Вернер Херцог

Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары

Cover photograph by Clive Oppenheimer

© 2022 Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG, München, 2022

© Ольга Асписова, Елизавета Соколова, перевод, 2023

© ООО «Индивидуум Принт», 2023

* * *

Энкиду вздохнул горько и речь держал:

«Гильгамеш, сторож в лесу не смыкает глаз».

Гильгамеш отвечал: «Где же тот человек,

Что сможет взобраться на небо?»

Предисловие

Мой фильм «Агирре, гнев божий» по первоначальному плану должен был закончиться так: когда плот испанских завоевателей достигает устья Амазонки, он завален мертвецами, выжил только говорящий попугай. В Атлантике плот снова попадает в сильное течение, и попугай начинает без остановки верещать: «Эльдорадо, Эльдорадо!» Только на съемках я изобрел гораздо более красивое решение: плот заполонили сотни крохотных мартышек, и Агирре что-то им проповедует о своей новой всемирной империи. Совсем недавно я натолкнулся на описание конца Агирре – исторически не подтвержденное, при том, что сам этот персонаж доподлинно существовал. Всеми покинутый, убивший собственную дочь, чтобы ей не пришлось видеть его позор, он приказал последнему соратнику, сохранившему верность, его расстрелять. Тот вскинул мушкет и выстрелил ему прямо в грудь. «Меня что, комарик покусал?» – воскликнул Агирре. И велел зарядить ружье снова. На этот раз верный соратник угодил ему в сердце. «Должно хватить», – проговорил Агирре и упал замертво.

Я нисколько не сомневаюсь, что концовка фильма с обезьянами – самая красивая из всех возможных, но меня занимает вопрос, какие альтернативы были у меня самого, сколько было неиспробованных вариантов, не только в придуманных историях, но и в самой жизни, – вариантов, так и не воплотившихся в жизнь или реализовавшихся лишь многие годы спустя.

Заглавие этой книги я уже использовал однажды – для фильма о Каспаре Хаузере, – правда, мало кто его тогда правильно воспринял. Попытаюсь снова. Может быть, такое название слишком уж выпячивает мою роль бойца-одиночки. В действительности вокруг меня всегда были люди – сотрудники, семья, женщины. И о них, за редкими исключениями, в этой книге не будет сказано ни слова. Все как один они были независимыми, сильными личностями, красивыми и умными людьми. И без них я был бы лишь тенью самого себя.

Однако сейчас меня занимает вопрос: куда человека (например, меня) может забросить судьба? Откуда в жизни берутся всё новые повороты? Многое, как я вижу, остается неизменным до конца – особое ви́дение, никогда не покидавшее меня, а кроме того, чувство долга, преданность, смелость, как у хорошего солдата. Мне всегда хотелось удерживать аванпосты, поспешно покинутые другими. Сколько можно было знать наперед? Благодаря японскому солдату Хироо Оноде, сдавшемуся в плен только через двадцать девять лет после окончания Второй мировой, я узнал, что в вечернем свете можно увидеть яркий след от выпущенной в вас пули – как если бы она была трассирующей. Значит, можно заглянуть в будущее – хотя бы на один миг.

И вот я пишу эту книгу. Поднимаю глаза, потому что заметил, как за окном что-то вспыхнуло и несется прямо на меня, отливая медью и яркой зеленью. Но это не шальная пуля – это всего лишь колибри. И в этот момент я решаю прекратить, не писать дальше. Последняя фраза книги обрывается там, где я остановился сейчас.

1. Звезды, море

Около полудня женский плач прекратился. Некоторые кричали и рвали на себе волосы. Когда они разошлись, я пошел туда, к небольшому каменному зданию возле кладбища в деревне Хора-Сфакион на южном побережье Крита – если считать деревней горстку домов, разбросанных по крутым скалам. Мне было шестнадцать. В крошечном помещении для прощания не было двери. В полумраке комнаты я увидел двоих покойников: они лежали так близко, что даже соприкасались. Это были мужчины. Позже я узнал, что в ту ночь они убили друг друга; в этом отрезанном от мира, совершенно архаическом регионе по-прежнему действовал закон кровной мести. Я помню только лицо мертвеца справа. Оно было сизое, как цвет сирени, и уходило в желтизну. Из ноздрей у него торчали два раздувшихся комка ваты, пропитанные запекшейся кровью. Выстрел из дробовика угодил ему в грудь.

