отношении многих из них было принято решение о непроведении реанимационных мероприятий. Риопелль видел, как несколько пациентов умерли, и сам перетащил три тела ко входу в больницу, чтобы отпугнуть мародеров.

В первый вечер после того, как больницу покинули последние спасатели, Риопелль решил осмотреть двадцативосьмилетнюю пациентку, которая ожидала операции по пересадке печени. Рядом с ней находилась ее мать, которая тоже отказалась выполнить приказ покинуть больницу, заявив, что не сделает этого, поскольку ее дочери очень плохо и она страдает от боли. Больничная аптека прекратила работу и была заперта, но кто-то из медиков оставил Риопеллю запас морфия – на тот случай, если оставшихся в медцентре домашних животных потребовалось бы усыпить.

Не зная, что еще сделать в этой ситуации, Риопелль предложил несчастной женщине, которую звали Илэйн Байас, 10-миллиграммовую ампулу морфия, чтобы та ввела его дочери. При этом Риопелль честно предупредил мать пациентки, что это может убить больную: ведь у нее была нарушена функция печени, а именно этот орган отвечал за расщепление препарата. К тому же он не знал, какую дозу в данном случае можно было считать безопасной, а потому попросил Илэйн Байас быть предельно осторожной, вводя дочери морфий, который должен был помочь ей заснуть.

Воспоминания самой Байас противоречили тому, что рассказал Риопелль. По словам пожилой женщины, врач настаивал, чтобы она дала дочери возможность хоть немного поспать, и показывал, как ввести лекарство в капельницу. Но Илэйн Байас отказалась это сделать. Следователям она объяснила это тем, что на нее повлиял разговор, состоявшийся несколько раньше. После совещания медперсонала от одной женщины-врача она узнала, что некоторых пациентов эвакуировать не будут. По словам Илэйн Байас, та сказала ей следующее: «Этим больным введут морфий, чтобы они уснули».

Джесси Линн Ласалль, жена другого молодого пациента, который только что перенес трансплантацию печени, также вспомнила, что Риопелль неоднократно предлагал ей ввести супругу морфий. Риопелль впоследствии заявил, что не помнит этого. Тем не менее, как показала Джесси Линн Ласалль, Риопелль говорил ей, что ее мужа никто эвакуировать не будет, и убеждал позволить ему ввести ее супругу морфий, чтобы «избавить его от страданий». Придя в бешенство, женщина выставила его из палаты. Однако он успел сказать, что если она передумает, то его можно будет найти наверху, где находились оставшиеся в больнице домашние животные. После того как в медцентре отключилась система электроснабжения, мужа Джесси Ласалль подключили к больничной пневматической системе вентиляции легких и подачи кислорода, которая все еще находилась в рабочем состоянии. По этой причине, как заявил впоследствии Риопелль, морфий, даже если бы его ввели пациенту, не подавил бы его дыхательную функцию и не создал бы угрозу жизни.

Риопелль отрицал, что подверг кого-то из пациентов эвтаназии, и заявил, что вообще не вводил никому морфий. Он также сообщил следователям, что Байас и Ласалль из-за ощущения, что их оставили на произвол судьбы, могли неверно истолковать его намерения. Некоторые из оставшихся в больнице пациентов были подключены к аппаратам, работавшим на сжатом газе. Байас утверждала, что своими глазами видела, как медики отключали эти аппараты и вводили пациентам, рядом с которыми не было родственников, какой-то препарат – по мнению Байас, это был морфий, – отчего они вскоре умерли.

На территории «Линди Боггс» были обнаружены тела двадцати семи умерших больных. Многие из них были пациентами отделения длительного ухода «Дженезис спешиалти», принадлежавшего не корпорации «Тенет», которая владела центром «Линди Боггс», а другой компании. Некоторые из них, что немаловажно, умерли еще до урагана. Так или иначе, при том, что общее количество смертей в Медицинском центре имени Линди Боггс было меньше, чем в Мемориале, процент смертности там оказался примерно таким же, поскольку и больных там было не так много. Токсикологическая экспертиза показала наличие морфия в тканях почти четверти из более чем двадцати тел, подвергнутых исследованию. Однако только в одном случае доза препарата оказалась необычайно высокой.

Обоих вышеупомянутых пациентов отделения трансплантологии на следующий день вывезли из больницы на лодке. Но через несколько недель они умерли от инфекций, которые, по мнению их родственников, стали результатом плохого ухода и халатности врачей. Члены семей умерших подали иски против Риопелля и врача-трансплантолога, обвинив их в преступной небрежности (обоих, кстати, вскоре уволили), а также против больницы и ее владельца – все той же корпорации «Тенет». В исках также упоминались «настойчивые советы» подвергнуть пациентов эвтаназии.

* * *

В офисе генерального прокурора штата продолжали внимательно следить и за ходом дела по иску пациента, которого бросили в больнице, приняв за мертвого, и который впоследствии был найден живым в небольшой больнице «Туро». Это был тот самый больной, о котором упоминалось в письме, полученном главным администратором «Туро» (копия документа была направлена в офис генерального прокурора штата). В послании содержалась такая фраза: «Правду когда-нибудь скажут». Пациента, о котором идет речь, звали Одун Аречага. Это был семидесятилетний мужчина весьма представительной внешности, с лицом придворного вельможи. Незадолго до урагана у него случился инфаркт. Он упал и потерял сознание. Находясь в беспомощном состоянии, он долго пролежал на полу, дожидаясь приезда «Скорой помощи» (почему-то его дом не сразу смогли найти), и в итоге к его диагнозу добавились нарушения мозговой деятельности. Неврологи посоветовали его дочери «дать ему спокойно умереть». Женщина отказалась. За несколько дней до урагана у Одуна Аречаги восстановилась способность самостоятельно дышать, и он стал реагировать на некоторые внешние раздражители.

В 60-е годы XX века Аречага основал в Чикаго Сабейский религиозный орден звездопоклонников. Он ввел в ритуалы этой организации элементы древних философских учений и мистицизма, а себя называл не иначе как журналист. Марго Адлер сравнила невероятный ритуал брачного пира, состоявшийся в храме ордена в 1975 году, с фильмом Феллини «Сатирикон», на что Аречага игриво напомнил ей, что произведение Феллини – это «всего лишь кино». Он был великолепным рассказчиком, которого особенно привлекали истории, связанные со стихийными бедствиями. Аречага написал и поставил несколько пьес для театральных фестивалей. Перед представлением дети – члены его ордена строили декорации, воспроизводившие города, которые впоследствии были разрушены землетрясением, вызванным извержением Везувия.

Свидетели сообщили следователям, что обнаружили Аречагу лежащим на грязных мокрых носилках на третьем этаже больницы «Туро» в пятницу, 2 сентября. При этом на ушах у него почему-то были кофейные чашки из пенопласта, закрепленные с помощью клейкой ленты, а у ног лежала история болезни. Военнослужащие Национальной гвардии выкатили носилки с ним на улицу и, крича, что нашли нуждающегося в помощи пациента, вызвали медиков из небольшой больницы, расположенной через дорогу. Когда те осмотрели Аречагу, оказалось, что его дыхательные пути почти полностью заблокированы, а трахеотомический воротник вокруг шеи весь пропитан засохшей желто-зеленой слизью. Сердце пациента еще билось, но частота и сила сердечных сокращений были низкими, уровень кислорода в крови тоже, а конечности оказались холодными – другими словами, он находился на грани смерти.

Медики очистили дыхательные пути больного, сменили ему трахеотомический воротник и сняли с него грязную, мокрую одежду. Когда Аречагу грузили в машину «Скорой помощи», он открыл глаза.

Впоследствии выяснилось, что медики «Туро», не зная, как быстро будет подниматься уровень воды и до каких отметок он дойдет, перетащили восемнадцать пациентов, находившихся в критическом состоянии, в том числе и Аречагу, с первого этажа, где еще было электричество, на третий. Электричество перестало туда поступать, когда старые резервные генераторы, которым было уже несколько десятков лет, начали отказывать один за другим. Их не протестировали, чтобы определить, на какой срок непрерывной работы они рассчитаны. Кроме того, в них заливали топливо из правительственных резервов, которое, возможно, было не вполне кондиционным. Вдобавок ко всему, технически генераторы не были приспособлены для обеспечения работы системы кондиционирования воздуха. Когда разрядились батареи аппаратуры искусственной вентиляции легких, ее работу стали обеспечивать вручную, но многим пациентам, как оказалось, этот режим не подошел, и они умерли.

Кое-кто из медиков впоследствии описал уникальную и наводящую ужас процедуру триажа пациентов: тем, кто не мог произнести свое имя, капельницы не ставили. Эти показания потом долго не давали покоя членам семьи пациента, страдавшего болезнью Паркинсона, который внезапно умер в больнице – как оказалось, просто потому, что не мог говорить. На некоторых пациентах крест поставили по той причине, что они не могли самостоятельно передвигаться, – их просто не доставили к месту посадки вертолетов.

В отличие от Мемориала и «Линди Боггс», больница «Туро» не была блокирована наводнением. До нее вполне можно было добраться по суше. Однако ее сотрудники тоже были напуганы сообщениями о вспышках насилия в городе. Медики больницы и располагавшегося в ней отделения длительного ухода «Спешиалти хоспитал», принадлежавшего другому владельцу, рассказали следователям, что в то время, как многие из их коллег героически трудились, оказывая помощь и спасая пациентов (некоторые из них для этого уже после эвакуации возвращались обратно), сотрудники ряда подразделений в полном составе покинули лечебное учреждение на машинах, стоявших в гараже, фактически бросив своих больных на произвол судьбы. Несколько медсестер после урагана были уволены за то, что оставили пациентов без медицинской помощи.

Медбрат реанимационного отделения «Туро», которого назначили ответственным за процедуру триажа, впоследствии рассказал: в конце концов в медучреждении появились военнослужащие Национальной гвардии и приказали всем медикам покинуть больницу. При этом их заверили, что военные останутся на территории и обеспечат безопасность примерно двух десятков пациентов. По периметру больницы выстроились военные автомобили, снайперы заняли позиции. «В какой-то момент человек должен подумать и о себе», – сказал по этому поводу вышеупомянутый медбрат по имени Брент Бекнел.

Приказ военных расстроил медиков, многие из которых не хотели уезжать из больницы, однако, учитывая сложившуюся ситуацию, им все же пришлось подчиниться. «Если вы получите ранение, какой от вас будет толк как от медицинского работника? – справедливо спрашивали военные. – Какой смысл снова открывать больницу, если вы окажетесь не в состоянии немедленно приступить к работе?»

Один из докторов «Туро» направил в офис генерального прокурора штата анонимное письмо. В нем он сообщил, что некий командир, наблюдавший за проведением спасательной операции, сказал ему, что Аречага – один из четырнадцати пациентов, чье состояние было признано «слишком тяжелым», и что медики «вкатили этим больным большие дозы морфия и оставили их умирать».

Токсикологические исследования некоторых тел, обнаруженных в «Туро» и «Спешиалти хоспитал», показали наличие в их тканях большого количества морфия и мидазолама – той же комбинации сильнодействующих препаратов, которая применялась и в Мемориале.

* * *

События в Мемориале, Медицинском центре имени Линдси Боггс и «Туро» резко отличались от того, что произошло в новоорлеанской Благотворительной больнице. Она, как и Мемориал и «Линди Боггс», оказалась отрезанной от остального мира наводнением. В ней тоже отключилось электричество, не работала канализация, компьютеры, телефоны и лифты. Своей вертолетной площадки у нее не имелось. Более того, у нее не было корпоративных управляющих, которые могли бы чем-то помочь, пусть и с большим опозданием. Последние пациенты были эвакуированы из Благотворительной больницы только в пятницу, 2 сентября, – на день позже, чем из Мемориала. К тому же в двух корпусах Благотворительной больницы находилось почти вдвое больше пациентов, чем в Мемориальном медцентре, и намного меньше медиков на каждого из них. Тем не менее там умерло всего трое больных.

По словам врачей, медицинская помощь в палатах Благотворительной больницы продолжала оказываться до последнего. И это при наличии таких же или даже больших внешних и внутренних рисков. Так, например, на крыше одного из соседних с Благотворительной больницей зданий был замечен вооруженный мужчина, из-за чего пришлось на время прервать эвакуацию. Кроме того, в больнице находилось около сотни пациентов с психическими заболеваниями. Многие из них мочились прямо на лестнице. Сообщалось, что спасательные партии, направляемые в Благотворительную больницу, подвергались обстрелам и грабежам. Журналисты еще задолго до окончания эвакуации сообщали, что из больницы уже всех вывезли, хоть это было не так. Более того, военнослужащие Национальной гвардии, в конце концов сумевшие добраться до Благотворительной больницы, привезли туда еще несколько больных, подключенных к аппаратам искусственной вентиляции легких.

В статьях и интервью медики Благотворительной больницы объясняли свою стойкость в чрезвычайных обстоятельствах целым рядом факторов, в том числе тем, что руководство каждые четыре часа проводило совещания с участием всех работников медучреждения – от докторов до санитаров. Это, по словам медиков, помогало поддерживать высокий моральный дух персонала. При свете фонариков они устраивали шоу талантов, рисовали забавные картинки и смеялись.

Руководство больницы прошло обучение действиям в условиях урагана третьей категории и при прорыве защитных дамб. На средства специальных федеральных фондов, которые были созданы после событий 11 сентября 2001 года, больницей были закуплены несколько портативных генераторов, аппараты искусственной вентиляции легких и коротковолновая радиосистема. Сотрудники больничной службы безопасности также прошли специальные тренинги и знали, что делать в условиях чрезвычайной ситуации.

Да и в целом медики Благотворительной больницы были, как правило, людьми с твердым характером, привыкшими к спартанским условиям и хаосу, характерным для крупных государственных лечебных учреждений в больших городах. Кое-кто из докторов работал в полевых госпиталях во время войны во Вьетнаме и был известен своими храбростью и мужеством. Практически все медработники Благотворительной больницы умели приспосабливаться к самым сложным ситуациям, проявляя изобретательность и используя довольно ограниченные материальные ресурсы. Например, они сливали бензин из автомобилей и заправляли им небольшие портативные электрогенераторы. А генераторы, в свою очередь, служили источниками электроснабжения для аппаратов ИВЛ и кардиомониторов в реанимационном отделении. Благодаря этому многие тяжелые больные выжили, в том числе один недоношенный новорожденный.

Все это резко контрастировало с тем, что происходило в Мемориале, где после отключения электричества искусственную вентиляцию легких пациентам кое-как проводили вручную, а когда удалось запустить два таких же, как в Благотворительной больнице, генератора, их подключили не к медицинскому оборудованию, а к вентиляторам в коридорах и вблизи вертолетной площадки.

Помимо всего прочего, медперсонал Благотворительной больницы, несмотря на экстремальные условия, соблюдал обычный распорядок, то есть продолжал оказывать больным необходимую помощь, работая посменно, что позволяло медикам в свободное время немного выспаться. Это говорило о том, что ситуация хотя бы частично находилась под контролем, что, в свою очередь, свело к минимуму панику среди пациентов. В больнице также применялся довольно эффективный метод борьбы с распространением слухов. Действовало простое правило: не говори о том, чего не видел собственными глазами. Но самое главное, руководство Благотворительной больницы считало, что спасать нужно всех, даже безнадежных пациентов. Поэтому самые тяжелые больные были эвакуированы не в последнюю, а в первую очередь.

* * *

Рик Симмонс проявлял неистощимую энергию, выстраивая линию защиты Анны Поу, но ему мешало отсутствие у него полной доказательной базы, которую собиралась использовать сторона обвинения. В середине сентября он отправил письмо помощнику окружного прокурора Майклу Моралесу, едва ли не в тысячный раз прося выслать ему копии актов токсикологической экспертизы останков умерших. Симмонс даже предложил нечто вроде обмена: за протоколы вскрытия и результаты токсикологической экспертизы он был готов предоставить обвинению заключения собственных экспертов, работавших по делу.

Помощник окружного прокурора Моралес это предложение отклонил, напомнив Симмонсу, что Анне Поу еще не было предъявлено официальное обвинение. Получить же доступ к доказательствам, собранным стороной обвинения, представитель защиты, согласно законам штата Луизиана, мог только после того, как это произойдет. Однако, подчеркнул Моралес, процесс еще не достиг этой стадии. Помощник окружного прокурора дал понять, что будет рад ознакомиться с аргументами защиты, если Симмонс захочет дать ему такую возможность, но раскрыть свои пока не готов.

Симмонс неоднократно напоминал Моралесу, что дело передано в ведение офиса окружного прокурора, который при желании может без каких-либо объяснений отказаться заниматься им и вернуть в офис генерального прокурора штата. Поскольку Моралес окончил экспресс-курсы медицины катастроф, Симмонс выразил готовность в любой момент предоставить ему имеющуюся у защиты информацию медицинского характера и даже в общих чертах изложить собственное представление о данном случае.

Моралесу пришлось столкнуться с таким количеством новых терминов, что он был вынужден выписывать их в специальную тетрадку: агональное дыхание, эвтаназия, двойной эффект, паллиативное лечение, триаж… Такие же тетрадки постоянно имели при себе и другие сотрудники офиса окружного прокурора, в том числе руководители подразделений и сам прокурор. Шпаргалки могли потребоваться в любой момент, чтобы обсудить те или иные элементы доказательной базы или решить, что еще предстоит сделать. Обычно для окончательной формулировки обвинения достаточно было одного совещания. Однако по делу Мемориала предстояло провести уже пятое.

Моралесу трудно было применять стандартные законы к ситуации, напоминавшей обстановку в зоне военных действий. Ничуть не легче было и увязать принцип двойного эффекта, известный в медицинской этике, с юридическим понятием преступного умысла, наличие которого необходимо было доказать. С какой целью пациентам делались инъекции – чтобы нанести ущерб здоровью и убить? Или же для того, чтобы облегчить их состояние? Моралес постоянно размышлял над этим.

Симмонс продолжал настаивать на том, что содержание бесед Поу с адвокатом «Тенет» и главой подразделения корпорации по связям со СМИ, которые состоялись вскоре после урагана «Катрина» и наводнения, не должно раскрываться. В конце сентября апелляционный суд штата Луизиана принял его сторону и утвердил соответствующее решение суда низшей инстанции. Это означало, что данная информация не подлежала разглашению.

Симмонс наставлял Поу, теперь с большой неприязнью относившейся к журналистам, относительно ее интервью популярной передаче телеканала Си-би-эс «60 минут». Съемочной группе и продюсеру пришлось приезжать к Анне дважды. Когда они прибыли в первый раз, она, разнервничавшись, отказалась от встречи.

Симмонс также настоял на полной аудиозаписи интервью Анны Морли Сейферу – чтобы ничего нельзя было вырвать из контекста в случае, если кого-то из съемочной группы вызовут в суд для дачи показаний. По мере приближения выхода интервью в эфир Симмонс все больше укреплялся в уверенности, что передача создаст у телезрителей положительный образ Анны Поу. Он помог организовать целую серию заявлений в поддержку Анны представителей профессиональных медицинских организаций, которые должны были стать достоянием гласности через нескольких дней после выхода «60 минут». Симмонс даже договорился с Американской медицинской ассоциацией, влиятельной организацией, объединяющей врачей, что она выступит с заявлением на следующий день после воскресной телепередачи, мотивируя это тем, что очередной выпуск «Футбола в понедельник вечером», в котором должны были сообщить о возвращении местной футбольной команды «Новоорлеанские святые» на отремонтированный домашний стадион «Супердоум», отвлечет внимание публики от всего остального.

Тем временем пресс-секретарь генерального прокурора штата Вартелл также организовала для передачи «60 минут» интервью своего босса Фоти, уверенная, что это поможет разъяснить общественности его позицию. На нее произвела большое впечатление работа репортера «60 минут» Эла Брэдли. Незадолго до этого он при участии офиса генерального прокурора выяснял, почему полиция новоорлеанского пригорода Гретна, где жили в основном белые, не позволила толпе чернокожих новоорлеанцев пересечь после урагана «Катрина» мост через реку, чтобы попасть в более безопасный район. Вартелл очень удивилась, узнав, что сюжет о событиях в Мемориале будет готовить Морли Сейфер, а не Эл Брэдли, – это решение, по данным источников Вартелл, было принято после довольно острой стычки в руководстве телеканала. Так или иначе, продюсер Морли Сейфера заверила Вартелл, что генеральный прокурор штата Фоти будет выглядеть в передаче как герой.

Когда Сейфер приехал в офис генерального прокурора, чтобы взять у него интервью, продюсер предупредила Вартелл, что у журналиста плохое настроение. Как только съемочная группа установила освещение и Морли Сейфер начал задавать Фоти вопросы, стало ясно, что в передаче его подвергнут критике. Фоти разозлился на Вартелл, которая, в свою очередь, после окончания съемки целый час ругалась с Сейфером и в конце концов отправила очень резкое электронное послание одному из высших руководителей телеканала Си-би-эс. У нее возникло ощущение, что ее обманули насчет намерений журналиста.

Передача вышла в эфир вечером в воскресенье, 24 сентября 2006 года. Появление в ней Анны Поу стало сенсацией. Камера почти все время держала крупным планом ее привлекательное лицо. Губы Анна слегка подрагивали, а их уголки были чуть опущены книзу – словно от сдерживаемой боли. Поу смотрела прямо в объектив. «Я хочу, чтобы все знали: я не убийца», – заявила она, обращаясь к Морли Сейферу. Говорила Анна медленно, сопровождая почти каждую свою фразу кивком – так, словно телезрители были детьми, которым она пыталась доходчиво объяснить нечто очень важное.

Лицо Сейфера выражало жалость и сочувствие. Он поинтересовался, каково это – в одночасье превратиться из уважаемого хирурга в человека, обвиняемого в тяжком преступлении. «Я думала, что у меня разорвется сердце, – ответила Анна Поу, с трудом сдерживая слезы. – Всю свою жизнь я старалась делать добро». Она заявила, что сделала все возможное в ужасной ситуации, когда медики и больные оказались брошенными на произвол судьбы. Поу также сказала, что является сторонницей не эвтаназии, а паллиативной медицины, облегчающей страдания больных, которые испытывают сильную боль. Когда Сейфер спросил Анну, были ли моменты, когда она теряла надежду, это вызвало у нее возмущение. «Я хирург-онколог, а значит, я сама – надежда», – сказала она.

Что же касается генерального прокурора штата, то он во время интервью выглядел очень напряженным в своих очках с толстыми стеклами. Весь его облик выражал холодное отчуждение. Свет софитов падал на него сбоку, отчего кожа на его лице жирно блестела, а морщины казались гораздо глубже, чем были на самом деле. «Не кажется ли вам, что, если бы речь шла об убийстве, преступники постарались бы как-то замести следы?» – спросил его Сейфер.

«Возможно, они просто не думали, что кто-то будет разбираться в том, что случилось», – ответил Фоти, и между его обветренными, потрескавшимися губами мелькнули кривые зубы.

Врачи по всей стране были возмущены. «Этот ваш генеральный прокурор, мистер Фоти, выглядит как клоун, пытаясь обвинять медиков-профессионалов», – написал во время телепередачи администратору сайта генерального прокурора врач из Вирджинии Джон М. Келлум.

Пресс-секретарь генерального прокурора Вартелл направила жалобу декану медицинского факультета, где учился Келлум, назвав письмо последнего «грубым и непрофессиональным». Кроме того, она написала и самому Келлуму. «Если вы не верите, что медики могут нарушить закон, возможно, вам следовало бы поговорить с сотнями очевидцев совершенного преступления, которых мы опросили. […] К сожалению, мы не можем как-либо прокомментировать имеющиеся у нас свидетельские показания, и это ставит нас в невыгодное положение по сравнению с теми, кто готов совершенно безосновательно отбросить все доказательства по этому делу».

Как и просил Симмонс, в понедельник утром Американская медицинская ассоциация выступила с заявлением, в котором Поу была названа профессионалом высокого уровня, а дело против нее – запутанным и весьма спорным. Один из руководителей ассоциации, как и Поу, был хирургом, специализирующимся на области головы и шеи, и провел закулисную работу в ее поддержку. «Американская медицинская ассоциация по праву гордится многими своими врачами, которые продемонстрировали подлинные героизм и самоотверженность и прекрасно проявили себя во время урагана «Катрина» и в последующие дни», – говорилось в заявлении.

В то же время один врач, входивший в руководство Медицинского общества штата Луизиана и знавший Анну Поу с детства, занимался лоббированием в ее пользу среди его членов. Он, в частности, уговорил их сделать взносы в фонд поддержки Анны Поу. Когда же надзорные органы заблокировали эту его деятельность, признав ее незаконной, члены общества разместили информацию о фонде поддержки Анны Поу на сайте своей организации. Там же был выложен призыв сделать телеинтервью Анны Поу отправной точкой в борьбе за признание ее невиновной.

После появления в эфире телепередачи «60 минут» интервью доктора Анны Поу Медицинское общество штата Луизиана не сомневается в том, что она проявила храбрость и мужество в невероятно тяжелых условиях и все принятые ею решения отвечали интересам пациентов. Ее недавние заявления по поводу произошедших событий красноречиво свидетельствуют о том, что она отдавала всю себя оказанию помощи больным, а также делала все возможное, чтобы они не теряли надежды – даже тогда, когда надеяться, казалось, было уже не на что.

Призыв заканчивался еще одним восхвалением «неутомимой и самоотверженной деятельности» Анны Поу во время и после урагана «Катрина».

* * *

Что здесь сыграло главную роль? Ее дрожащие губы? Умоляющий взгляд? Или тот факт, что в ее поддержку выступило, казалось, все медицинское сообщество, к которому принадлежал и коронер Фрэнк Миньярд?

Передача «60 минут» пробудила у Миньярда желание встретиться с Анной Поу, поговорить с ней за чашкой кофе и попытаться составить собственное представление о ней и ее деле. Он и раньше так поступал с обвиняемыми в преступлениях, в расследовании которых принимал участие.

На каком-то этапе он ощущал желание не ограничиваться результатами экспертизы и прислушаться к интуиции, которая, впрочем, иногда с легкостью подстраивалась под определенные политические интересы или интересы его приятелей. Как-то раз в 1990 году он в официальном заключении высказал мнение, что преступник, умерший после того, как был жестоко избит в камере его другом-полицейским, мог получить травмы, «поскользнувшись на полу».

Миньярду было уже семьдесят шесть лет. Из них тридцать один год он проработал на выборной должности коронера. Недавно его избрали на очередной срок (после того, как он подал в суд на своего единственного конкурента, в результате чего тот был ограничен в правах). И все же собственный имидж и общественное мнение продолжали много значить для Миньярда. Акушер-гинеколог по специальности, он когда-то пошел в медицину под влиянием одной католической монахини, собираясь посвятить свою жизнь «делу служения страждущим». Он отказался от весьма выгодной должности врача частной клиники и тем самым снискал уважение значительной части горожан. В течение нескольких десятилетий он вскрывал трупы в подвале украшенного колоннами здания уголовного суда, а в свободное от работы время, надев ковбойские сапоги, играл на трубе в джазовом ансамбле на городских благотворительных мероприятиях. Он хранил постеры, изображающие его в молодости: на них он в белоснежном костюме исполнял какую-то композицию, стоя на дамбе. Миньярд с удовольствием подписывал их заглядывавшим к нему журналистам.

Он гордился своим офисом и его историей и любил объяснять, что слово «коронер» означает «хранителя короны», то есть человека, представляющего интересы монарха, в том числе финансовые, при расследовании уголовных дел, связанных с чьей-либо внезапной и подозрительной смертью. «Об этом написано в Великой хартии вольностей», – говорил он. Миньярд считал, что его работа существенно отличается от работы судебных экспертов и патологоанатомов, которые делают выводы о причинах и обстоятельствах чьей-то смерти, основываясь на сугубо формальном, научном подходе. Что же касается его, Миньярда, то он, по его убеждению, занимая выборную должность, обязан был смотреть на вещи шире и в силу своего особого положения учитывать то, как сделанные им выводы будут восприняты обществом.

После передачи «60 минут» Миньярд получил много звонков с вопросами, почему он занимался расследованием событий в Мемориале и почему генеральный прокурор штата так враждебно настроен к Анне Поу – «хорошей, доброй женщине». Миньярд знал, что его близкий друг Джон Кокемор, который когда-то был его подчиненным, выступил в телепередаче «60 минут» на Си-би-эс и в других СМИ в защиту Поу и Мемориального медицинского центра. В конце концов Фрэнк Миньярд предложил адвокату Рику Симмонсу привезти Анну в его офис.

Поу сидела за столом напротив Миньярда. На столе лежала Библия, на стене кабинета висело распятие. В первые же минуты разговора собеседники выяснили, что у них много общих и друзей. Затем заговорили о членах большой католической семьи Анны Поу, со многими из которых Миньярд был близко знаком. Они поделились воспоминаниями о покойном отце Анны, семейном докторе, который был очень добр к Миньярду и, когда тот открыл практику как акушер-гинеколог, направлял к нему людей.

Разговор продолжался примерно час, и Анна Поу буквально околдовала Фрэнка Миньярда. Он нашел ее «очаровательной, блестяще воспитанной женщиной с прекрасными манерами, настоящей южной леди». Анна рассказала Миньярду, что пыталась облегчить боль и страдания пациентов. На встрече присутствовал адвокат Поу, так что Миньярд был достаточно осторожен и не задавал собеседнице прямых вопросов о ее действиях 1 сентября 2005 года. Ее рассказ об условиях, в которых находились пациенты и врачи Мемориала, напомнил Миньярду о том, как он сам оказался заблокирован в здании уголовного суда после урагана «Катрина». Когда уровень воды в затопленных районах города начал подниматься, Миньярд ехал на работу. Ему пришлось бросить машину и остаток пути преодолевать где вброд, где вплавь, а где и на попутной лодке. Добравшись до здания уголовного суда, он застрял там на целых четыре дня, так что ему было хорошо известно, какую ценность в такое время приобретают еда и вода и как трудно бывает заснуть, когда вокруг, где-то совсем неподалеку, гремят выстрелы.

И все же сочувствие Миньярда к Анне Поу было не таким безоговорочным, как его внешние проявления. Миньярд считал, что на ее месте он все же попытался бы спасти хотя бы Эмметта Эверетта. Он был уверен, что можно было найти способ спустить его вниз по лестнице – даже при том, что его вес составлял 380 фунтов. Миньярда также смущало то обстоятельство, что никто из умерших пожилых пациентов не получал обезболивающих лекарств до того момента, когда Анна Поу и действующие вместе с ней медсестры ввели им морфий в комбинации с мидазоламом.

В первую неделю октября привлеченные Миньярдом консультанты представили свои отчеты о причинах смерти пациентов Мемориала и «Лайфкэр». Судмедэксперты Вехт и Бейден аргументированно изложили ту же самую точку зрения, которую высказали в офисе Миньярда в августе. Смерть пациентов «Лайфкэр», по их мнению, была вызвана инъекциями сильнодействующих препаратов. Миньярд, стараясь получить дополнительную информацию, прежде чем делать собственные выводы, разослал данные медицинских карт умерших, протоколы вскрытий и результаты токсикологической экспертизы еще трем независимым экспертам.

«Убийство» – такое заключение сделал доктор Фрэнк Брешиа, онколог и специалист по паллиативной помощи, по каждому из девяти случаев. «Убийство» – был однозначный вывод доктора Джеймса Янга, президента Американской академии судебной медицины, в прошлом главного коронера Онтарио, Канада. В частности, он указал следующее: «Все пациенты, несмотря на экстремальные условия, смогли выжить в предыдущие дни – и все они умерли практически одновременно в течение примерно трех с половиной часов. При том высоком содержании сильнодействующих препаратов, которое было обнаружено в их тканях, это не может быть простым совпадением».

Третий независимый эксперт, местный врач-терапевт, обратил внимание на то, что, хотя данные медкарт и протоколы вскрытий части пациентов свидетельствуют о наличии у них серьезных заболеваний, способных привести к смерти, у большинства умерших таковых обнаружено не было. В своем докладе, адресованном Миньярду, доктор отметил, что Эмметт Эверетт совершенно очевидно находился в «стабильном состоянии, не дававшем никаких оснований предполагать, что он был обречен и что его смерть могла наступить в самое ближайшее время». (По словам адвоката Анны Поу, Эверетт почти наверняка скончался из-за увеличенного сердца, а не в результате ведения ему большой дозы сильнодействующих препаратов.)

В конце октября, на следующий день после того, как к коронеру поступил последний отчет независимого эксперта, адвокат Анны Поу Рик Симмонс отметил в своих документах два с половиной часа, проведенные в офисе Миньярда, и понесенные там же расходы на сумму 360 долларов. Не исключено, что сочувствовавший его подзащитной коронер позволил адвокату сделать ксерокопии результатов лабораторных исследований, которые Симмонс уже давно и тщетно пытался получить от помощника окружного прокурора. Две недели спустя брат Анны Поу Майкл, доверенное лицо фонда в защиту его сестры (фонд, кстати, вынужден был переехать, получив предупреждение Университета штата Луизиана о том, что он не может осуществлять свою деятельность на территории государственного учебного заведения), выписал чек на 3300 долларов некоему Уильяму Дж. Джорджу, токсикологу, привлеченному для изучения доказательств, собранных обвинением.

Изощренные усилия Симмонса, направленные на то, чтобы обеспечить эффективную защиту Анны Поу, стали приносить плоды в начале ноября. Верховный суд штата Луизиана отклонил требование генерального прокурора штата отменить решение суда низшей инстанции о запрете разглашать содержание бесед Поу с адвокатом «Тенет» и ее директором по связям со СМИ, которые состоялись вскоре после урагана и наводнения. Таким образом, исход дела о событиях в Мемориале по сути был предрешен. Даже если Поу в упомянутых беседах и была чересчур откровенна и сказала о своих решениях и действиях что-то такое, что впоследствии не решилась повторить в присутствии сотрудников офиса прокурора, это можно было считать похороненным навсегда.

* * *

Еще одним человеком, посетившим офис Миньярда, стал доктор Хорас Бальц. Он пришел к коронеру в середине ноября, после того, как Миньярд позвонил ему и предложил встретиться. Миньярд видел копию письма, которое Бальц направил генеральному прокурору штата и в котором призвал его продолжить расследование предположительно произошедших в Мемориале «убийств из сострадания». Оказалось, что оба – и Миньярд, и Бальц – плохо спят по ночам. Бальц, как и коронер, был знаком с отцом Анны Поу. Учась в школе, он подрабатывал курьером и частенько доставлял для него из аптеки лекарства. Бальц понимал, что Миньярд чувствовал себя обязанным доктору Поу, но его также смущало, что пять независимых судебных экспертов назвали причиной смертей, в которых обвинялась Анна, убийство. Дело вскоре должны были представить на рассмотрение большого жюри присяжных, а затем, после вынесения вердикта, свое слово должен был сказать суд.

Процесс обещал собрать огромное количество журналистов. Многие считали, что он станет самым значимым событием для местной общественности после финального матча Национальной футбольной лиги в Новом Орлеане. Бальц мог бы сравнить ситуацию, в которой оказался коронер, с жонглированием горячими картофелинами. Эмоционально Миньярд был многим обязан отцу Анны Поу. Как человеку, связанному с политикой, ему хотелось бы избежать судебных споров. При этом умом Миньярд, как и Бальц, понимал, что, скорее всего, умершие пациенты в самом деле были убиты.

Странно, что коронер поделился деталями дела с по сути незнакомым ему человеком. Так или иначе, на следующий день Бальц послал Миньярду копию статьи о Мемориале и благодарственное письмо, в котором написал:

В течение многих месяцев я чувствовал себя одиноким путником в пустыне. У меня было крайне неприятное ощущение, что я как профессионал не могу однозначно оценить ситуацию и события, которые произошли в Мемориале. В полном соответствии со словами популярной рождественской песни […] я задавал себе вопрос: «Слышишь ли ты то, что я слышу? Видишь ли ты, что вижу я?» Я невольно стал подвергать сомнению привычные моральные и этические ценности и принципы. Однако вчерашний визит в ваш офис стал для меня спасительным. Ко мне вернулась уверенность в правильности моих суждений, и я еще больше укрепился в своих прежних воззрениях. Спасибо вам. Сегодня ночью я впервые за последние годы спокойно спал.

Бальц, как и Миньярд, очень любил свой родной город и был неравнодушен к происходившим в нем событиям. Это заставляло его в любой ситуации придерживаться самых высоких моральных стандартов, даже если временами приходилось вступать в серьезную конфронтацию. Когда местная некоммерческая сеть лечебных учреждений «Окснер хелс систем» завершила сделку по приобретению Мемориала и частично открыла его под старым названием – Баптистская больница, – Ричард Дейчман разослал всем сотрудникам благодарственные письма. Это привело Бальца в ярость – тем более что приглашения на празднование очередной годовщины лечебного учреждения, в котором проработал десятки лет, он не получил. Его резкий и язвительный двухстраничный ответ Дейчману начинался с того, что он назвал адресованные ему комплименты «любезными, но неуместными». Бальц встретил в Мемориале все ураганы последних десятилетий, за исключением «Бетси». В тот момент, когда он обрушился на город, Хорас Бальц находился в качестве волонтера в медпункте одной из средних школ. Для него работа в условиях стихийного бедствия была совершенно обычным делом, а не чем-то из ряда вон выходящим и требующим особой доблести.