С наступлением ночи я вышел в море. Тогда я несколько ночей подряд подрабатывал на рыболовецком суденышке; скорее всего, это было за несколько дней до новолуния, поскольку луны было не видать. Бот вывез в море шесть лодчонок, которые здесь зовутся lampades, и каждой из них правил только один человек. Там нас, растянув примерно на километр, расцепили и оставили поодиночке. Море было гладкое, как стекло, никакой ряби, вода будто масло. И оглушительная тишина. На каждой лодке была большая карбидная лампа, чтобы освещать толщу воды. Свет привлекал рыбу, а особенно – каракатиц. Ловили их своеобразно. На конце лески был закреплен кусок светлой вощеной бумаги, размером и формой напоминавший сигарету. Это привлекало кальмаров, они хватали предполагаемую добычу своими присосками. Чтобы крепче зацепить кальмара, к концу светящейся приманки был прикреплен венок из проволочных щетинок. И нужно было очень точно чувствовать, на какую глубину погружается приманка, потому что в момент, когда кальмар оказывался над поверхностью воды, он отпускал добычу и падал обратно в море. Поэтому последний отрезок лески нужно было тянуть рывком, чтобы кальмар одним махом перелетел через борт и шлепнулся на дно лодки.

Первые часы ночи прошли в неподвижном ожидании, пока в какой-то момент лампа, эта искусственная луна, не сработала. Надо мной был купол Вселенной, звезды – хоть руками хватай, и весь мир мягко качал меня в колыбели бесконечности. А подо мной в ярком свете карбидной лампы мерцали глубины океана, и небосвод словно сливался с ними в единый шар. Вместо звезд в глубине повсюду вспыхивали серебром мелкие рыбешки. И, оказавшись объят непостижимой Вселенной, где от каждого звука захватывает дух, – сверху, снизу, со всех сторон, – я испытал тогда неизъяснимое изумление. Я точно знал в тот момент, что здесь и сейчас мне стало ведомо все. Моя судьба была мне совершенно ясна. Я точно знал, что после той ночи мне едва ли грозит старость. Был совершенно уверен, что не доживу и до восемнадцати: ведь тому, кто озарен светом такой благодати, жить в обычном времени уже не дано.

2. Эль-Аламейн

Какое-то время назад в старых бумагах я нашел написанную карандашом открытку от мамы с почтовым штампом 6 сентября 1942 года. На открытке марка с портретом Адольфа Гитлера – к тому моменту уже начали их выпускать. На штампе легко прочитать: Мюнхен, столица движения. Открытка адресована проф. д-ру Р. Херцогу и его семейству в Гросхесселоэ[1], под Мюнхеном – то есть моему деду Рудольфу Херцогу, патриарху семьи. Очевидно, моего папу мать не стала письменно извещать.

«Дорогой отец, – пишет она моему деду, – сообщаю, что прошлым вечером я родила сына. Он будет носить имя Вернер. С наилучшими пожеланиями, Лизель». Имя Вернер она выбрала в пику своему мужу, который намеревался назвать меня Эберхардом. Однако к моменту моего рождения отец был солдатом во Франции, причем вовсе не на линии фронта, – именно потому, что знал, как этого избежать; он служил в тылу, там, где распределялись припасы, в первую очередь продукты питания. А зачал он меня во время увольнительной, вскоре после Нового года. Позднее мама узнала, что первую половину того отпуска, в действительности начавшегося десятью днями ранее, чем он у нее объявился, отец провел у любовницы.

Я родился накануне решающего перелома во Второй мировой. На востоке германский вермахт предпринял попытку взять Сталинград, что в течение нескольких месяцев привело к катастрофическому поражению Германии, а в Северной Африке генерал Роммель решил продвинуться к Эль-Аламейну, что вскоре обернулось аналогичным поражением так называемого Тысячелетнего рейха, но уже на юге. И когда двадцать три года спустя мне однажды пришлось сломя голову выбираться из США (тогда я нарушил визовые правила и мог быть депортирован в Германию), я бежал в Мексику, где, чтобы выжить, мне нужно было как-то зарабатывать деньги. Я работал на charriadas, мексиканском родео: исполняя роль клоуна на арене, скакал верхом на молодых быках, хотя прежде никогда не садился даже на лошадь. И выступал я тогда под сценическим псевдонимом Эль-Аламейн, потому что никто все равно не мог правильно произнести мое имя и для простоты все называли меня Эль-Алеман, то есть «немец». Но я настоял на прозвище Эль-Аламейн, потому что на каждом представлении меня на потеху публике подвергали изрядной трепке, словно бы в память о поражении Германии в пустынях Северной Африки. И каждую субботу, глядя на меня, можно было любоваться этим поражением вновь и вновь – а вернее, тумаками и травмами, которые я то и дело притягивал к себе…