Подлинным выражением доблести и отваги было бы воспротивиться эвтаназии тяжелых больных: надежно запереть все сильнодействующие препараты – как наркосодержащие, так и седативные; отменить все решения о непроведении реанимационных мероприятий; убедить наивных медсестер не выполнять указания, которым в обычной ситуации отказался бы следовать любой здравомыслящий человек; прежде, чем вывозить пациентов, убедиться в том, что эвакуируемым будет обеспечен надлежащий прием, а также уход и лечение в конечной точке маршрута; во всех случаях без исключения придерживаться законов и правил профессиональной этики; не допускать неподобающего поведения коллег-медиков; потребовать, чтобы весь персонал больницы, включая главного администратора, был доступен и ответственно относился к выполнению своих обязанностей; а также молиться о том, чтобы Господь помог врачам и пациентам сохранить здравый смысл, спокойствие и душевное равновесие.

То, что происходило в Мемориале, писал Бальц, напоминало фильм ужасов. Но с такими же ужасами столкнулись и многие другие жители центральной части побережья Мексиканского залива. «Наше положение не было уникальным, но наша реакция на происходящее, к сожалению, таковой оказалась, – отметил старый доктор. – В других больницах положение было не лучше, но там из него вышли с меньшими потерями. Связано ли это с ошибками нашего руководства? Давайте посмотрим на себя и оценим собственные действия и поведение. Не следует обвинять правительство в том, что оно оставило нас без поддержки, и в то же время игнорировать собственное пренебрежение своими обязанностями. Не надо ссылаться на ужас беззакония вокруг больницы – ведь внутри ее чудовищное пренебрежение законом и этическими принципами в какой-то момент, похоже, стало нормой».

В канун Нового года в одном из местных ресторанов Бальц встретил медсестру реанимационного отделения Кэти Грин и ее сестру, с которой тоже был знаком. Он поделился с Кэти своими переживаниями по поводу обвинений, предъявленных ее коллегам-медсестрам. Кэти тут же оживилась и вступила с Бальцом в спор. Нет-нет, заявила она, Шери Ландри и Лори Будо поступили правильно. И сообщила, что помогает организовывать движение в их поддержку. Бальц понял, что она искренне верит в свою правоту.

* * *

Вскоре после новогодних праздников Новый Орлеан потрясли два убийства, широко освещавшиеся в СМИ. Один из убитых, Динеррал Шейверс, был известным джазовым музыкантом, преподавателем и – несмотря на свои двадцать с небольшим лет – уже имел детей. Он активно выступал против вооруженного насилия и занимался созданием в одной из средних школ музыкальной группы с участием неблагополучных подростков. Его убили, когда он забирал из школы своего приемного сына, который незадолго до этого позвонил ему и попросил о помощи. Хелен Хилл, вторая жертва, была выпускницей Гарвардского университета и независимым кинорежиссером. Она совсем недавно вернулась в Новый Орлеан – ей пришлось на время покидать город, поскольку ураган «Катрина» разрушил ее дом. Хелен застрелил неизвестный преступник, проникший в ее жилище. Все произошло в каких-то пяти футах от ее маленького сына, который только начал ходить, и ее мужа, врача, – в него также выстрелили, но он выжил. Убийство Хелен Хилл стало шестым за двадцать четыре часа в Новом Орлеане. Преступникам, которые расправились с ней и Шейверсом, удалось избежать наказания. После того как несколько свидетелей отказались дать показания против подозреваемого в убийстве Шейверса, того признали невиновным и отпустили на свободу.

Убийства Шейверса и Хилл привлекли внимание общественности. Жители города заговорили о бездействии офиса окружного прокурора и местного управления полиции. Недовольство вылилось в призывы к реформам. В 2006 году Новый Орлеан занимал первое место среди американских городов по смертности в результате убийств – 72,6 случая на 100 тысяч человек. На второй позиции находился мало кому известный городок Гэри, штат Индиана, с показателем 48,3. В 2006 году в Новом Орлеане были совершены 162 убийства, но подозреваемых арестовали всего лишь в трети случаев. Неудивительно, что и количество осужденных было небольшим. Около трех тысяч подозреваемых в совершении тяжких преступлений были освобождены автоматически – просто потому, что окружной прокурор и его перегруженные работой помощники не успевали предъявить обвинение в течение шестидесяти дней, как того требовал закон. Нередко это происходило по той причине, что полиция не могла представить офису прокурора свидетельские показания или вещественные доказательства, которые говорили бы о виновности арестованных. Отсидеть два месяца в местной тюрьме по подозрению в совершении того или иного преступления для новоорлеанцев было обычным делом. Жители города даже придумали поговорку: «Шестьдесят дней – и я свободен».

Ходили слухи, что окружной прокурор Джордан до того, как занять свою должность, никогда не работал по уголовным делам. Отдел по борьбе с убийствами пытался сделать расследования более эффективными, однако сотрудники массово увольнялись оттуда в поисках более высокооплачиваемой работы.

Какой-то священник расклеил на стенах домов вдоль главных городских улиц плакаты с библейской заповедью:

НЕ УБИЙ

Активно работавший по делу Мемориала помощник окружного прокурора Майкл Моралес не мог не чувствовать раздражения при мысли о том, сколько времени и усилий тратилось, чтобы осудить врача и двух медсестер, в то время как в городе орудовало множество преступников, угрожавших жизни и здоровью граждан.

* * *

В начале декабря, когда улицы Нового Орлеана были укутаны густым туманом, Анна Поу, направлявшаяся в одну из городских больниц, попала в пробку. Она позвонила Бренде О’Брайант: «Не знаю, успею ли я к тому моменту, когда вашего мужа повезут в хирургию».

Джеймсу О’Брайанту, продолжавшему бороться с онкологическим заболеванием, предстояла еще одна операция на лице. С момента ареста Анны Поу прошло почти шесть месяцев. Но, хотя в ее деле не было никаких подвижек, она так и не рискнула вернуться к хирургической практике и вместо этого занималась обучением других врачей и выполняла административные функции в нескольких лечебных учреждениях Батон-Руж. Ее деятельность в значительной степени была направлена на то, чтобы вдохнуть новую жизнь в медицинские учебные курсы Университета штата Луизиана – там, в частности, готовили хирургов, специализирующихся на области головы и шеи. Тем более что большинство медучреждений Нового Орлеана, где также имелись учебные курсы, все еще были закрыты.

Добравшись до больницы, Поу торопливо направилась туда, где ее должны были ожидать супруги О’Брайант. Свернув за угол, она увидела, что Джеймса на каталке везут в операционную. «Вот она! Она здесь!» – крикнул он и, приподнявшись, сел, чтобы поздороваться с Анной. Она обняла его.

«Когда операция закончится, я буду ждать вас здесь», – сказала Поу. Затем она расположилась в комнате ожидания рядом с Брендой и другими членами семьи О’Брайант. Через несколько часов, когда стало известно, что операция прошла успешно, все отреагировали на эту новость с большим воодушевлением.

Хотя у супругов О’Брайант были куда более серьезные проблемы, чем у Анны, в их отношении к ней читались восхищение, благодарность и безграничное уважение. Судя по всему, их нисколько не беспокоило, что Поу никогда не рассказывала им о том, что произошло в Мемориале. Как-то раз она заявила: «Мой адвокат не разрешает мне говорить об этом, но вам я скажу: я любила всех своих пациентов. И никогда бы не сделала ничего такого, что могло бы повредить кому-то из них».

Супруги О’Брайант верили ей, а не слухам и словам других людей. Генеральный прокурор штата в определенном смысле наказал и их, лишив возможности лечиться у врача, которому они доверяли и к которому обратились в тяжелое и страшное для них время. Бренда О’Брайант была умной, острой на язык женщиной (сама она, впрочем, о себе так не думала) и не раз говорила своим коллегам на кружевной фабрике, что ни за что не поверит, будто Анна Поу убила своих пациентов – даже если та сама в этом признается. Бренда знала Анну как глубоко верующую женщину, которая в сложных ситуациях обращалась за советом к Христу. Такая женщина, как Анна Поу, по мнению Бренды О’Брайант, не могла отнять жизнь у других людей.

От того, что ее арестовали и обращались с ней, как с преступницей, у Анны Поу, по ее собственным словам, едва не разорвалось сердце. Супруги О’Брайант и другие ее друзья, коллеги, а также члены ее семьи помогали ей восстановить душевное равновесие.

В ту зиму Анну Поу терзали сомнения и неуверенность в себе, поэтому поддержка была ей необходима. Незнание того, что произойдет, как она позднее сказала репортеру Джули Селфо, была «самой страшной пыткой». Первые дни 2007 года принесли новые неприятности. Один спойлер-блог распространил информацию, что в следующем сезоне популярного телесериала «Юристы Бостона» появится новый персонаж – врач, обвиняемый в убийстве пациентов новоорлеанской больницы после урагана «Катрина». Поу грозил суд телевизионных сценаристов.

Рик Симмонс обрушился на продюсеров сериала еще до того, как новый сезон вышел в эфир. Понимая, что ему вряд ли удастся добиться внесения изменений в сюжет, он решил сделать упор на том, что идея ввести в сериал нового персонажа – грубое проявление бестактности и бездушия, которое вызовет болезненную реакцию не только у Анны Поу, но и у родственников умерших пациентов. Время для такого сюжетного хода, настаивал Симмонс, было выбрано крайне неудачно: ведь с момента событий в Мемориале прошло лишь немногим более года, к тому же дело вот-вот должно было рассмотреть большое жюри присяжных.

Продюсер сериала отказался ответить на вопрос, какой вердикт по сценарию вынесут присяжные, – он отметил лишь, что в сериалах адвокаты редко проигрывают дела. Симмонс предложил, чтобы местные телеканалы распространили соответствующее разъяснение, дабы исключить влияние сериала на решения реальных присяжных.

Активисты движения в поддержку Поу в последний момент развернули кампанию с требованием не выпускать в эфир серию, в которой появляется персонаж, вызывающий ассоциацию с Анной. Среди этих активистов был доктор Майкл Эллис, влиятельный врач-отоларинголог, в прошлом председатель Медицинского общества штата Луизиана. Он дал интервью местной медицинской газете, в котором попытался призвать коллег к единству действий. В частности, он напомнил, что совсем недавно под давлением общественности были отменены выход в свет книги «О. Джей Симпсон: если бы я сделал это» и показ одноименной телепередачи в двух частях. Симпсона в свое время арестовали по подозрению в убийстве собственной жены и ее приятеля. Правда, на суде его оправдали, но многие американцы был уверены в его виновности.

«Мы, медики, в ужасе от того, что одну из наших самых уважаемых коллег, Анну Поу, которую многие из нас знают лично, могли подвергнуть таким чудовищным и незаслуженным преследованиям, – сказал Эллис корреспонденту «Луизианских медицинских новостей». Он знал Поу с детства и когда-то учил ее, хотя в интервью об этом не упоминалось. – Позор нашей Фемиде, если она допускает подобные пародии на правосудие».

За день до того, как по телевидению должны были показать ту самую злополучную серию «Юристов Бостона», Симмонс потратил много часов на телефонные звонки и рассылку электронных писем. В день ее выхода он отправился на телеканал Эй-би-си, с которым договорился об интервью. Но о том, чем все закончилось, узнал только после ее показа.

В сериале все же появилась новая героиня – белая женщина-врач средних лет с такой же стрижкой, как у Анны Поу, но звали ее не Анна, а Донна. По словам одного из ее киношных адвокатов, «у Донны было пять пациентов, которых ждала скорая и очень мучительная смерть, если бы она не сделала ничего, чтобы им помочь». «Мне нужен кто-то, кто сначала представит мою клиентку неудачницей – что будет непросто, поскольку она все-таки доктор, – а потом поможет ей не попасть в тюрьму». Нечто подобное как раз и пытался сделать Симмонс.

В сериале мародеры разорили больничную аптеку. Пациенты умирали, их трупы разлагались. «Больница напоминала концентрационный лагерь». В своем заключительном слове на судебном процессе один из персонажей, адвокат Алан Шор, заявил, что после урагана «Катрина» Новый Орлеан перестал быть частью Америки. По его словам, во время стихийного бедствия в городе действовали совершенно иные законы и правила, разительно отличавшиеся от тех, которые существовали на остальной территории страны. «Всю эту страшную неделю Соединенные Штаты Америки для новоорлеанцев словно бы не существовали». Выходило так, что лишь женщина-врач, давшая смертельно больным пациентам возможность спокойно, без мучений уйти из жизни, на деле проявила «внутренне присущие ей сострадание и гуманизм».

Посмотрев эпизод, Симмонс порвал свой вариант концовки. Он успел предложить его телевизионщикам, но они им не воспользовались. В итоге в сериале жюри присяжных признало женщину-врача по имени Донна невиновной в совершении убийств первой степени.

После показа эпизода профессиональные организации медиков выпустили несколько новых заявлений в поддержку Анны Поу и двух медсестер, Шери Ландри и Лори Будо, словно финал, придуманный сценаристами, стал подтверждением их невиновности. «То, как они действовали, – это настоящий героизм», – говорилось в пресс-релизе Американской коллегии хирургов. Его написал руководитель факультета, где училась Поу, пожилой медик, который души в ней не чаял. В тексте, помимо прочего, говорилось, что Анну, которая добровольно отказалась от хирургической практики, фактически лишили ее конституционного права на справедливый суд. Ведь если она не имела возможности проводить операции, получалось, что ее признали виновной еще до того, как были рассмотрены все обстоятельства дела.

* * *

Доктора Эвина Кука резонансный эпизод «Юристов Бостона» привел в восторг. «Господи, это сработает на нее, – повторял он, глядя на экран телевизора. – Надеюсь, члены большого жюри присяжных в Новом Орлеане все поймут правильно». Сценаристы очень точно отразили мнение Кука. Суть его состояла в том, что тот, кто не был тогда в Баптистской больнице, не мог судить о том, что в ней происходило.

Кук еще не до конца оправился от всего, что ему пришлось пережить в Мемориале. Ему сделали операцию по удалению камней из почек – эта его проблема, по мнению самого Кука, обострилась из-за обезвоживания в дни, когда Новый Орлеан находился во власти стихии. Тогда он, несмотря на жару, старался поменьше пить, чтобы реже посещать загаженный туалет.

Адвокат Кука сумел оградить его от юридических проблем. После первой повестки его больше никто никуда не вызывал и не опрашивал. Кук работал по паре часов в день поочередно в двух загородных больницах. Они с женой переехали в район далеко на запад от Нового Орлеана, расположенный на высоте 110 футов над уровнем моря, где их не мог достать никакой шторм или ураган.

* * *

Фрэнк Миньярд собрал множество отчетов судебных экспертов, касающихся гибели пациентов в Мемориале, однако ему не хватало мнения специалиста по медицинской этике. Человека, который мог бы проанализировать действия персонала больницы одновременно с самых разных точек зрения – исторической, философской, юридической, а также в свете изменчивых социально-этических норм. Именно такая оценка нужна была Миньярду, хотя в рамках закона его обязанностью было лишь выяснить, являлись ли смерти пациентов убийствами в техническом смысле – то есть чьими-то вмешательствами. Поэтому, несмотря на предстоящее заседание большого жюри, он на свой страх и риск взялся за собственное расследование – возможно, никому не нужное, но, по его собственному мнению, очень важное.

Миньярд связался с известным экспертом по биоэтике Артуром Капланом. Тот выступил на телеканале Си-эн-эн вскоре после того, как прозвучали предположения о смертельных инъекциях, сделанных пациентам Мемориала. Тогда Каплан высказал мнение, что жюри присяжных могло счесть ситуацию, сложившуюся в Мемориале, «очень, очень серьезным смягчающим обстоятельством» при принятии решения об убийстве из милосердия. Теперь, изучив все документы, касающиеся смерти девяти пациентов «Лайфкэр» на седьмом этаже Мемориала, Каплан пришел к выводу, что всех их подвергли эвтаназии и то, каким образом им вводились сильнодействующие лекарства, «не соответствовало этическим стандартам паллиативной помощи, принятым в Соединенных Штатах». Эти стандарты, написал Каплан, однозначно подразумевали, что смерть пациента не может быть целью врачебного вмешательства.

Каплану было прекрасно известно, что теория, юридические нормы и практика медицинской помощи умирающим исторически базировались на двух основных принципах. Первый заключался в том, хотел ли сам пациент умереть (то есть речь шла о добровольном решении, принятом самим больным). Второй был связан со способом, каким осуществлялось принятое пациентом решение уйти из жизни, – активным, то есть введением ему соответствующих препаратов, или же пассивным, а именно вследствие отключения аппаратуры жизнеобеспечения или непроведения реанимационных мероприятий. Таким образом, полюсами здесь были добровольная и недобровольная, а также активная и пассивная эвтаназия.

Чем следует считать лишение жизни того, кто сам этого хочет, – убийством или актом милосердия? Этим вопросом человечество начало задаваться с древних времен, за тысячи лет до того, как помощь тяжелобольным и интенсивная терапия возникли в их нынешнем, современном виде. Согласно библейскому преданию, царь Саул, получивший тяжелое ранение в бою, попросил своего оруженосца добить его. Тот отказался, так как был слишком напуган. Тогда Саул упал на свой меч и обратился к проходившему мимо юноше: «Подойди и убей меня! Ибо я уже в когтях смерти, хоть еще и жив». Юноша выполнил просьбу Саула и позже рассказал о случившемся Давиду, завершив свое повествование словами: «Я знал, что он не выживет после падения». В итоге по приказу Давида юношу казнили.

Споры о том, имеет ли право врач умерщвлять пациента, тоже ведутся очень давно – со времен Древней Греции и Рима. В конечном итоге верх одержала точка зрения Гиппократа, и даже сейчас ее придерживаются во многих медицинских учебных заведениях. В торжественной клятве, которую дают их выпускники, есть такие слова: «Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла…»

Это был важный момент в развитии медицины. «Впервые произошло полное разделение между убийством из милосердия и лечением», – сказала антрополог Маргарет Мид в беседе с выдающимся психиатром Морисом Левином. Последний пересказал их разговор в своей широко цитировавшейся лекции в 1961 году (впоследствии текст этой лекции был включен в книгу Левина «Психиатрия и этика»). Вот некоторые выдержки из беседы двух ученых: «В доисторические времена один и тот же человек обычно был одновременно врачом и колдуном, – сказала Мид. – Он обладал способностью лечить и убивать. Зачастую ему приходилось сдерживать свою способность лишать других людей жизни или вообще отказываться от ее использования. Но тот, кто имел способность лечить, обязательно обладал и способностью убивать. […] У греков уже существовало четкое разделение этих функций. Медики, последователи Асклепия, полностью посвящали себя тому, чтобы сохранять людям жизнь в любых обстоятельствах, независимо от их возраста и социального положения – шла ли речь о жизни раба, царя, чужестранца или ребенка. И это следует считать бесценным достижением, которому мы обязаны отдать должное и о котором не имеем права забывать. Но общество все время пытается превратить врача в убийцу. Его подталкивают к тому, чтобы он умертвил при рождении неполноценного младенца или оставил сильнодействующее снотворное на прикроватной тумбочке онкологического больного».

По словам Мориса Левина, Маргарет Мид была убеждена в том, что «общество должно ограждать и защищать врачей от подобных искушений».

Восприятие христианской религией предсмертных страданий как искупления лишь укрепляло позицию сторонников Гиппократа. История знает немало примеров, когда для врачей даже на поле боя главным приоритетом было сохранение жизни. После того как в Яффе в войсках Наполеона I началась вспышка чумы, император в мае 1799 года заявил главному медику своей армии Николя Рене Деженетт-Дюфришу, что, будь он сам врачом, он бы избавил от страданий пораженных страшным недугом солдат, а заодно тем самым и покончил бы с угрозой, которую они представляли для всех остальных. По словам императора, он дал бы больным смертельную дозу опиума – вещества, получаемого из опийного мака. Оно оказывало обезболивающее действие благодаря содержащемуся в нем морфию. Более того, Бонапарт сказал, что предпочел бы, чтобы такое лекарство дали и ему. Николя Рене Деженетт-Дюфриш в своих мемуарах вспоминал, что не согласился с императором – отчасти из принципа, отчасти по той причине, что некоторые из заболевших чумой все же выживали. «Мой долг состоит в том, чтобы сохранять людям жизнь», – написал он.

Менее чем через две недели после разговора Наполеона Бонапарта с главным медиком турецкие войска начали наступление на позиции французов. Бонапарт приказал дать всем раненым, находящимся в лазарете и не способным присоединиться к отступающим частям, смертельную дозу лауданума – настойки опия. Доктор Деженетт отказался это сделать. В итоге примерно пятьдесят пациентов, находившихся в лазарете, были отравлены главным армейским фармацевтом. Но он, по-видимому, неверно рассчитал дозу. Несколько солдат остались живы, и турки не стали их убивать.

Хотя в книгах и фильмах о войне часто встречаются сцены, когда раненых солдат лишают жизни из милосердия, найти реальные подтверждения подобным случаям в виде документов, однозначно говорящих об участии в этом врача, крайне трудно. Однако в XIX веке возникло движение, участники которого бросили вызов господствующим взглядам. В Соединенных Штатах и Европе появились критики позиции медиков, старавшихся любой ценой продлить жизнь пациентам, – правда, сами эти критики медиками не были. Они выступали за использование обезболивающих лекарств, которые появились в XIX веке и были способны избавить людей от предсмертных мук. При этом они руководствовались не только заботой о больных и раненых, но и стремлением добиться более широкого использования таких препаратов. Этих людей называли «эвтаназиастами», поскольку они называли процедуру умерщвления с целью избавления от страданий «эвтаназией». Этот термин имеет греческие корни: eu означает «благо», а thanatos – «смерть». Англоязычные авторы несколько столетий использовали это слово для обозначения «тихой и легкой смерти, то есть ухода без мучений».

Многие врачи выступали против того, чтобы их опыт и знания использовались для умерщвления пациентов: они опасались, что люди утратят доверие к представителям их профессии. Если они иногда и терпели поражение в борьбе за жизнь больных, это, по их мнению, принципиально отличалось от того, о чем говорили «эвтаназиасты», считавшие, что в определенных ситуациях медики сами должны отправлять пациентов на тот свет. «Сдаться и потерпеть поражение от превосходящих сил противника – это совсем не то же самое, что вести врага в атаку на собственные войска» – так сформулировали свою точку зрения в 1884 году издатели «Бостонского медицинского и хирургического журнала».

И все же движение сторонников эвтаназии росло и крепло как в США, так и в Европе. При этом оно несколько трансформировалось. Некоторые его приверженцы заговорили о том, каким тяжелым бременем тяжелобольные, люди с психическими расстройствами и умирающие являются для своих родственников и всего общества. Из этого они делали вывод, что быстрая и безболезненная смерть была бы не только проявлением милосердия и избавлением для самих этих несчастных, но и способствовала бы всеобщему благополучию. Некоторые задавались вопросом, почему бы не распространить на людей практику, которая часто применялась по отношению к безнадежно больным домашним животным. Да, конечно, животные, в отличие от людей, не могли выразить свое желание или нежелание ускорить собственную смерть ради избавления от страданий. Но, в конце концов, и в том и в другом случае жизнь в мучениях не стоила того, чтобы ее продлевать.

Эти идеи получили особенно широкое распространение в Германии после Первой мировой войны. Население страны страдало от нужды и голода, ставших неизбежными последствиями поразившего страну экономического кризиса. В Германии тогда довольно остро стоял вопрос о том, насколько дорого обходится содержание пожилых людей, инвалидов, душевнобольных и других иждивенцев, многие из которых жили в церковных приютах. (Все это совпало с ростом популярности в стране евгеники – теории о необходимости улучшения генетического фонда человечества. С точки зрения ее приверженцев, подобные «неполноценные» представители населения представляли собой угрозу чистоте и совершенству германской нации – расы господ.)

Пытаясь сэкономить деньги и другие ресурсы во время Второй мировой войны, нацисты в начале 1940-х годов, доводя идею эвтаназии до логического завершения, проводили программы принудительной эвтаназии обитателей приютов. По некоторым подсчетам, в результате было уничтожено до 200 тысяч душевнобольных и калек. При этом для оправдания этих убийств использовалась теория Дарвина, согласно которой в природе выживают самые сильные и приспособленные. После того как эти программы были свернуты, те, кто занимался их реализацией, были направлены руководить массовым уничтожением евреев и представителей других наций в лагерях смерти на территории Польши.

Жертвами медиков-убийц более позднего времени, отправивших на тот свет десятки пациентов, прежде чем их остановили, в том числе Гарольда Шипмана, Майкла Сванго и Арнфинна Нессета, также становились пожилые, больные и беспомощные люди и те, кто был неспособен коммуницировать с окружающими или кого бросили на произвол судьбы родственники. После ареста некоторые из них в качестве оправдания приводили все те же аргументы, заявляя, что подвергали людей эвтаназии, желая избавить их от страданий.

Психиатры выделили у медиков-убийц некоторые общие черты характера. В частности, всем им был свойствен нарциссизм в его крайнем выражении, неприятие критики в свой адрес. Практически каждый из них считал себя богом, спасителем, избавляющим людей от мучений, не способным совершать ошибки и имеющим право решать, когда умирать тому или иному пациенту.

Через несколько десятков лет после окончания Второй мировой войны движение за добровольную эвтаназию снова стало набирать силу в нескольких странах Европы. В 1973 году суд в Голландии вынес решение, согласно которому эвтаназия и самоубийство с помощью врача (когда медик снабжает пациента лекарством, с помощью которого тот может покончить с собой) в некоторых обстоятельствах не являются наказуемыми деяниями, и вынес подсудимому условный приговор. В Голландии упомянутые действия были декриминализованы в 1980-е годы и формально узаконены в 2001-м после голосования в парламенте. Аналогичные законы были приняты в Бельгии в 2002 году и в Люксембурге в 2009-м. В Бельгии одна сеть аптек стала продавать специальный набор для эвтаназии, в который, в частности, входил седативный препарат, который использовался в Мемориале, – мидазолам. Этот набор также включал обезболивающее лекарство под названием пентотал (именно его доктор Эвин Кук использовал в Мемориале для усыпления домашних животных), а также еще один препарат, подавляющий дыхательную функцию. Предполагалось, что врачи должны использовать эти наборы во время визитов к пациентам на дом. После консультации с двумя независимыми, незаинтересованными коллегами медики имели право выписать разрешение на приобретение подобных наборов тем, кто как минимум за месяц до этого подписал просьбу об эвтаназии. При этом голландское и бельгийское законодательство не требовало, чтобы человек, подвергающийся добровольной эвтаназии, был неизлечимо болен.

В каждой стране законы об эвтаназии имели свои особенности. Но поначалу казалось, что все они предусматривали необходимые меры предосторожности. Например, в Голландии эвтаназия по закону могла применяться только по отношению к тем людям, которые неоднократно просили о ней врачей, а также, согласно свидетельству двух медиков, испытывали невыносимые страдания и не могли рассчитывать на улучшение своего состояния. Однако исследование показало, что эти правила не всегда соблюдались, а потому каждый год медики убивали некоторое количество людей, не получив от них четко сформулированной просьбы это сделать. Правда, подобные случаи редко доходили до суда. Можно ли сказать, что голландцы просто были более откровенны, открыты в этих вопросах? Или же легализация одной формы эвтаназии неизбежно привела к возникновению другой, имеющей более зловещий характер?

Существовала еще одна проблема: некоторые больные или раненые не могли участвовать в программе добровольной эвтаназии, поскольку по тем или иным причинам не имели возможности высказать свое мнение и сообщить окружающим о своем отношении к идее избавления их от страданий. Однако в любом случае в то время, когда Каплан готовил свое заключение о смерти пациентов «Лайфкэр» на территории Мемориала, принудительная эвтаназия везде была вне закона. Лишение жизни человека, который не высказал желания умереть, грубо противоречило важнейшему принципу, согласно которому люди имеют право решать, что врачи могут делать с их телами. Кроме того, подобная процедура неизбежно поставила бы медика или кого-то еще, принимающего решение в том или ином конкретном случае, перед крайне сложным вопросом – а именно: какое качество жизни считать приемлемым для другого человека. Возможность злоупотреблений в такой ситуации (например, если речь шла о страховых выплатах родственникам пациента) была слишком велика.

Однако, хотя принудительная эвтаназия и была вне закона, в тех же Нидерландах она подчас все же применялась. В 2002 году, в частности, появился Гронингенский протокол об эвтаназии новорожденных, разработанный медицинскими властями страны. В нем были изложены условия, при которых допускалось умерщвление детей, появившихся на свет с тяжелыми заболеваниями или нарушениями мозговой деятельности. При этом согласие на такую эвтаназию должны были дать родители ребенка. Хотя подобная практика, строго говоря, была не вполне законной, врачей, которые ее применяли, не подвергали судебному преследованию. Таким образом, в Европе открыто существовала эвтаназия детей – больных, инвалидов, но все-таки детей.

Нидерландская ассоциация добровольного ухода из жизни продвигала идеи эвтаназии, когда она еще была незаконной, в надежде на получение ею легального статуса в будущем. По мнению активистов ассоциации, люди, особенно пожилые, которые еще были относительно здоровы, но постепенно все больше становились обузой для своих родных, у которых явно снижалось «качество жизни», те, кто чувствовал, что «после многих прожитых лет их земное существование близится к завершению», имели право получить помощь, чтобы уйти из жизни. То же самое относилось к людям, страдающим деменцией, а также трудноизлечимыми хроническими психическими заболеваниями. И надо сказать, что эти воззрения оказывали влияние на общественное мнение. Голландский суд, например, поддержал эвтаназию, которой была подвергнута страдавшая деменцией женщина, много раз дававшая понять, что хочет умереть.

В отличие от европейских стран, где эвтаназия была узаконена в первом десятилетии XXI века, в Соединенных Штатах намеренное лишение человека жизни с целью избавить его от страданий по-прежнему считалось преступлением. Согласно «Кодексу медицинской этики», которому следовала Американская медицинская ассоциация, активная эвтаназия оставалась под запретом. При этом в США темой острой дискуссии было то, что некоторые называют «пассивной эвтаназией», – а именно отключение аппаратуры жизнеобеспечения и прекращение оказания медицинской помощи. В 1975 году родители молодой женщины по имени Карен Энн Куинлан, находящейся в коме пациентки одной из больниц Нью-Джерси, обратились к врачам с просьбой отключить ее дочь от аппарата ИВЛ. Это произошло вскоре после того, как в медицине стали широко применяться новые методики интенсивной терапии – и всего через полтора десятилетия после суда в Иерусалиме над одним из нацистских преступников, Адольфом Эйхманом (этот процесс напомнил всему миру об ужасах массовой принудительной эвтаназии). Карен Энн Куинлан перестала дышать и получила необратимое повреждение головного мозга после того как, находясь в компании друзей, сначала выпила несколько порций джина с тоником, а затем приняла седативный препарат валиум. Надежды на ее выздоровление не было, и ее друзья и родственники вспомнили, как она говорила, что не хотела бы, чтобы ей искусственно сохраняли жизнь. Врачи отказались отключить аппаратуру жизнеобеспечения, но Верховный суд штата Нью-Джерси принял решение, позволяющее это сделать. Суд при этом исходил из конституционных прав Карен Энн Куинлан на неприкосновенность ее частной жизни и свободу в принятии решений, выразителем которых в данном случае выступал отец девушки. Аппарат ИВЛ был отключен.

Карен Энн Куинлан прожила еще девять лет, продолжая дышать самостоятельно. Однако этот случай стал своеобразным поворотным пунктом. После него суды штатов начали один за другим выносить такие же решения по аналогичным делам, исходя из того, что право человека на отказ от лечения базируется на его праве на невмешательство в его частную жизнь и свободу в принятии решений, а также на его информированном согласии.

Взгляды, господствовавшие среди американских медиков, заметно изменились после дела Кларенса Герберта, которое доктор Бальц и его коллеги в Мемориале активно обсуждали в 80-е годы. Лечащих врачей находившегося в коме мистера Герберта обвинили в убийстве за отключение его от капельниц и аппаратуры жизнеобеспечения, несмотря на то что, по словам медиков, они выполнили его собственное желание, к тому же согласовав свои действия с членами семьи больного, которые не хотели, чтобы он жил, как «овощ». Апелляционный суд штата Калифорния снял с врачей эти обвинения, решив, что расходы, связанные с лечением мистера Герберта, пусть и минимальные, себя не оправдывали, – тем более что, согласно всем прогнозам, «шансы на улучшение состояния пациента практически отсутствовали». Прекращение лечения, постановил суд, опираясь на заключение комиссии по этике, по своим фактическим результатам было равносильно его отсутствию с самого начала, а потому в данном случае не могло быть приравнено к эвтаназии. В решении суда было указано, что в данном случае отключение пациенту капельницы было равносильно отключению аппарата ИВЛ, поскольку пациент отказался от лечения сам или через своих законных представителей, которыми являлись его родственники.

Дело Герберта стало прецедентом лишь на части территории штата Калифорния, тем не менее возобладавший после него подход стал доминируюищим как в судебной практике, так и в общественном мнении к моменту, когда на Новый Орлеан и прилегающие районы обрушился ураган «Катрина».

В 1990 году Верховный суд США рассматривал дело тридцатитрехлетней Нэнси Крузан. За несколько лет до этого она получила тяжелую черепно-мозговую травму в результате автомобильной катастрофы, которая произошла в штате Миссури. Родители женщины обратились к медикам с просьбой перестать кормить ее через зонд. Суд пятью голосами против четырех вынес решение о том, что родители больной имели право потребовать прекращения данной процедуры искусственного жизнеобеспечения и, соответственно, жизни пациентки. Однако в своем постановлении Верховный суд США призвал суды штатов требовать убедительных подтверждений того, что пациент действительно желает, чтобы ему отключили аппаратуру жизнеобеспечения, а не исходить из мнения других людей о том, что является наилучшим исходом для больного. Судья из штата Миссури позволил прекратить кормление Нэнси Крузан через зонд после того, как ее родители и их знакомые подтвердили, что это было бы исполнением ее собственного желания. После этого дела суды стали чаще принимать во внимание завещания и распоряжения, в которых содержались пожелания пациентов относительно их лечения, сделанные до катастрофы.

Следующим полем битвы стало содействие в совершении самоубийства. Дилемма заключалсь в том, можно ли считать законным назначение пациентам препаратов, с помощью которых они могли покончить с собой. Сторонники положительного ответа на этот вопрос аргументировали свою позицию тем, что, имея возможность сделать выбор в пользу легкой, безболезненной смерти, люди смогут избежать страха, потери контроля над собой и тех ужасных мук, которые обычно испытывают, например, пациенты с метастатическим раком. Они также указывали на несправедливость, с их точки зрения, ситуации, когда только больные, полностью зависящие от аппаратуры жизнеобеспечения или каких-то медицинских процедур, имели возможность с достоинством уйти из жизни, прибегнув к помощи медиков.

Суть возражений их оппонентов сводилась к тому, что отключение аппаратуры жизнеобеспечения лишь позволяло природе взять свое, в то время как оказание пациенту помощи в совершении самоубийства укорачивало его жизнь, а потому было неэтичным и напоминало активную эвтаназию. Неужели, возмущались они, американцы хотят, чтобы спустя сотни лет после отделения медицины от магии врачи снова стали слугами смерти? Разве может цивилизованное общество, приняв в качестве нормы самоубийство неизлечимо больных и беспомощных инвалидов, обречь этих несчастных на ощущение собственной ненужности, никчемности и брошенности? Неужто люди хотят обесценить семейные узы, перечеркнуть все то, что несет опыт духовного обогащения, который нередко бывает связан с приближением смерти?

В 1990 году самоубийство с помощью медиков было узаконено в Орегоне, затем в Вашингтоне и Вермонте, а Верховный суд Монтаны заявил, что такое деяние не запрещено на территории штата. И все же в то время, когда Каплан готовил свой отчет, большинство американских врачей отвергали подобную практику как неэтичную. В случаях, когда больные страдали смертельными заболеваниями в терминальной стадии и испытывали сильную боль, больницы предлагали им и их родственникам воспользоваться программами паллиативной помощи и специального ухода, применяемого в хосписах. Эти программы предусматривали применение широкого спектра сильнодействующих препаратов, консультации специалистов и были направлены не на лечение пациента, а на то, чтобы избавить его от боли и дискомфорта. Хосписы стали выражением философии гуманного отношения к неизлечимо больным пациентам и их родственникам. Изначально они появились в Британии, но в 70-е годы XX века прижились и в Соединенных Штатах. Поскольку при этом пациенты отказывались от лечения, продлевающего их жизнь, уход за ними обходился дешевле, и в 1982 году был включен в страховую программу «Медикэр».