Всего через две недели после моего рождения столица движения, Мюнхен, подверглась одному из первых воздушных налетов. Моя мать обитала тогда в маленькой мансардной студии на Элизабетштрассе, 3, в центре города. Тринадцать лет спустя мы въехали в пансион в том же доме, этажом ниже: там-то я впервые и узрел буйного Клауса Кински во время его фирменного приступа ярости. Но в 1942 году, задолго до того, как включилась моя память, многие дома поблизости были сровнены с землей, да и тот дом, в котором я только-только начинал жить, здорово пострадал. Однажды мама нашла меня в кроватке под толстым слоем битого стекла, кирпичей и щебня. Я остался цел и невредим, но она тогда в ужасе спешно покинула город, схватив в охапку нас с братом Тильбертом, и устремилась в Захранг – самый отдаленный уголок Баварии, узкую горную долину на границе с Австрией. Там я и вырос. Моя мама знала несколько человек оттуда и через них нашла нам жилье на хуторе Бергерхоф за деревней – не на самой ферме, а в крошечном строении рядом, в так называемом «стариковском наделе», куда, по баварскому обычаю, отселяется пожилая крестьянская пара после того, как передаст ферму старшему сыну. Мы жили в подвале, а над нами расквартировалась семья беженцев из Хамельна, что на севере Германии.

О моем отце и его предках я еще расскажу. А сейчас начну с семьи моей матери – Стипетичей. Родом они были из Хорватии, изначально – из далматинского Сплита, правда, позднее переселились в Загреб, еще в те времена, когда он назывался Аграм. В XIX веке мои предки занимали там высокие административные и военные должности, а дед, которого я, правда, не знал, потому что он умер, когда матери едва исполнилось восемнадцать, был даже майором генштаба при Габсбургах. Если верить ее рассказам, он был склонен к странным шуткам, доходившим до сюрреализма, абсурда. Два года он провел в Ускюбе, нынешнем Скопье, и все это время носил только одну перчатку. Позднее, уже в Вене, в кафе, он как-то снял офицерские перчатки и, ко всеобщему удивлению, показал официанту две совершенно разные кисти рук – одну сильно загорелую, другую белоснежную. Словно бы из какого-то бунтарского чувства он, бывало, в парадной форме играл в стеклянные шарики с уличными мальчишками и вообще то и дело совершал неуместные для военного поступки. Хорватская ветвь моей семьи была настроена националистически и желала, чтобы Хорватия обрела независимость от сдвоенной Австро-Венгерской монархии. Подобные устремления позднее вылились в фашизм. При поддержке Гитлера власть в Хорватии на три года захватил диктатор («поглавник»), и весь этот кошмар прекратился лишь с окончанием войны.

Бабушка происходила из венского буржуазного семейства, с которым у матери никогда не было близких отношений, потому что она за всю жизнь так и не научилась тепло относиться к буржуазии. Бабушку я знал лишь по нескольким ее к нам визитам и теперь отчетливо помню лишь то, как мы с матерью навещали ее в доме престарелых совсем незадолго до ее смерти. Она казалась растерянной и попросила тогда меня налить ей стакан воды, что я и сделал – прямо из-под крана. «Настоящее лакомство», – повторяла она, отпивая воду маленькими глотками, и беспрерывно благодарила меня за небывалый деликатес.

Лотте, младшая мамина сестра, была похожа на эту австрийскую бабушку и тоже не была особенно близка с моей матерью. У этой очень отзывчивой женщины было двое детей, сын и дочь. Ее сын, мой двоюродный брат, – старше меня на несколько лет, причем я с ним неплохо ладил, – сыграл важную роль в драматическом эпизоде моей жизни, когда я двадцати трех лет от роду вернулся в Германию из первой поездки в США. Пока я путешествовал, моя первая большая любовь оставалась дома – правда, к тому времени наши с ней отношения уже сильно осложнились: я в эти годы стремительно развивался, но это не встречало понимания у моей подруги. Мы познакомились, когда я в ночную смену работал сварщиком на небольшой фабрике металлических изделий, принадлежавшей ее родителям. А начал я там работать еще в школьные годы, поскольку нуждался в деньгах для производства своих первых фильмов. Скорее всего, из-за неуверенности в нашем общем будущем или из-за того, что, уезжая, я не сделал ей предложения, она и вышла замуж за моего кузена, пока я был в Америке, но ничего мне об этом не сообщила. Когда я вернулся, у них как раз закончился медовый месяц, но она на несколько дней сбежала из дома со мной, хотя ни она, ни я не чувствовали в себе сил в корне изменить ситуацию. Она не хотела сразу же возвращаться от меня к мужу, моему кузену, и я проводил ее к родителям, которые поджидали меня вместе с четырьмя ее братьями. Может статься, братьев было трое, а моя память просто преувеличивает их число до убедительного перевеса. Я не хотел бросать любимую под родительской дверью и был готов предстать перед ними. Братья, мускулистые баварские грубияны, все как один игравшие в хоккей, грозились убить меня, как только увидят. Надо сказать, подобные угрозы высказывали и родители. Но я не испугался и вошел к ним в дом. С кузеном у меня накануне состоялась довольно странная встреча: мы делили возлюбленную, разрывавшуюся между двумя мужчинами. Я и по сей день уверен, что драки не было, мы не прикоснулись друг к другу, но почему-то потом у меня надолго распухла скула, словно от сильного удара. В следующий раз мы с этим кузеном коротко встретились уже четыре десятилетия спустя, на вечеринке по случаю дня рождения кого-то из родственников, но так и не сделали шаг навстречу друг другу, хотя оба того хотели.

Эта моя доамериканская возлюбленная впоследствии притягивала к себе несчастья, словно на нее кто-то навел порчу. От моего кузена она родила двоих детей, но брак распался. Другие связи с мужчинами также заканчивались плохо. В конце концов она бросилась с моста Гросхесселоэ и разбилась насмерть. А на старых фотографиях мы с ней так беззаботны и легки, и ничто не предвещает грядущих бед. Меня до сих пор тяготит, что я ведь и в самом деле будто предал ее: уехал в Америку, так и не набравшись смелости совершить честный поступок. Женщины в моей жизни нередко связаны с драматическими историями – наверное, потому, что между нами всегда были глубокие чувства. Но я так и не постиг до конца таинства любви и ее терзания. В то же время у меня почти никогда не бывало поверхностных отношений. Демон любви лихо меня погонял, но без женщин моя жизнь – ничто. Иногда я представляю себе мир, в котором нет женщин, одни мужчины. Такой мир был бы невыносим, убог, и его кидало бы из стороны в сторону от одной пустоты к другой. Но мне очень везло с женщинами – вероятно, больше, чем я заслуживал.

По отцовской линии мои предки принадлежали к ученой среде. Родом они вообще-то были из Швабии, хотя одну ветвь рода образуют гугеноты с фамилией де Нёфвилль – вероятно, в конце XVII века они бежали от религиозных преследований из Франции во Франкфурт как протестанты. Дальнейшими разветвлениями собственного генеалогического древа я никогда особо не интересовался, но помню, как отец проводил изыскания, согласно которым мы будто бы были связаны родственными узами с математиком Гауссом и другими историческими личностями вплоть до Карла Великого – хотя, сдается мне, с точки зрения статистики таким родством может похвастаться большинство немцев и французов. В действительности же отец мой, скорее всего, стремился придать нам фамильный вес, которого у нас не было. Один из моих единокровных братьев – его зовут Ортвин, и я его едва знаю – мотался по миру, составляя полулегальную адресную книгу какой-то отрасли, однако отец обозначил его на нашем генеалогическом древе странствующим исследователем, как если бы в мир явился новый Александр фон Гумбольдт[2]. Старшего из двух братьев, Маркварта, я знаю несколько лучше – хотя вообще-то оба они получили шрамы на всю жизнь, потому что в отличие от меня имели несчастье расти рядом с отцом. Так вот, Маркварт единственный из всех моих единокровных сестер и братьев получил высшее образование: он изучал католическое богословие и написал диссертацию о религиозно-философских интерпретациях сошествия Христа во ад.

Элла, моя бабушка по отцовской линии, высокая, статная женщина, которая благодаря силе характера постепенно все заметнее принимала на себя роль главы семейного клана, позволила мне углубиться в историю семьи, или, может быть, лучше сказать – подсмотреть в скважину; я смог заглянуть в глубины судеб всего лишь двух ее членов: самой бабушки Эллы и ее бабушки, то есть моей прапрабабушки. Впрочем, это единственное погружение в толщу собственной генеалогии всегда меня занимало. Элла оставила воспоминания: «Моим детям и внукам», а внизу приписала: «Знаю-знаю, вам любопытно, и вы хотите узнать, как дедушка заполучил бабушку», и еще ниже: «Рождество 1891 года».

Первые воспоминания прапрабабушки относятся к 1829 году. Она выросла в Восточной Пруссии. «Милая дочурка моя, – пишет она, бабушка моей бабушки, – когда я написала тебе летом об опыте и воспоминаниях о жизни на старой родине, ты ответила, что была бы рада, если бы я записала те несколько историй из детства, которые вам рассказывала. Мое первое осознанное воспоминание относится к третьему году жизни. Думаю, это был 1829 год. Вижу себя в нашей гостиной в замке Гильгенбург. Моя мама, лица которой я, правда, не помню, сидит на возвышении под окном – окна были расположены довольно высоко над землей, – на стуле за столиком для шитья, занимается рукоделием; я с трудом взбираюсь на ступеньку, затем на стул; стоя позади матери, принимаюсь по-детски руками укладывать и гладить ее волосы. Потом помню другой день – тоже как сегодня, и никогда не забуду: я в маминой спальне, позднее утро, она уже встала с постели, лежит на софе, а я играю с ней рядом; в комнате точно есть кто-то еще, потому что я слышу, как говорят: «Она потеряла сознание», и слышу, как зовут на помощь, чтобы ее поднять и отнести на кровать. Потом я слышу крик: «Жаровню, живо, надо согреть ей ступни!» Ступни ей терли и грели, но все напрасно, они так и не стали теплыми. Как я узнала потом, это был первый день, когда она встала с постели после рождения сына. Мой братик родился мертвым, и я помню, как меня позвали, чтобы его показать».