Для той сравнительно небольшой категории пациентов, которых медики, несмотря на все свои усилия, не могли избавить от боли, применялся другой подход – терминальная седация. Смысл его состоял в том, чтобы ввести больного в бессознательное состояние, в котором он должен был пребывать до момента наступления смерти. Предложение о легализации подобной практики при наличии соответствующей просьбы со стороны «смертельно раненного или неизлечимо больного пациента» было поставлено на голосование в законодательном собрании штата Огайо еще в начале XX века, но тогда было отклонено. Пристальный интерес к этой теме вновь возник в 90-х годах.

Терминальная седация позволяла избавить от страданий неизлечимо больных людей, в то же время не убивая их. Однако и она не вполне соответствовала некоторым этическим установкам. Больной, повергшийся терминальной седации, не мог ни есть, ни пить, что в конечном итоге должно было привести к его смерти, если не отменить сильнодействующие препараты. А это, в свою очередь, означало высокую вероятность того, что пациент придет в себя и снова будет испытывать страдания. Точно же установить, удалось ли снять у него боль и другие нежелательные симптомы, не всегда представлялось возможным. И все же Верховный суд США в 1997 году, постановив, что у граждан нет конституционного права на самоубийство с помощью врачей, тем самым поддержал законность терминальной седации. В то время, когда доктор Миньярд размышлял о случившемся в Мемориале, комитет по этике Американской медицинской ассоциации рассматривал предложение об одобрении терминальной седации как последнего средства оказания помощи безнадежным больным, правда, под более благозвучным названием – «паллиативная седация» (впоследствии, в 2008 году, ассоциация приняла решение в поддержку этой практики).

Некоторые эксперты предположили, что арестованные медики из Мемориала, в случае если им будет предъявлено официальное обвинение, смогут заявить, что пытались прибегнуть к паллиативной седации. Однако адвокат Анны Поу Рик Симмонс решил, что его подзащитной не следует ввязываться в спор о методах ухода и лечения безнадежных больных. В штате Луизиана, по его мнению, христианские устои были слишком сильны и дискуссия на такую тему могла бы шокировать жителей. Словом, он решил, что это было бы слишком рискованно.

Симмонса очень разочаровало, что из бесед с представителями Американской медицинской ассоциации ему так и не удалось выяснить, каковы были позиции этой организации по вопросу симптоматической терапии в чрезвычайных ситуациях. «Моя подзащитная – врач, – пояснил он руководству ассоциации. – У меня нет никаких стандартов, на которые я мог бы ориентироваться. Я не могу пойти в суд и заявить, что моя подзащитная действовала в рамках таких-то и таких-то инструкций». На самом деле у Американской медицинской ассоциации такие стандарты имелись, но они предусматривали консультации с родственниками пациентов, а также требовали указывать названия использованных препаратов. Ни одно из этих требований Анной Поу выполнено не было. «Получается, что врач не может ничего сделать, если у него нет возможности посоветоваться с членами семьи пациента и как следует оформить бумаги?» – недоумевал Симмонс.

Эксперт по медицинской этике Артур Каплан пришел к выводу, что произошедшее в Мемориале не было паллиативной седацией – именно по той причине, что не соответствовало утвержденному порядку. Если арестованные женщины-медики в четверг, 1 сентября 2005 года, собирались всего лишь избавить пациентов от боли и дискомфорта, тогда, по мнению Каплана, должна была остаться документация, свидетельствующая о том, что препараты вводились с осторожностью – постепенно и в умеренных дозах. Тот факт, что врачи больницы, включая Анну Поу, все дни стихийного бедствия до полудня четверга выписывали рецепты от руки, говорил о том, что делать это было хотя и трудно, но возможно. Во время войны подобные записи делались даже в военных госпиталях, расположенных неподалеку от линии фронта. То, что в данном случае сильнодействующие препараты, которые могли вызывать смерть, вводились однократно в больших дозах, причем раньше при лечении этих больных не использовались, вызывало у Каплана серьезное беспокойство. К тому же он подозревал, что некоторые из умерших пациентов, судя по всему, не были неизлечимо больны. Кроме того, все говорило о том, что медики даже не пытались проконсультироваться с теми членами семей больных, которые находились на территории больницы.

Каплан не верил, что убийство было единственным способом избавить пациентов от боли и страданий. Он заявил журналистам Си-эн-эн, что судьи и члены жюри присяжных редко осуждают медиков, да и других подсудимых, если считают, что мотивом для ускорения смерти больных было милосердие. В 1973 и 1987 году были проведены специальные исследования, в ходе которых выяснилось следующее: из двадцати дел о предполагаемой эвтаназии только три закончились приговорами, предусматривающими тюремное заключение. Причем все три – в случаях, когда имелись сомнения в том, что жертвы действительно были неизлечимо больны и испытывали страдания. В то же время были оправданы – зачастую по формальным признакам – врачи, которые намеренно убили своих пациентов посредством воздушной эмболии, смертельных инъекций хлорида калия, а также введением просроченных седативных средств на базе амитал-натрия. Одним из немногих медиков, оказавшихся в тюремной камере, был Джек Кеворкян. В 1990-е годы ему несколько раз удавалось избежать наказания за убийства первой степени, хотя его машина смерти уничтожила более 100 пациентов с суицидальными наклонностями. В конце концов судья все же отправил его в тюрьму за убийство второй степени после того, как Кеворкян в 1998 году снял на видео момент, когда он вводит некий сильнодействующий препарат пациенту по имени Томас Юк, страдавшему боковым амиотрофическим склерозом, или болезнью Лу Герига. Укол не только усыпил пациента, но и вызвал паралич мышц и остановку сердца, в результате чего Томас Юк умер. До этого случая пациенты сами нажимали на кнопку специально созданного Кеворкяном аппарата, вызывая несколько последовательных инъекций сильнодействующих лекарств или поступление в организм угарного газа. Впоследствии Кеворкян заявил, что сел в тюрьму специально, чтобы переключить накал дискуссии в обществе с проблемы самоубийств с помощью врачей на проблему эвтаназии.

* * *

Заголовок на первой полосе номера новоорлеанской газеты «Таймс-Пикаюн» от 1 февраля 2007 года гласил, что коронер Фрэнк Миньярд принял решение о причинах гибели пациентов в Мемориале: «Новоорлеанский коронер не нашел оснований считать, что речь идет об убийстве».

Вирджиния Райдер услышала эту новость по радио, когда возвращалась с работы домой, и не поверила собственным ушам. Притормозив у киоска, она купила газету. То, что она прочла, заставило ее заплакать. Для успешного судебного преследования в Новом Орлеане обычно требовалось, чтобы коронер подтвердил факт убийства – то есть заявил, что смерть жертвы была вызвана действиями другого человека (без указаний на чью-либо виновность или невиновность и судебные перспективы дела). Вывод коронера о том, что было совершено убийство, представлял собой важный шаг в уголовном преследовании обвиняемого, завершением которого могло стать оглашение приговора в одном из судов штата Луизиана. Представители офиса окружного прокурора не раз говорили Райдер, что не будут выдвигать обвинения в убийстве, если сам его факт не будет подтвержден коронером.

Добравшись до своего офиса, Райдер дрожащей рукой вручила газету Шаферу. «Собирайся, – сказал он, едва взглянув на первую страницу. – Мы едем в Новый Орлеан».

Едва войдя в кабинет Миньярда, Шафер резким движением швырнул номер «Таймс-Пикаюн» на стол коронера. Райдер опустилась на стул, обливаясь слезами. «Как вы могли это сделать? – спросила она. – Как вы могли такое сказать?»

Миньярд пояснил, что местное движение в поддержку Поу набрало слишком большую силу. Открыто обвинить ее в убийствах означало вызвать настоящую истерику в средствах массовой информации. А это как минимум нанесло бы ущерб репутации города и вообще не пошло бы ему на пользу.

«А как будет выглядеть Новый Орлеан, – поинтересовалась Райдер, – если правда все же выплывет наружу и весь мир узнает, что ее пытались скрыть? Разве работа коронера не состоит в том, чтобы выяснить правду и сообщить о ней общественности?»

Миньярд на это ответил, что должен заботиться о репутации города, которая и так уже серьезно пострадала.

Райдер, не удержавшись, спросила коронера, не заботится ли он в первую очередь о собственной репутации. Ей никогда не приходилось заниматься делами, которые были бы так тесно связаны с политикой. Максимум, с чем ей доводилось сталкиваться, – это когда находившийся под следствием доктор, имея неплохие связи, мог организовать запрос по делу от какого-нибудь местного законодателя.

После арестов Райдер присутствовала на встрече генерального прокурора штата Фоти и окружного прокурора Джордана, которую организовал Миньярд. На ней, в частности, высказывалось мнение, что если смерть пациентов окажется связана с преднамеренными действиями кого-либо из медиков, это может помешать родственникам погибших больных, а также выжившим пациентам получить компенсацию, в том числе от корпорации «Тенет».

Райдер беседовала с членами семей умерших пациентов и была уверена, что мотивом действий таких людей, как миссис Эверетт, было не получение денег. Она хотела справедливости – во имя и ради ее умершего мужа. «Вы хотите с ней встретиться? – спросила Райдер. – Я могла бы договориться с ней и привезти ее сюда». Не успела она закончить, как раздался ответ: «Нет!» Встреча с реальными людьми была бы слишком тягостной. Избежать принятия справедливого решения было легче, когда жертвы и члены их семей оставались лишь именами на бумаге.

Отношение Райдер к этому делу было очень личным, хоть она и знала, что это неправильно. Теперь ей казалось, что все ее принципы, все жизненные установки рушатся. Она выросла в штате, где политики использовали любую возможность для личной наживы, но верила в совершенство американской системы государственного устройства, которую ее преподаватели изображали в явно приукрашенном виде. Она верила тому, что они говорили. Дожив до сорока с небольшим, Райдер все еще была убеждена, что добро в конечном итоге должно побеждать зло. И делала для этого все, что было в ее силах.

Дело Мемориала было необычным. Ведь речь шла не о рядовом мошенничестве со страховками «Медикейд» и кражей денег налогоплательщиков. В данном случае дело касалось человеческих жизней и справедливости для погибших и их родственников. Разве это не было мотивацией? Разве ради этого не следовало забыть о политике?

В одном из откровенных разговоров в курилке Шафер назвал Райдер «наивной маленькой девочкой». По его мнению, она привыкла работать так: отправится в какой-нибудь санаторий или дом престарелых, найдет того, кто крал деньги, и арестует его. В деле Мемориала нельзя было ограничиться расследованием, арестом подозреваемых и предъявлением обвинения. Шафер объяснял Райдер, что на него нужно смотреть шире: город, затопленный наводнением, скрытые политические интересы участников событий, поставленные на карту многомиллионные корпоративные интересы, обвинения, выдвинутые против профессиональных медиков. Райдер была уверена, что дважды два – всегда четыре. Она не думала, что иногда дважды два может равняться пяти. Но такой уж у нее был характер. Она не могла смириться с этим и продолжала копать, пока не выясняла, откуда взялась лишняя единица. Шафер пытался предупредить Райдер, чтобы, работая по делу Мемориала, она старалась не поддаваться эмоциям – иначе ее ждет глубокое потрясение. И вот это случилось.

Правда заключалась в том, что Шафер глубоко уважал Райдер. Он смотрел, как она плачет – женщина, окончившая полицейскую академию, вооруженная двумя пистолетами, следователь с многолетним опытом, чья работа по делу Мемориала была безукоризненной с самого первого дня.

Райдер собрала более чем достаточно доказательств того, что пациенты Мемориала были убиты. И потому теперь у нее были все основания ощущать разочарование и моральное опустошение.

Вирджиния начала искать новую работу, каждую неделю рассылая по дюжине резюме. В День святого Валентина у нее состоялось успешное собеседование, которое вылилось в конкретное предложение. Шафер понимал, что ее желание уйти вызвано всплеском эмоций, но не мог не отметить и того факта, что новое место должно было принести ей больше денег и дать возможность стать дипломированным бухгалтером-ревизором. В конце концов, у Райдер тоже были амбиции. Шафер подумал, что переход в другую организацию пойдет на пользу ее карьере. В конце концов, не вечно же ей работать в местных органах. В конце концов, он, Шафер, не был героем Кэри Гранта, пытающимся возродить интерес своей подружки Пятницы к работе, которую та, очевидно, продолжала любить. И он решил отпустить ее.

Райдер приняла сделанное ей предложение и ушла со своей должности.

* * *

После появления статьи в «Таймс-Пикаюн» коронеру Миньярду позвонили несколько коллег. Все они были расстроены. Когда через некоторое время репортер «Нью-Йорк таймс» во время интервью спросил, что заставило его прийти к выводу, о котором он сообщил прессе, Миньярд ответил уклончиво. Он сказал, что пока еще не нашел доказательств, подтверждающих, что пациенты Мемориала были убиты. Он также дал понять, что все еще ждет некой дополнительной информации и отчетов экспертов, которые намеревается тщательно изучить, прежде чем прийти к окончательному решению. На самом деле у него еще была возможность, выступая перед жюри присяжных, заявить, что в больнице произошло убийство. Слова Миньярда не вызвали бы бурной реакции в обществе, поскольку заседание большого жюри должно было пройти в закрытом режиме, а значит, все сказанное там не подлежало разглашению.

В это время в местном сообществе продолжалось обсуждение статьи в «Таймс-Пикаюн». Адвокат Поу Симмонс и ее многочисленные сторонники радостно повторяли, что коронер не нашел свидетельств убийства пациентов.

Между тем Миньярд действительно все еще мучительно раздумывал о том, что сказать на заседании большого жюри. Он решил проконсультироваться еще с одним экспертом, доктором Стивеном Б. Карчем.

Карч на протяжении всей своей карьеры считал, что высокое содержание тех или иных препаратов в тканях трупа не обязательно означает, что оно было таким и непосредственно перед смертью. Миньярд решил посоветоваться с Карчем как с автором известной монографии о смертях от передозировки лекарств или наркотиков. Обратиться к нему Миньярду также порекомендовал один из наиболее горячих сторонников Поу, доктор Джон Кокемор, когда-то бывший помощником Миньярда, – тот самый врач, который курил сигары с доктором Джоном Тилем на пандусе приемного отделения Мемориала. Кокемор, кстати, незадолго до этого принимал участие в церемонии открытия больницы после урагана.

Карч прилетел в Новый Орлеан, где в свое время изучал медицину и однажды, будучи еще студентом, побывал на вечеринке в доме Миньярда. Он просмотрел имевшиеся материалы и пришел к выводу, что пытаться определить причину смерти людей, тела которых в течение десяти дней разлагались при температуре 100 градусов по Фаренгейту[7], – это просто абсурд. Его совет Миньярду состоял в том, что, говоря о причине смерти пациентов, следовало сказать: она «не определена».

Карчу показалось, что он убедил Миньярда своими доводами, которые подрывали аргументацию других экспертов. В самом деле, все говорило о том, что коронер согласен с Карчем, – за исключением разве что одного.

Миньярд действительно очень серьезно отнесся к мнению Карча, которое разделял видный местный токсиколог, привлеченный адвокатом Анны Поу. Однако доктор Майкл Бейден считал их главный довод весьма сомнительным. Можно было спорить, следует ли на основании содержания препаратов в тканях тел судить о введенных им дозах. Но одно было очевидно, а именно то, что эти препараты в тканях умерших пациентов присутствовали. «Этим людям ввели версед и морфий непосредственно перед тем, как они умерли, – сказал Бейден Миньярду, – и других явных причин, которые могли вызвать смерть, нет».

Сирил Вехт в споре с Карчем пошел еще дальше. Содержание препаратов в тканях умерших пациентов, заявил он Миньярду, было не просто высоким – оно было чудовищным. Вехт подверг сомнению теорию Карча, согласно которой эти показатели при разложении тел могут существенно меняться. Для этого он взял несколько образцов тканей наркоманов, умерших от передозировки, и в течение нескольких дней подвергал их воздействию высокой температуры и влажности. После этого он сравнил уровни содержания наркотических веществ в этих образцах и в образцах тканей тел, которые, как положено, хранились в холодильном шкафу. Разница оказалась незначительной. Разумеется, это было локальное исследование, проведенное в течение короткого периода времени, и его результаты нигде не публиковались и не обсуждались другими экспертами. Но все же это был еще один аргумент, который следовало принять во внимание.

Миньярд понимал, что, когда дело дойдет до суда, эксперты наверняка сцепятся друг с другом и устроят настоящую бойню. А это могло привести к тому, что из-за возникших сомнений будет принято решение забрать дело Мемориала у окружного прокурора. По мнению коронера, такое развитие событий не пошло бы на пользу городу, его восстановлению после стихийного бедствия. В этом и состояло более широкое видение проблемы Миньярдом. И эти соображения, считал коронер, были важнее, чем установление истины в ученом споре о причинах смерти пациентов больницы.

И все же Миньярд не мог успокоиться. Как-никак, он был католиком и в жизни обычно действовал так, как подсказывала ему его вера. Намеренное лишение человека жизни, по понятиям Миньярда, было очень дурным поступком. «Одному богу известно, когда мы умрем», – часто говорил он своим ученикам.

Миньярд постоянно думал о деле Мемориала, вытеснившем из его мыслей все остальное. Оно даже снилось ему по ночам, всякий раз заставляя проснуться. Он снова и снова беседовал с экспертами в надежде, что они подскажут ему, какую позицию следует занять.

* * *

В феврале 2007 года, с приближением празднования Марди Гра настроение у жителей Нового Орлеана понемногу улучшилось. До этого людям портили жизнь бесконечная борьба за получение страховых выплат, нелегкие поиски честных строительных подрядчиков, а также многочисленные хлопоты, связанные с подачей заявлений на получении субсидий из общественного фонда восстановления города (в большинстве случаев они оказывались безрезультатными). Уличные карнавалы участников фестиваля Марди Гра несколько разрядили обстановку. Люди наряжались и отправлялись на балы. Однако Анне Поу было не до праздника. Ее дело снова стало объектом повышенного внимания средств массовой информации.

Репортер «Таймс-Пикаюн» Гвен Филоза сообщила, что в Новом Орлеане прошли выборы присяжных. Предыдущий состав жюри уже вынес вердикты по большому количеству дел после урагана «Катрина». Новый же должен был заняться в первую очередь делом о гибели пациентов в Мемориале. Представляющий обвинение молодой сотрудник офиса окружного прокурора Майкл Моралес, написала Гвен Филоза, собирался использовать большое жюри как «инструмент расследования». Журналистка не преминула отметить, что такой ход был весьма необычным. Другими словами, вместо того чтобы представить присяжным все имевшиеся доказательства, чтобы те могли вынести вердикт, Моралес планировал предложить им выступить вместе с офисом окружного прокурора в качестве следователей и решить, какие именно из элементов доказательной базы они захотят принять во внимание. Моралес объяснил свою позицию сложностью дела.

Заявление коронера, попавшее на страницы газет, как и лоббистская деятельность Рика Симмонса, не охладили пыл стороны обвинения. Поэтому, когда стало ясно, что судьбу Поу, скорее всего, решат настроения общественности, Симмонс, журналисты и другие ее сторонники организовали еще более широкую поддержку Анны. При этом они старались действовать осмотрительно, чтобы их усилия не вызвали обратного эффекта. Руководство общенациональной ассоциации хирургов-онкологов, специализирующихся на патологиях головы и шеи, выпустило пресс-релиз, в котором обрушилось на сторону обвинения. Ее подвергли жесткой критике за то, что дело все же было представлено на рассмотрение присяжных, несмотря на заявление коронера об отсутствии фактов, свидетельствующих об убийстве пациентов. «Героизм доктора Поу должен быть вознагражден, а не наказан», – говорилось в пресс-релизе. В нем также выражалось опасение, что возбуждение уголовного дела против доктора Анны Поу приведет к тому, что в будущем врачи и другие медики не станут действовать с такой же самоотверженностью в экстремальных ситуациях. «Предъявленные Анне Поу обвинения совершенно несовместимы с нашими представлениями о ее личности и характере, а также полностью расходятся с объективными данными о ее профессиональной карьере и отношении к пациентам».

Эти слова поддержали Анну Поу эмоционально, но за несколько дней до заседания большого жюри она почувствовала себя «очень одинокой, брошенной и преданной» – так она сама сказала впоследствии. Как-то она встретила на улице свою старую подругу, с которой не виделась четверть века. Та предложила ей вместе съездить к отцу Зеелосу. «А кто такой отец Зеелос?» – поинтересовалась Поу. Подруга ответила, что речь идет о месте, где люди ищут исцеления. «Садись в машину», – сказала она.

Женщина привезла Поу в один из бедных районов Нового Орлеана – так называемый Ирландский канал, расположенный на Констанс-стрит. Машина остановилась перед сложенным из красного кирпича зданием церкви Успения Пресвятой Девы Марии. В ней находилась гробница святого отца Франциска Ксаверия Зеелоса, за которым закрепилось прозвище «жизнерадостный аскет». Когда-то, еще в XIX веке, он, будучи членом католического монашеского ордена редемптористов, некоторое время служил настоятелем этого прихода и снискал известность своей искренней заботой о бедных и одиноких людях. Он ухаживал за больными желтой лихорадкой и сам умер от этой болезни в 1867 году, через год после своего появления в городе. В 2000 году Папа Римский Иоанн Павел II причислил его к лику святых.

Поу стала посещать церковь Успения Пресвятой Девы Марии всякий раз, когда бывала в Новом Орлеане. Служители, ухаживавшие за гробницей, поспособствовали тому, что к ней вернулась вера в Бога и людей. Господь послал ей помощь, и она поверила в способность отца Зеелоса исцелять как тело, так и душу. Сама Анна говорила, что «очень нуждалась в исцелении души и сердца». Она пережила период депрессии, моменты, когда ей хотелось все бросить и перестать сопротивляться обстоятельствам, дни, когда ее друзья, слыша отчаяние в ее голосе, осторожно предлагали ей «поговорить с кем-нибудь». Мать Анны сказала ей, что Бог о ней позаботится. Молясь в церкви вместе с другими людьми, Поу нашла в себе силы продолжать жить и бороться. Это, по ее словам, произошло «благодаря милости Господа – самого лучшего целителя».

Поу почти ежедневно подолгу разговаривала с Риком Симмонсом. Она делилась с ним своими тревогами и опасениями, зачастую доверяя ему то, о чем не могла рассказать никому другому. Она следовала его совету не смотреть новости и полностью переложила на него общение с прессой, в том числе решение вопросов об интервью и ответы на предложения об издании книги, посвященной событиям в Мемориале. Рик Симмонс пока не принял ни одно из них, говоря, что будет лучше, если Анна как можно выгоднее продаст свою историю в случае, если ее признают виновной, поскольку расходы на оплату юридических услуг будут огромными.

Поу знала, что общественное мнение на ее стороне и стороне двух медсестер. Это удалось выяснить благодаря устроенному Симмонсом опросу потенциальных присяжных. Адвокат заявил, что ему необходимо провести это исследование, чтобы понять, не стоит ли перенести слушания в другой суд. По словам Симмонса, в результате опроса выяснилось, что 76 процентов жителей прихода Орлеан были на стороне медиков и выступали против вынесения им обвинительного приговора, и только 8 процентов считали, что они должны быть осуждены. Остальные респонденты не высказали какого-либо определенного мнения.

О широкой общественной поддержке трех женщин-медиков можно было судить и по письмам, которые приходили по почте Шери Ландри и Лори Будо. Они были полны теплых слов. «Меня там не было, но я тоже медсестра и прекрасно вас понимаю, и одна из моих родственниц – тоже медсестра». «Я – бывший пациент и хочу выразить вам свое уважение». «Я – врач, ваш коллега, и я знаю, что вы сделали все, что могли». Так люди откликнулись на призыв Кэти Грин, работавшей в отделении реанимации Мемориала, которая на сайте в поддержку медсестер попросила присылать не только деньги для Шери Ландри и Лори Будо, но и «открытки и письма, чтобы поднять им настроение».

Сами медсестры, которые вскоре должны были предстать перед судом, тоже поддерживали друг друга. Когда дом Ландри, поврежденный наводнением, решили снести, Будо отправилась туда, где когда-то жила ее коллега, и нашла в грязи среди обломков несколько предметов домашнего обихода. Она отнесла их к себе домой и тщательно отмыла и простерилизовала, чтобы вернуть подруге эти жалкие остатки имущества, накопленного Шери Ландри за всю ее жизнь.

Шери Ландри сказала Кэти Грин, что остаться без работы для нее было гораздо хуже, чем лишиться жилища и домашнего скарба. Она задавалась вопросом, смогут ли они с Будо когда-нибудь снова работать медсестрами.

Переносить вынужденное безделье и Ландри, и Будо было нелегко – и с профессиональной, и с житейской точки зрения. Корпорация «Тенет» продолжала оплачивать их расходы на адвокатов, но их положение после ареста было во многом хуже, чем у Анны Поу. В отличие от нее, Ландри и Будо, лишившись работы в клинике, не имели возможности заняться привычным делом в государственном университете. Ландри, которая из-за урагана и наводнения осталась без жилья, по-прежнему приходилось одной ухаживать за больной матерью. Будо до урагана была главной кормилицей в семье, причем двое ее детей учились в колледже. Обе медсестры до стихийного бедствия были типичными представительницами среднего класса, выплачивавшими ипотеку и кредит за автомобили.

Коллеги Ландри и Будо из реанимационного отделения Мемориала, чтобы собрать для них деньги, продавали пластмассовые браслеты и автомобильные магнитики, организовали для них доставку продуктов – словом, всячески пытались им помочь. По просьбе друзей Ландри и Будо составили подробные сметы своих расходов и раз в месяц получали из фонда поддержки деньги на оплату счетов и приобретение продуктов питания и одежды. Ландри призналась корреспонденту местной газеты «Гамбит уикли», что очень благодарна тем, кто ей помогает, но оплачивать подобным образом счета и прочие расходы для нее унизительно и странно. «Такое ощущение, что я живу не своей, а чьей-то чужой жизнью», – сказала она. Журналист, взявший интервью у обеих медсестер, написал, что во время беседы Шери Ландри несколько раз плакала.

Участники движения в поддержку медсестер делали все возможное, чтобы на банковском счету фонда постоянно имелась трехмесячная «подушка безопасности». Один особенно щедрый спонсор заявил, что если у фонда когда-нибудь возникнет нехватка средств, он будет готов ее восполнить. Медперсонал Мемориала подарил каждой медсестре 10 тысяч долларов.

Кэти Грин, общаясь с Будо и Ландри, чувствовала себя, словно на похоронах. У ее коллег то и дело резко менялось настроение. Они могли какое-то время оставаться спокойными, а потом вдруг заливались слезами, задавая один и тот же вопрос: «Почему это случилось со мной?» Лори Будо рассказала Кэти, что каждый день просыпается с одной и той же мыслью: Я могу потерять семью, мужа и детей. За то, что я находилась в больнице во время урагана и наводнения, меня могут отправить в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Грин была уверена, что после того, что случилось, жизнь Ландри и Будо уже никогда не будет прежней. Она видела, как тяжело приходится и им самим, и их родственникам.

В отличие от Будо и Ландри, Анна Поу работу не потеряла и постепенно снова начала оперировать, хотя привлеченные Риком Симмонсом пиарщики не спешили рассеять возникшее у многих впечатление, что ее арест лишил жителей Луизианы одного из лучших хирургов штата. Поу ограничила свою клиническую практику государственной больницей имени Эрла К. Лонга в Батон-Руж, названной в честь младшего брата губернатора Хью Лонга, который когда-то тоже занимал губернаторское кресло. Это не самое современное лечебное учреждение располагалось в двух облицованных алюминием башнях цилиндрической формы – кое-кто из медиков называл их «урнами-близнецами». Выбор Анны отчасти был продиктован опасениями Рика Симмонса по поводу возможности «легковесных исков» со стороны пациентов частных клиник. Некоторые новоорлеанские адвокаты считали – возможно, не без оснований, – что у бедных пациентов государственных больниц меньше возможностей подавать в суд на врачей.

После урагана «Катрина» Университет штата Луизиана так и не открыл новоорлеанскую Благотворительную больницу. Вместо этого руководство университета принялось лоббировать – как на местном уровне, так и в федеральном правительстве – идею строительства нового лечебного заведения, о котором говорилось уже давно. При этом предполагалось, что на время работ по его возведению часть пациентов Благотворительной больницы переведут в больницу имени Эрла К. Лонга. Однако последняя действительно находилась далеко не в блестящем состоянии. Например, в операционной, где работала Анна Поу, то и дело выходил из строя кондиционер, а лампы во время операции вдруг начинали мигать. Поу не раз задавалась вопросом, стоило ли посылать студентов хирургической академии на практику за океан – ведь, по ее мнению, в штате Луизиана все было «в точности как в любой стране третьего мира».

Медицинская коллегия государственной больницы имени Эрла К. Лонга не стала применять к Анне Поу каких-либо санкций и не проводила расследования ее прежней деятельности. Поу даже получила нечто вроде повышения в виде назначения директором программы профессиональной подготовки Университета штата Луизиана по ее специальности, для которого требовалось одобрение общенациональных медицинских организаций.

* * *

Девятнадцатого мая 2007 года секретари, медсестры и врачи, которые когда-то работали с Анной Поу в Техасе, потратили несколько часов на подготовку актового зала, помещения без окон на нулевом этаже отеля «Хаятт Ридженси» в Хьюстоне, к предстоящему мероприятию. Они развесили на бетонных стенах вырезанные из картона и раскрашенные изображения геральдических лилий – символа Нового Орлеана, накрыли накидками из черного полиэстера несколько десятков уродливых стульев с металлическими ножками и спинками, расставили, где было можно, длинные свечи под стеклянными колпаками. В зале должен был пройти семинар, посвященный готовности медицинских учреждений к работе в условиях стихийных бедствий, а затем – обед и танцевальный вечер, организованные с целью сбора средств для оплаты юридической защиты Анны Поу. Проводить такое мероприятие в Новом Орлеане было бы не вполне уместно.

Пока друзья Анны занимались подготовкой зала, она посетила своего парикмахера, Рауля, который ради такого случая сделал ей пышную прическу. Другой стилист занимался ее восьмидесятитрехлетней матерью, приехавшей в Хьюстон вместе с Поу и ее многочисленными братьями и сестрами. Все члены семьи остановились в этом отеле, причем некоторым пришлось спать по двое на одной кровати.

Перед началом семинара сторонники Анны Поу столпились вокруг нее, расспрашивая об аресте и других юридических процедурах, через которые ей пришлось пройти. Поу сравнила пережитое с пребыванием в чистилище. «Теперь я понимаю, о чем говорили монахини в Католической школе, – с горечью пошутила она. – Я точно знаю, что при этом ощущаешь». Она вспомнила, как монахини изображали душу человека в виде маленького снеговика, а потом делали на нем черные отметины, символизирующие грехи. Раньше, по словам Поу, она считала, что ее душа непорочно белая. «Но теперь очевидно, что это не так, – заявила она, обращаясь к своим почитателям. – Наверняка на моей душе все же есть черные пятна, о существовании которых я раньше не подозревала».

Когда Анна стояла в окружении родственников, многие невольно отметили, как похожи друг на друга миниатюрные женщины ее семьи. Они даже заканчивали друг за друга истории, которые рассказывали. Когда кто-то из собравшихся в зале начинал говорить об урагане «Катрина», сестры Анны мягко переводили беседу на другую тему. «Давайте не будем к этому возвращаться», – сказала сама Поу, когда тема урагана была затронута в очередной раз. Ее старшая сестра Дженни подхватила: «Да-да, не будем больше об этом говорить. Мы не собираемся туда возвращаться». Дженни была медсестрой гемодиализа. Ее телефонный разговор с Анной во время стихийного бедствия прервался, когда дренажный канал на Семнадцатой улице оказался заблокирован и началось затопление района Лейквью, где она проживала.

Когда обсуждалась готовность медиков к работе в условиях стихийного бедствия, Рик Симмонс отметил, что, как показал ураган «Катрина», наибольшую эффективность продемонстрировала централизованная система связи, основанная на передаче указаний сверху вниз. В качестве примера он привел Береговую охрану, очевидно, не зная, что в самой этой структуре многие связывали успех спасательных операций с инициативой представителей низового звена, которым было позволено действовать по ситуации и которые зачастую работали в почти полностью автономном режиме.

«Знаете, с Береговой охраной была одна проблема, – возразила Поу. – Ее вертолеты не летали по ночам. А когда речь идет о стихийном бедствии такого масштаба, нужно иметь летчиков, способных работать в темноте. По моему мнению, то, что в Береговой охране таких не нашлось, – это абсурд».

Конечно же, замечание Поу было безосновательным. Сразу после урагана «Катрина» экипажи вертолетов Береговой охраны получили оборудование ночного видения. Так что пилоты вертолетов работали и по ночам, рискуя при снижении зацепиться за провода и сажая машины порой прямо на крыши затопленных зданий, чтобы забрать людей – в том числе и пациентов Мемориала. В Береговой охране существует особая процедура проведения ночных воздушных операций.

Поу, однако, была совершенно уверена в своей правоте, и ей не составило труда убедить в ней остальных, даже не имея серьезных доказательств. «Поверьте мне, они не летают ночью, – громко сказала она, обращаясь к собравшимся. – Можете спросить у Винса». Муж Анны Поу, фармацевт и пилот-любитель, услышал ее замечание.

«Кто действительно спасал людей во время урагана и наводнения, так это военные, – добавила Поу, словно Береговая охрана не была военной структурой. – Это были «найт хоуки», – продолжила она, имея в виду «блэк хоуков», – такие огромные, гигантские военные вертолеты, которые всех спасли».

«Летать ночью было очень опасно, потому что многие высокие здания в городе не были освещены», – сказал Винс Панепинто. Он стал настоящим героем в глазах друзей Анны Поу, сумев пробраться на север штата Луизиана, в Хэммонд, когда уровень воды начал подниматься, и оттуда совершал полеты на вертолете, спасая людей.

Один из присутствовавших на семинаре гостей, доктор Нейл Уорд, миролюбиво процитировал отчет, согласно которому вертолеты Береговой охраны по ночам все же летали. «Они утверждают, что надевали очки ночного видения и продолжали спасательную операцию», – сказал он.

Анна Поу сделала еще несколько столь же резких, безапелляционных заявлений на другие темы. В частности, она заявила, что сотрудники медцентра Университета штата Луизиана, работающие вместе с ней в государственной больнице Батон-Руж, – настоящие герои. «Говорю вам, они очень мужественные люди, – сказала она. – Просто невероятно мужественные. Я никогда не встречала такого альтруизма». В то же время представители конкурентов – медицинской школы Тулейнского университета, по словам Поу, отказались обслуживать не имевших страховок пациентов. Это было сказано вопреки тому факту, что сеть клиник, созданная в Новом Орлеане после урагана «Катрина» врачами из Тулейна, оказывала помощь тысячам людей совершенно бесплатно.

Многим своим друзьям Поу говорила, что после всего случившегося никогда больше не будет работать в Новом Орлеане. Однако на семинаре в Хьюстоне она выразила надежду, что другие врачи останутся в городе, несмотря на условия, которые она сравнила с «реконструкцией Гражданской войны», чтобы помочь ему вернуться к нормальной жизни. «Мы должны сделать людям инъекцию надежды», – без малейшей иронии сказала Поу.

Перед завершением семинара бывший коллега Поу из Галвестона сделал ей комплимент. «У нас никогда не было такого энергичного защитника пациентов, как Анна Поу», – сказал он. Кроме того, он высоко оценил ее работу по совершенствованию программы ординатуры в Университете штата Луизиана. «Мы все молимся за вас» – такими словами он закончил свое выступление.

Поу поблагодарила своих друзей, пришедших на семинар, за то, что они помогли ей преодолеть выпавшее на ее долю испытание. «Я знаю, что в конечном итоге все это пойдет мне на пользу, хотя в последнее время мне не раз приходили в голову самые черные мысли, – сказала она. – Если бы не вы, я бы не стояла сейчас здесь. Сила и мужество, которыми вы поделились со мной, – это подарок от Бога».

* * *

Несколько часов спустя в специально украшенном по такому случае зале начался бал. Бывший коллега Поу приветствовал гостей – супружеские пары, каждая из которых пожертвовала до 2000 долларов, чтобы поддержать Анну. «Правильные поступки не всегда встречают всеобщее одобрение, – сказал он в микрофон. – Но при этом речь не идет о преступлении. Поэтому мы сегодня здесь, чтобы отметить то, что один из нас все сделал правильно. Именно это я хочу подчеркнуть – сегодня вечером мы собрались на торжество».

Когда Анна Поу взяла в руки микрофон, на глазах у нее выступили слезы. «Если бы не вы, – сказала она, обращаясь к своим сторонникам, – меня бы сегодня здесь не было». Она от всего сердца поблагодарила собравшихся в зале и сказала, что именно их любовь и поддержка давали ей силы встречать каждый новый день. «Я считаю, что я – одна из самых счастливых людей на свете, потому что те, кто меня окружает, были ко мне так добры».