«В отцовские поместья, – пишет прапрабабушка о временах, когда ей было лет шесть или семь, – входили леса, где в те времена еще было много диких зверей. В обширных дубравах водились кабаны и немало волков. Случалось, когда мы ехали вечером по лесу и лошади вдруг замирали, мы, оглядевшись по сторонам, замечали в кустах пару зеленых глаз. Каждый год устраивалась большая охота на волков. Правительство назначало награду за каждого убитого зверя. Пока были волки, попадались, конечно, и волчата. Лесники, прочесывая лес, иногда находили их логова с детенышами. И когда вечером взрослые волки уходили за пропитанием, егеря забирали волчат, клали в мешок, приходили к нам и вытряхивали их у нас в комнате, где мы, дети, просто прыгали от удовольствия, играли с ними и дразнили их так, чтобы они завыли. В конце концов их убивали. Уши и когти прикреплялись к куску картона и вместе с письменным свидетельством отправлялись в муниципалитет, который выплачивал премию. Волки были наглые, случалось, заходили и в сад, утаскивали гуся или овцу у пастуха из стада. Мою козочку (к которой я была очень привязана) постигла такая же участь. В тот раз пастухам удалось с помощью собаки криками отогнать волка, но горло у бедняжки было уже перегрызено. Поскольку летом лошадей и коров на ночь оставляли пастись на лужайке в саду, нужно было как-то защищать их от волков. И когда вечером их пригоняли домой с полей, каждое животное мазали специальным вонючим маслом – кажется, оно называлось “французское масло”, – и будто бы волки его на дух не переносили. Коровам натирали головы между рогами, потому что, защищаясь, они встают друг к другу задом и отбиваются рогами. Лошадям этим же жиром намазывали хвосты и крупы, потому что они отражают нападение волка копытами, а головы обращают друг к другу. Тем не менее я помню, как однажды утром привели домой лошадь с разодранным в клочья крупом и ее пришлось заколоть…»

Бергерхоф в Захранге стал для меня идиллией, полной своих опасностей, – такой же опасной идиллией, наверное, был и большой мир, который вызвал к жизни катастрофы и потрясения Второй мировой и привел в движение толпы беженцев. Тогда я еще не ходил в школу, но отлично помню, как мы со старшим братом Тилем пасли коров на ферме Лангов. Мы, дети, дружили с сыном фермера Эккартом, которого между собой звали только «Маслом» из-за того, что отец, жестоко его колотивший, вечно заставлял сына взбивать сливки до состояния масла. За этот выпас нам дали наши первые деньги – это были сущие гроши, но они укрепили в нас чувство самостоятельности. Не исключено, правда, что мы что-то зарабатывали и раньше, когда примерно в том же возрасте на лошади породы хафлингер[3] возили пиво и газировку вверх по склону горы Гайгельштайн. Слева к спине лошади крепился бурдюк с пивом, справа – с лимонадом, и мы почти бегом взбирались до самого Оберказера, альпийского пастбища над постоялым двором Принер-Хютте. Перепад высот с Захрангом составлял, наверное, метров восемьсот, а мы шли босиком, потому что летом вообще не носили обувь. Обувь была у нас только осенью и зимой – до конца апреля, а во все месяцы, в названиях которых нет буквы «р»: май, июнь, июль, август, – мы не носили ни обуви, ни кальсон под кожаными штанами. Теперь там в гору ведет дорога, а тогда мы бежали вверх по каменистой тропе и укладывались в час с четвертью. Сегодня туристам для подъема требуется почти четыре часа. В Оберказере жила семья альпийских сыроваров, в том числе молодая женщина по имени Мара. Она одна оставалась там круглый год, и поговаривали, что она, дескать, не хочет иметь ничего общего с долиной и ее людьми с тех пор, как однажды в кого-то влюбилась, а ее бросили. Ей был годик, когда отец посадил ее в рюкзак и понес на гору. С тех пор она и жила там, наверху, а в долину спускалась, наверное, лишь раз за шестьдесят лет со времен своей юности, да и то потому, что понадобилась ее подпись – думаю, для того, чтобы она могла получать пенсию. Несколько лет назад, незадолго до ее смерти, я был там вместе со своим младшим сыном Саймоном и встретил ее снова. Ей было уже за девяносто, и выглядела она растрепанной и одичавшей, хотя я знаю, что о ней заботились. Почти каждый день ее проведывали молодые люди из горноспасательной службы, жившие в служебной избушке совсем рядом. Один из них время от времени расчесывал ее, и ей нравилось, что сильный молодой человек приводит в порядок ее волосы. Она переживала там лето и зиму, дождь и бурю. Незадолго до моего визита старая хижина сыроваров оказалась погребена под огромной лавиной, и спасателям пришлось вырыть вертикальный колодец в снегу глубиной в несколько метров, чтобы вытащить Мару живой из почти неповрежденного дома. А к моменту моей последней с ней встречи тот мужчина, что так трогательно о ней заботился, как раз установил в ее новом домике отопительную систему, которая включалась и выключалась автоматически в зависимости от температуры, – потому что однажды Мару уже нашли в постели почти замерзшей, а в другой раз она случайно сама себя подожгла разгоревшимся хворостом. Власти, ответственные за нее в Ашау, не раз предлагали ей переселиться в дом престарелых, но она неизменно отказывалась, и было решено, что она имеет право умереть там, где прожила всю жизнь. Мара лишь смутно припомнила двух мальчишек, то и дело взбиравшихся к ее дому с хафлингером семьдесят лет назад. Иногда в скверную погоду мы с братом оставались и спали на сене там, наверху, а уходили совсем рано утром, потому что до школы нужно было еще вернуть лошадь и получить свои пятьдесят пфеннигов.

Из-за того, что на тропе к горному пастбищу часто попадались острые камни, невидимые под пучками травы, ноги у нас с братом были вечно разодраны. Как-то летом, когда накатила жажда, мы ворвались в стойло на альпийском лугу и брат двинулся прямиком к корове, которую хотел по-скорому подоить. Но корова была молодая и лягнула его с такой силой, что он вылетел из стойла по воздуху. С того самого времени в Захранге я умею доить коров и сегодня нередко угадываю других людей, которые тоже это умеют, – таким же образом иногда можно распознать в человеке адвоката или мясника. Этот навык дойки пригодился мне спустя много лет – во время работы с астронавтами из экипажа космического шаттла. Толчком к работе послужило мое страстное увлечение исследовательской миссией на Юпитер, оказавшейся чрезвычайно сложной и встретившейся на пути со множеством трудностей. Аппарат «Галилео» был запущен в глубины космоса с шаттла «Атлантис» в 1989 году, после многих задержек и изменений в планах. Чтобы достичь нужной скорости, его нужно было сначала провести один раз мимо Венеры и потом дважды – мимо Земли: тогда гравитация двух планет создавала необходимую центробежную силу. Вся эта эпопея продолжалась четырнадцать лет, и уже в самом конце миссии, в 2003 году, когда у зонда «Галилео» заканчивалось топливо, НАСА решило использовать остатки собственной энергии зонда, чтобы увести его с орбиты спутника Юпитера. В процессе схода зонда с орбиты планировалось измерить силу притяжения гигантской планеты. Чтобы не занести микроорганизмы с Земли на спутник Юпитера Европу, покрытую толстым слоем льда, под которым ученые не исключают наличие жидкого океана, а в нем – и микробной жизни, зонд «Галилео» решено было бросить в атмосферу Юпитера, в газах которой он превратится в сверхгорячую плазму. Перед гибелью зонда почти все ученые и инженеры, принимавшие участие в работе над проектом, собрались в Центре управления полетами в Пасадене, штат Калифорния. Я знал об этом мероприятии. И непременно хотел туда попасть, догадываясь наперед, что многие станут праздновать с шампанским в руках, а другие будут в глубокой печали. Но разрешения присутствовать мне не дали, и я тогда просто перелез через забор из рабицы, огораживавший территорию, но охранников на входе в Центр управления уже не преодолел. Один физик, которому я до сих пор благодарен, каким-то образом узнал меня, когда меня уже схватили, и позвонил в штаб-квартиру НАСА в Вашингтоне. Там, по чистой случайности, шло совещание высшего руководства, и к телефону был вызван глава агентства, поскольку я пообещал уложиться в шестьдесят секунд со своим сообщением. Мне повезло. Он видел некоторые из моих фильмов и распорядился: «Впустите этого сумасшедшего вместе с камерой». Сейчас для меня самое памятное в той встрече – момент, когда почти все участники зарыдали, как только внезапно было объявлено, что именно в эту минуту произошла гибель «Галилео». Однако сигнал от зонда еще оставался устойчивым, и, как и было рассчитано, данные с него продолжали поступать в течение пятидесяти двух минут. Все это время сигналы от уже сгоревшего и расплавившегося зонда были в пути, пока не достигли Земли.