Организаторы вечера дали сигнал к началу праздника, включив запись песни в стиле кантри, исполненной скрипучим голосом под аккомпанемент расстроенной гитары. Ее сочинил и записал пациент Поу, которому она восстановила голосовой аппарат. Официанты начали разносить стейки и разливать по бокалам вино. Местная музыкальная группа «ДарДанс» исполнила композицию «Рожденный на болоте» группы «Криденс клируотер ривайвл». Затем музыканты предложили гостям потанцевать. Поу и еще около десятка участников вечеринки последовали их призыву и почти весь вечер не покидали танцпол.

Поу была одета в слегка просвечивающее платье с глубоким V-образным вырезом и высокой талией. В этом наряде она выглядела как настоящая леди-южанка, приехавшая на бал. Это впечатление еще больше усиливал небольшой золотой крестик, подвешенный к жемчужному ожерелью на ее шее.

Даже адвокат Рик Симмонс, плотный мужчина с зачесанными на лысину волосами, сняв пиджак и слегка распустив узел галстука, пустился в пляс. Вскоре на его сорочке выступил пот. Одна из подруг Поу сочла, что «Диско-Дик» вел себя не совсем прилично: в конце концов, вечеринка была организована для того, чтобы собрать деньги на оплату его услуг. «Я уговариваю Анну поменять адвоката», – шепнула она своей знакомой.

Анна Поу окончательно развеселилась. Танцуя, она то и дело издавала радостные возгласы, отбрасывала назад волосы и изящными движениями поочередно вскидывала руки.

Супруг Анны Поу, Винс Панепинто, стоя в сторонке, наблюдал за тем, как его жена танцует в компании бывших коллег и своего адвоката Симмонса. «Хотел бы я знать все, что известно ему», – негромко произнес он. Время рассмотрения дела в суде приближалось, и Поу общалась со своим адвокатом практически ежедневно. Однако, по словам Панепинто, он не спрашивал жену о содержании их разговоров. «Что ж, отношения между клиентом и адвокатом – дело особое. Для них это очень серьезно», – говорил он.

Когда началось наводнение, Панепинто пытался пробраться к Мемориалу пешком, но при виде двух мужчин угрожающего вида, преградивших ему дорогу, предпочел повернуть обратно. Без оружия он чувствовал себя уязвимым. Он не был в больнице и не видел, что там происходило, но не допускал и мысли, что его супруга могла кого-то убить. И еще он был убежден, что Фоти арестовал Анну Поу и обвинил ее в убийствах беспомощных пациентов, чтобы произвести впечатление на пожилых жителей штата: генеральный прокурор Луизианы уже давно заигрывал с избирателями. И все же Винс Панепинто, если бы его об этом спросили, не смог бы с уверенностью сказать, какое будущее ждет его супругу и его самого.

Анна Поу позвала на танцпол своего высокого, красивого мужа. Он отказался и остался стоять на месте, продолжая наблюдать за происходящим. Анна не стала настаивать.

Участники вечеринки то и дело подходили к столам с разложенными на них предметами для благотворительного аукциона. Портмоне с логотипом «Шанель», набор для спа, сертификат на отдых в охотничьем домике… коврик, связанный вручную подругой матери Поу, грубое металлическое панно, огромный деревянный крест, сделанный, судя по прикрепленной к нему бирке, больной девочкой. Пегги Перино, одна из сестер Поу, решила приобрести громадную корзину со всем необходимым для коктейлей «маргарита». На следующее утро ей едва удалось запихнуть ее в машину. «Пегги сделала это для нас», – со вздохом сказала Анна.

* * *

Всего удалось собрать почти 100 тысяч долларов. Однако Поу вечеринка принесла не только деньги. Во время семинара, посвященного готовности лечебных учреждений к работе во время стихийных бедствий, она время от времени делала пометки на страницах для записей в своей чековой книжке, поскольку забыла захватить с собой блокнот. Докладчик процитировал фрагмент из «Положения о медицинской этике в условиях бедствий» Всемирной медицинской ассоциации. Эта организация была создана после Второй мировой войны с целью установления этических норм в работе медиков. В положении, в частности, говорится, что «пострадавшие, чье состояние не может быть облегчено доступными терапевтическими ресурсами», могут быть классифицированы как случаи «вне неотложной помощи». В документе подчеркивается, что вместо того, чтобы предпринимать все усилия для сохранения им жизни, «врач должен проявлять сострадание и уважение к достоинству личной жизни своих пациентов, например, отделив их от других и назначив соответствующие болеутоляющие и успокоительные средства».

Поу стала рыться в сумочке, пытаясь отыскать еще хоть немного бумаги, чтобы записать цитату до конца. После семинара она нашла в Интернете полную версию рекомендаций ВМА, касающихся этических норм при оказании медицинской помощи в условиях стихийных бедствий, и отправила ее по электронной почте Рику Симмонсу.

Симмонс, прочитав документ, почувствовал прилив воодушевления. Ему и его подзащитной удалось найти авторитетную медицинскую организацию, которая прямо заявляла: врач, который вынужден работать с больными во время стихийного бедствия, может, не нарушая правил медицинской этики, выделить безнадежных пациентов в особую группу и оказывать им помощь только одним способом – вводя обезболивающие и успокоительные препараты. Именно такое решение и приняла в свое время Анна Поу.

Правда, имелись кое-какие серьезные нестыковки. В рекомендациях ВМА говорилось, что к случаям вне неотложной помощи могут быть отнесены только те пациенты, у которых имеются самые тяжелые повреждения, такие, например, как радиационные ожоги, не оставляющие шансов на выживание, либо те, кому требуется длительная операция, которая заставила бы хирурга выбирать между этим больным и другими. В документе также подчеркивалось, что в случае, если кто-либо из пациентов отнесен к данной категории, ситуацию необходимо регулярно пересматривать при изменении состояния больного или появлении дополнительных ресурсов по оказанию помощи (таких, например, как вертолеты, которые в утром в четверг, 1 сентября 2005 года, начали прибывать в Мемориал один за другим). И все же Симмонс считал, что может попытаться использовать рекомендации ВМА для защиты Поу. Он встретился с представителями ассоциации в Чикаго. Адвокат чувствовал, что позиция экспертов ВМА, считающих, что пациентам «вне неотложной помощи» медицинскую помощь следует оказывать по особой схеме, будет понятна присяжным. Он решил, что отныне будет ссылаться на этот тезис во всех своих публичных заявлениях.

И Симмонс, и Поу понимали, что, если дело дойдет до суда, им придется найти обоснование для еще одного спорного решения, принятого медиками Мемориала. Им предстояло каким-то образом объяснить, по каким причинам в первую очередь эвакуировали более здоровых пациентов, а не тяжелобольных. Поу и Симмонс договорились, что будут объяснять это, используя термин «триаж на поле боя». Для дилетантов это должно было звучать убедительно – особенно если Поу удастся достаточно убедительно рассказать о ситуации в больнице. Сложность заключалась в том, что на самом деле даже для поля боя такая практика не была типичной.

Поу и ее адвокат также решили время от времени заменять термин «триаж на поле боя» другим – «обратный триаж» (то есть противоположный тому, какой показался бы наиболее логичным непосвященному). Этот термин применялся, хотя и довольно редко, для обозначения теоретически возможных ситуаций в зонах военных действий, когда предпочтительнее было оказывать медицинскую помощь бойцам с легкими ранениями, поскольку они могли вскоре вернуться на поле боя и продолжить сражаться, что повышало шансы на выживание всей группы.

Симмонс тратил на подготовку к защите Поу практически все свое время и нередко выражал уверенность в успешном для нее исходе дела. Он тщательно изучил тему триажа и оказания помощи пациентам, находящимся в критическом состоянии, поговорил с доброй сотней потенциальных свидетелей, получил письменные заявления тех, с кем поговорить не удалось, добился решения суда о неразглашении содержания первых бесед Поу с представителями «Тенет». Хотя деньги на юридическую защиту, поступающие в фонд поддержки Анны Поу, были для него пока недоступны, работу Симмонса частично оплачивал Университет штата Луизиана. Тем не менее он был готов подать иск против штата в случае, если Поу, сотрудник местного государственного университета, не будет осуждена, с требованием оплатить его услуги. Он продолжал работать на почасовой основе. Его уверенность в успешном завершении процесса крепла, и он уже готовился к тому, чтобы в случае, если жюри вынесет вердикт о невиновности его подзащитной, полностью восстановить ее доброе имя.

Симмонс гордился тем, что добился от нескольких профессиональных организаций публичных заявлений в поддержку Поу. Он также провел работу с адвокатом владельцев частного пансионата для престарелых «Санта-Рита» Джеймсом Коббом. Они организовали совместную пиар-кампанию с целью снять с них обоих клеймо юристов, которые довели дело до ареста своих клиентов. Именно такое обвинение бросил в их адрес генеральный прокурор штата Фоти, охарактеризовав их сотрудничество как «подлый заговор» (кстати, впоследствии Кобб с готовностью с этим согласился). На Кобба произвели впечатление «глубокие карманы» сторонников Поу, и потому он вместе с ними и Симмонсом принялся скармливать прессе некрасивые истории про Фоти. Владельцы «Санта-Риты» через несколько месяцев сами должны были предстать перед судом по обвинению в убийстве по неосторожности – именно так квалифицировали гибель нескольких клиентов принадлежащего им учреждения, утонувших во время наводнения. (Интересно, что пансионат получил свое название в честь бабки Мейбл Мангано, которую звали Рита. А та, в свою очередь, получила имя в честь святой Риты, покровительницы заблудившихся и пропавших без вести.)

Кобб планировал вызвать в суд губернатора штата Кэтлин Бабино Бланко и обвинить в случившемся власти, не сумевшие обеспечить надежность защитных дамб и не разработавшие продуманный план эвакуации самых уязвимых и беспомощных граждан. Как они смели попытаться сделать козлами отпущения клиентов Кобба, возложив на них ответственность за гибель людей?! А в то же самое время власти штата предъявили претензии за ущерб в 200 миллиардов долларов инженерным войскам США, чьи защитные сооружения оказались недостаточно прочными! Причем чиновники использовали те же самые слова и выражения – халатность, небрежность, преступная безответственность, – что и Фоти в своих нападках на супругов Мангано.

Симмонс также довольно плотно контактировал и обменивался информацией примерно с двумя десятками адвокатов, представлявших интересы других сотрудников Мемориала. В конце апреля, незадолго до рассмотрения дела большим жюри присяжных, юристы собрались на совещание, чтобы согласовать свои позиции в контактах со СМИ. Они хотели использовать тезис о том, что, если сотрудники офиса окружного прокурора будут настаивать на своих обвинениях, это приведет к бегству медиков из Нового Орлеана.

Их целью было добиться иммунитета для медиков на случай будущих стихийных бедствий. Симмонс настаивал на том, чтобы они были защищены законом. А у Анны Поу появилась новая цель в жизни: то, что случилось в Мемориале с ней и другими, больше никогда не должно было повториться. Адвокаты договорились, что будут активизировать выступления за принятие своеобразной «охранной грамоты» для медиков по мере приближения сезона ураганов, который должен был вскоре начаться. В это время обвинительные приговоры им выглядели бы особенно неуместными.

* * *

Через неделю после вечеринки по сбору средств для Анны Поу окружной прокурор через адвокатов направил повестки Шери Ландри, Лори Будо и старшей операционной сестре Мемориала Мэри Жо Д’Амико. Хорошая новость, содержавшаяся в сопроводительном письме, состояла в том, что окружной прокурор решил не подвергать их судебному преследованию. Плохая же – что он потребовал от всех трех выступить в качестве свидетелей перед жюри присяжных, желая выяснить, что им известно о действиях Анны Поу в четверг, 1 сентября 2005 года.

Юридический смысл этого хода заключался в следующем. Пятая поправка к конституции позволяла медсестрам не свидетельствовать против себя. Соответственно, любая информация, содержавшаяся в их показаниях, не могла быть использована против них в ходе рассмотрения уголовного дела – если только они не давали ложные показания или не нарушали требования закона каким-либо иным образом. Судья уголовного суда прихода Орлеан Калвин Джонсон, подписавший ордера на аресты по данному делу, теперь подписал ордера о даче медсестрами свидетельских показаний. Адвокаты последних попытались оспорить это действие судьи и в своих апелляциях дошли до Верховного суда штата. Поскольку речь шла об убийствах, по закону медсестры всегда могли быть подвергнуты уголовному преследованию в будущем – при условии, что обвинения против них будут построены на других уликах. В связи с этим адвокаты в качестве примера привели другое дело, имевшее некоторое сходство с делом Мемориала. Семи новоорлеанским полицейским были предъявлены обвинения в том, что они после урагана открыли стрельбу по безоружным гражданским лицам на мосту Данцигер-бридж, убив двух и серьезно ранив четырех человек. Полицейское руководство попыталось замять эту историю. Трех из семи обвиняемых, в том числе бывшего подчиненного помощника окружного прокурора Майкла Моралеса, заставили давать свидетельские показания, пообещав им юридический иммунитет. Тем не менее специальное жюри, перед которым они выступили, в итоге вынесло обвинительный вердикт в отношении всех семерых. И сделали это те же самые присяжные, которые должны были теперь рассматривать дело Мемориала. Адвокаты медсестер опасались, что нечто подобное могло произойти и с их подзащитными.

Группа поддержки «данцигерской семерки», как и сторонники «тройки из Мемориала», требовала, чтобы обвиняемых судили не по обычным, а по каким-то иным стандартам, поскольку они действовали в условиях стихийного бедствия, то есть находились в совершенно необычной, экстремальной ситуации и подвергались реальной опасности. Эти аргументы перекликались с теми, которые приводил один из персонажей телесериала «Юристы Бостона», адвокат, защищавший героиню, чьим прототипом стала Анна Поу, а именно: Новый Орлеан во время урагана «Катрина» не был частью Америки¸ а потому и судить обвиняемых следовало не по американским, а каким-то иным законам и профессиональным нормам. Другие полицейские решительно выступили на стороне своих коллег. «Герои!» – громко выкрикивали они в их адрес, когда тех после ареста вели к зданию тюрьмы, чтобы зарегистрировать в качестве обвиняемых по делу об убийстве и покушении на убийство. Все это происходило в присутствии журналистов. Во время внутреннего расследования никто не дал против семи офицеров никаких показаний. На митинге в их поддержку члены местной ассоциации сотрудников полиции раздавали коллегам обвиняемых листовки с призывом перечислять часть зарплаты на нужды семей подсудимых до тех пор, пока не закончится судебный процесс. Об этом сообщали в своих репортажах корреспонденты «Таймс-Пикаюн» Лори Мэгги и Брендан Маккарти.

Верховный суд штата Луизиана 13 июня 2007 года отклонил апелляцию об отмене повесток Лори Будо, Шери Ландри и Мэри Жо Д’Амико. Это означало, что медсестрам все же придется дать свидетельские показания большому жюри присяжных.

* * *

Вскоре еще одна, четвертая медсестра из Мемориала узнала от своего адвоката, что от нее также потребуют выступить в качестве свидетеля. Это была непосредственный руководитель Будо и Ландри – главная медсестра отделения реанимации Карен Уинн. Кто-то из ее коллег сообщил следователям офиса генерального прокурора штата, что она говорила ей об эвтаназии пациентов на седьмом этаже. Уинн не стала этого отрицать. «Даже если эвтаназия и была, – сказала она, – для нас это не что-то из ряда вон выходящее, подобные вещи мы делаем каждый день – просто это называется по-другому».

Помогая вводить сильнодействующие препараты пациентам на втором этаже, Карен была твердо убеждена, что, учитывая особые обстоятельства, медики приняли верное решение. «Мы сделали максимум возможного, – не раз повторяла она. – В той ситуации мы поступили именно так, как это было необходимо».

Единственное решение, в правильности которого Уинн сомневалась, было то, что, посадив в вертолет свою шестнадцатилетнюю дочь, она не полетела вместе с ней. Девушке, прежде чем попасть в безопасное место, пришлось немало пережить. Карен впоследствии слышала, как она говорила другим людям, что случившееся поколебало ее веру в Бога. Эти слова дочери разбили Уинн сердце.

Карен Уинн также очень переживала из-за ареста двух медсестер больницы, своих подчиненных. Адвокаты Ландри и Будо предупредили Уинн, что ей ни в коем случае не следует контактировать с бывшими коллегами, находящимися под следствием, так как их могли обвинить в сговоре. Но и сама Карен Уинн, и медсестры проигнорировали этот совет и нередко звонили друг другу, чтобы узнать, как дела.

Когда появилась какая-то ясность относительно времени вызова Уинн в суд, адвокат подготовила ее к даче свидетельских показаний большому жюри. Она рассказала, каких вопросов можно ожидать, и позаботилась о том, чтобы выступление ее клиентки было четким и последовательным. Нельзя не отметить, что адвокат при этом была очень терпеливой и старалась разъяснить Уинн смысл юридических процедур, в которых ей предстояло принять участие. Адвокат делала все от нее зависящее, чтобы защитить интересы своей клиентки, и та прониклась к ней большой симпатией. Но их разговоры о том, что происходило в Мемориале во время урагана и наводнения, будили в душе Уинн тяжелые воспоминания, поэтому нередко после этого ей требовалась не одна неделя, чтобы прийти в себя.

Уинн считала, что страдает посттравматическим стрессовым расстройством. Она хорошо знала его симптомы и, находя их у себя и своих коллег, была уверена, что выйти из этого состояния ни ей, ни остальным не удастся уже никогда.

В какой-то момент Карен, проработавшая медсестрой всю жизнь, поймала себя на желании уйти из этой профессии. Она пыталась шутить, говоря, что, возможно, ей стоит заняться продажей обуви в универмаге «Сакс» на Пятой авеню в Нью-Йорке. Но у нее все чаще возникало ощущение внутренней пустоты, словно она оставила в больнице часть своей души, принеся ее в жертву. Уинн размышляла о том, как часто за двадцать пять лет работы в Мемориале ей приходилось ставить интересы пациентов выше интересов своих близких, с которыми она могли бы проводить куда больше времени. Она вспоминала свои пятидесяти- и шестидесятичасовые рабочие недели. А еще думала о том, что именно она позвонила Шери Ландри и Лори Будо и сказала, что они должны выйти на работу на время урагана. Карен Уинн больше не желала нести изнуряющее бремя ответственности. Это ощущение возникало у нее еще до урагана «Катрина». Она чувствовала себя измученной и опустошенной.

Теперь, после всего, что ей и другим медикам, в том числе находившимся под следствием медсестрам, пришлось пережить за те пять дней, когда Новый Орлеан находился во власти стихии, Карен Уинн должна была предстать перед большим жюри присяжных в связи с уголовным делом об убийстве, в котором обвиняли ее коллег. Для Карен Уинн это было невыносимо. Она с ужасом ждала, когда ее вызовут в суд для дачи свидетельских показаний, но, в отличие от других, для нее этот момент так и не наступил.

* * *

В тот самый день, когда медсестры должны были дать свидетельские показания перед жюри присяжных, пациент Анны Поу Джеймс О’Брайант оказался перед сложным выбором. Специальное исследование показало, что рак распространился с его лицевых костей на мозг. Поу работала только в государственной больнице и не имела отношения к частной клинике, в которой лечился О’Брайант. Коллега Анны Поу Дэн Нусс, который незадолго до этого сделал О’Брайанту еще одну сложную операцию, ввел Анну в курс дела. Сообщая пациенту, еще нестарому пятидесятитрехлетнему мужчине, о результатах последних анализов, Нусс не смог сдержать слез. О’Брайант в ответ похлопал его по плечу и сказал, что не сомневается: Нусс сделал все, что было в его силах. Это происходило всего за день до тридцать второй годовщины свадьбы Джеймса О’Брайанта и его супруги Бренды. Выбор, который Нусс вынужден был предложить пациенту, состоял в следующем: попробовать пройти курс химиотерапии, от которой, по мнению Нусса, самочувствие пациента лишь ухудшилось бы, – или же прекратить попытки лечения онкологического заболевания и отправиться в хоспис. Второй вариант означал, что медики сосредоточатся на том, чтобы минимизировать симптомы болезни, и постараются, чтобы пациент до самой смерти пребывал в более или менее комфортном состоянии и не страдал от боли. О’Брайант сделал выбор в пользу хосписа.

Поу позвонила Бренде. «Как он это воспринял?» – спросила она. Бренда ответила, что, конечно же, нельзя сказать, что ее муж и она сама счастливы, но они держатся. Анна сказала Бренде, что та может звонить ей в любой день и в любое время, все двадцать четыре часа в сутки. Сама она и прежде регулярно звонила О’Брайантам, чтобы узнать, как у них дела, но теперь стала делать это еще чаще. Еще она сказала Бренде, что постарается навестить их.

* * *

Незадолго до годовщины ареста фигурантов дела Мемориала Американская медицинская ассоциация выпустила в свет первый номер нового журнала, целиком посвященного медицине катастроф. На обложке была помещена фотография, сделанная в лагере для эвакуированных после урагана «Катрина». Открывался номер специальным репортажем. В нем приводились предварительные данные, согласно которым смертность в Новом Орлеане после урагана резко возросла. Авторы нескольких статей ссылались на опыт Анны Поу как аргумент в пользу разработки новых стандартов медицинской помощи в экстремальных ситуациях.

В конце июня наиболее известные и авторитетные деятели медицины собрались в Чикаго на ежегодную конференцию ассоциации. Совет по этике, используя историю Анны Поу, провел открытое заседание, чтобы определить, какие именно процедуры и инструкции должны быть изменены для таких особых случаев, как катастрофы и стихийные бедствия, и как это должно быть сделано. Руководство ассоциации также приняло решение провести голосование по вопросу целесообразности кампании в пользу принятия на уровне штатов соответствующих законов. Предполагалось, что эти законы будут предоставлять врачам полный иммунитет от какой-либо ответственности во время стихийных бедствий – при условии, что у них отсутствовал злой умысел, – даже в случае, когда, оказывая пациентам медицинскую помощь, они проявляли халатность. В Американскую медицинскую ассоциацию входили не все и даже далеко не большинство врачей, многие были не согласны с ее политикой. Однако ассоциация располагала серьезными лоббистскими возможностями, в том числе в законодательной сфере, благодаря щедрой финансовой поддержке многих влиятельных людей и организаций.

Рик Симмонс прибыл в гостиницу «Хилтон» в Чикаго, чтобы поддержать оба предложения. В строгом темном костюме, в запонках и с булавкой для галстука, украшенных сапфирами, с темно-синим платком в нагрудном кармане пиджака, он вышел на трибуну и взял в руку микрофон. Мероприятие проходило в большом бальном зале, к потолку которого была подвешена огромная хрустальная люстра. Симмонс начал с напоминания о том, что при большом скоплении пациентов и дефиците медицинских ресурсов часть больных неизбежно не успевает получить необходимое лечение и умирает. Их жизнями приходится жертвовать ради спасения большинства других пациентов. При этом медики вынуждены учитывать самые разные факторы, в том числе наличие решений о неприменении реанимационных мероприятий и опасения за собственную безопасность. В описанных случаях избежать исков со стороны родственников умерших практически невозможно. Это означает, что врачи, работающие в условиях природных катаклизмов или террористических атак, всегда будут подвергаться опасности. Следовательно, нужно сделать так, чтобы медики, выполняя свои профессиональные обязанности, по крайней мере чувствовали себя защищенными от юридических проблем. Симмонс не забыл напомнить и о том, что Американская медицинская ассоциация уже много лет выступала за отмену уголовной ответственности для врачей.

Он заявил, что национальные нормы в том, что касается помощи неизлечимо больным людям, включая появившиеся после разгрома нацизма (обязательное согласие самих пациентов и/или их родственников на те или иные действия, а также документальное оформление этого согласия), не подходят для экстремальных ситуаций. Во время катастроф и стихийных бедствий выполнение таких процедур, указал Симмонс, «зачастую невозможно», а потому врачам в подобных случаях необходимо предоставить возможность действовать, исходя из их профессиональной оценки состояния пациента.

В качестве примера Симмонс сослался на выдержки из этических принципов Всемирной медицинской ассоциации, которые Поу прислала ему после семинара в Хьюстоне. Согласно им, врачи могли выделять в особую группу «пациентов вне неотложной помощи» и вводить им сильнодействующие обезболивающие и успокоительные препараты.

Должностные лица, подчеркнул Симмонс, в определенных случаях не отвечают за совершенные ошибки. Почему не прописать законодательно аналогичный иммунитет для медиков, вынужденных работать в условиях стихийных бедствий?

Рик Симмонс предложил принять особый федеральный закон, который охладил бы прокурорских работников и тех, кто потерял своих близких. В него, считал Симмонс, следовало включить принципиально важное положение о том, что любые жалобы на действия врачей во время катастроф и стихийных бедствий должны рассматриваться другими медиками, а не государственными обвинителями и судьями. А для того, чтобы исключить коррупционную составляющую, адвокат предложил создать фонд для выплаты компенсаций пострадавшим – это должно было удовлетворить финансовые претензии родственников умерших.

В конце своего выступления, поблагодарив Американскую медицинскую ассоциацию, Рик Симмонс от имени Анны Поу и своего собственного выразил надежду, что в дальнейшем врачам не придется проходить через такие испытания, с какими довелось столкнуться его подзащитной.

Делегаты АМА проголосовали за разработку закона, который защитил бы врачей, выполняющих свою работу в условиях катастроф или стихийных бедствий, от юридической ответственности – как уголовной, так и гражданской. Участники конференции договорились, что будут лоббировать на общенациональном уровне принятие новых стандартов, согласно которым врачу можно будет предъявить обвинение только в том случае, если удастся доказать, что с его стороны имелся преступный умысел, а ущерб пациенту был нанесен намеренно. Ассоциация также заявила, что активизирует усилия по противодействию уголовному преследованию врачей, особенно тех, кто действовал в условиях чрезвычайной ситуации.

Таким образом, еще до того, как жюри присяжных или судья приняли решение по делу Анны Поу, прежде, чем она рассказала общественности о своих действиях во время работы в Мемориале в дни урагана и наводнения, организованная медицина ответила на обвинения в предполагаемых убийствах тем, что лишь теснее сомкнула свои ряды.

* * *

За день до годовщины ареста Анны Поу Симмонс нанес удар генеральному прокурору штата, подав от имени своей клиентки иск, составленный в весьма резких выражениях, и предоставив его копии СМИ.

Работая врачом в Университете штата Луизиана, Анна Поу являлась государственной служащей. Поэтому в иске, поданном Симмонсом, содержалось требование к штату оплатить ей юридическую защиту по гражданским делам, инициированным семьями умерших пациентов, в том числе Эмметта Эверетта. «Власти штата Луизиана оставили доктора Поу и других медиков без всякой помощи во время урагана «Катрина». Теперь же Анну Поу бросили снова – когда штат отказался взять на себя расходы по ее защите», – написал Симмонс, добавив, что именно власти штата поставили врачей в такое положение, когда им пришлось спасать пациентов выборочно.

В составленном Симмонсом иске затрагивался целый ряд вопросов, в нем содержались как юридические обоснования претензий к генеральному прокурору штата Фоти, так и личные обвинения. В частности, Симмонс утверждал, что арест Поу и двух медсестер был неуместным и неэтичным, проведя параллель между действиями генерального прокурора штата и другим нашумевшим делом, которое незадолго до этого рассматривалось в другом штате.

За несколько дней до этого Майкл Нифон, окружной прокурор из штата Северная Каролина, обвинивший нескольких игроков студенческой команды Университета Дьюка по лакроссу в изнасиловании стриптизерши, был отстранен от работы за то, что рассказал о ходе расследования прессе и ввел общественность в заблуждение относительно имевшихся улик, которые позже оказались сфальсифицированными.

Случай с Майклом Нифоном, говорилось в иске от имени Поу, «демонстрирует, насколько вредными и опасными могут быть внесудебные комментарии прокурорских работников». Симмонс прямо утверждал: многие из обвинений, предъявленных Нифону, могли быть выдвинуты и против Фоти, который выступал с резкой и эмоциональной критикой в адрес арестованных им женщин-медиков из Мемориала и допустил в ходе пресс-конференции необоснованные и скоропалительные высказывания, широко растиражированные прессой.

В иске также указывалось, что Фоти, как и Нифон, пытался заработать политический капитал на резонансном деле в преддверии приближающейся избирательной кампании, рассчитывая, что это повысит его шансы остаться на занимаемой должности. В качестве доказательства Симмонс приложил к иску копию приглашения на коктейль в роскошном новоорлеанском отеле «Виндзор-Корт». Такие приглашения через три дня после арестов по делу Мемориала щедро разослал фонд избирательной кампании Фоти. Каждый желающий принять участие в мероприятии должен был внести 500 долларов. Не исключено, отмечалось в иске, что именно поэтому Фоти так торопил своих подчиненных с арестами, которые, по его замыслу, должны были произойти до коктейля в «Виндзор-Корте».

Для пресс-секретаря Фоти упоминание истории с Нифоном было, пожалуй, даже излишним – она и без того была напугана. Вартелл язык стерла, жалуясь журналистам на то, что фигуранты дела Мемориала, в том числе Поу, могли рассказывать о случившемся в больнице все что угодно, в то время как у сотрудников офиса прокурора были связаны руки: они не имели права говорить о том, какие улики имеются в их распоряжении.

Рик Симмонс не оставлял в покое коронера Фрэнка Миньярда и примерно с десяток сотрудников офисов генерального и окружного прокуроров, то и дело связываясь с ними по телефону. Разговаривая с ними, он методично собирал информацию и выстраивал свою линию защиты. Его токсиколог и патологоанатом были готовы вступить в схватку из-за улик, имевшихся у стороны обвинения.

* * *

Миньярду нравилось общаться с адвокатами, особенно с Риком Симмонсом. Они были родом из одних мест, оба выросли в центре Нового Орлеана. Благодаря этому у них имелось много общего, хотя Симмонс и был значительно моложе. Правда, большинство людей были намного моложе коронера просто в силу его возраста. Миньярд пытался помогать представителям защиты и часто выполнял их просьбы. Он не желал, чтобы считали, будто он работает на полицию или офис прокурора. Ему хотелось иметь репутацию эксперта, всегда остающегося на стороне истины. Он называл свой офис «дворцом правды». Много лет назад он сказал об этом Майку Уоллесу во время интервью для программы «60 минут» и с тех не уставал рассказывать об этом всем и каждому.

Все это, однако, лишь осложняло положение Миньярда. Приближался момент, когда ему предстояло принять важное решение. Большое жюри присяжных вызвало его для дачи свидетельских показаний. Сотрудники офиса генерального прокурора и его собственные помощники, используя программу «ПауэрПойнт», помогли пожилому коронеру подготовить компьютерную презентацию.

Миньярду всегда нравилось выступать перед публикой. Он гордился тем, что уже тридцать пять лет давал свидетельские показания перед новоорлеанским большим жюри, и любил повторять, что потратил на заседания с участием присяжных больше времени, чем Джек-потрошитель. Он научился получать удовольствие от вкуса кофе и пончиков в перерывах между судебными сессиями, от остроумных словесных перепалок в ходе слушаний, от самой атмосферы торжественности, в которой члены жюри, прошедшие строгий отбор жители Нового Орлеана, выполняли свой гражданский долг. Миньярд понимал, что, даже если он будет единственным свидетелем, представшим перед присяжными, именно его мнение при рассмотрении обвинений в убийстве будет иметь принципиально важное, определяющее значение.

И все же на этот раз ему не хотелось идти в суд. Дело Мемориала было необычным, стояло особняком. Миньярд ощущал давление членов собственной семьи и друзей, выступавших против уголовного преследования Анны Поу. И еще он не мог не учитывать тот факт, что дело против Поу и двух медсестер наносило ущерб репутации города.

С другой стороны, он не мог сбрасывать со счетов и свои религиозные убеждения. За долгие годы работы в должности коронера он много раз сталкивался с тем, как здоровые, казалось бы, люди внезапно умирали. Не раз ему приходилось видеть и как люди, вопреки всякой логике, оставались живы после страшных аварий и других несчастных случаев, в которых, казалось бы, не должен был выжить никто. Поэтому он твердо усвоил простую истину: пути Господни неисповедимы. А значит, нужно не пытаться угадать, в чем состоит промысел Божий, а действовать так, чтобы быть его проводником и инструментом. Миньярд любил повторять это в разговорах с молодыми людьми, втолковывать им, что смысл жизни и заключается в том, чтобы понять, что запланировал для тебя Господь.

Иногда он даже мог спеть вслух пару строк из своей любимой песни «На небесной перекличке». Уважение к жизни было одной из основ мировоззрения Фрэнка Миньярда. Оно открывало путь к благодати Божьей и дорогу в рай.

В деле Мемориала имелось много улик и свидетельских показаний, которые вызывали у Миньярда сомнение и беспокойство. Например, указание не оставлять в больнице живых пациентов, которое якобы дала Сьюзан Малдерик. Что могли означать эти слова? Коронер этого не знал. Он понимал, что такая фраза прекрасно подошла бы в качестве названия фильма, но могла быть истолкована по-разному.

Кто-то сказал ему, что другие врачи в Мемориале делали то же самое, что и Поу. Господи! Миньярду страшно было даже подумать, что придется выяснять обстоятельства смерти других пациентов и причастность к их гибели сотрудников медперсонала помимо тех, которые вскоре должны были предстать перед судом. Хлопоты, связанные с делом Анны Поу, отнимали у коронера все силы.

Его как-то спросили: «А что бы сделали вы, если бы были врачом и оказались в больнице в таких же условиях?» Миньярд прекрасно понимал, какие «условия» имелись в виду, и очень хорошо представлял, о чем идет речь: ему самому пришлось провести четыре дня, словно в западне, в блокированном наводнением здании суда. Он прекрасно помнил, как это было: страшная жара, голод и жажда, запах мочи…

В самом деле, как бы он поступил? Наверное, постарался бы сделать для каждого больного все, что, по его мнению, можно было сделать. Согласно его представлениям об этике, первыми должны были получать помощь наиболее тяжелые, а не относительно здоровые пациенты. Как бы то ни было, Миньярд точно знал, чего бы он делать не стал. Если бы ему сказали, что нужно немедленно покинуть больницу, поскольку она, например, должна была прекратить работу в пять часов вечера, он не стал бы ходить по коридорам со шприцами в руках и вводить смертельные дозы сильнодействующих препаратов девяти пациентам только потому, что их невозможно было вывезти с седьмого этажа. «Я знаю, что не стал бы этого делать», – сказал он. Впрочем, это не было равносильно утверждению, что Анна Поу это сделала.

Миньярд чувствовал, что оказался на распутье. Ему предстоял очень сложный выбор. Да, была зафиксирована смерть нескольких пациентов в Мемориале. И да, Анна Поу ввела некоторым из них большие дозы сильнодействующих препаратов. Но, по мнению патологоанатома Карча, морфий после смерти перераспределялся по всему телу, и по этой причине доказать, что пациент погиб в результате преднамеренного убийства, было очень сложно.

Имелось ли у Поу намерение убить больных? У Миньярда не было убедительных доказательств, которые позволили бы ответить на этот вопрос. У него было лишь интуитивное ощущение, что она не собиралась убивать пациентов. Он просто не мог поверить в то, что Поу сознательно и хладнокровно отправила беспомощных людей на тот свет. Даже если бы ему сказали, что так и было, он не поверил бы. Она была не похожа на доктора Гарольда Фредрика Шипмана, известного британского врача, который, как установило следствие, убил сотни своих пациентов, вводя им морфий или героин. Миньярд скорее готов был поверить, что Анна Поу хотела погрузить больных в глубокий сон, чтобы хотя бы на время избавить их от страданий. При этом своими действиями она могла кому-то помочь, а кому-то навредить. Но, так или иначе, все пациенты, которым она сделала инъекции, умерли. Да, старый коронер не верил, что она хотела их убить, но «все выглядело так, словно именно к этому она и стремилась».

Так как же Миньярд должен был поступить в этой ситуации? Он легко мог заявить, что шесть или семь из девяти умерших пациентов корпорации «Лайфкэр» были убиты и формальной причиной их смерти стало введение им больших доз сильнодействующих препаратов. В некоторых других случаях пациенты находились в настолько тяжелом состоянии, что он при всем желании не смог бы утверждать, что их убили. Тем не менее, допускал Миньярд, другой специалист вполне мог сказать, что как раз тяжелое состояние этих больных и делало их особенно восприимчивыми к воздействию морфия, в том числе к его побочным эффектам, а значит, лекарство могло убить их быстрее, чем болезнь. Все эти соображения без конца пульсировали в мозгу Миньярда. Он нисколько не сомневался, что они не дают покоя и многим другим людям и что так будет продолжаться еще не один год. В большинстве дел, с которыми ему приходилось сталкиваться, все всегда было ясно на 100 процентов. Но дело Мемориала так и осталось для новоорлеанского коронера загадкой.

Эмметт Эверетт – вот в ком состояла проблема. Его смерть явно наступила в результате убийства. Миньярд готов был поставить на это все что угодно, даже свою голову. Он стал раздумывать, не стоит ли ему заявить большому жюри, что Эверетт умер в результате инъекции сильнодействующих препаратов, а что касается остальлных пациентов, например Роуз Савуа и некоторых других, то они могли быть убиты, но у него нет в этом полной уверенности. Миньярд был убежден, что если присяжные вынесут вердикт о виновности Поу только в смерти Эверетта, то Рик Симмонс наверняка сумеет добиться для своей подзащитной оправдательного приговора. Поу всегда могла сказать, что пыталась всего лишь усыпить больных, но в случае с мистером Эвереттом, не будучи ни анестезиологом, ни фармакологом, из-за его большого веса не смогла правильно рассчитать дозу.

В конце концов Миньярд сделал выбор в пользу именно этого варианта. Он казался наилучшим компромиссом между его убеждениями, симпатиями и обязательствами.

Коронер решил, что именно этого от него ждали присяжные, которые так или иначе отражали мнение общественности. Общественность же, по мнению Миньярда, не хотела, чтобы Анну Поу признали виновной в преступлениях, которые ей инкриминировались. Для большинства людей она была кем-то вроде матери Терезы или Флоренс Найтингейл. Именно этим Миньярд впоследствии объяснил занятую им позицию.

* * *

Отчаяние воцарилось в кабинетах и коридорах управления юстиции Батон-Руж. Прошло уже несколько месяцев, как уволилась Вирджиния Райдер, и ее функции давно были переданы другим сотрудникам. Однако им тоже приходилось вплотную заниматься делом о смерти пациентов в Мемориале, и теперь уже они переживали о ходе его расследования большим жюри присяжных, за которым внимательно наблюдала Джули Каллен, руководитель уголовного отдела офиса генерального прокурора штата Фоти – женщина волевая и весьма влиятельная. Происходящее настолько беспокоило работников управления юстиции, что они даже подготовили текст весьма резкого письма районному прокурору от имени Чарльза Фоти – в знак протеста против «игнорирования имеющихся в деле важных улик».

По мнению авторов письма, присяжные недостаточно тщательно изучали собранную доказательную базу. Проблемы возникли с самого начала. Обращения Анны Поу к общественности явно достигли цели. Когда Шафер встретился с присяжными, чтобы обсудить дело Мемориала, из их выступлений следовало, что корпорация «Лайфкэр» не занималась лечением своих пациентов и не позаботилась об их эвакуации. «Похоже, многие из присяжных большого жюри уверены, будто все дело – не что иное, как результат заговора сотрудников «Лайфкэр», цель которого – избежать ответственности за халатное отношение к своим пациентам и оставление их без медицинской помощи», – говорилось в тексте письма генерального прокурора.

Между тем, отмечалось далее в письме, в деле имеется множество доказательств, свидетельствующих совершенно о другом, однако присяжным не была предоставлена переписка по электронной почте и эсэмэс-сообщения, которые подтверждали, что сотрудники «Лайфкэр», как в Мемориале, так и вне его, пытались организовать вывоз больных. Не было у членов жюри и возможности оценить, насколько путаными и противоречивыми были ответы, которые представители «Лайфкэр» получали от медиков Мемориала. Сторона обвинения не разъяснила присяжным, что свидетели от компании «Лайфкэр» давали показания добровольно, без гарантий иммунитета. «Сотрудники и администраторы «Лайфкэр» готовы в любой момент дать показания о том, как они пытались спасти жизни пациентов и эвакуировать их, а также о том, какие указания и приказы они получали от сотрудников Мемориального медицинского центра (Поу, Малдерик и других). Однако никто из потенциальных свидетелей со стороны «Лайфкэр» для дачи показаний приглашен не был», – говорилось в тексте письма.

Вместо этого, едва приступив к изучению дела, члены жюри выслушали показания двух медсестер из Мемориала, которые изначально входили в число обвиняемых. При этом в офисе окружного прокурора приняли весьма необычное решение, предоставив медсестрам иммунитет еще до того, как стало известно, какие именно показания они дадут.

Первой перед присяжными выступила Шери Ландри, медсестра, которая была пониже ростом (та самая, которая хотела бы, чтобы, если когда-нибудь об эвакуации пациентов из отделения реанимации снимут художественный фильм, ее роль сыграла Кэти Бейтс). Согласно тексту письма, она заявила большому жюри, что сделала инъекции четырем пациентам «Лайфкэр», находившимся на седьмом этаже, и двум больным на втором этаже. Она призналась, что не имела информации о состоянии пациентов на седьмом этаже и не спрашивала, какими препаратами их лечили до этого, но считала, что все они находились при смерти. Шери Ландри также предполагала, что в отношении пациентов, которым она сделала уколы, имелись решения о непроведении реанимационных мероприятий. При этом она отметила, что главным симптомом, говорившим о скорой смерти пациентов, было мелкое, частое, прерывистое дыхание, которое медики называют агональным.

Дав свидетельские показания большому жюри, Шери Ландри была приятно удивлена тем, насколько дружелюбно были настроены к ней присяжные. Ей показалось, что они были на ее стороне, и она сказала об этом своему адвокату. Лицо одного из них показалось ей знакомым.

Примерно так же все было и в случае с Лори Будо. Она тоже сказала присяжным, что не имела сведений о состоянии пациентов, находившихся на седьмом этаже, и о том, имелось ли решение о непроведении им реанимационных мероприятий, но ей показалось, что все они вот-вот умрут. Будо сообщила, что ввела двум из них морфий и мидазолам.

В письме говорилось, что медсестры, по их собственному признанию, допустили сразу несколько нарушений принятого в Мемориале порядка введения пациентам успокоительных препаратов: для этого требовалась предварительная оценка состояния пациента врачом, информированное согласие самого больного, запись о назначении препарата в медицинской карте и постоянное наблюдение за состоянием пациента с необходимым оборудованием наготове на случай проведения реанимации. Не все эти меры были невыполнимы даже в условиях стихийного бедствия, если целью медсестер действительно было успокоить пациентов, однако присяжным даже не сообщили о сущестовании таких правил.

Авторы письма обратили внимание и на то, что Мэри Жо Д’Амико, старшая сестра хирургического отделения, которая сопровождала Анну Поу, когда та поднималась на седьмой этаж, в своем выступлении перед большим жюри попыталась очернить персонал «Лайфкэр», предположив, что медсестры, работавшие ночью во вторник, «спали во время смены» на втором этаже.

В офисе генерального прокурора штата начали опасаться, что жюри присяжных вообще не выслушает ни одного свидетеля от «Лайфкэр». Это лишило бы сотрудников корпорации единственной возможности попытаться опровергнуть показания медсестер Мемориала, которые, не имея на то никаких причин, решили, что пациенты «Лайфкэр» были безнадежны, и безосновательно обвинили персонал отделения длительного ухода в халатности и бездействии. «Когда сотрудникам корпорации «Лайфкэр» предоставят возможность изложить свою версию событий?» – интересовались авторы письма.

Кроме того, штат потратил «значительные суммы», чтобы заручиться мнениями целой команды экспертов – патологоанатомов, токсикологов, специалистов по медицинской этике – звезд криминалистики, приглашенных Фрэнком Миньярдом. Поскольку в его окружении было много участников движения в защиту Анны Поу, а также по той причине, что он чувствовал себя обязанным отцу обвиняемой, ему было очень трудно выступать против нее одному, и он настоятельно рекомендовал присяжным выслушать мнение всех привлеченных экспертов, большинство из которых считали, что причиной смерти пациентов Мемориала было убийство. Экспертов попросили подготовиться к выступлению перед большим жюри, но никого из них так и не пригласили дать показания.

То же самое произошло и с женой Эмметта Эверетта Кэрри, а также с Анджелой Макманус и Кэтрин Нельсон – дочерьми двух умерших в Мемориале пожилых женщин. Их заставили покинуть седьмой этаж непосредственно перед тем, как их матерям были сделаны смертельные инъекции. «Свидетельские показания родственников умерших, которые утром 1 сентября еще находились в Мемориале, были бы очень важны для понимания общей ситуации в больнице и получения представления о том, какая помощь оказывалась тяжелобольным пациентам», – отмечали авторы письма.

В одном из черновиков этого документа предлагалось привлечь к даче свидетельских показаний перед жюри присяжных врачей Мемориала, причем без предоставления им юридического иммунитета. «В больнице кто-то принимал решения о том, кого следует эвакуировать, а кого нет. Смерти пациентов, находившихся на седьмом этаже, стали следствием этих решений».

Члены большого жюри, казалось, полностью проигнорировали то обстоятельство, что некоторые из врачей больницы на этапе расследования уже контактировали с правоохранительными органами и давали показания в поддержку позиции обвинения. Одним из них был Хорас Бальц. Однако его присяжные в суд тоже не вызвали. В черновике письма генерального прокурора штата в офис окружного прокурора на этот факт обращалось особое внимание: «Мы очень обеспокоены тем, что члены большого жюри присяжных, похоже, уже приняли решение по делу». Джули Каллен много раз говорила об этом во время своих встреч и весьма острых споров с помощником окружного прокурора Моралесом.

Создавалось впечатление, что члены большого жюри больше доверяли слухам. Обычно присяжные приглашали ответственного за расследование выступить с изложением своего мнения, однако Вирджинию Райдер, которой была известна каждая деталь дела, в суд не вызвали.

* * *

Семнадцатого июля 2007 года один из самых популярных радиоведущих Нового Орлеана, Гарланд Робинетт, призвал своих слушателей в знак поддержки Анны Поу вечером собраться на митинг в городском парке. Он напутствовал людей такими словами: «Скажите генеральному прокурору штата и районному прокурору: «Прекратите это уголовное дело. У нас в городе есть вещи поважнее!»

В середине июля Фоти дал телеинтервью радиопередаче Робинетта «Мозговой центр». Прямо во время эфира эмоциональный ведущий обвинил генерального прокурора штата в том, что тот своими действиями распугивает врачей и медсестер, которые разбегаются из штата Луизиана. В ответ Фоти просто повесил трубку. «Весь город возмущен тем, что вы сделали с этой несчастной женщиной-врачом и двумя медсестрами», – заявил напоследок Робинетт, и его звучный голос дрогнул, словно он не смог сдержать слез.

Робинетт, ставший героем благодаря своим непрерывным репортажам в дни урагана «Катрина» и наводнения, после стихийного бедствия проявил себя как один из активных борцов за то, чтобы власти ответили за проявленную ими халатность и недальновидность. Он пришел на радио не так давно, но быстро усвоил, что оно может серьезно влиять на настроения слушателей. Рабинетт был уверен: если ему удастся показать людям, как дело Мемориала может изменить их жизнь, они смогут воздействовать на его исход. Он был взбешен тем, как поступили с Поу, Ландри и Будо, которые «пытались спасти человеческие жизни», и искренне надеялся, что благодаря ему с Фоти произойдет то же, что с прокурором из Дьюка Нифоном.

Погода 17 июля выдалась теплая, но переменчивая, небо время от времени затягивали темные тучи, которые, однако, пролившись небольшим дождем, всякий раз рассеивались, уступая место яркому солнцу. В воздухе стоял стрекот цикад. В пруду за колоннадой городского парка резвились красноголовые утки. Вокруг пруда столпились сотни людей, заполнив не только территорию парка, но и ее ближайшие окрестности. Всякий раз, когда начинался дождь, над их головами, словно шляпки густо растущих грибов, раскрывались зонтики.

В сторонке стояла небольшая группа сторонников Бадди Колдуэлла, конкурента Фоти на предстоящих выборах генерального прокурора штата. Они держали агитационные плакаты. В руках у остальных участников митинга были листы картона с надписями: «Они выдержали!» и «Фоти ничем не лучше Нифона».

Медсестра реанимационного отделения Мемориала Кэти Грин взошла на подиум в голубой медицинской униформе и взглянула на листки бумаги, которые держала в руках. «Многие из вас во время урагана трудились в Баптистской больнице вместе с доктором Поу, – заговорила она. – Я знаю, вы думали, что наша работа по спасению людей завершена. Ведь после урагана прошло почти два года. Но, оказывается, мы еще не закончили. Мы призваны выполнить еще одну миссию. Мы должны добиться справедливости и оправдания для человека, который страдает за всех нас, за всю больницу, – для доктора Поу».

В числе ораторов были медсестра, священник, один из братьев Анны Поу и доктор Дэн Нусс. Кое-кто из выступавших обращался непосредственно к членам большого жюри присяжных, которые не подверглись никаким ограничениям и имели полное право смотреть новости. Ораторы предупреждали, что медики, ряды которых после урагана «Катрина» и так уже заметно поредели, толпами побегут из штата Луизиана, если одного из них подвергнут уголовному наказанию за то, что он честно выполнил свой долг в условиях стихийного бедствия. Они зачитывали выдержки из совместного заявления Американской медицинской ассоциации и Американской ассоциации медсестер, в котором прямо говорилось: «Необходимо принять во внимание вредные последствия, которые могут возникнуть, если это дело не будет прекращено».

* * *

Доктор Джон Тиль, стоявший в толпе, прекрасно понимал, о каких последствиях идет речь. Последний год оказался для него еще более тяжелым, чем для Поу, хотя лишь очень немногие знали о его роли в истории с гибелью пациентов в Мемориале – а именно, что он тоже делал пациентам инъекции сильнодействующих препаратов.

После ареста Анны Поу и двух медсестер адвокат Тиля сказал ему: «Если кто-то позвонит в вашу дверь, будьте готовы ко всему». Сидя напротив своего клиента за столом в небольшом кабинете, юрист перечислил четыре варианта обвинений, которые могли ему предъявить: убийство первой степени, убийство второй степени, непредумышленное убийство и убийство по неосторожности. Во всех случаях речь шла о тяжких преступлениях. В случае признания виновным даже в наименее серьезном из них Тиль неизбежно лишился бы лицензии врача. «Так что подумайте, чем вы займетесь, если развитие событий пойдет по плохому сценарию», – посоветовал ему адвокат.

«Я намерен сражаться», – заявил вначале Тиль, однако вскоре до него дошло, что, если жюри присяжных в самом деле вынесет вердикт о его виновности, он отправится в тюрьму, потеряв и свободу, и семью. Тиль знал, что не выдержит заключения. Слишком сильно он был ориентирован на семейные ценности, слишком много было у него друзей. Адвокат поинтересовался, что он думает о сделке со следствием, которая позволила бы добиться для него предъявления наименее тяжелого обвинения – в убийстве по неосторожности. Но Тиль просто не представлял, что будет делать, если это случится и он потеряет лицензию. Он был уверен, что медицина – дело всей его жизни и что его призвание состоит в том, чтобы заботиться о людях и помогать им.

Целый год он прожил в страхе. Всякий раз, когда кто-то звонил в дверь его дома, он обмирал от ужаса, думая, что это пришли за ним, чтобы отправить его в тюрьму. В глубине души он понимал, что должен сражаться, но все же решил, что, если его адвокат сумеет добиться смягчения обвинения и приговора, не предусматривающего тюремного срока, воспользоваться такой возможностью. Поразмыслив, он решил, что без лицензии сможет прожить, а без свободы – нет. Значит, придется подобрать себе другое занятие вместо медицины.

Иногда, во время встреч с коллегами по Мемориалу, предаваясь за выпивкой воспоминаниям, он даже позволял себе пошутить о событиях в больнице во время урагана. Как-то, сидя на пирсе у дома одного из приятелей, расположенного на берегу канала рядом с озером Пончартрейн, Тиль зачитал список из десяти самых ярких воспоминаний о днях, проведенных в Мемориале во время стихийного бедствия, сделав это в стиле комедийного «Позднего шоу» с Дэвидом Леттерманом. Номером шестым шел рассказ о том, как Тиль при свечах поедал сандвичи с арахисовым маслом и вареньем, в то время как одна из медсестер играла ему на скрипке. Затем Тиль вспомнил, как пытался уговорить собаку своего приятеля помочиться в гараже и в качестве аргумента сделал это сам. После этого они лежали вместе на ковре в одном из кабинетов, Тиль поглаживал собаку, смотрел ей в глаза, и каждый из них думал: «И зачем мне все это дерьмо?»

Еще Тиль вспомнил, как он и его приятели-медики по очереди сидели в своих автомобилях, включив двигатели и кондиционеры, чтобы хоть немного отдохнуть от невыносимой жары и подзарядить от аккумулятора мобильные телефоны. При этом они всерьез опасались угодить под пулю притаившегося неподалеку маньяка-снайпера… Потом, когда все закончилось, Тиль, заехав на заправку, с удивлением обнаружил, что с суботы, предшествовавшей урагану, до четверга после него средний расход бензина его автомобиля составил галлон на 0,7 мили[8].

На первое место в своем списке Тиль поставил выражения благодарности Всевышнему: «Снова и снова я говорил спасибо Господу за то, что в дни страшного испытания меня окружали такие замечательные люди».

И все же жизнь Тиля по-прежнему была полна стрессов и неприятностей. Пока его адвокат добивался, чтобы содержание бесед его клиента с представителями «Тенет» было признано не подлежащим разглашению и не стало известно следователям офиса генерального прокурора штата, счета за юридическую защиту росли, словно на дрожжах. Вскоре их сумма заметно превысила возможности специального фонда, обычно использовавшегося для проведения банкетов, средства из которого были отложены для оказания помощи нескольким врачам Мемориала по инициативе самого Тиля, выдвинутой еще в декабре на встрече медперсонала больницы. Руководство корпорации «Тенет» отказалось оплачивать расходы Тиля на услуги адвоката на том основании, что он не состоял в штате и никто не требовал от него оставаться в больнице на время урагана. Последний довод был абсурдным: Тиля вызвали в Мемориал для оказания помощи пациентам, с чьими лечащими врачами не удалось связаться после того, как начался ураган. Тиль опасался, что ему придется заложить дом. При этом было совершено неясно, удастся ли ему заставить корпорацию «Тенет» раскошелиться, пригрозив рассказать все, что ему было известно.

Тилю удалось восстановиться после инсульта, который случился с ним через несколько дней после того, как он покинул Мемориал. Однако он сильно похудел, и причиной этого, по его мнению, был стресс, связанный с расследованием событий в Мемориале. Он даже отказался от колоноскопии, рекомендованной мужчинам его возраста.

В феврале, когда происходил отбор присяжных, его несколько дней беспокоили сильные боли внизу живота, с левой стороны. Тиль решил, что они могут быть вызваны грыжей или дивертикулитом – воспалением и выпячиванием стенки кишечника. Его положили в больницу и решили прооперировать.

«Думаешь, у тебя рак?» – спросила его уже перед самой операцией жена Патрисия.

«Что бы это ни было, мы с этим справимся», – ответил он, когда его повезли на каталке в операционную.

Хирург, доктор Джон Уолш, с которым Джон Тиль был знаком по Мемориалу, обнаружил опухоль, которая закупорила участок кишечника и вызвала его омертвление, а также метастазы в печени и селезенке. Это был запущенный рак кишечника. Уолш изумился тому, что Тиль, сам врач, не заметил у себя тяжелой болезни. Он связал это со стрессом, которому тот подвергся в связи с расследованием, проводимым офисом генерального прокурора штата, а также со страхом разделить судьбу Анны Поу.

Весь день после операции Тиль не приходил в себя. Помимо прочего, его поразила опасная инфекция, проникшая в кровь. Ему сделали пять операций, несколько переливаний крови. Ему неделями вводили пропофол – похожий на молоко наркосодержащий препарат.

В том, что происходило, была какая-то зловещая ирония. Через некоторое время у Тиля, пульмонолога по специальности, возникли серьезные проблемы с дыханием. Сделав трахеотомию, его подключили к аппарату искусственной вентиляции легких.

Задолго до урагана «Катрина», после того, как его мать, получавшая паллиативную помощь, тихо скончалась от рака легких у него дома, Джон Тиль увлекся методиками ухода за пожилыми и неизлечимыми пациентами, а также вопросами психологической поддержки их родственников, которым нужно было уметь объяснить, что проведение новых анализов и лечебных процедур не имеет смысла. И вот теперь его собственную жену предупредили о его тяжелом состоянии и спросили об их предпочтениях относительно последних дней его жизни.

Все говорило о том, что шансов выжить у Джона Тиля было очень мало, а если они и были, то его мозг и другие жизненно важные органы могли серьезно пострадать. Поскольку в основе его проблем со здоровьем лежал запущенный рак, пришло время подумать, стоило ли продолжать его активное лечение.

У жены Тиля на этот счет сомнений не было: она требовала, чтобы ее мужа продолжали лечить. Врачи и медсестры, многие из которых были с ним лично знакомы, придерживались такой же точки зрения.

Тиль неделями пребывал в полубессознательном состоянии, но с ним происходили вещи, с которыми не мог справиться даже мощный препарат, нередко вызывающий амнезию. О них впоследствии рассказал сам Тиль. По его словам, его преследовали кошмары, он видел чудовищ, много раз ему казалось, что он находится под водой и никак не может выбраться на поверхность, потому что кто-то тянет его вниз.

Находясь под воздействием успокоительных, Тиль практически не коммуницировал с окружающими его людьми. В реанимации за ним ухаживала племянница Хораса Бальца, которая также работала в Мемориале после урагана. Ей казалось, что Тиль испытывал сильный страх. Когда его клали в больницу, он успел переброситься с ней несколькими фразами о событиях в Мемориале и своей роли в них, и у нее возникло ощущение, что его мучают угрызения совести. По словам племянницы Бальца, Джон Тиль считал, что, введя пациентам сильнодействующие препараты, совершил акт милосердия, но он все же сожалел об этом.

Позднее Тиль сказал, что все было не так и он не помнит, чтобы у него возникали подобного рода сомнения. По его словам, он был уверен, что все сделал правильно. Проведя месяц между жизнью и смертью, он, тем не менее, видел различие между собой и больными в Мемориале, которым помогал делать уколы. Хотя, по правде говоря, за двадцать пять лет работы в реанимационном отделении ему редко доводилось видеть пациентов, которые прошли бы через все то, через что прошел он сам, – и остались живы. А может, и никогда. У него присутствовали все симптомы, обычно говорящие о том, что даже в условиях реанимации пациент вряд ли выживет. Но все же – и это было принципиально важно – ни одна из его медицинских проблем не казалась абсолютно неразрешимой.

Если бы родственники пациента, находившегося в таком же положении, что и он, пришли к Тилю как к врачу за советом, он описал бы им сложившуюся ситуацию в самых мрачных красках и, будучи реалистом, дал бы понять, что выздоровление крайне маловероятно. Но он все равно продолжил бы лечение такого пациента, как он сам. Потому что его состояние – с Божьей помощью и при удачном стечении обстоятельств – могло измениться в лучшую сторону. Обратимость – вот что было ключевым отличием его положения от положения некоторых пациентов Мемориала.

«Вас лечили с особой тщательностью, – предположил кто-то. – Все-таки вы сами врач».

«Мы говорим о вещах, которые не зависят от человека, – парировал Тиль. – Это был тот случай, когда все находилось в руках Божьих. Иначе я не остался бы в живых. То, что в конечном итоге болезнь не затронула мой мозг и мои почки, что я выздоровел и остался более или менее нормальным человеком – это чудо. По-другому это не назовешь».

Странности судьбы продолжались. Во время стихийного бедствия Институт онкологии, в котором, несмотря ни на что, оставалось электричество и, соответственно, работали вентиляторы, где имелись удобные кресла с регулируемыми спинками для больных, проходящих курс химиотерапии, на некоторое время стал для Тиля убежищем, где он мог хоть немного восстановить силы. Теперь курс химиотерапии, который он прошел в другом онкологическом центре, сохранил ему жизнь.

Пока жюри присяжных изучало дело Мемориала, а Тиль выздоравливал, его адвокат, имевший обширные связи, обратился к нему с просьбой использовать факт его болезни для того, чтобы попытаться блокировать любые попытки привлечь его к процессу. «Я согласен, черт побери, – сказал ему Тиль. – Если это поможет избежать уголовного преследования – действуйте».

Преданность Тиля своей профессии была просто удивительной. Он вернулся к работе и вскоре уже осматривал пациентов, проходящих курс химиотерапии, как еще недавно и он сам. Позже он узнал, что присяжные расспрашивали о нем одну из медсестер, вызванных для дачи свидетельских показаний. Ему удалось выяснить, что она всего лишь подтвердила, что знала его лично, а также охарактеризовала его как хорошего врача. Другими словами, она не сказала ничего такого, что привлекло бы к нему внимание.

Адвокат Тиля запретил ему общаться с Анной Поу, Шери Ландри и Лори Будо – из опасений, что их могут обвинить в сговоре. Тиль очень сочувствовал Поу и испытывал глубокое чувство вины из-за того, что в то время, когда жюри присяжных решало ее судьбу, ничем не мог ей помочь. Именно поэтому он был рад, что смог поучаствовать в митинге в ее поддержку.

* * *

Доктор Хорас Бальц был возмущен активностью тех, кого он называл «лоббистами эвтаназии». По его мнению, заявление членов движения в поддержку Поу о том, что признание ее виновной приведет к бегству медиков из штата Луизиана, было своего рода угрозой. Врачи и медсестры словно бы намекали, что, если исход дела окажется не таким, какого они добивались, они бросят своих больных и уедут. Их поведение казалось Бальцу неразумным и недопустимым. Он не понимал, как его коллеги могут, фигурально выражаясь, приставлять к виску общества пистолет со словами: «Делайте то, что мы говорим, выполняйте наши условия!» Ему никогда не приходилось сталкиваться с настолько истеричной реакцией на обвинения, пусть даже весьма серьезные.

Анна Поу на митинге не появилась, но словно бы незримо присутствовала среди собравшихся. Хотя друзья Поу рассуждали о том, что случившееся «серьезно повлияло» на брак Анны, ее муж, Винс Панепинто, тоже пришел в городской парк, чтобы поддержать супругу – как ранее на мероприятие по сбору средств в Хьюстоне. Он стоял в толпе с видеокамерой в руках. Анна Поу обратилась к участникам митинга через своего брата Майкла. Он зачитал заявление сестры, в котором была приведена цитата из пророка Исайи: «Ибо Я Господь, Бог твой; держу тебя за правую руку твою, говорю тебе: «Не бойся, Я помогаю тебе»… именно это сделал для меня Господь».

Анна Поу не присутствовала на митинге, потому что у нее были назначены две сложные операции, которые продолжались с утра и до полудня следующего дня. Ей даже пришлось приехать в больницу ночью, поскольку у одного из прооперированных пациентов возникло осложнение.

Поу не оставляли мысли и о другом ее больном – Джеймсе О’Брайанте. В течение предыдущей недели она несколько раз разговаривала с Брендой. Та рассказала, что ее муж почти перестал есть и ослаб настолько, что с трудом передвигал ноги. К тому же у него возникли проблемы со сном. По словам Бренды, сестра хосписа считала, что Джеймсу осталось жить всего несколько дней.

Поу сказала Бренде, что не смогла выбраться к ним, так как была страшно занята из-за организации митинга и текущей работы. Коллега Анны, доктор Дэн Нусс, навестил супругов О’Брайант и рассказал ей о состоянии Джеймса. Выслушав его, Поу сказала: «Я буду у них сегодня вечером». По пути из Нового Орлеана в Батон-Руж она сделала большой крюк, чтобы заехать к супругам О’Брайант, которые жили в небольшом красном домике на берегу ручья.

«Доктор Поу здесь!» – сообщила Бренда мужу, открыв Анне дверь. Поу, присев на кровать, обняла и поцеловала Джеймса. Он открыл неповрежденный правый глаз. На месте левого темнел провал, доходивший до реконструированной левой щеки, кожа на которой была заметно светлее, чем на правой. Ниже, вдоль границ носа, начинался еще один провал.

«Мне кажется, или я вижу на вашем лице улыбку?» – спросила Поу.

Джеймс что-то сказал, но Анна не смогла разобрать, что именно: воздействие морфия и деформация лица не позволяли О’Брайанту внятно произносить слова. Бренда, тоже приятно удивленная подобием улыбки на лице мужа, перевела для гостьи: «Как ваши дела? Вы в порядке?»

«Обо мне не беспокойтесь, – сказала Поу. – Со мной все будет хорошо. Все будет как надо».

Анна Поу, разумеется, лишь повторяла ставшие уже привычными фразы. Но Джеймс О’Брайант искренне переживал за нее и иногда, думая о ее проблемах, даже плакал. «Все это просто несправедливо», – часто говорил он. Бренде очень хотелось, чтобы ее муж дожил до того момента, когда неопределенность судьбы Поу останется позади.

Бренда спросила Поу о ее муже, сказав, что, должно быть, все происходящее так же тяжело для него, как и для самой Анны. Поу ответила, что у них с мужем бывают хорошие дни и плохие, но в целом они держатся и у них все в порядке.

* * *

Через несколько дней после митинга члены большого жюри присяжных собрались на очередное заседание. Всю неделю до этого на город одна за другой обрушивались сильные грозы. Дождь лил как из ведра, то и дело сверкала молния, а удары грома порой достигали такой силы, что, казалось, вздрагивала земля, а вместе с ней и обшитые досками дома. Можно было подумать, что Новый Орлеан кто-то проклял.

Ненастная погода словно стала еще одним наказанием жителям города, которые и так пребывали не в самом лучшем настроении. Как обычно в подобных случаях, оптимизм и взаимопомощь непосредственно после стихийного бедствия сменились унынием и недовольством: люди начали сознавать, что восстановление полностью разрушенных и ремонт пострадавших домов займут годы, и к тому же полностью воссоздать все в прежнем виде в любом случае не удастся. В то время как население других мест давно уже и думать забыло о событиях конца августа – начала сентября 2005 года, новоорлеанцы продолжали каждый день говорить об урагане «Катрина». Ни одного дня не проходило без того, чтобы на первой странице «Таймс-Пикаюн» не появлялись откровения какой-нибудь местной жительницы. И почти все они без исключения обличали местные власти, обвиняя их в халатности и бездействии.

В ходе очередного заседания большого жюри присяжные закончили слушать свидетельские показания и заявили, что готовы вынести вердикт. Они поклялись, что будут принимать решение беспристрастно и непредвзято и ни с кем, даже друг с другом, не станут обсуждать ни само дело, ни его детали, пока не завершится голосование. Помощник окружного прокурора, допрашивавший свидетелей, мог при необходимости проконсультировать членов жюри, но обдумывать свое решение и принимать его они должны были самостоятельно, без чьей бы то ни было помощи. Давая присяжным последние инструкции, помощник прокурора призвал их действовать исключительно в соответствии с их собственным мнением о сути дела и представленных им уликах и показаниях.

Для вынесения решения требовалось участие девяти присяжных. Всего же полный состав большого жюри включал двенадцать человек, обладавших большой свободой действий. Предполагалось, что присяжные принимали решение о виновности подсудимого, если об этом однозначно свидетельствовали представленные улики. Для того чтобы отменить решение большого жюри присяжных, требовались исключительно веские основания.

Вечером накануне решающего заседания присяжных медперсонал частично открывшегося Мемориального медицинского центра, который теперь принадлежал компании «Очснер» и снова назывался Баптистской больницей, собрался в новоорлеанском загородном клубе на первый после урагана «Катрина» банкет. Фонд, предназначенный для организации подобных мероприятий, судя по всему, значительно пополнился. Светский обозреватель «Таймс-Пикаюн» в своей колонке не преминул упомянуть о том, что меню включало канапе с фуа-гра, черепаховый суп и вареные креветки, а также – в качестве основных блюд – шатобриан и форель в соусе из крабового мяса. На десерт были поданы крохотные французские пирожные.

Утром следующего дня, 24 июля 2007 года, в здание уголовного суда Нового Орлеана, то самое, где укрывался от урагана Фрэнк Миньярд, прибыли десять из двенадцати присяжных заседателей. Даже на глаз было заметно некоторое противоречие между большими амбициями этого учреждения и его скромным государственным финансированием, которое не помог скрыть даже ремонт после урагана, сделанный на деньги Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях. Впрочем, присяжных собрали на впечатляющем, отделанном мрамором втором этаже. Их проводили в один из залов судебных заседаний, обозначенный буквой Е, – с украшенным лепниной потолком, огромными окнами в массивных рамах и большими люстрами в стиле ар-деко. Правда, во многих плафонах, раскачивавшихся от нагнетаемого кондиционером воздуха, отсутствовали лампочки. Над входной дверью между двумя колоннами из черного мрамора заметно поблекшими буквами было начертано изречение английского ученого-правоведа XVIII века сэра Уильяма Блэкстоуна: «Человеческие законы имеют декларативный характер и подчинены божественному закону».

Среди членов большого жюри присяжных было восемь женщин и двое мужчин. Шестеро были белыми, четверо – чернокожими. Один из первоначально отобранных присяжных за то время, пока жюри рассматривало дело, умер, так что его пришлось заменить другим. На скамьях, похожих на церковные, лицом к девизу штата Луизиана («Союз, справедливость и уверенность»), расселись зрители.

Сотрудники офиса окружного прокурора подготовили для большого жюри обвинительный акт по делу Анны Поу, включавший десять пунктов: убийство второй степени – этот пункт касался гибели Эмметта Эверетта, и девять обвинений в заговоре с целью совершения убийства второй степени в отношении пациентов «Лайфкэр», которые находились на седьмом этаже Мемориала, включая того же Эверетта.

Это означало, что присяжные должны были решить, дают ли имеющиеся улики основания полагать, что у Поу «определенно имелся умысел к совершению убийства» (согласно законам штата Луизиана, формулировка «убийство второй степени» предусматривала обязательное наличие такого умысла).

После того как присяжные вернулись из совещательной комнаты, судья Калвин Джонсон зачитал все десять пунктов обвинения. Затем он изучил вердикт, представленный жюри в письменном виде, и произнес: «Обвинения не обоснованы». Большое жюри отвергло все десять обвинений, предъявленных Анне Поу.

* * *

Толпа репортеров собралась в здании уголовного суда еще до рассмотрения присяжными дела Анны Поу – они приехали пораньше, чтобы успеть сообщить об оправдании бывшего офицера полиции, которого обвиняли в избиении человека после урагана «Катрина» (это было снято на видео). Судя по всему, журналисты заранее знали, чем закончится рассмотрение дела Мемориала. Они сразу же окружили помощника генерального прокурора штата Джули Каллен, как только та вышла из зала суда. «Наша позиция остается прежней: это было убийство», – заявила она.

Репортеры заглянули и во временный офис окружного прокурора, пол в котором был застлан испачканным пятнами ковровым покрытием: им хотелось зафиксировать мнение Эдди Джордана, которое расходилось с оценкой офиса генерального прокурора штата. «Мы уважаем решение, принятое большим жюри, – заявил тот на пресс-конференции. – Я согласен с присяжными». Таким образом, дело было закрыто – во всяком случае, в Новом Орлеане.

Вечером прокурор Майкл Моралес окинул взглядом сваленные в углу его небольшого кабинета коробки, в которые были упакованы вещественные доказательства по делу Мемориала. Он знал, что это было последнее дело об убийстве, которое он вел в Новом Орлеане. Его подразделение было расформировано, на место тех, кто входил в его состав, уже были назначены другие люди.

Самого же Моралеса отправили заниматься менее тяжкими преступлениями. В разговорах с другими людьми он то и дело повторял, что исход дела не вызвал у него никаких чувств, что ему все равно и что главный урок, который он извлек для себя из этого процесса, заключается в том, что эвакуировать больных из лечебных учреждений нужно до начала урагана.

В офис окружного прокурора то и дело приходили письма с осуждением тех, кто возбудил дело против Поу и пытался добиться для нее уголовного наказания. Впоследствии Майкл Моралес признал, что ни он сам, ни окружной прокурор Джордан не были уверены, что на суде позиция обвинения восторжествует. Рассказал он и о том, что его непосредственный руководитель, грубоватый и мрачный помощник окружного прокурора Фамуларо, не скрывал своего двойственного отношению к делу Анны Поу. «Мы весьма уважительно относились к адвокату обвиняемой и его аргументам и вовсе не собирались во что бы то ни стало добиваться обвинительного приговора для его подзащитной», – заявил Моралес. Он объяснил это тем, что Поу не была обычной уголовницей, обвинявшейся в убийстве. В то же время Моралес пояснил, что, поскольку судья подписал ордер на арест Поу, и к тому же имелось много свидетелей, желавших дать показания по делу, у сотрудников офиса окружного прокурора не было оснований уклоняться от выполнения своих обязанностей.

По мнению Моралеса, он хорошо представлял себе, что именно произошло в Мемориале и что то же самое можно было сказать о присяжных. Иначе какой им был смысл заявлять, что они не нуждаются в дополнительных уликах и готовы принять решение?