Это подтолкнуло меня к дальнейшим исследованиям. В одном архиве я нашел замечательную съемку на 16-миллиметровую кинопленку, сделанную астронавтами во время работы на шаттле. Думаю, это единственная пленка, отснятая в таком формате, причем катушки все еще были запечатаны в пластиковый пакет из копировальной лаборатории – материал был нетронутый. Конечно, во время запуска шаттла с зондом в 1989 году видеосъемка велась, да и до этого, наверное, были съемки в космосе на 8-миллиметровую пленку, но именно в той команде был космонавт, который интересовался кино и обладал определенным талантом. Бóльшая часть материала отснята им, хотя снимали и другие члены экипажа. Я специально упоминаю о нем, потому что ему удалось снять кадры исключительной красоты, которые глубоко меня взволновали. Он был летчиком-испытателем на всех типах самолетов ВВС США, а также служил капитаном атомной подводной лодки.

Я быстро понял, что эта съемка вместе с кадрами, снятыми подо льдом в Антарктике, составит основу моего научно-фантастического фильма «Далекая синяя высь» (2005). Более того, эти кадры словно бы сами складывались в историю, выраставшую из внутренней динамики отснятого. Участниками этой истории должны были стать космонавты из экипажа шаттла – теперь они были на шестнадцать лет старше, но, по моему сценарию, двигались по вселенной с такой скоростью, что на Земле за это время прошло 820 лет. Время искривилось. И они вернулись на обезлюдевшую планету.

Потребовалось несколько месяцев, чтобы собрать их всех на встречу в Космическом центре имени Линдона Джонсона, что в Хьюстоне. Меня ввели в помещение, где полукругом были расставлены стулья, на которых сидели космонавты, теперь уже постаревшие. Я знал, что все они – высококвалифицированные ученые: первая женщина – биохимик, вторая – врач, один из мужчин в числе самых выдающихся физиков плазмы в Штатах – действительно первоклассные профи. Я поздоровался, и сердце у меня ушло в пятки. Как убедить этих людей поучаствовать в чистой выдумке, сыграть в причудливом научно-фантастическом фильме? Я коротко рассказал им, откуда я родом, о баварских горах и в то же время изучал их лица. У одного из них, пилота Майкла Маккалли, были ясные, мужественные черты лица, как у героев ковбойских фильмов. Я сказал им, что я не какой-то тип из киноиндустрии, а простой парень, которому в послевоенном детстве пришлось научиться доить коров. Сейчас я с запоздалым ужасом понимаю, как близок я был к провалу, но тогда я сказал еще, что, работая с актерами, с их лицами, я научился видеть дремлющие таланты, которыми люди обладают. Например, мне обычно удается узнать человека, который умеет доить коров. Я повернулся к Маккалли и сказал: «Сэр, я уверен, что вы умеете доить коров». Он одобрительно гаркнул, хлопнул себя по ляжкам и стал делать доящие движения кулаками. Да, Маккалли, выросший на ферме в Теннесси, и в самом деле это умел! Не могу и вообразить, в какую бездну стыда я провалился бы, если бы не угадал. Однако недоверие удалось преодолеть, и все космонавты, мелькавшие на той 16-миллиметровой пленке, сыграли в моем фильме самих себя на 820 лет старше…

В Захранге мы, дети, научились ловить форель голыми руками. При появлении людей форель прячется под камни или нависающие края берега, поросшие травой, и там замирает. Если вы осторожно нащупаете рыбу двумя руками одновременно, а затем резко схватите, вам действительно удастся ее поймать. Часто, чувствуя голод, мы ловили одну-две рыбы утром по пути в школу вдоль Принбаха, засовывали их на время уроков в неглубокую закопанную в землю емкость и на обратном пути забирали с собой. Потом мама жарила их на сковороде. Помню, как они, только что обезглавленные, извивались во время жарки. Некоторые продолжали прыгать и на сковороде – я вижу это ясно, как сейчас. Наша жизнь в основном проходила на свежем воздухе, мама каждый день без лишних слов выставляла нас на улицу по меньшей мере на четыре часа, даже в самую холодную зиму. Когда темнело, мы уже мерзли в мокрой одежде перед дверью, с головы до ног в снегу. Ровно в пять дверь открывалась, и мама без церемоний веником сметала с нас снег, прежде чем пустить в дом. Она считала, что детям полезно бывать на улице, и мы прекрасно проводили время – еще и потому, что в деревне тогда почти ни у кого не было отцов, как и у нас самих, и везде царила анархия в лучшем смысле слова. И сам я был несказанно рад, что у нас дома нет фельдфебеля, который указывал бы нам, как себя вести.

Мы учились всему без инструкций.