Единственное, о чем он жалел как человек, по-настоящему «погрузившийся» в дело Мемориала, – так это о том, что информация, предоставленная большому жюри, не могла быть раскрыта широкой общественности. По мнению Моралеса, слушания в конгрессе дали бы куда больше шансов наконец узнать всю правду о событиях в Мемориале, чем судебный процесс. Но он был совершенно уверен, что открытого обсуждения случившегося в больнице не будет никогда.

* * *

Генеральный прокурор штата Луизиана Чарльз Фоти в тот же день провел пресс-конференцию в Батон-Руж. Его сотрудники раздали собравшимся копии заключений экспертов-криминалистов, в которых говорилось, что пациенты Мемориала не просто умерли, а были убиты.

Фоти подверг присяжных критике за то, что они не учли мнение специалистов и родственников умерших. Несколько дней спустя он опубликовал колонку в «Ю-Эс-Эй тудэй», где, в частности, написал:

Можно спорить о том, подвергалась доктор Поу давлению или нет. Но, даже если это было так, разве это может служить оправданием тех действий, которые ей инкриминировались? Нет, этот аргумент в ее пользу я принять не могу. Какова цена человеческой жизни? Какие обстоятельства оправдывают того, кто ее отнимает? Вот вопросы, которые возникают в связи с делом Мемориала.

Я, со своей стороны, всегда буду на стороне тех, кто ценит человеческую жизнь превыше всего, – и на стороне жертв преступлений.

Неделями позже, уже в сентябре, жюри присяжных в Сент-Фрэнсисвилле, штат Луизиана, оправдало владельцев пансионата для престарелых «Санта-Рита», Сэла и Мейбл Мангано, – по всем тридцати пяти пунктам обвинения в убийстве по неосторожности и по двадцати четырем пунктам обвинения в жестоком обращения с пациентами, которые представил присяжным Фоти. А еще через шесть недель Чарльз Фоти не переизбрался генеральным прокурором штата. Из трех кандидатов он набрал наименьшее число голосов.

Еще до ухода Фоти со своего поста подчиненный ему отдел по борьбе с мошенничеством в сфере «Медикейд» закрыл все дела, касавшиеся предполагаемых нарушений в медицинских учреждениях в период урагана «Катрина» и последующего наводнения. В частности, было прекращено и дело Медицинского центра имени Линди Боггс, где медики бросили на произвол судьбы самых тяжелых пациентов, а также домашних животных и трех своих коллег. Аналогично поступили и с делом против сотрудников больницы «Туро», медперсонал которой принял пациента по имени Одун Аречага за мертвого и оставил его в больнице, где его впоследствии нашли живым. «Привлечение к ответственности маловероятно» – так было сказано в обосновании о закрытии дел в обоих случаях. Федеральные власти также свернули проводившиеся ими расследования по аналогичным делам, ссылаясь на «безрезультатный исход» дел Мемориала и пансионата для престарелых «Санта-Рита».

* * *

На пресс-конференции, состоявшейся в тот день, когда большое жюри присяжных вынесло вердикт по делу Мемориала, один из журналистов спросил у Поу, что она думает о генеральном прокуроре штата. «Что касается мистера Фоти, то бог ему судья, – ответила Анна Поу с видом мученицы, не утратившей великодушия, несмотря на выпавшие на ее долю испытания. – Я молюсь за него каждый день».

Репортеров в конференц-зале отеля собралось много – они хотели услышать, что скажет Анна Поу после почти годового молчания. Члены ее семьи выстроились вдоль стены позади нее. Справа и слева от нее стояли Грег Бойерман, отвечавший за связи с прессой, и адвокат Рик Симмонс.

Поу в костюме светло-кремового цвета была похожа на ангела. Она рассказала, что узнала о вердикте большого жюри, когда находилась дома вместе с мужем Винсом. «Я упала на колени и поблагодарила Господа за то, что он помог мне», – сказала она. Затем Поу со слезами на глазах поблагодарила за поддержку своих родственников и сторонников и выразила надежду, что больше никогда ни один медик не будет безосновательно обвинен слишком рьяными поборниками правосудия.

Однако Поу умолчала о том, что интересовало журналистов больше всего. Она так и не сказала, действительно ли ввела тяжелобольным пациентам большую дозу сильнодействующих лекарств, и если да, то почему. Ее адвокат обосновал позицию своей подзащитной тем, что еще не было завершено рассмотрение нескольких похожих дел. Кроме того, нельзя было исключать, что обвинения в убийстве будут предъявлены снова, и тогда их будет рассматривать другой состав жюри присяжных. Словом, так и осталось неясно, расскажет ли Поу вообще когда-нибудь, как все произошло на самом деле.

Когда репортеры разошлись, Анна Поу позвонила Бренде О’Брайант, чтобы поделиться с ней радостной новостью. Джеймс все еще был жив, но почти все время спал, находясь, судя по всему, практически в бессознательном состоянии. Медики не понимали, почему он до сих пор не умер. Бренда стала называть мужа «биомеханическим человеком».

«Обязательно скажите это ему на ухо и постарайтесь, чтобы он вас понял», – сказала Анна Поу, обращаясь к Бренде О’Брайант. Потом поблагодарила Бренду за то, что они с супругом молились за нее, и завершила разговор словами: «Скажите ему, что и я молюсь за него».

Поу продолжила хирургическую практику и, кроме того, стала популярным лектором по вопросам, касающимся «этических вопросов», которые необходимо принимать во внимание при оказании медицинской помощи в экстремальных ситуациях. Однако в своих лекциях она искажала подлинный ход событий в Мемориале. «Нам позвонили из Агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях и сказали, что в полдень все должны погрузиться на лодки-аэроглиссеры, – сказала она, выступая в качестве главного оратора на конференции с участием примерно тысячи калифорнийских медиков, которые встретили ее продолжительной овацией. – Нам сказали: вывозите из больницы всех, кого можно вывезти, потому что оставаться в Мемориале больше нельзя». За долгие месяцы, пока Райдер и Шафер вели расследование дела Мемориала, никто из опрошенных не упоминал ни о чем подобном. Ничего не говорилось об этом и в публикациях по этой теме, которые продолжали появлялись еще в течение нескольких лет после урагана «Катрина».

Стоя на трибуне и обращаясь к участникам конференции, Анна Поу во всеуслышание заявила, что в Мемориале не было не только водопроводной, но и «чистой» воды, – и это при том, что уже после эвакуации, во время обыска, следователи обнаружили в больнице большой запас бутилированной питьевой воды. Поу попросила участников конференции поставить себя на место тех в Мемориале, кому приходилось решить, кому достанется последняя бутылка воды – медику или пациенту. «Кто должен был ее получить? – вопрошала она. – Кому должна была достаться последняя бутылка питьевой воды?» Между тем такой вопрос в Мемориале никогда не стоял.

«Вертолеты Береговой охраны действительно прибыли, – заявила она, – поздно вечером в четверг». На самом же деле Береговая охрана прислала в больницу вертолеты в четверг рано утром, и этот факт был документально подтвержден пилотами. Об этом прекрасно помнили и сотрудники компании «Лайфкэр», которые, кстати, видели, как Поу готовила лекарства и шприцы, чтобы сделать пациентам уколы. Поу также ни разу не упомянула о том, что вертолеты Береговой охраны прилетали в больницу для проведения эвакуации во вторник днем, в ночь со вторника на среду и в среду утром – несмотря на то что сотрудники Мемориала неоднократно пытались отправить их обратно на том основании, что, по их мнению, вывозить пациентов по воздуху в темноте слишком опасно, а медикам необходим отдых. «И еще я должна отметить одну деталь, о которой прежде не знала: оказывается, вертолеты не могут летать по ночам», – заявила Поу перед многочисленной аудиторией, хотя еще на мероприятии по сбору денег для нее в Хьюстоне один из ее коллег мягко пытался указать ей на ее ошибку.

Возможно, что явные преувеличения, которые Поу допускала, описывая трудности, с которыми пришлось столкнуться сотрудникам Мемориала, не имели такого уж большого значения. Но проблема состояла в том, что, выступая перед медиками по всей стране, она использовала эти истории, а заодно и сам факт своего ареста, чтобы убедить свою аудиторию в необходимости кампании за принятие закона об иммунитете для врачей, который не позволил бы подавать иски против медиков и подвергать их суду за действия, совершенные в чрезвычайных ситуациях. При этом Поу не рассказывала своим слушателям о том, что ее арест был связан с обвинениями в убийстве пациентов, а не с тем, что она разделила пациентов на категории, используя весьма спорную процедуру триажа. Фактически она вообще ни словом не упомянула, что ввела беспомощным пациентам смертельную дозу сильнодействующих препаратов. Выступая перед представителями руководства больниц в Сакраменто, перед чиновниками, разрабатывающими планы действий в чрезвычайных ситуациях, в Чикаго, перед врачами в Техасе или адвокатами в Новом Орлеане, она никак не объясняла принятое ею и ее коллегами решение в четверг, 1 сентября 2005 года, ввести мощные лекарства по меньшей мере девятнадцати тяжелобольным пациентам, которые умерли в то самое время, когда эвакуация людей из Мемориала на вертолетах и лодках была в самом разгаре.

Поу подвергла критике этические рекомендации Американской медицинской ассоциации, согласно которым врачи обязаны оказывать помощь пациентам в условиях чрезвычайных ситуаций, «даже подвергаясь большему риску, чем в обычной обстановке». По словам Поу, «заявления о том, что долг врачей – оказывать больным помощь, звучат красиво, но в реальности подчас представляют собой всего лишь слова, полные романтического пафоса». Выступление в Сакраменто она завершила, поделившись с аудиторией своим мнением о том, как общаться со СМИ в чрезвычайных ситуациях. «Старайтесь ограничивать контакты с журналистами, – сказала она, – но в то же время максимально используйте их в своих интересах».

После того как генеральный прокурор штата Чарльз Фоти предоставил прессе доступ к отчетам экспертов-криминалистов, в медицинских и околомедицинских кругах развернулся новый спор. Многие врачи и представители больничных администраций считали, что документы, подобные тысячестраничным материалам расследования отдела по борьбе с мошенничеством в сфере «Медикейд», не должны предаваться огласке по причине их конфиденциальности и секретности, связанной с заседаниями большого жюри присяжных. «Таймс-Пикаюн» и телеканал Си-эн-эн, со своей стороны, не один год пытались добиться, чтобы власти штата рассекретили те материалы, которые, по их мнению, являлись достоянием общественности. Что касается Анны Поу, то она недвусмысленно высказалась за то, чтобы эти сведения не разглашались. Решение суда первой инстанции, по которому их следовало предать огласке, было оспорено. В итоге вопрос после многочисленных апелляций в 2012 году рассмотрел Верховный суд штата Луизиана. Он поддержал позицию тех, кто выступал за неразглашение сведений, ставших объектом дискуссии. Поэтому они так и не стали достоянием общественности.

В 2009–2010 финансовом году адвокату Анны Поу по ее требованию была выплачена сумма в размере 456 979 долларов 41 цент из бюджета штата Луизиана. Точнее, эти деньги были компенсированы Фонду здравоохранения штата Луизиана и Фонду поддержки Анны Поу.

Иски, поданные против корпорации «Тенет хелскэр» и Мемориального медицинского центра, были объединены в один. (Претензии истцов были связаны с гибелью людей и ущербом их здоровью из-за несовершенства системы электроснабжения больницы, неподготовленности лечебного учреждения к чрезвычайным ситуациям и отсутствия планов эвакуации пациентов.) Процесс рассмотрения коллективного иска дошел до стадии отбора присяжных, но в конце концов вопрос был урегулирован досудебным соглашением, предусматривавшим выплату всем истцам в общей сложности 25 миллионов долларов. Деньги следовало разделить между пациентами, их родственниками, посетителями и другими людьми, оказавшимися в Мемориале во время урагана и наводнения и присоединившимися к коллективному иску, в том числе сотрудниками отделения «Лайфкэр» на седьмом этаже (сотрудники Мемориала из числа участников соглашения были исключены в соответствии с законом штата Луизиана о компенсациях работникам). Чеки участникам коллективного иска были разосланы только в 2013 году – через семь с лишним лет после урагана «Катрина», а само это дело некоторые стали называть «законом о полной занятости для новоорлеанских адвокатов». Многие истцы впоследствии снова обратились в суд, заявив, что компенсация за пережитое ими самими и их близкими была мизерной.

Для получения компенсации участники коллективного иска должны были представить нотариально заверенное заявление, в котором следовало указать, какой именно ущерб им был причинен – физический или моральный. Пострадавшие были разделены на три категории: умершие пациенты, выжившие пациенты и лица, не являвшиеся пациентами. С каждым новым участником иска размер выплат, приходившихся на долю каждого, сокращался.

Анна Поу, хоть и числилась в штате Университета штата Луизиана, решила тоже потребовать компенсацию. В соответствии с формулой соглашения она получила право на сумму в размере 2090 долларов 37 центов за каждый день пребывания в Мемориале в период урагана и наводнения.

* * *

Решение большого жюри присяжных по делу Мемориала вызвало неожиданный прилив оптимизма у людей, которые, казалось бы, не имели к нему прямого отношения. Так, оно явно обрадовало некоторых медсестер «Лайфкэр», решивших, что, если Поу признали невиновной в убийствах, значит, они не сделали ничего плохого, доверив ей судьбы своих пациентов.

Джине Избелл позвонила ее знакомая, вместе с которой она когда-то училась на курсах медсестер. Джина в этот момент находилась на работе вместе с еще одной бывшей медсестрой «Лайфкэр». Услышав об оправдании Поу, женщины закричали и запрыгали от радости.

Избелл носила на шее цепочку с кулоном в виде воронки – символом урагана. Ей все еще снились в кошмарных снах лица пациентов, находившихся в ее отделении во время разгула стихии. Она до сих пор испытывала возмущение и горечь – не по отношению к Поу, а из-за того, что помощь пришла слишком поздно. Джине Избелл казалось, что после урагана она стала другим человеком, что пережитое ею тяжелое потрясение изменило ее навсегда.

Иногда ее немного утешали и приободряли мысли о ее последних часах в Мемориале, которые она провела на вертолетной площадке. Избелл вспоминала, как восьмидесятисемилетняя бабушка доктора Роя Кулотты взяла ее за руку и сказала: «Если завтра я буду жива, то это благодаря вам».

Джина Избелл старалась заставить себя думать, что она и ее коллеги из «Лайфкэр», как и медики Мемориала, сделали для пациентов все, что могли. И что, если будет нужно, она снова выполнит свою работу во время урагана. Ведь она была медиком и давала клятву помогать людям.

* * *

Кэти Грин продолжала верить в справедливость. Ничто не могло поколебать убежденность медсестры реанимационного отделения в невиновности ее коллег, против которых возбудили уголовное дело. Она по-прежнему гордилась Баптистской больницей и высоким профессионализмом ее врачей и медсестер. Решение большого жюри присяжных по делу Анны Поу обрадовало Кэти, но ей этого было мало. Ей хотелось сделать так, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что медработники никогда и ни при каких обстоятельствах не причинят вреда пациентам. А генеральный прокурор штата Фоти, по ее мнению, посеял подобные сомнения в умах людей.

Медработников Мемориала подвергли критике за то, что они якобы пытались выступить в роли Бога. Но Кэти Грин знала, что пациенты отделения реанимации каждый день просят врачей помочь им умереть. Она не считала, что тяжелобольных следует подвергать эвтаназии, но не видела никакого смысла в том, чтобы люди мучились перед смертью только потому, что им не дали обезболивающих или успокоительных препаратов. Врачи реанимационного отделения Мемориала, такие как Эвин Кук, охотно оформляли рецепты и назначали пациентам целый арсенал соответствующих лекарств, что давало медсестрам значительную свободу действий. В больнице это считалось обычным делом, и Кэти Грин быстро привыкла к подобной практике. Отчасти этому поспособствовало то, что в самом начале своей медицинской карьеры она своими глазами видела пациентку, которая умирала долго и мучительно – ее агония продолжалась несколько часов. Когда Мемориал после наводнения надолго закрыли, Грин пришлось работать в других лечебных учреждениях, и она заметила, что там существовал совершенно иной подход. Пациентам давали обезболивающие и успокоительные препараты намного реже и в гораздо меньших дозах.

Кэти Грин тяжело было видеть, как люди с агональным дыханием боролись за каждый глоток воздуха. Когда один молодой врач заверил ее, что в таком состоянии больные не испытывают страданий, Кэти предложила ему самому попробовать так подышать и проверить, каковы будут при этом его ощущения. Между тем доктор всего лишь пытался объяснить, что при агональном дыхании мозговая активность у пациентов слишком низкая для того, чтобы они могли ощущать боль и дискомфорт. Грин, однако, решила, что молодые, неопытные врачи и медсестры просто не понимают, о чем говорят.

Грин и сама не хотела бы умирать долго и мучительно. Кэти даже предупредила свою дочь, чтобы та, если до этого дойдет, «просто отвезла ее в Голландию».

Что же все-таки было не так с темой смерти в Соединенных Штатах? Почему американцы так часто оказывались не готовыми к ней? Кэти Грин, работая в реанимации, то и дело сталкивалась с подобными ситуациями. Люди очень часто просто не хотели говорить о смерти с умирающими, а также находиться рядом с близкими родственниками, когда те вот-вот должны были расстаться с жизнью.

Кэти нередко размышляла о том, почему люди отмечают любое важное событие в своей жизни, кроме смерти. Все хотят видеть, как рождается новая жизнь. Но ведь на одного рождающегося, как правило, приходится один умирающий, рассуждала Кэти. Значит, людям нужно учиться говорить своим близким «прощай», давать им возможность уйти из жизни с достоинством. Обсуждая эту тему с другими, Кэти спрашивала: «Если ваш самый близкий и любимый человек решит на весельной лодке отправиться в Китай, разве вы не придете на пристань, чтобы проводить его?»

Однажды Кэти сама попала в реанимацию, где ее подключили к аппарату ИВЛ. Поэтому она очень хорошо знала, насколько важно для пациента, чтобы ухаживающая за ним медсестра обладала необходимой квалификацией и была внимательной и заботливой. Но ей очень не нравилось, когда она сама и ее коллеги с помощью сильнодействующих препаратов и специальной аппаратуры много месяцев поддерживали едва теплившуюся в пациентах жизнь, заставляя их страдать. Кэти была уверена: люди, которых помещали в реанимацию и подключали к аппаратуре жизнеобеспечения, не думали, что такое с ними случится. Ей казалось, что большинство ее больных не хотели, чтобы их жизнь поддерживали с помощью высокотехнологичных устройств, хотя родственники на этом настаивали. Смерть, по ее мнению, не всегда следует считать врагом, особенно когда речь идет о пожилых людях. Необходимо учитывать и как подключение к аппарату ИВЛ влияет на качество жизни. Теперь, когда бой за одну из коллег был выигран, Кэти Грин знала, за что будет сражаться дальше.

«Мы так боимся эвтаназии, – часто говорила она. – Это запретное слово в медицине, что-то сродни «линчеванию». Кэти Грин хотелось, чтобы эта ситуация изменилась.

* * *

Фрэнк Миньярд позднее скажет, что почувствовал себя в какой то мере преданным и ему было немного обидно. В конце концов, он не так часто высказывал мнение, что причиной смерти пациента стало убийство, – а присяжные большого жюри вынесли вердикт о невиновности подсудимой. Это решение, по мнению Миньярда, было вызвано тем, что генеральный прокурор штата Фоти проявил демонстративно жесткое отношение к обвиняемой, а также влиянием на судебный процесс средств массовой информации. Удивительно, но он, казалось, забыл о своих собственных попавших в прессу высказываниях.

Миньярд считал, что дело Мемориала будет возобновлено – возможно, на федеральном уровне. Он не верил, что эта история закончилась. По его мнению, о ней забыли лишь на время – но она обязательно прогремит снова.

* * *

Эксперту-криминалисту Сирилу Вехту было безразлично, понесет Анна Поу наказание или нет. Все, что его волновало, – это истина и те выводы, которые можно было сделать, основываясь на ней. Ради всего святого, думал он, Мемориал все же находился не на поле боя, и на его территории не рвались снаряды противника. Дело происходило в Новом Орлеане, спасательная операция проводилась с применением вертолетов и лодок. Как сотрудники Мемориала могли говорить, что у них не было возможности перенести вниз пациентов, находившихся на седьмом этаже? Неужели, если бы больным предложили спустить их с седьмого этажа через окно, даже если бы это было связано с риском и какими-то неудобствами, кто-то из них предпочел бы этому безболезненную смерть? Вехт считал, что случившееся сослужило плохую службу всей медицине, потому что дело Мемориала замяли, а представители медицинского сообщества отреагировали на обвинения эмоционально, хоть и не знали, что произошло на самом деле. Пока вывод, который многие сделали из дела Мемориала, был таким: в случае чрезвычайной ситуации в больнице все решают врачи. Если медик пожелает ввести пациенту смертельную дозу морфия и верседа, никто не сможет ему помешать. «Хотим ли мы, чтобы молодые врачи извлекли из случившегося именно такой урок? – спрашивал Вехт. И сам же отвечал: – Черт побери, это прецедент, и очень опасный прецедент».

* * *

Артура Каплана, эксперта в области медицинской этики, беспокоило, что дело Мемориала так и останется «неурегулированной моральной проблемой». Специалисты по биоэтике, как правило, люди не робкого десятка, отнюдь не напоминающие растение под названием «мимоза стыдливая», не решились открыто высказаться об этом случае. Возможно, некоторые из них думали, что в Америке существует практика подпольной эвтаназии и помощи в совершении самоубийства, но, так или иначе, никто не пожелал пролить свет на эту тему. Многие эксперты считали, что условия в Мемориале в те дни были настолько ужасными, что какая-либо моральная оценка действий персонала была невозможна.

Каплан, однако, придерживался иного мнения. «Почему нет?» – раз за разом спрашивал он. Но ему так и не удалось получить убедительного ответа на этот вопрос.

* * *

Вирджиния Райдер и Артур «Буч» Шафер не считали, что в деле Мемориала восторжествовала справедливость. При этом, по их мнению, справедливость не обязательно подразумевала уголовное наказание – было бы достаточно, если бы в ходе судебного процесса общественность узнала правду о событиях в больнице.

Поу, Будо и Ландри представляли тех, кому больные доверяют свою жизнь и здоровье. Поэтому Шафер и Райдер считали, что было чрезвычайно важно, чтобы люди узнали, как медики могут вести себя в сложных ситуациях; чтобы все поняли: если человек является профессиональным врачом или медсестрой, это не означает, что он не может действовать вопреки интересам пациентов – под влиянием инстинкта самосохранения или же просто потеряв голову.

События в Мемориале полностью изменили отношение Райдер ко всему окружающему миру, за исключением разве что детей. Случившееся в больнице заставило ее изложить в специальном документе свои предпочтения относительно ухода из жизни. Например, она особо оговорила, что ее можно будет отключить от аппаратуры жизнеобеспечения только в случае, если на это дадут согласие двое врачей и медсестра, которых он укажет в качестве своих доверенных лиц; что она хочет, чтобы ей вводили обезболивающие препараты, однако лишь в дозах, необходимых для снятия боли, но при этом неспособных ее убить. По мнению Райдер, общественность должна была узнать все о том, что происходило в Мемориале, – чтобы люди могли извлечь из этой истории уроки и при желании иметь возможность заранее отдать такие же распоряжения.

А главное – жертвы заслуживали того, чтобы о них рассказали. Что касается отношения Райдер к Поу, то оно немного смягчилось после того, как та сделала одному из ее родственников, страдающему онкологическим заболеванием, операцию, которая продолжалась целый день. Возможно, тем самым Бог показал Райдер, что не следует судить о людях слишком поспешно.

Шафер прекрасно понимал, какие чувства испытывает Райдер в связи с исходом дела Мемориала, но сам воспринял его гораздо спокойнее. Он знал, что именно произошло в больнице на самом деле, а добиваться того, чтобы об этом узнали другие, было не его заботой. Как представитель стороны обвинения, он понимал, что не всех, кто предстает перед судом, признают виновными, и нельзя всю жизнь переживать по этому поводу.

Через несколько лет, когда Шафера положили в небольшую загородную больницу в связи с подозрением на легочную инфекцию, в его палату вошел не кто-нибудь, а доктор Эвин Кук собственной персоной. Лежа на кровати, Шафер, которому поставили капельницу и подключили кардиомонитор, чувствовал себя совершенно беспомощным. Он невольно подумал об иронии судьбы, по которой его жизнь оказалась в руках Кука. К большому облегчению Шафера, Кук, похоже, его не узнал: в тот день, когда Райдер вручала доктору повестку, Шафер сидел в машине у его дома. В захолустной больнице Кук показался весьма любезным и приятным человеком с отличным чувством юмора – словом, парнем что надо. К тому же он сообщил Шаферу, что с ним не произошло ничего страшного, а вскоре тот поправился.

Шафер был уверен, что небольшая, располагающая ограниченными ресурсами команда сотрудников Агентства по борьбе со злоупотреблениями в сфере медицины сделала все возможное, и гордился своими сотрудниками. Они работали честно, и им нечего было стыдиться, что бы там ни говорили. Они были хорошими профессионалами и доказали это. И он никогда этого не забудет.

* * *

После того как большое жюри огласило вердикт, Анджела Макманус проплакала весь день. Она обзвонила всех родственников и сообщила им о результатах заседания присяжных. «И что теперь?» – спрашивали они. У Анджелы не было ответа на этот вопрос. Она очень переживала из-за того, что присяжные не пригласили ее дать показания. Анджела по-прежнему считала Анну Поу убийцей своей матери.

* * *

У Кэтрин Нельсон, дочери Илэйн Нельсон, решение присяжных не вызвало гнева. Она не хотела, чтобы Анну Поу обязательно посадили в тюрьму, но считала, что ее должны были лишить лицензии медика. Ведь она, как и медсестры, нарушила клятву помогать пациентам и не причинять им вреда. Что могло помешать им снова совершить то, что они уже совершили?

В Иране и Афганистане шла война, но американские солдаты и офицеры ни в какой ситуации не бросали своих тяжелораненых и убитых товарищей. А дома, в Соединенных Штатах, больных людей оставили на произвол судьбы или попросту убили.

Брат Кэтрин Крейг добивался торжества справедливости в рамках гражданского иска.

* * *

Кэрри Эверетт тоже хотела справедливости. По ее мнению, Анна Поу должна была ответить за свои действия. Хотя муж Кэрри, Эмметт, давно утратил способность ходить и контролировать свой мочевой пузырь и ей приходилось постоянно за ним ухаживать, ей хотелось бы, чтобы он был с ней – пусть даже пришлось бы то и дело мыть его и менять ему подгузники. Ей нравилось разговаривать с ним, обмениваться шутками, даже иногда спорить и ругаться – словом, ей его не хватало.

Кэрри не могла понять, почему ее мужа лишили жизни. Она не знала точно, что произошло в больнице, и переживала, что в критический момент ее не оказалось рядом, чтобы остановить Анну Поу, сказать ей: «Не делайте этого». Если бы она была там, а не с детьми и внуками в заблокированном наводнением доме в девятом районе Нового Орлеана, Поу – Кэрри была уверена в этом – не вошла бы в палату ее мужа в критический момент. А значит, то, что случилось, не случилось бы, и ее муж Эмметт был бы сейчас с ней.

* * *

Родни Скотту, тому самому пациенту, которого Эвин Кук в какой-то момент принял за мертвого, все же удалось добраться до дома. Ему пришлось многое пережить. Поскольку он весил более 300 фунтов, его было решено эвакуировать одним из последних. Родни было страшно, жарко, он постоянно испытывал дискомфорт, а в вертолете сильно ударился головой. Целых двое суток он, одетый только в перепачканный экскрементами легкий хлопчатобумажный халат, страдая от боли, провел в аэропорту Нового Орлеана. Все это не обошлось без последствий: когда Родни госпитализировали в следующий раз, он отказался снимать свою одежду. Но, так или иначе, несмотря на болезни, не позволявшие ему вести активный образ жизни, и на то, что другим людям он казался беспомощным калекой, он был рад, что ему удалось выжить и воссоединиться с семьей.

Родни казалось, что люди должны извлечь из всего, что произошло в Мемориале, один простой урок: «Всякий раз, когда ты можешь спасти чью-то жизнь, делай это». Родни Скотт был уверен: если удалось вывезти из больницы его, значит, можно было вывезти и всех остальных. То, что случилось, не должно было случиться. Он любил повторять: «Все можно сделать – было бы желание». По его убеждению, для спасения людей нужно было использовать все возможности.

Когда Родни был моложе, он работал медбратом. Он не был уверен, что врачи и медсестры Мемориала в самом деле подвергли тяжелых больных эвтаназии. Но, размышляя о такой возможности, никак не мог себе представить, о чем они думали, решая, кому жить, а кому умереть. «Как можно говорить, что эвтаназия лучше эвакуации? – возмущался Родни. – Раз человек подавал признаки жизни, значит, его нужно было вывезти… всех нужно было вывезти. А уж кому суждено выжить, а кому нет – решать Господу».

* * *

Отец Джон Марси, больничный священник, будучи человеком предусмотрительным и осторожным, рассказал всем, кому мог, что не присутствовал при проведении эвтаназии – если таковая вообще имела место. Еще он часто повторял, что не является специалистом по биоэтике, но считает, что врачи, вынужденные принимать тяжелые решения, должны исходить из интересов пациентов и их родственников, а не своих собственных. Так или иначе, отец Марси верил, что медики Мемориала сделали для больных все, что было в их силах. И еще он верил, что Бог милостив и прощает людям их грехи.

* * *

Доктор Брайант Кинг продолжал жить вдали от Нового Орлеана, отклоняя просьбы телеканала Си-эн-эн об интервью из соображений безопасности. Один друг предупредил его, что богатые люди, пытавшиеся его дискредитировать, вполне способны заставить его замолчать и просто-напросто избавиться от него. «Ничего не говори, – посоветовал Кингу приятель. – А лучше всего тебе куда-нибудь уехать и сидеть там тише воды и ниже травы. Не высовывайся, если не хочешь, чтобы на тебя открыли охоту».

Кинг во время стихийного бедствия почти все время находился рядом с Поу. Это он дал указание прекратить уход за пациентами на втором этаже. Он считал, что Анна Поу безупречно выполняла свои обязанности. Однако позже он недоумевал, как человек, с которым у него были такие прекрасные, сердечные отношения, мог так легко поддаться чьим-то уговорам и совершить столь ужасный поступок. Любой врач, как бы он ни устал, в ответ на предложение ввести тяжелобольным людям смертельную дозу сильнодействующих препаратов должен был ответить: «Вы что, шутите? Нет, это недопустимо». Кинг много размышлял над тем, что могли сказать Анне Поу и другим медикам, чтобы убедить их умертвить пациентов. «Мы понимаем, что в обычной практике это не принято, но сейчас мы все же это сделаем, а потом притворимся, что ничего не было». Так, что ли? Нет, в это невозможно было поверить. И еще у Брайанта Кинга не укладывалось в голове то, что Анне Поу позволили продолжать работу в качестве практикующего врача.

* * *

Доктор Хорас Бальц покачал головой, услышав заявления Анны Поу на пресс-конференции. Он все еще глубоко переживал из-за эвтаназии, считая ее глубоко неэтичной и ничем не оправданной. Мысли о случившемся не давали ему покоя. Он чувствовал, что поступок Поу подорвал доверие людей к представителям медицины, являвшееся одним из краеугольных камней общества. И позиция медиков, которые всячески защищали и оправдывали Поу, лишь усиливала эту разрушительную тенденцию.

Поу благодарна Богу за то, что не оказалась в тюрьме? Бальц предпочел бы услышать, что она молит Бога о прощении за то, что нарушила заповедь «не убий».

После урагана «Катрина» британский таблоид «Мейл-он-санди» сообщал о женщине-враче, которая сделала то же самое, что Анна Поу. Издание процитировало ее, не называя имени. В ее словах было больше раскаяния, чем в словах Анны Поу:

Я не знала, правильно ли поступаю. Но у меня не было времени на размышления. Я должна была принимать решения быстро, причем под давлением обстоятельств, в крайне тяжелой и сложной обстановке. Поэтому я сделала то, что в тот момент казалось правильным. Я ввела морфий тем пациентам, которые агонизировали и должны были вскоре умереть, – чтобы избавить их от мучений. Если первоначальной дозы не хватало, я делала еще один укол. А ночью я молилась, чтобы Бог простил меня.

* * *

«У кого-нибудь из вас есть ощущение, что вы совершаете ошибку?» – с таким вопросом перед самым голосованием в июле 2007 года один из присяжных обратился к другим членам большого жюри. О сомнениях не сказал никто. Медсестры Мемориала, давая показания перед большим жюри присяжных, были очень грустными и не раз принимались плакать. Фрэнк Миньярд запомнил задавшего вопрос заседателя, пожилого мужчину, как «умного и проницательного человека», чья позиция отличалась от позиции привлеченных Миньярдом эспертов.

Присяжный, о котором идет речь, никак не мог понять, находились ли в больнице в четверг, 1 сентября 2005 года, медики компании «Лайфкэр», а также присутствовали ли они при введении их пациентам сильнодействующих препаратов. Два представителя руководства отделения «Лайфкэр» – заместитель администратора Диана Робишо и старшая медсестра Тереза Мендес – были приглашены для дачи показаний лишь на последнее заседание большого жюри. Представитель обвинения, задавая им вопросы, не слишком вдавался в подробности. Мендес рассказала, как Поу поднялась на седьмой этаж, в отделение «Лайфкэр», сказала, что берет на себя всю ответственность за пациентов, и сообщила, что им будет введена смертельная доза сильнодействующих препаратов. Что было дальше, ни Мендес, ни Робишо не знали, потому что отправились оповещать сотрудников о том, что им следует немедленно покинуть седьмой этаж.

Свидетель того, как именно все происходило, конечно же, имелся. Это была Кристи Джонсон, которая стояла у кроватей пациентов, когда Поу и медсестры делали им уколы. Два человека, близких к Кристи Джонсон, впоследствии утверждали, что она должна была дать показания большому жюри в тот же день, что и ее коллеги, только позже – из-за графика смен. Однако сторона обвинения ее так и не вызвала.

По мнению того самого проницательного присяжного, вынести обвинительный вердикт жюри помешало то, что не нашлось ни одного свидетеля, который заявил бы, что лично, своими глазами видел, как Анна Поу вводила пациентам сильнодействующие препараты. Таким образом, веских оснований связать Поу с гибелью пациентов у членов жюри не оказалось.

Запомнившийся Миньярду присяжный был большим поклонником документального телесериала «Вскрытие», которое вел эксперт-криминалист, патологоанатом Майкл Бейден. В произошедшем в Мемориале его поразило, что так много пациентов больницы еще утром 1 сентября 2005 года были живы, а к полудню уже умерли. И еще у него не выходил из головы Эмметт Эверетт. Присяжный очень живо представлял себе, как утром того рокового дня Эверетт завтракал и игриво интересовался у медсестер, что будет дальше и когда же он будет танцевать с ними рок-н-ролл. Заседатель был уверен в справедливости заключений тех экспертов, которые пришли к выводу, что целую группу пациентов Мемориала убили.

Присяжный не сомневался в том, что на пятый день разгула стихии в Мемориале было совершено преступление. И искренне считал, что и остальные члены жюри придерживаются того же мнения.

Эпилог

Двадцать девятого августа 2012 года, за несколько часов до того, как на Новый Орлеан, согласно прогнозам, должен был обрушиться ураган «Айзек», я открыла деревянную дверь со вставкой из витражного стекла и вошла в небольшую часовню. Именно здесь семь лет назад читали заупокойную молитву над телами мужчин и женщин, которые умерли в душных и темных помещениях больницы, окруженной со всех сторон водой и из-за стихии оставшейся без электричества.

Идя по коридорам здания, которое теперь называлось Баптистской больницей и принадлежало корпорации «Окснер», я искала кого-то, кого можно было бы расспросить о том, какие меры были предприняты для подготовки к новому урагану. Услышав голоса, я направилась в ту сторону, откуда они доносились, и оказалась рядом с одной из палат. Дверь в нее была открыта. Я заглянула внутрь. В палате горел свет. Рядом с высоким штативом для капельниц стоял столик на колесиках. На нем я увидела металлический поднос с остатками еды. На кровати валялись скомканные простыни. Однако людей в палате не оказалось – звук голосов шел из включенного телевизора.

Я увидела тот самый переход между зданиями, по которому когда-то, отвечая на экстренные вызовы, туда-сюда сновала Карен Уинн. Именно из него Анна Поу позвонила своим близким родственникам незадолго до того, как пролетела на вертолете над его шаткими стенами с выбитыми стеклами. На другой стороне был корпус, где прежде располагалось хирургическое отделение. Теперь в нем находилось отделение реанимации. Где-то там медсестры Шери Ландри и Лори Будо снова ухаживали за пациентами – на стенде, где были вывешены фотографии персонала, я видела их улыбающиеся лица.

В реанимационном отделении ярко горел свет и были включены все мониторы. Но людей там не было – только призраки. Каждые несколько секунд слышался резкий сигнал какого-нибудь аппарата, который таким образом извещал о том, что прекращает работу. Здание поскрипывало под напором шквалистого ветра, который ясно говорил о приближении урагана. Больные в палатах отсутствовали, медсестер тоже нигде не было видно: всех, кто находился в больнице, эвакуировали еще до того, как стихия нанесла свой удар. Резервные источники электропитания и включающие их автоматы все еще располагалаись в подвале, но по крайней мере один из уроков, преподанных ураганом «Катрина», был усвоен.

* * *

Но неужели его усвоили только в Новом Орлеане? Два месяца спустя, вечером в понедельник, 29 октября, я своими глазами видела, как на совещание врачей в командном центре корпорации «Северный берег – Еврейский медицинский центр Лонг-Айленда» ворвался один из его руководителей. Потолочные панели дрожали от сильнейшего ветра, а на экранах телевизоров можно было увидеть, как над Нью-Йорком бушует ураган «Сэнди».

«Только что звонили из Нью-Йоркского университета, – сообщил он. – Они хотят провести эвакуацию. Я не знаю, как им можно помочь прямо сейчас. У них там, похоже, паника». Выяснилось, что руководство Медицинского центра Лангона при Нью-Йоркском университете просит немедленно, несмотря на ураган, прислать машины «Скорой помощи», чтобы вывезти четырех младенцев, находящихся в отделении реанимации для новорожденных.

Как и мэр Нового Орлеана Рэй Нэджин незадолго до урагана «Катрина», мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг исключил из объектов, на которые распространялся его приказ о немедленной эвакуации, больницы, расположенные в так называемой «зоне А», то есть в низинной местности. Он принял это решение, хотя представителям системы здравоохранения города и штата было прекрасно известно: если на побережье обрушится вызванная ураганом приливная волна, резервные генераторы могут не выдержать. И вот теперь, после всех тех ужасов, которые произошли в 2005 году во время стихийного бедствия в Новом Орлеане, еще одно крупное лечебное учреждение, но на этот раз в самом большом городе Америки, осталось без электричества. И его медперсоналу в этой отчаянной ситуации приходилось бороться за жизни пациентов, находившихся в критическом состоянии. Члену руководства Еврейского медицинского центра Лонг-Айленда и без того было о чем беспокоиться: под его началом находилось несколько десятков больниц, шестнадцать из которых располагались на территории Нью-Йорка, в том числе на Лонг-Айленде. Еще через несколько минут кто-то из его подчиненных получил тревожную информацию о ситуации в одной из них – муниципальной больнице в Бэй-Шор.

«В районе, где находится больница «Саут-Сайд», уровень воды продолжает подниматься, – сказал сотрудник службы безопасности. – До наивысшей точки прилива еще добрый час». Несколькими часами ранее руководство корпорации связалось по телефону с больницей «Саут-Сайд» и Университетской больницей Статен-Айленда, чтобы выяснить, что там намерены делать, если резервные системы электроснабжения вдруг откажут и прекратится подача энергии.

Члены руководства столпились у микрофона громкой связи. «Весьма велика вероятность того, что так и будет», – предупредил представитель администрации Университетской больницы Статен-Айленда. Он пояснил, что часть оборудования системы электроснабжения расположена ниже уровня моря, а потому в случае наводнения использовать ее будет невозможно.

Врачи стали составлять список приоритетов. На доске появились надписи: «установить четкие алгоритмы управления медучреждениями», «провести триаж».

Я пришла на совещание в качестве журналиста, чтобы понять, насколько система принятия решений и характер действий руководителей медицинских организаций изменились со времен урагана «Катрина». Откровенно говоря, я наблюдала за происходящим с отчаянием. С одной стороны, некоммерческая головная организация корпорации имела высокоэффективный командный центр и предлагала целую систему хорошо продуманных опережающих защитных мер в качестве помощи не только своим, но и другим больницам региона. В этом все очень сильно отличалось в лучшую сторону от того, что в свое время могли предложить корпорации «Тенет» и «Лайфкэр». Но (и это можно показаться невероятным), как и накануне урагана «Катрина», некоторые представители больничных администраций заявили, что не думали о том, как будут действовать в случае стихийного бедствия и что, например, станут делать, если выйдет из строя не только основная, но и резервная система электроснабжения. И так было не только в Нью-Йорке, но и во многих других местах, где я побывала, чтобы выяснить, как обстоят дела и изменилось ли что-нибудь после «Катрины». Критические ситуации обнажают и обостряют все имеющиеся, но до поры незаметные проблемы, и это касается не только медицинских учреждений, но и любых других. Они дают возможность увидеть самые уязвимые места. Благодаря таким ситуациям мы приобретаем ценнейший опыт, узнавая, что действительно важно и является вопросом жизни и смерти, а что второстепенно, и избавляемся от своих заблуждений.

К счастью, прежде чем прилив дошел до высшей точки, рабочие успели построить в нужных местах временные дамбы из мешков с песком и с помощью насосов убрать излишки воды. Благодаря этому две больницы, расположенные на северном побережье Лонг-Айленда, избежали затопления резервных генераторов и всех тех плачевных последствий, которые неизбежно стали бы его результатом. Однако в то же самое время в дюжине миль от них, на Манхэттене, в одной из старейших государственных больниц страны возник кризис, связанный с медицинской сортировкой пациентов, – возможно, даже более острый, чем когда-то в Мемориале. Доктора Лауру Эванс, заведующую отделением неотложной помощи Больничного центра Белвью, вызвали на срочное совещание в командный центр. Оказалось, что, по прогнозам специалистов, на район, в котором находилось упомянутое лечебное учреждение, должна была обрушиться огромная волна, целая стена воды, нагнанная на Ист-Ривер ураганом «Сэнди». Доктору Эванс объяснили, что в результате наводнения выйдут из строя системы, подающие в больницу кислород и вакуум, а также топливо для резервных электрогенераторов из огромных подземных хранилищ. В случае же выхода из строя топливных насосов, сообщили специалисты, работа резервной системы электроснабжения продлится, пока не закончится горючее в небольших баках электрогенераторов, находившихся на тринадцатом этаже лечебного учреждения. Если городская система электроснабжения выйдет из строя, топлива хватит лишь на два часа.

Жизнь почти всех пятидесяти шести пациентов в отделении неотложной помощи, которым руководила доктор Эванс, зависела от аппаратуры, которая работала на электричестве. Многие были подключены к устройствам жизнеобеспечения или капельницам, через которые им вводились лекарства, регулирующие кровяное давление и частоту сердечных сокращений. Некоторым даже были установлены внутриаортальные баллонные помпы, обеспечивавшие нормальную циркуляцию крови.

Узнав о том, что могло случиться в ближайшие часы, доктор Эванс пришла в ужас. Но у сотрудников командного центра были и кое-какие хорошие новости. По их мнению, генератор соседнего с больницей здания, который обеспечивался горючим с помощью отдельного, гораздо лучше защищенного топливного насоса, должен был продолжить работу даже во время наводнения. Им можно было воспользоваться, что позволило бы запитать шесть розеток в реанимационном отделении. Участники совещания устремили взгляды на доктора Эванс. Кого из тяжелобольных пациентов следовало подключить к этим шести бесценным розеткам?

«Лаура, – сказал кто-то из представителей руководства больницы, – нам нужен список».

* * *

Пятьдесят шесть пациентов – и всего шесть розеток. Кого выбрать, как принять решение? Впрочем, Лаура Эванс располагала кое-какой информацией, которой у врачей Мемориала в свое время не было. В 2008 году, вспоминая историю ареста трех представителей медперсонала Мемориального медицинского центра в Новом Орлеане, нью-йоркская пресса выразила опасения, что внезапная вспышка гриппа может снова заставить медиков делить пациентов на категории. Тогда власти Нью-Йорка опубликовали инструкцию по распределению аппаратов ИВЛ. Эксперты в области медицины катастроф, биоэтики и государственной политики разработали принципы, которые должны были вступить в силу в случае, если Соединенные Штаты когда-нибудь столкнутся с глобальным бедствием, по масштабу сравнимым с пандемией «испанки» в 1918 году. Количество заразившихся тогда составило примерно четверть населения планеты. Больницы всего мира были переполнены, а число умерших оценили в 50 миллионов человек – «испанка» оказалась самым смертоносным заболеванием за всю современную историю.

В свое время чиновники министерств здравоохранения отдельных штатов проводили учения по ограничению распространения так называемого «птичьего гриппа» H5N1 – еще одного опасного заболевания с довольно высоким уровнем летальных исходов, зафиксированного в разных странах мира. Ученые выразили опасение, что вирус может мутировать и резко ускорить распространение среди людей. Так что еще тогда возник вопрос, смогут ли нью-йоркские больницы эффективно функционировать в ситуациях, когда появится необходимость в массовом применении специальной техники жизнеобеспечения, такой, в частности, как аппараты искусственной вентиляции легких.

«Лечебные учреждения постоянно испытывали дефицит аппаратов ИВЛ, – заявила тогда доктор Тиа Пауэлл, в то время занимавшая должность главы специальной комиссии штата Нью-Йорк по обеспечению безопасности и правопорядка в условиях чрезвычайных ситуаций. – И сразу поняли, что это – самое худшее, что только можно себе представить. Что же нам теперь делать?»

Первым делом эксперты озвучили рекомендацию, согласно которой медикам следовало экономить имеющиеся резервы специальной аппаратуры – например, за счет отмены плановых хирургических операций в условиях пандемии. Нью-Йорк также дополнительно закупил крупные партии аппаратов ИВЛ и разместил их на складах. Их должно было хватить на случай эпидемии или даже пандемии – но, конечно, не таких масштабов, как пандемия «испанки» 1918 года.

Власти понимали, что двух упомянутых мер окажется явно недостаточно, если события будут развиваться по наихудшему сценарию. Аппараты искусственной вентиляции легких были дорогими, для их эффективного использования требовался специально обученный персонал. К тому же для их работы нужен кислород, подача которого в чрезвычайной ситуации могла быть ограничена. Поэтому был предусмотрен особый порядок их использования. Цель его состояла в том, чтобы спасти как можно больше пациентов, не нарушая действующих этических принципов. Порядок этот, однако, предусматривал отступление от обычных стандартов оказания медицинской помощи, главный смысл которых состоит в том, чтобы делать максимум возможного для спасения жизни каждого больного в отдельности. Предполагалось, что заблаговременная разработка особых стандартов работы медиков в экстремальных условиях позволит избежать ситуаций, когда врачам придется придумывать эти стандарты на ходу и принимать очень сложные и тяжелые решения в жестких условиях уже начавшегося кризиса – как это были вынуждены делать медики Мемориала во время и после урагана «Катрина».

Предположения нью-йоркской специальной комиссии частично основывались на идеях, высказанных в 2006 году медиками канадской провинции Онтарио в условиях пандемии острого респираторного синдрома, известного также как атипичная пневмония. Канадцы в разработанной ими методике использовали специальный прибор, применяемый для так называемой «динамической оценки органной недостаточности» пациентов (сокращенно – ДООН). С его помощью они определяли, кого из больных в случае чрезвычайной ситуации имело смысл помещать в реанимацию, а кого – нет.

Аппараты ДООН не были предназначены для оценки состояния здоровья и шансов на выживание детей, но эксперты согласились с предложенной методикой, поскольку достойной альтернативы ей не было.

Принятый властями штата Нью-Йорк протокол ограничивает применение аппаратов ИВЛ для оказания помощи тяжелобольным пациентам с наиболее неблагоприятными показателями в условиях острой нехватки такой техники. Медики также должны воздерживаться от подключения к аппаратам ИВЛ пациентов с серьезными хроническим заболеваниями – в частности, с почечной недостаточностью, тяжелой онкологией с негативным прогнозом, а также с «тяжелыми, необратимыми неврологическими заболеваниями, предполагающими высокую вероятность летального исхода».

При разработке общих рекомендаций на случай стихийных бедствий и катастроф эксперты пошли еще дальше. Их план предусматривает, что пациентов, которые не показывают положительной динамики в начальный период лечения, отключают от аппаратов ИВЛ независимо от того, дали на это согласие их родственники или нет. Власти штата Нью-Йорк занялись поиском юридических обоснований для приостановки действия закона, запрещающего врачам отключать больных от аппаратуры жизнеобеспечения без согласия самих пациентов или их законных представителей.

«Вы можете согласиться на принятие какой-то нормы, которая сегодня не применяется, а завтра, когда ситуация резко изменится, начнет применяться на каждом шагу», – заявила по этому поводу доктор Пауэлл.

Она, безусловно, была права в том, что стандарты, рассчитанные на использование в особых ситуациях, в любой момент могли превратиться в руководство к действию. Некоторые штаты, в частности Колорадо, наделили губернаторов полномочиями в чрезвычайных ситуациях давать право врачам больниц отказывать пациентам в приеме и ограждать медиков от юридической ответственности, если они в силу обстоятельств будут вынуждены ограничить медицинскую помощь больным, а также отправлять людей на карантин, изолируя их в том числе и вопреки их желанию. Другие штаты, в число которых вошли, в частности, Луизиана (благодаря стараниям Анны Поу) и Индиана, стали решать эти вопросы в законодательном порядке.

После того как жюри присяжных признало Анну Поу невиновной, она выполнила свое обещание вступить в борьбу за права коллег-медиков, предоставляющих пациентам помощь во время стихийных бедствий. Разумеется, при этом она использовала поддержку, которую общественность оказала ей во время судебного процесса. В 2008 году я видела ее на одном из слушаний в здании законодательного собрания штата Луизиана в Батон-Руж. Анна Поу сидела на балконе и, чтобы не терять времени, делала пометки в медицинских картах пациентов, разложив их у себя на коленях. В то же время она была готова в любой момент встать и выступить в защиту одного из трех законопроектов о предоставлении медикам защиты от юридической ответственности в особых обстоятельствах, текст которого писала в том числе и она. «Человеку, который сам не побывал в подобных экстремальных условиях, будет трудно разработать такой закон, – сказала она после слушаний. – То, что я сама пережила все это, дает мне преимущество. Я очень хорошо понимаю, в какой ситуации приходится работать медикам в случае стихийного бедствия, когда больница переполнена, а лекарств и всего самого необходимого не хватает. Это жуткие, чудовищные условия, поверьте мне». Поу также заявила, что врачей, которые в экстремальных ситуациях вынуждены менять стандарты оказания медицинской помощи, нельзя подвергать суду, поскольку им приходится принимать решения в условиях кризиса. Законодатели, однако, не поинтересовались у Анны Поу, включают ли решения, о которых она упомянула, помимо триажа пациентов, еще и преднамеренное сокращение их жизни.

Судя по всему, ответ на этот вопрос должен стать отрицательным – во всяком случае, если судить по докладам, опубликованным Институтом медицины, влиятельной независимой экспертной организацией, являющейся частью Национальной академии наук. Через год после рассмотрения в суде дела Поу, а затем еще раз, после трехлетних консультаций с самыми разными экспертами, группа специалистов, собранных под эгидой Института медицины, совершенно недвусмысленно высказалась об эвтаназии, задав тем самым важный ориентир как власти, так и общественности: «Ни закон, ни принципы этики, – написали специалисты, – не поддерживают действия, направленные на ускорение смерти человека – даже в условиях кризиса».

Профессор Гарвардского университета Лаклан Форроу, независимый эксперт по проблемам биоэтики, ни разу не примкнувший ни к одной группе своих коллег, высказал аналогичную точку зрения. Будучи также специалистом по паллиативной помощи, Форроу написал: «Вместо того чтобы думать об особых моральных принципах, которые якобы могут действовать в исключительных ситуациях, мы должны всегда или почти всегда видеть в исключительных ситуациях возможность проявить нашу глубокую приверженность основополагающим моральным ценностям».

Притом что законодатели штата Луизиана рассматривали возможность внесения изменений в местные нормативные акты, ни один из них не удосужился попытаться узнать, что же на самом деле произошло в Мемориале 1 сентября 2005 года. Сама Анна Поу никогда об этом публично не высказывалась. Вместо того чтобы выяснить, как все было на самом деле, члены законодательного собрания штата поочередно благодарили Поу за работу во время и после урагана «Катрина». Один из них даже назвал действия бывшего генерального прокурора штата Луизиана по отношению к Поу «непростительными».

Законопроекты, в написании которых приняли участие Анна Поу и ее адвокат Рик Симмонс, были приняты единогласно. Они предоставляют профессиональным медикам штата Луизиана иммунитет, защищающий их от большинства гражданских исков, связанных с их работой «в соответствии с протоколом оказания медицинской помощи в условиях стихийных бедствий» (правда, не в тех случаях, когда речь идет о сознательном пренебрежении своими обязанностями). Что же касается уголовного преследования, то прокурорские работники, прежде чем принимать решение о возбуждении уголовного дела, должны получить заключение специальной медицинской комиссии, которая решает вопрос о наличии или отсутствии состава преступления. Поу поспособствовала принятию аналогичных законов и в ряде других штатов.

Что же это за «протокол оказания медицинской помощи в условиях стихийных бедствий», который медики теперь имеют право на вполне законных основаниях использовать для оправдания своих действий? Обеспечивает ли он больше возможностей для помощи больным, чем обычный порядок, по которому пациентов обслуживают по мере их поступления, но при этом учитывают тяжесть их состояния, а соответственно, и необходимость срочного врачебного вмешательства? Поу и Симмонс заявили, что прописанные ими в тексте законопроектов принципы медики использовали и раньше – в надежде, что когда-нибудь появится юридическая норма, признающая такую практику обоснованной.

Через несколько лет после урагана «Катрина» федеральные органы исполнительной власти стали требовать от организаций здравоохранения на уровне штатов и округов выработать принципы, определяющие приоритеты в оказании медицинской помощи пациентам. Им даже были обещаны за это гранты в качестве поощрения деятельности, направленной на повышение готовности к чрезвычайным ситуациям и стихийным бедствиям. В результате в некоторых штатах появились инструкции, согласно которым больных, подписавших отказ от реанимации, а также пациентов преклонного возраста, нуждающихся в диализе и страдающих тяжелыми неврологическими заболеваниями, во время стихийных бедствий или в условиях пандемии не следовало подключать к аппаратам ИВЛ и даже госпитализировать. В штате Юта применение подобной инструкция в случае эпидемии было разделено на этапы. На начальной стадии больницы должны были применять процедуру триажа только в отношении пациентов клиник для душевнобольных, отделений длительного ухода и пансионатов для инвалидов, а также заключенных. В случае же ухудшения ситуации применение инструкции следовало распространить и на остальное население (власти штата Юта отказались от дифференциации после того, как о ней сообщили СМИ).

Многие такие инструкции основаны на специальных протоколах применения аппаратов ИВЛ, принятых в Нью-Йорке и канадской провинции Онтарио. Аналогичный документ подготовило и Управление здравоохранения ветеранов – организация, объединяющая 144 медицинских центра, разбросанных по всей территории страны.

Однако появляется все больше свидетельств того, что такие инструкции вовсе не гарантируют первоочередное оказание медицинской помощи пациентам с наилучшими шансами на выживание при получении лечения. Несколько ученых провели исследования, пытаясь понять, как использование этих протоколов и инструкций влияет на состоянии пациентов отделений реанимации. Для этого они попросили врачей условно разделить этих пациентов, болеющих «свиным» гриппом H1N1 в сравнительно легкой форме, на категории и действовать так, будто все происходит в условиях чрезвычайной ситуации, и при необходимости ограничивать использование аппаратов ИВЛ. Полученные результаты оказались весьма тревожными. Большинство пациентов, помещенных в группу риска (аналог третьей категории в Мемориале), которых предполагалось отключить от аппаратов ИВЛ, после длительного лечения выздоравливали и выписывались из больницы. Были и такие случаи, когда пациентов, чьи шансы на выздоровление оценивались как более высокие, подключали к аппаратам ИВЛ, но в итоге они все равно умирали. Характерно также, что, несмотря на содержавшиеся в протоколах четкие рекомендации, врачи, проводившие процедуру триажа, зачастую не сходились во мнениях относительно конкретных пациентов и не были уверены в правильности принятых решений.

Другими словами, имелись серьезные сомнения в том, что лишение самых тяжелых больных доступа к специальной аппаратуре и другим медицинским ресурсам действительно помогало спасти больше жизней. Мало того, в некоторых случаях более эффективным оказывался прямо противоположный подход. Британские исследователи, которые протестировали спорные протоколы, написали в статье, опубликованной в 2009 году в одном из медицинских журналов: «Необходимо разработать новую формулу триажа».

И действительно, были предложены новые принципы этой процедуры, более гибкие, не предусматривающие жесткого исключения самых тяжелых пациентов из числа «перспективных»; также оговаривалось, что даже безнадежные пациенты должны получать лечение, если обстановка улучшается и у медиков появляются дополнительные ресурсы. Однако прошло четыре года, а прописанные в официальных документах планы действий в случае стихийных бедствий нисколько не изменились.

Одно небольшое по масштабу исследование, проведенное в Британии, дало просто шокирующие результаты. Оно показало, что если бы медики действовали в полном соответствии с протоколами, то никто из пациентов, нуждавшихся в механической вентиляции легких, не получал бы ее достаточно долго для того, чтобы это дало эффект. Получалось, что группы пациентов сначала подключали бы к ИВЛ, а затем отключали от них еще до наступления улучшения – то есть лечение было бы совершено безрезультатным. Людям просто не дали бы достаточно времени, чтобы пойти на поправку.

Большие опасения вызывает также пункт протокола, допускающий возможность отключения пациентов от аппаратуры без их согласия, что делает факт злоупотребления со стороны медиков недоказуемым. Учитывая, что эти сомнительные протоколы не исключают разногласий между медиками, способствуют сокрытию улик, а также укоренению вредной практики, следует признать: пожалуй, было бы лучше, если бы их вообще не было.

* * *

Эксперты, которые разрабатывают рекомендации, предусматривающие отключение больных от аппаратуры жизнеобеспечения в экстремальных ситуациях, вероятно, даже не представляют, насколько сложной может оказаться их практическая реализация. В январе 2010 года я отправилась на Гаити вскоре после того, как там произошло мощное землетрясение. Меня включили в состав группы американских медиков. Некоторые из них работали в аэропорту Нового Орлеана после урагана «Катрина» и своими глазами видели, какой кошмар там творился. Я собиралась написать репортаж о том, чему их научила эта катастрофа и насколько они готовы к оказанию помощи людям в случае повторения подобных событий. Также мне хотелось посмотреть, как профессиональные медики справятся с процедурой триажа в ситуации, когда количество людей, находящихся в тяжелом состоянии, значительно превышает возможности местной медицины. Притом что ситуация в такой стране, как Гаити, несомненно, имела свои особенности, в целом процесс оказания помощи пациентам не должен был сильно отличаться от принятого в Америке.

Команда медиков из США развернула полевой госпиталь на территории одного из колледжей в столице Гаити, Порт-о-Пренсе. Он представлял собой нечто вроде палаточного городка. У американских врачей возникли сложности с составлением списков пациентов, поскольку на Гаити говорят по-французски. Поэтому они записывали не имена и фамилии, а присвоенные больным номера. Одна женщина, которую доставили в полевой госпиталь через неделю после землетрясения, была внесена в общие списки как Джейн Доу, номер 326. Ее настоящее имя было Натали Лебран. Ей было тридцать восемь лет. Она была одета в белый халат, отделанный кружевами. Через переводчика она рассказала мне о своих проблемах со здоровьем, которые возникли у нее еще до землетрясения. «Она не может нормально дышать, – сообщил переводчик, – и у нее распухло все тело. Так уже было некоторое время, но после землетрясения ей стало хуже».

Американские медики нашли кислородный баллон и с помощью трубки подсоединили его к носу больной, чтобы ей было легче дышать. За ночь газ в баллоне кончился, и кислород в крови Лебран упал до опасно низкого уровня. Рано утром медсестре, которой было поручено приглядывать за женщиной, показалось, что больная умирает. Она опустилась на раскладной стул рядом с ней и расплакалась. Кто-то сказал медсестре, что кислорода больше нет. Врачи позвали на помощь весь персонал, и еще один баллон все же нашли. Натали Лебран снова дали кислород, и дышать ей стало легче.

И все же снабжение давало сбои – точно так же, как после урагана «Катрина». Брат одного пациента-гаитянина притащил неизвестно откуда еще один кислородный баллон – огромного размера. Между тем у американских медиков возникла еще одна идея, как помочь Лебран. Они подключили ее к портативному концентратору кислорода – прибору, который экстрагирует кислород прямо из воздуха. Но он то и дело перегревался и выключался. Кроме того, прибор работал на электричестве, а горючего для переносных генераторов не хватало.

На утреннем совещании, которое проходило в тени мангового дерева, ответственный за снабжение сообщил об этом медикам. «У нас критическая ситуация с дизельным топливом, – сказал он. – На каждый генератор осталось всего по одной канистре. Когда топливо закончится, здесь все встанет. Поэтому я просто в шоке. Нет, серьезно, в шоке».

Дополнительное горючее все же удалось раздобыть, но через двадцать четыре часа запасы сжатого кислорода в баллонах, благодаря которому Лебран могла более или менее нормально дышать, почти иссякли.

Координатором полевого госпиталя был один из медбратьев. Его обязанностью было управлять потоком больных, проходящих через госпиталь, и он признался мне, что не знает, как поступить с Натали Лебран. Ее проблемы с дыханием могли быть вызваны хроническим заболеванием сердца, и нельзя было исключать, что ее потребность в кислороде будет постоянной. Координатор сказал, что, по его мнению, при ограниченном запасе кислорода было бы правильнее использовать его для оказания помощи больным, которым он был необходим лишь временно – например, тем, кто во время землетрясения получил травмы и нуждался в кислороде на время хирургической операции. В итоге координатор принял решение прекратить давать кислород Натали Лебран. «Хотя, конечно, для нее это все равно что смертный приговор», – сказал он мне.

Впрочем, он согласовал свое решение с главным врачом. Тот счел его правильным. По поводу Натали Лебран был разработан специальный план. Сначала ей должны были постепенно сократить подачу кислорода, после чего ее предполагалось перевезти в частично разрушенную местную больницу, где ее лечили раньше и где, по имевшейся информации, кислорода не было вообще.

Мнения самой Лебран при этом никто не спросил, ее даже толком не проинформировали. Женщине просто сказали, что ее переведут в одну из гаитянских больниц. В тот день, говоря со мной, она широко улыбалась и с надеждой говорила о будущем.

Но близился вечер, а никто так и не начал снижать подачу кислорода в легкие Лебран. Медперсонал госпиталя занимался пациентами с переломами, тяжелыми множественными травмами и ранами, а также двумя женщинами, которые одновременно начали рожать. Затем, вскоре после пяти вечера, кто-то вдруг полностью отключил кислородный концентратор, поскольку прибыли медики из 82-й воздушно-десантной дивизии Сухопутных войск США, которые и должны были перевезти Натали Лебран в одну из местных больниц.

Не зная, в чем состоял план медперсонала полевого госпиталя, они попытались успокоить пациентку. «Скажите ей, что о ней позаботятся, что ее просто переведут в другое место», – попросил один из военных медиков переводчика. Затем они погрузили женщину в военный «Хаммер», который использовался в качестве автомобиля «Скорой помощи». Но еще до того, как машина тронулась с места, один из военных врачей заметил, что у Лебран начались проблемы с дыханием. В машине имелся кислородный баллон, но медсестра полевого госпиталя заверила военного доктора, что болезнь пациентки носит хронический характер, а значит, в соответствии с результатами триажа, кислород ей не полагается.

Как только двери джипа захлопнулись, в салоне машины стало жарко и темно. Поездка оказалась тяжелой. Я сидела рядом с Лебран, которая, прислонившись к металлическому борту машины, кашляла и хватала ртом воздух. Кто-то из сотрудников полевого госпиталя дал ей ингалятор для астматиков. Думая, что он содержит кислород, женщина то и дела брызгала себе в рот лекарство из распылителя, но это ей нисколько не помогало. «Кислород! – хрипела она. – Кислород!» Пациентка прекрасно знала, в чем нуждалась.

Если исходить исключительно из утилитарных соображений, то решение не давать Натали Лебран кислород, возможно, было логичным. Но медработники, принявшие это решение, не захотели прямо сказать ей об этом и не находились рядом с ней в тот момент, когда оно выполнялось. Что ж, вынести смертный приговор проще, чем его исполнить.

Впрочем, если бы Лебран сообщили, что кислорода она не получит, а затем избавили от страданий, введя ей большую дозу морфия, такой выход вряд ли был бы лучше. Так или иначе, когда машина затормозила рядом с полуразрушенным зданием гаитянской больницы, оказалось, что там в качестве волонтера работает доктор Пол Ауэрбах, врач «Скорой помощи», который когда-то был одним из моих преподавателей в медицинском колледже. Он нашел где-то баллон, в котором еще оставалось немного кислорода, подключил к нему Лебран и всю ночь давал ей недорогие диуретики. Это позволило частично удалить жидкость из легких больной – так что, по крайней мере на какое-то время, она перестала остро нуждаться в дополнительном кислороде.

* * *

И на Гаити, и в Соединенных Штатах во время стихийных бедствий медикам приходится сталкиваться с одной и той же проблемой: как сообщить находящимся в сознании и понимающим, что происходит вокруг, больным или их родственникам, что им может быть перекрыт доступ к ресурсам, необходимым для поддержания их жизнедеятельности. На этот счет нет никаких инструкций или рекомендаций. В обычной ситуации легче избегать признания в том, что некоторые пациенты не получают жизненно необходимого для них лечения, а также уклоняться от поиска решений. Но во время стихийных бедствий это волей-неволей приходится делать. Через несколько лет после землетрясения на Гаити, когда ураган «Сэнди», бушевавший над Нью-Йорком, обрушился на больницу Белвью, эта проблема встала перед заведующей отделением неотложной помощи Лаурой Эванс. Она сообщила сотрудникам реанимации о возможном прекращении подачи электроэнергии. Это означало, что нужно было решать, кто из пациентов получит доступ к шести розеткам, которые будут функционировать даже в случае, если выйдут из строя больничные генераторы. Лаура Эванс изучила протоколы штата Нью-Йорк, касавшиеся распределения аппаратов ИВЛ в случае респираторной пандемии, рекомендовавшие исходить из оценки состояния пациентов и тяжести их заболеваний. В конце концов, отчаянно нуждаясь в четких критериях для принятия исключительно тяжелых решений, она решила по-своему интерпретировать инструкцию, которая еще толком не применялась и появление которой было вызвано событиями, связанными с ураганом «Катрина».

Эванс в срочном порядке созвала нечто вроде специальной комиссии. «Такие решения не может принимать один человек», – заявила она руководству больницы. В ее комиссию вошли профессионалы, у которых не было собственных пациентов. Благодаря этому они чувствовали себя относительно свободными при принятии решений, продиктованных нормами медицинской этики. «Если вы чей-то лечащий врач, – объяснила мне потом Эванс, – ваша работа, ваш долг состоит в том, чтобы отстаивать интересы своего пациента». Члены же комиссии могли принимать во внимание более широкий спектр факторов. В ее состав вошли не только врачи, но и эксперты по вопросам этики, а также медсестры. В то же время в ней не было родственников пациентов или их представителей.

Решения о том, кто будет подключен к шести электророзеткам, как и основания для этих решений, были доведены до всего медперсонала. Кто-то высказал свои возражения, но в конце концов все с ними согласились. И эти решения были выполнены: примерно за два часа был составлен список пациентов и завершено их перемещение.

Разрабатывая план действий, Эванс не могла не думать о том, как будет чувствовать себя на следующий день, если ей придется осуществлять его на практике. Позже она говорила, что ей хотелось, чтобы все действия медперсонала по отношению к пациентам были «понятными, прозрачными и основывались на принципах справедливости и равноправия – насколько это представлялось возможным». Она знала историю доктора Анны Поу и слышала о событиях, происходивших в Мемориале во время урагана «Катрина». Лаура Эванс хотела иметь возможность впоследствии обосновать свои решения и сохранить доверие общественности и тех, кто в будущем мог потребовать объяснений. Она даже догадывалась, какое слово авторы заголовков печально известного таблоида «Нью-Йорк пост» используют, чтобы обыграть ее фамилию в случае, если больные умрут: небеса[9].

В ту ночь, когда Лаура Эванс и ее коллеги заканчивали составление списка, свет в больнице выключился. Городская система электроснабжения все-таки дала сбой. С момента, когда это случилось, до начала работы резервных генераторов прошло семь страшных секунд. Вскоре после этого Эванс позвонили из оперативного штаба больницы. Там считали, что в ближайшие час-полтора все здание останется без электричества, за исключением тех самых шести розеток. Прибывающая вода заливала подвал двадцатипятиэтажной больницы, врывалась в лифтовые шахты, грозя сорвать двери подъемных устройств. Эванс и ее коллеги расставили по паре сотрудников у кроватей всех пациентов реанимационного отделения, подключенных к аппаратам ИВЛ, – на случай, если больным придется проводить вентиляцию легких вручную. По коридорам больницы змеились ярко-оранжевые провода удлинителей, соединявших аппаратуру жизнеобеспечения с резервными генераторами. Медсестры внимательно наблюдали за работой капельниц, чтобы в случае необходимости начать контролировать подачу лекарств по старинке – на глаз.

По словам Эванс, самым трудным было сообщить о принятых решениях самим пациентам и членам их семей. Ни она сама, ни ее коллеги не могли себе представить, как скажут пациентам, что их невозможно подключить к розеткам, поэтому до последнего оттягивали этот момент. Оглядываясь назад, Эванс понимала, что семьи больных, не включенных в список, имели право знать, как обстоят дела. Кроме того, медики не спросили, не согласится ли кто-нибудь из вошедших в список пациентов или их родственников добровольно уступить свою розетку кому-то другому. «Мне это даже в голову не пришло», – призналась Эванс.

В одном из хосписов штата Коннектикут, в Бренфорде, откуда пациентов в спешке вывезли еще до начала урагана «Сэнди», медики перед эвакуацией советовались с пациентами и их родственниками. При этом выяснилось нечто удивительное. Руководство медучреждения планировало первыми эвакуировать самых слабых, но и больные, и члены их семей выступили за то, чтобы вначале вывезли тех, чье состояние было менее тяжелым.

Надо сказать, что участие пациентов и их родственников в триаже практикуется крайне редко. Эта процедура традиционно считается прерогативой медиков. Протоколы, регулирующие доступ к аппаратам ИВЛ, не предавались широкой огласке – возможно, из-за опасений перед негативной реакцией общества: даже многие врачи не знают, что в штате, где они живут, и в больнице, где они работают, существуют такие инструкции.

Нежелание привлекать внимание общественности к подобным вещам вполне понятно. Ведь речь идет о создании своего рода «комиссий смерти»: группе медиков предоставляется право решать, кто из пациентов получит больше шансов на выживание, а кто – меньше. Это не может не вызывать определенных опасений. Аналогичные опасения существуют и в отношении реформы системы медицинского страхования в Соединенных Штатах. Если распространить страховое покрытие на большее количество людей, то из него придется исключить некоторые услуги. Сразу же возникает вопрос: какие? И каких именно категорий пациентов это должно коснуться? Отражают ли протоколы этические ценности большинства, неизвестно. Поскольку речь идет о приоритетах при оказании медицинской помощи, то есть о чрезвычайно сложной и деликатной проблеме, мнение общественности просто никто не решился выяснить.

Сообщив о существовании инструкции, регулирующей доступ к аппаратам ИВЛ (той, которую Лаура Эванс позднее использовала во время урагана «Сэнди»), власти Нью-Йорка отметили: изучение общественного мнения по этому вопросу «является важным условием обеспечения соблюдения этических норм и выработки прозрачных, понятных и справедливых принципов». Предполагалось провести опросы в фокус-группах, охватывающих «самые широкие круги общественности, включая граждан самого разного возраста, в том числе пожилых, инвалидов и представителей этнических общин». Но в итоге никаких социологических исследований проведено не было, а текст инструкции остался прежним.

Доктор Гутри Биркхед, заместитель главы департамента здравоохранения штата Нью-Йорк, в 2009 году в разговоре со мной выразил сомнения, что подобные планы могут получить общественное одобрение. «При отсутствии явной и острой необходимости – не знаю, не знаю. Как такое объяснить людям? И кто возьмется за это?»

* * *

На вопросы, заданные Биркхедом, ответили в штате Мэриленд. «Представьте себе, что все силы ада вырвались наружу, – обратилась доктор Элизабет Ли Догерти к полному залу волонтеров, собравшихся в понедельник, 13 июня 2013 года, чтобы обсудить проблему триажа. – Да-да, мы говорим именно о таком сценарии. Представьте себе: мы делаем все, что можем, но все равно не справляемся: у нас просто слишком много пациентов, и они все продолжают и продолжают поступать».

Сценарий, описанный Элизабет Ли Догерти, вполне реален в случае пандемии и очень похож на тот, с которым столкнулись врачи Мемориала в 2005 году, когда из-за наводнения больница оказалась блокированной и им пришлось решать, кого из больных эвакуировать в первую очередь. С кого начать? С самых тяжелых, поскольку их жизнь полностью зависит от работы медицинской аппаратуры? А как же те, кто имеет больше шансов справиться с болезнью? Разве их спасение – не более эффективный способ творить добро? А ведь есть еще и такие пациенты, которые, несмотря на имеющиеся заболевания, могут прожить еще очень долго. И следует ли при решении вопроса об очередности эвакуации учитывать возраст пациента? Ответить на этот вопрос непросто, поскольку все граждане имеют право пройти все фазы жизненного пути. А надо ли в экстренных ситуациях принимать во внимание социальный статус пациентов и их, так сказать, ценность для общества? И если да, то не следует ли в первую очередь спасать врачей, которые смогут вылечить еще многих больных? А как тогда быть с медсестрами? И где вообще грань, позволяющая определить, кто для общества нужнее?

А может, более справедлив тот простой принцип, который, как правило, применяется при отсутствии каких-либо чрезвычайных обстоятельств: больному, которого привезли первым, и помощь оказывается в первую очередь? Разумеется, с учетом тяжести его состояния. Или же имеет смысл принимать решение на основании жребия или лотереи, которые – правда, скорее формально – предоставляют всем больным равные шансы получить лечение? Подобные вопросы можно задать и в других непростых ситуациях – например, при нехватке медикаментов.

Догерти изложила собравшимся возможные варианты решения проблемы и предоставила им возможность их обсудить, завершив свое выступление вопросом: «Какими ценностями вы руководствуетесь?» В отличие от штата Нью-Йорк, где проблемы триажа обсуждали между собой только профессиональные медики, в Мэриленде и местные власти, и местные врачи предпочитали все же опираться на мнение населения, причем самых разных его слоев. Вот почему эта тема уже два года широко обсуждалась на всей территории штата. «Мэриленд, насколько мне известно, является первым штатом, где к этой проблеме подходят подобным образом, – сказала, обращаясь к собравшимся, Элизабет Ли Догерти. – Я имею в виду встречи и беседы, как у нас с вами сегодня. Такой подход позволяет сначала выяснить, что думают люди, а потом уже что-то решать».

Догерти, тридцатиоднолетняя врач-реаниматолог, начала задумываться о проблеме дефицита медицинских ресурсов еще в колледже, во время своей поездки в Боготу вместе с отцом, тоже врачом. Ее интерес к этой теме постоянно рос – возможно потому, что она долго проработала за границей, оказывая медицинскую помощь людям в бедных странах. Позже она возглавила службу по управлению в чрезвычайных ситуациях клиники Джона Хопкинса, специализированной больницы на 1059 коек, центра биомедицинских исследований медицинского факультета Университета Джона Хопкинса, на которые из бюджета ежегодно выделялось 6,5 миллиарда долларов. Тогда-то ее и попросили составить план действий на случай пандемии гриппа. Когда Элизабет увидела, как плохо продумана система снабжения даже в таком, ни в чем не нуждавшемся огромном медицинском учреждении, она поняла: в нем могут возникнуть те же сложности, с которыми ей приходилось сталкиваться в других, куда менее богатых, чем США, государствах.

Догерти мучилась вопросом, кому из пациентов в случае пандемии гриппа придется отказать в помещении в реанимационное отделение, тем самым обрекая их на смерть. Имеет ли врач право отключить одного пациента от аппарата ИВЛ, чтобы подключить к нему другого – на том лишь основании, что у последнего больше шансов на выздоровление? Догерти склонялась к мнению, что врачи, привыкшие в случаях дефицита медицинских ресурсов, например донорских органов, проявлять максимальный прагматизм при их распределении, не должны были принимать решения единолично. Особенно когда речь шла о медиках клиники Джона Хопкинса, которая располагалась в районе, населенном людьми с низким уровнем доходов. В этих районах даже в относительно благополучные времена не очень-то доверяют медикам и медицине – таково эхо прежней дискриминации, которую невозможно вычеркнуть из истории США.

Догерти и ее коллеги хотели выяснить, как местное население относится к разрабатываемым ими планам действий на случай экстремальных ситуаций. Однако они опасались реакции людей, которые никогда не задумывались над подобными вопросами и могли агрессивно отреагировать на само предположение об ограничении медицинской помощи. Пытаясь все же как-то привлечь общественность к обсуждению этой проблемы, они решили воспользоваться программой совещательной демократии, существовавшей под эгидой Университета Карнеги – Меллона. Она основывалась на теоретических наработках философов Юргена Хабермаса и Джона Ролза, которые впоследствии были развиты Джимом Фишкином, профессором Стэнфордского университета, придумавшим так называемые «совещательные опросы» – метод изучения общественного мнения, позволяющий узнать, как меняются настроения граждан после того, как им дают возможность узнать о некоторых политических решениях, обдумать их и обсудить.

С самого начала стало ясно, что эксперимент в штате Мэриленд – вещь полезная и весьма перспективная. Как приверженцы Сионской баптистской церкви, живущие в дощатых домах бедных районов Балтимора, так и обитатели благополучного округа Говард, где селились самые богатые жители штата, продемонстрировали, что они способны обсуждать непростую проблему триажа – и в рамках организованных мероприятий, и на бытовом уровне. При этом они легко схватывали суть этических концепций, о которых, по мнению многих медиков, могли рассуждать только специалисты.

Однажды в субботний полдень в подвале Сионской баптистской церкви женщина – организатор дискуссии поинтересовалась у собравшихся волонтеров, как они относятся к тому, чтобы при распределении медицинских ресурсов в условиях экстремальной ситуации главным критерием считать возраст пациента. «Давайте обсудим, хороша эта идея или нет», – сказала она.

Первым высказал свое мнение какой-то молодой человек. «Если бы что-то подобное случилось завтра и меня подключили бы к аппарату ИВЛ, а двенадцатилетнего или четырехлетнего нет, мне бы это показалось самым печальным, что только может быть», – сказал он.

Одна женщина, у которой были дети, с этим мнением не согласилась. «Я не уверена, что отдала бы свой аппарат ИВЛ кому-то только по той причине, что этот кто-то моложе меня, – заявила она. – Я бы исходила из того, что должна думать не только о себе, что у меня есть обязательства перед другими людьми, а потому я должна выжить».

Другая женщина, сидевшая рядом с ней, развила ее мысль и повернула по-другому: «Трудно представить себе все социальные последствия и предсказать, что произошло бы, если бы спасали только тех, кто помоложе. Но можно предположить, что, если бы среди живущих на свете людей вдруг погибла бы, скажем, половина пожилых людей, это резко изменило бы все наше общество. Я хочу сказать, что точно так же, как кто-то не желает смерти своих детей, кто-то, возможно, не хотел бы остаться без своих дедушек и бабушек. Понимаете, о чем я говорю? Я просто беспокоюсь за наше общее будущее, если оно окажется полностью в руках молодого поколения, и за тех детей, чьи жизни будут спасены, но которые останутся без родителей и других старших родственников. Кто будет их растить, учить, воспитывать, заботиться о них?»

Слушая выступления, в которых говорилось о ценности жизней пожилых людей, я невольно вспомнила, как недавно хоронили моего двоюродного деда. В свои девяносто с лишним лет он страдал болезнью Паркинсона и заранее оформил распоряжение, чтобы его не подключали к аппаратуре жизнеобеспечения. Однако, когда у него развилась пневмония и его госпитализировали, его лечащего врача в городе не оказалось. Другой врач провел реанимационные процедуры и, вопреки распоряжению пациента, подключил его к аппарату искусственной вентиляции легких. Через несколько дней мой двоюродный дед уже читал газеты, сидя на больничной кровати. Менее чем через неделю его отключили от аппарата ИВЛ, и мой пожилой родственник был очень рад тому, что остался в живых.

Этот случай стал для меня еще одним подтверждением того, что решения, касающиеся отключения больных от аппаратуры жизнеобеспечения, – исключительно сложный вопрос, и очень трудно заранее сказать, какими будут наши желания в ситуациях, с которыми нам прежде не доводилось сталкиваться. В итоге мой родственник отозвал свой отказ от реанимации. После этого он прожил еще несколько месяцев. А когда он умер, его внучка, двадцатиоднолетняя студентка колледжа, выступая на его похоронах, рассказала, какими важными стали эти несколько месяцев и для нее, и для покойного. Дело было летом, студентов распустили на каникулы, и девушка постоянно навещала своего деда в реабилитационном центре больницы, где за пациентами ухаживали заботливые и квалифицированные медсестры. Вот ее слова: «Мы говорили обо всем на свете – о политике, об экономике, о текущих событиях, о прошлом и будущем, обсуждали последние сплетни, книги, фильмы. Дед рассказывал о своей жизни и старался привить мне чувство социальной ответственности. Я учила его разбираться в музыке, прививала ему вкус к опере. Представьте, мы даже обсуждали с ним моих парней. Когда он давал мне какой-то совет, это всегда были мудрые, правильные и очень важные слова. […] И теперь я буду жить так, словно у меня будет возможность когда-нибудь ему обо всем рассказать».

Принимая то или иное решение, в частности во время процедуры триажа, медики зачастую руководствуются не профессиональными соображениями, а ценностями. Целью разделения ресурсов при триаже во время стихийных бедствий может быть спасение максимального количества жизней, или максимальная продолжительность жизни пациентов после их спасения, или обеспечение людям максимального качества их будущей жизни, а также справедливость, социальная ответственность или что-то еще. При этом представления об этом населения могут заметно отличаться от взглядов членов узкого сообщества профессиональных медиков.

Это с особой отчетливостью проявилось в штате Вашингтон, а именно в Сиэтле и округе Кинг. Именно там были проведены общественные дискуссии по вопросу триажа пациентов в экстремальных условиях. Многие из их участников заявили, что отключение больных от аппаратуры жизнеобеспечения профессиональными врачами, которое предусматривается инструкциями на случай стихийных бедствий, вообще неприемлемо – в том числе потому, что подрывает доверие к медикам, медицине как таковой и к системе здравоохранения.

Роджер Бернье, старший советник Центров по контролю и профилактике заболеваний США, организации, профинансировавшей проведение упомянутых дискуссий, прямо заявил о необходимости участия представителей общественности в обсуждении данной проблемы. «Именно они являются носителями наших основополагающих ценностей и более, чем кто-либо еще, способны беспристрастно оценить противоположные точки зрения», – сказал он.

Однако обычно мнением общественности по данному вопросу не интересуются. «Я не уверен, что мы, американцы, действительно верим в демократию, – сказал как-то Роджер Бернье по этому поводу. – Мы не умеем учитывать мнения и настроения большинства населения. Решая важные вопросы публичной политики, мы не используем житейскую мудрость огромного количества наших граждан».

В отчете о результатах дискуссии в Сиэтле было отмечено, что большинство ее участников высказали мнение о некорректности использования статистических данных при решении вопроса о доступе больных к медицинским ресурсам. «Как считают многие участники обсуждения, такой подход, – говорится в отчете, – может привести к дискриминации из-за расизма, который все еще существует в сфере медицины. Если отдельные группы населения (а именно афроамериканцы и иммигранты) не будут получать медицинскую помощь такого же качества, как и остальные граждане, это неизбежно повлияет на статистику выживаемости, что, в свою очередь, породит серьезные сомнения в справедливости всей существующей системы здравоохранения».

Еще более серьезные проблемы возникают, когда в ходе общественного обсуждения темы триажа выясняется, что мнения некоторых граждан радикально расходятся с мнением большинства. Как в этом случае примирить и совместить точки зрения большинства и меньшинства? И какую из них следует считать более правильной? Да и согласятся ли сильные мира сего делить с кем-либо полномочия по принятию политических решений? В 2009 году Центры по контролю и профилактике заболеваний провели опрос с целью узнать отношение к предложенной властями срочной кампании по вакцинации против новой разновидности гриппа. Выяснилось, что в целом мнение населения сильно отличалось от позиции экспертов. Однако к тому моменту, когда результаты опроса были обработаны, политика властей в сфере массовой вакцинации уже была существенно скорректирована – без учета точки зрения граждан.

В 2012 году Институт медицины обнародовал пространный доклад, суть которого сводилась к тому, что широкая общественность должна принимать участие в разработке приоритетов и стандартов, касающихся распределения медицинских ресурсов во время стихийных бедствий. Авторы доклада утверждали, что ураган «Катрина» и другие подобные случаи показали: даже если кризисные ситуации и могут служить частичным оправданием ограничения доступа к медицинским ресурсам, это не снимает с медиков обязанности даже в экстремальных условиях оказывать пациентам помощь, лечить их, используя все имеющиеся возможности, а также заблаговременно заботиться о создании необходимых резервов. Другой доклад, опубликованный еще раньше, касался отказа от проведения реанимационных мероприятий. В нем указывалось, что его наличие или отсутствие не должно быть основанием для принятия решений при триаже больных во время бедствий. Отказ от реанимации, отмечали авторы доклада, «скорее отражает личное предпочтение пациента, нежели является точной и беспристрастной оценкой его шансов на выживание». Даже в том случае, когда чрезвычайные обстоятельства делают необходимым частичное ограничение доступа к медицинским ресурсам, принимаемые медиками решения должны быть обоснованными, понятными и прозрачными – а также пропорциональными масштабам возникшего дефицита лекарственных препаратов или специальной аппаратуры.

Профессор Карл Шульц, специалист по неотложной помощи, директор центра медицины катастроф при Калифорнийском университете в Ирвайне, – один из тех, кто открыто выступает с критикой в адрес сторонников изменения стандартов лечения пациентов в экстренных ситуациях. По его словам, эта идея «выгодна с финансовой и нормативной точек зрения» правительствам и компаниям, действующим в сфере медицины, поскольку снимает с них обязанность добиваться высокого качества медицинской помощи в особых ситуациях. «Проблема со снижением стандартов медицинской помощи и ухода за пациентами состоит в том, что возникает вопрос: где вы остановитесь, если этот процесс начнется? Как далеко вы зайдете? Если вы не хотите наращивать запасы медицинских ресурсов на случай стихийных бедствий и катастроф, вы будете опускать стандарты все ниже и ниже». Возникает также вполне закономерный вопрос: если решение о снижении стандартов медицинской помощи в случае чрезвычайных ситуаций будет принято, не возникнет ли у чиновников от здравоохранения и у врачей искушения распространить их и на ситуации, не связанные со стихийными бедствиями и катастрофами? Например, в случаях, когда лечебное учреждение испытывает дефицит медицинских средств, но не пополняет запасы из соображений финансовой экономии.

Не все соглашаются с такой позицией. «Наша цель неизменно состоит в том, чтобы делать для пациентов все возможное – насколько это позволяют обстоятельства, – сказала мне как-то Энн Кнебель, в то время занимавшая высокую должность в структуре, отвечавшей за планирование и обеспечение готовности Министерства здравоохранения и социальных служб США. – Просто необходимо правильное планирование. Без него крайне трудно при необходимости управлять имеющимися ресурсами, концентрировать их на самых важных направлениях. К сожалению, многие руководители в нашей сфере никогда не задумываются о том, как будут действовать в чрезвычайных обстоятельствах».

И Шульц, и Кнебель делают акцент на очень важных, ключевых моментах. Что спасет максимально возможное количество жизней в случае массовой катастрофы? Нет, не усовершенствованная процедура триажа, когда врачи будут перетасовывать одну и ту же колоду карт в надежде найти наилучшую их комбинацию. Наибольшее количество людей можно будет спасти, если заранее позаботиться о том, чтобы по возможности не снижать стандарты оказания медицинской помощи и обеспечить скорейшее возвращение к норме. Самая большая трагедия, связанная с событиями 2005 года в Мемориале, заключается в том, что решение о смертельных инъекциях было принято уже тогда, когда в больницу наконец стали прибывать вертолеты, увеличивая имевшиеся ресурсы.

Некоторых экспертов беспокоит неспособность руководителей оценивать обстановку во время стихийных бедствий, их неумение предвидеть развитие событий. Одним из таких экспертов является доктор Фредерик Беркл-младший. После событий 11 сентября 2001 года он предложил свою концепцию того, как следует оказывать помощь жертвам крупномасштабных атак биотеррористов. Составленные им протоколы, суть которых была изложена в научной статье, легли в основу инструкций по триажу, подготовленных в Канаде на случай пандемии инфекционного заболевания, а затем в том или ином виде были включены в другие стандарты медицины катастроф. «Я сказал жене: «Кажется, я создал и выпустил из клетки монстра», – признался Беркл в разговоре со мной. Он был искренне обеспокоен тем, что разработанные стандарты были слишком жесткими и предусматривали только один подход, пригодный для использования разве что в самой острой фазе кризиса. Нормирование, когда в нем не было необходимости, могло негативно сказаться на населении. Учитывая это, Беркл подчеркивал важность регулярной, при необходимости ежедневной и даже ежечасной оценки достаточности имеющихся ресурсов, чтобы обеспечить наилучшую помощь и свести минимуму необходимость применения таких жестких решений.

В 2010 году я побывала в индийском городе Пуна. Годом ранее местные медики во время вспышки гриппа H1N1 поддались панике. Опасаясь массового распространения заболевания, они собрали всех пациентов с симптомами в нескольких местных больницах, которые очень скоро оказались переполнены. Местный педиатр, доктор Аарти Киникар, была вынуждена наблюдать, как дети умирали только потому, что в ее распоряжении было слишком мало аппаратов ИВЛ.

Для нее было очевидно, что усовершенствования процедуры триажа в подобных случаях недостаточно для того, чтобы решить проблему. Годами она лечила детей в государственной больнице, которая постоянно испытывала дефицит дорогостоящей аппаратуры. «Бог дал вам мозг, так используйте его, – говорила она своим студентам. – Думайте, всегда думайте». Когда во время вспышки H1N1 аппараты ИВЛ закончились, Аарти Киникар стала импровизировать. Когда-то она помогала дышать недоношенным младенцам с недоразвитыми легкими, используя СИПАП-терапию – искусственную вентиляцию легких постоянным положительным давлением. Каждый такой аппарат стоит несколько тысяч долларов. Однако Аарти Киникар и ее помощники научились собирать аналогичные устройства кустарным способом, используя для этого пластиковые трубки и пустые мешки для физраствора, которых в больнице было предостаточно. С недоношенными младенцами эта технология вполне себя оправдала, и Киникар решила попробовать использовать ее во время вспышки H1N1 при оказании помощи заболевшим гриппом детям постарше. «Я не была уверена, что использование ею методики, не имевшей никакого научного обоснования, встретит поддержку, – сказала мне Киникар, но альтернатива, по ее мнению, была гораздо хуже. – Выбор можно было сформулировать так: либо ничего не делать и смотреть, как дети умирают, либо все же попытаться что-то сделать и молить Бога, чтобы это сработало».

Когда у одного из детей, больных гриппом и подключенных к аппарату ИВЛ, появились признаки улучшения, она решила отключить ребенка от него несколько раньше, чем следовало, и попытаться поддерживать его дыхание с помощью самодельного устройства для СИПАП-терапии. Мать мальчика с тревогой наблюдала за манипуляциями Аарти Киникар, но вскоре успокоилась: ее сын дышал вполне нормально. Тем временем к освободившемуся аппарату ИВЛ подключили другого малыша. После этого Киникар за несколько недель, пока длилась эпидемия, спасла сотни маленьких пациентов больницы. Коллеги высоко оценили ее умение быстро думать и ориентироваться в сложной обстановке, которое позволило сохранить немало человеческих жизней.

Думаю, американским врачам, привыкшим в своей работе применять сложнейшую высокотехнологичную аппаратуру, есть чему поучиться у Аарти Киникар. Надо сказать, что современный рынок не дает финансовых стимулов для создания не слишком сложной и сравнительно недорогой техники, которую можно было бы использовать в медицине катастроф. Понимая это, правительство Соединенных Штатов осуществило кое-какие инвестиции, чтобы хоть немного исправить эту ситуацию. Недавно федеральный грант был предоставлен компании, которая занимается разработкой относительно недорогих и простых в использовании аппаратов искусственной вентиляции легких. По крайней мере еще одна фирма, базирующаяся в Сент-Луисе компания «Эллайед хелскэр продактс», уже предлагает устройства ИВЛ, предназначенные для использования именно при стихийных бедствиях и катастрофах.

В конечном итоге именно мышление в духе Аарти Киникар стало главным фактором, благодаря которому удалось спасти жизни многих пациентов в блокированной ураганом нью-йоркской больнице Белвью, когда там вышли из строя топливные насосы резервных электрогенераторов. Добровольцы выстроились в живую цепь, по которой вручную передавали на тринадцатый этаж канистры с горючим для заправки генераторов. Это быстро найденное нестандартное решение позволило не допустить полного отключения резервной системы электроснабжения – а следовательно, избавило врачей от необходимости решать, кому из больных отдать предпочтение. Все время, пока проходила эвакуация, самые тяжелые больные Лауры Эванс оставались подключенными к аппаратам и благодаря этому остались живы.

Через несколько часов, поднимаясь по длинным лестничным пролетам больницы Белвью, я встретила медиков в голубой униформе, переносивших в кювезе младенца, которого внизу ожидала машина «Скорой помощи». Вверх и вниз по ступенькам, тяжело дыша, то и дело сновали другие врачи и медсестры. В коридорах остро ощущался запах выхлопных газов, производимых работающими дизельными генераторами. Ситуация в любой момент могла выйти из-под контроля.

Поскольку лифты в здании не работали, эвакуация пациентов огромной больницы заняла несколько суток – так же, как в 2005 году в Мемориале. В конце концов внутри здания Белвью осталось всего два пациента, которых было решено вывозить последними. Один из них был невероятно тучным – он весил свыше шестисот фунтов, то есть намного больше, чем Эмметт Эверетт. Медики не были уверены, что смогут спустить его вниз. Второй больной, как и пациенты Мемориала, которых было решено эвакуировать в последнюю очередь, находился в чрезвычайно тяжелом состоянии – настолько, что врачи опасались, как бы он не умер, пока его будут нести по лестнице.

Однако никто из персонала больницы не терял надежды на благополучный исход. После того как подавляющее большинство пациентов были эвакуированы, военнослужащие Национальной гвардии тоже стали носить топливо для генераторов на тринадцатый этаж и делали это в течение еще нескольких дней – пока наконец не заработали лифты. Пациенту, практически находившемуся при смерти, сделали операцию на сердце, после чего его и тучного мужчину благополучно перевезли в другую больницу.

Конечно, подобные драматические ситуации возникают нечасто. Но ураган «Сэнди», обрушившийся на Нью-Йорк, напомнил, что нечто подобное может произойти когда угодно и где угодно – и тогда медики снова столкнутся со зловещей головоломкой, которую представляет собой процедура триажа, способная необратимо изменить жизнь многих людей. В большинстве американских больниц, расположенных в местности, где часто случаются наводнения, резервные системы электроснабжения находятся в подвальных помещениях. Некоторые лечебные учреждения были возведены в сейсмоопасных районах задолго до принятия современных стандартов строительства в таких местах. А многие просто оказались в так называемой «Аллее торнадо»[10]. События, произошедшие через несколько лет после урагана «Катрина», наглядно показывают, что разработанные с тех пор защитные меры и планы оказались недостаточны, плохо продуманы и неэффективны. Жизнь и смерть людей непосредственно после удара стихии очень часто зависит от подготовленности тех, кто оказался в зоне бедствия, и от их умения быстро принимать правильные решения.

Никто из нас не может точно сказать, как будет действовать в кризисной ситуации. Но, по крайней мере, у нас есть возможность заранее подумать о том, каким должен быть процесс принятия решений.

От автора

Хочу от души поблагодарить всех, кто поделился со мной своими знаниями и опытом в ходе интервью, и особенно тех, кому ради этого пришлось снова погружаться в болезненные воспоминания о пережитом в те страшные пять дней в конце августа – начале сентября 2005 года. Некоторые из этих людей даже рискнули рассказать, что именно они делали тогда и почему. Они настоящие храбрецы – как и те, кто решился поговорить со мной вопреки имевшим место попыткам создать вокруг тех событий «завесу молчания». Благодаря всем этим людям те из нас, кому не приходилось сталкиваться с ситуациями, описанными в книге, получили возможность узнать, каково это. Кроме того, я как автор очень многим обязана другим журналистам, которые следили за этой историей. Наконец, те, кто работал в Мемориале в конце августа – начале сентября 2005 года, равно как все остальные, кто написал мемуары и статьи о своем участии в описанных событиях, сделали большое дело, пролив свет на многие детали происходившего и представив свои версии случившегося.

Эта книга выросла из журнальной статьи под заголовком: «Мемориал: выбор в пользу смерти». Она стала продуктом сотрудничества «ПроПаблика» и «Нью-Йорк таймс мэгэзин», у которого оказалось сразу три издателя. Первым в их число вошла Сьюзан Уайт, ныне возглавляющая «Инсайд клаймэт ньюс» – от нее я получила мудрые советы, касающиеся структуры и содержания как статьи, так и книги. Замечания и редакторская правка Илены Силверман из «Нью-Йорк таймс мэгэзин» были совершенно справедливыми и значительно улучшили мою работу. Над редактурой «Выбора в пользу смерти» с невероятной энергией, которой хватило бы на двоих, поработал также гений новостей Стив Энгельберг, шеф-редактор «ПроПаблика».

Мои коллеги из «ПроПаблика» очень вдохновляли меня. В число редакторов, которые прочли и улучшили мое произведение, также вошли: Пол Штайгер, Джеральд Марзорати, Джилл Абрамсон, Билл Келлер и Алекс Стар. Чарльз Уилсон, Дэвид Фергюсон и Аарон Ретика проверили каждый упомянутый мной факт, а Ричард Тофель, Дэвид Маккро, и Лоретта Минс в любой момент были готовы прийти мне на помощь. Сотрудники «ПроПаблика» Криста Кьельман Шмидт, Джефф Ларсон, Дан Нгуен, Майк Уэбб, Лиза Шварц, А. С. Томпсон и Робин Филдз внесли в мою работу существенный вклад. То же самое сделали работники «Нью-Йорк таймс мэгэзин» Клинтон Каргилл, Джоанна Милтер, Пэтти Раш, Патрисиа Айзман и Мэтт Пэрди, а также Паоло Пеллегрин, Макалэй Кэмпбелл, Стэн Элкорн и Брюс Шапиро.

Еще один по-настоящему мудрый редактор, Дэвид Бэрон, а также потрясающая команда Международного общественного радио «Мир» обеспечили мне возможность рассказать о чудовищных дилеммах, которые вставали перед врачами во время процедуры триажа на Гаити после землетрясения 2010 года. А Патрик Кокс помог мне изучить практику ограничения доступа к медицинским услугам в разных странах – в том числе чудовищную систему, еженедельно применявшуюся в государственных пунктах диализа в ЮАР. Во время сезона ураганов 2012 года городская редакция «Нью-Йорк таймс», «ПроПаблика» и «Таймс-Пикаюн» предоставили мне возможность сообщить, что изменилось, а что осталось по-прежнему после урагана «Катрина». По мере того как я приближалась к завершению работы над этой книгой, Джули Тэйт без устали проверяла упоминающиеся в ней факты, зачастую используя дополнительные и далеко не всегда очевидные источники информации.

Книгу очень улучшили те, кто оставил на полях «Пяти дней после катастрофы» рукописные пометки и комментарии, проявив при этом исключительную проницательность и знание темы, а зачастую и блестящее чувство юмора. Я благодарна за это Нам Ли, Сьюзан Бэртон, Эдварду Брофтону, Хершел и Адриенн Руби Финк, доктору Рэнди Коэну, Кристине Кеннилли, Полу Штайгеру и Мэриан Мозер Джоунс. Спасибо также Хэрриет Уошингтон за ее дружбу и поддержку.

Исключительно ценную помощь мне оказали следующие сотрудники библиотек, архивов и средств массовой информации: Тэффи Холл и Билл Самнерс, архивист и директор Южной баптистской исторической библиотеки и архива в Нэшвилле, штат Теннесси; Джим Маккатчен, заведующий производством новоорлеанского филиала компании «Энтерком»; Карл Линдал, содиректор организации «Пережившие «Катрину» и «Риту» со штаб-квартирой в Хьюстоне, штат Техас; Энн Хогг из Американского фольклорного центра при Библиотеке Конгресса; сотрудники Корпуса историй Надя Уилсон (архивист-стажер) и Тайла Купер (старший директор архива); Айрин Уэйнрайт и ее коллеги из Новоорлеанской публичной библиотеки; Грег Ламбузи, руководитель отдела коллекций Музея штата Луизиана; Джанет Спайкс, Дагне Джизоу и Мишель Камалих из библиотеки Центра Вудро Вильсона; Хайме Северино, Луис Аристондо и Сэйд Крэйг, сотрудники архива компании Эн-би-си-юниверсал; Лидия М. Гуардеррама и Джой С. Холлоуэй, работники архива телеканала Эй-би-си; Энн Фотиэйдс и Мэтт Дановски с телеканала Си-би-эс; а также Дж. Т. Альпаф из компании «Хелинет авиэйшн», базирующейся в Ван-Найс, штат Калифорния. За ответы на многочисленные запросы, касающиеся информации из открытых источников, а также помощь в организации многочисленных интервью хочу сказать спасибо сотрудникам офиса генерального прокурора штата Луизиана, Министерства здравоохранения США и Береговой охраны. Я также благодарна многим адвокатам и специалистам по связям с общественностью, которые не пожалели своего времени, чтобы помочь мне войти в контакт с их клиентами, а также снабжали меня важной дополнительной информацией.

Спасибо также Андресу Мартинесу, Бернарду Л. Шварцу из фонда «Новая Америка» и программы «Будущее время». Научный сотрудник фонда «Новая Америка» Ребекка Рабинович оживила в моей памяти события, происходившие во время урагана «Катрина», с помощью многочасовых репортажей радио Нового Орлеана. Оливия Вонг вместе со мной вернулась в 1926 и 1927 годы в архивах Библиотеки Конгресса. Фэйт Смит, Каролина Эссер, Рэчел Уайт, Стив Колл, Шэннон Браунли, Николь Тош, Ребекка Шафер, Эллисон Лазарус и многие другие сотрудники упомянутых мной организаций так или иначе помогали мне в моей работе на протяжении последних трех лет.

Международный центр Вудро Вильсона в 2010 году предоставил мне ценнейшие материалы. Этому поспособствовали Люси Джилка и ее коллеги. Тот факт, что между Центром Вудро Вильсона и Библиотекой Конгресса существуют особые отношения, оказал мне огромную помощь в моих исследованиях. То же самое можно сказать о Филипе Уилкоксе, который занимался поисками информации о случаях ограничения доступа к медицинской помощи в разных странах мира. Мне также очень помогли Аамена Юсафзай, который собрал небольшую библиотечку книг, посвященных проблеме эвтаназии, и Тед Майлс.

Я приступила к работе над этой книгой, еще будучи преподавателем-фрилансером в Школе общественного здравоохранения Тулейнского университета. Тогда, в самом начале, меня очень поддержали Пенни Дакхэм и Фонд семьи Генри Кайзера, имевшие обширные контакты с работниками СМИ, пишущими о проблемах здравоохранения. Ну и, само собой, исключительно важную роль сыграло то, что у меня была возможность приступить к сбору материала непосредственно после урагана «Катрина». Ее я получила благодаря сотрудничеству с программой «Гарвардская гуманитарная инициатива», в рамках которой доктор Майкл Ван-Руйн, доктор Дженнифер Лининг, Винченцо Боллетино и их коллеги работают изо всех сил, чтобы улучшить качество медицинской помощи в кризисных ситуациях. Они очень помогли мне получить доступ к материалам библиотеки Гарвардского университета.

Моя искренняя благодарность Шерил Янг, Дэвиду Мэйси и другим членам колонии художников Макдауэлл; Элен Ричардсон, Кэндис Х. Уэйт и другим членам и почитателям сообщества художников «Яддо», а также отдельно Дороти и Гранвиллу Хикс; Фонду Рокфеллера, Робу Гаррису, Пилар Паласиа и сотрудникам Галереи искусств Белладжио.

На протяжении всей моей работы над книгой, которая заняла много лет, меня очень поддерживали члены моей семьи и друзья. А участники «Невидимого института» в Нью-Йорке в течение почти целого десятилетия любезно делились со мной своими идеями.

Но самых главных волшебников мира книг я приберегла напоследок.

Тина Бенетт – это настоящее чудо. Литературный агент, заботливый покровитель, внимательный, все замечающий и понимающий читатель – все это можно сказать о ней. Она радовалась каждому, даже самому небольшому моему успеху и гордилась им, как мать гордится любым достижением своего ребенка. И всегда появлялась в трудные моменты, когда мне требовалась помощь и поддержка. С того самого момента, когда я в 2007 году как-то за завтраком сообщила ей о своей идее написать эту книгу, она всячески поощряла и вдохновляла меня в этом намерении. Я очень благодарна ей за это – гораздо больше, чем она может себе представить. Ей и ее бесподобной помощнице – Светлане Кац.

Я также хочу от всего сердца сказать спасибо издательству «Краун» за то, как именно его сотрудники работали над выпуском в свет книги «Пять дней после катастрофы». В издательстве очень много по-настоящему талантливых людей, чья работа является лучшим доказательством того, насколько большое значение имеет издание книг традиционным способом, на бумаге, для стимулирования авторов и для того, чтобы читатели узнавали о появлении новых работ. Издатель Молли Грин – невероятная женщина, в которой, кажется, скрыта энергия и сила самой природы. Благодаря ей невозможное становится возможным. Спасибо также Майе Мавджи, Дэвиду Дрейку, Джейкобу Льюису, Кристине Эдвардс, Кэндис Чаплин и всему выдающему отделу продаж; сотрудникам отдела рекламы и маркетинга Джею Соунсу, Джессике Прюдом, Карисе Хэйс, Эннсли Роснер, Майклу Джентиле, Лейле Ли и их коллегам; Крису Брэнду – за великолепную обложку, которая словно бы забрызгана водой; Элизабет Рэндлфлейш – за прекрасный внутренний дизайн книги; Рэйчел Майер, Эми Бурштейн и Лизе Франкавилла – за умение управлять тем, что практически неуправляемо; Терри Дилу и Рашелль Мандик – за их величайшее терпение и невероятную пунктуальность; а также Уэйду Лукасу, Келли Гилди, Кирстен Поттер, Линде Каплан, Диане Сальваторе и Тине Констэйбл. Моя особая благодарность Рэйчел Рокицки, неподражаемому рекламному агенту, работавшему с этой книгой, – за огромную работу, которую она проделала, и за ее искренний энтузиазм; Мэттью Мартину – за многократную и тщательную проверку всех фактов, касающихся юридической стороны описанных мной событий; а также Клэр Поттер, которая, будучи помощником редактора, умело обеспечивала необходимые контакты и слаженную работу всего механизма взаимодействия между автором и издательством. Хотелось бы также отметить отличную работу Мириам Кройтнер-Гарднер, которая в должности помощника редактора вносила большой вклад в общее дело; а также Джеффри Уорда, создавшего прекрасные карты местности, где разворачивались описываемые в книге события, – они помогли читателям лучше сориентироваться и понять, что происходило в 2005 году в Новом Орлеане и на побережье штата Луизиана.

В заключение хочу сказать, что даже самых восторженных эпитетов будет недостаточно, чтобы выразить мою благодарность Ванессе Мобли. Вероятно, она единственный в мире редактор, который способен отказаться от комфорта большого города, чтобы холодной снежной зимой без машины отправиться в дикие дебри Нью-Хэмпшира, чтобы высказать мне свои замечания и сделать так, чтобы читатели приняли книгу.

Ванесса, спасибо вам за то, что вы так щедро тратили на меня свое время, за вашу скрупулезность и редакторское чутье, за вашу поддержку, за вашу непоколебимую веру в меня и в мою работу. Спасибо за понимание того, что мой рассказ о событиях, которые происходили когда-то в Новом Орлеане, и о людях, которые принимали в них непосредственное участие, важен и нужен. И спасибо вам за то, что вы сделали мою книгу лучше – во всех возможных смыслах.

Примечания

1

Каджуны – потомки франкоканадцев, проживающие в южной части штата Луизиана. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Приблизительно на 7 °C.

3

Приблизительно 38 °C.

4

43 °C.

5

Randall C. Baselt. Disposition of Toxic Drugs and Chemicals in Man.

6

Приблизительно 38 °C.

7

Приблизительно 38 °C.

8

Около 3,4 литра на километр.

9

Английское слово heavens (небеса) рифмуется с фамилией Evans.

10

Неофициальный термин, обозначающий территории США между Скалистыми горами и горной системой Аппалачи, где торнадо наблюдаются наиболее часто. «Аллея торнадо» охватывает штаты Техас, Оклахому, Канзас, Небраску, Южную Дакоту и восточные районы Колорадо.

Content

Шери Финк
Пять дней после катастрофы

Обращение к читателям

Часть 1. Выбор в пользу смерти

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 2. Расплата

Глава 8

Глава 9

Эпилог

От автора

Примечания