Помню мертвого теленка из соседнего Штурмхофа. Он лежал в снегу на опушке леса. Шесть лисиц, а то и больше, рвали тушу, а когда я подошел, разбежались. Пока брат обходил тушу, еще одна лисица вдруг выскочила из разодранного брюха, припала задом к земле и, не выпрямляясь, отпрыгнула прочь. Застигнутые врасплох, лисы бегут, припадая к земле. Много позже, в 1982 году, я шел однажды по лесной тропе, как всегда вдоль границы Германии, и вдруг почувствовал лисий запах – откуда-то спереди, оттуда дул ветер, – а за первым же крутым поворотом довольно близко увидел лисицу, которая, ничего не подозревая, тихонько трусила вперед. Двигаясь очень тихо, я почти догнал ее, и тут она обернулась, мгновенно присев, опустила зад очень низко, – казалось, прислушивается к тому, застучит ли вновь ее замершее было сердце, – и только после этого побежала, все еще сутулясь.

Осторожность следовало проявлять только осенью, когда у оленей гон. Однажды разъяренный олень напал на велосипедиста; тот хотел укрыться под небольшим мостом, но ошалевшее животное последовало за ним. И только пустые жестяные банки, которые там валялись и неплохо гремели, помогли его отогнать. Бывали и загадочные встречи. Однажды средь бела дня, брат тому свидетель, весь склон холма за нашей хижиной вдруг заполнился ласками, и все как одна мчались к ручью. Не думаю, что мне это приснилось, хотя такое объяснение никогда нельзя исключать. В другое время мы видели одну ласку за раз, иногда – двух, но в тот раз их было, наверное, несколько десятков. Подобные массовые исходы известны у леммингов, но что ласки могут вести себя так же, я никогда не слыхал. Некоторые из них тогда попрятались между бревнами в куче дров, я пошел их искать, но не нашел ни одной. Все окружающее было исполнено тайны. На другом берегу ручья, по дороге в деревню, стоял высокий еловый лес, заколдованный лес, в который мы заходить не решались. В узком ущелье за домом был водопад: одна ступенька и под ней небольшое озерцо, всегда заполненное прозрачной ледяной водой. Иногда в это озерцо валились вековые деревья, придавая пейзажу доисторический вид. Там я увидел, как Штурм Зепп купается голышом и трет тело платяной щеткой. Он вовсе не был похож на человека – скорее на дуб-великан с развевающимися по ветру плетями ветвей.

3. Мифические герои

Штурм Зепп – один из мифических персонажей нашего детства. Он работал на ферме в соседнем Штурмхофе. С возрастом его согнуло от поясницы едва ли не под прямым углом. Но нам он казался гигантом, словно вышел из туманной древности еще до начала времен. У него была окладистая седая борода, изо рта обычно свисала большая трубка. Какого он был бы роста, не будь так сильно согнут, мы могли догадываться по его велосипеду. Седло было установлено над рамой так высоко, что только настоящий богатырь мог дотянуться оттуда ногами до педалей. Штурм Зепп был немым. Никто не слышал, чтобы он разговаривал. По воскресеньям в таверне перед ним, не дожидаясь заказа, ставили его пиво. Мы, дети, дразнили его, и по дороге в школу, завидев, как он, согнувшись в три погибели, косит луг по ту сторону забора, напоминая какое-то древнее существо, кричали «Привет, Зепп!» и повторяли снова и снова в надежде вытянуть из него хоть слово в ответ. Однажды, когда казалось, что он спокойно косит, он вдруг цапнул кончиком косы Бригитту из Бергерхофа, которая оказалась к забору ближе всех, и попал куда-то в середину тела. «Ха, вот тебе!» – вскричал тогда он, и это было единственное, что он сказал за последние несколько десятков лет. К счастью, кончик косы пронзил лишь жестяную миску с обедом. С тех пор мы держались от него подальше. Нам удалось разузнать, как Штурма Зеппа согнуло в три погибели. Зимой он приволакивал с горы бревна. Однажды, когда лошадь рухнула от изнеможения, он взвалил огромное бревно себе на плечи и с тех пор навсегда остался согнутым пополам.

Похожих загадок и тайн было множество. Не знаю, верно ли это мое воспоминание, но я отчетливо вижу мужчину, который стоит у ручья за нашим домом, уже в темноте. Чтобы согреться, он развел большой костер. Его лицо от этого кажется красным. Он смотрит в огонь. Кто-то говорит, что это дезертир и что утром он убежит в горы. Могу ли я помнить такое, не был ли я тогда слишком мал для того, чтобы помнить все самому? Еще там была ведьма, которая однажды вдруг подскочила к нам и, схватив меня, побежала, но мама догнала ее и вырвала меня из ее когтей, и я теперь точно не буду писаться в штаны, а буду вовремя ходить на горшок. У меня было пигментное пятнышко на правой руке, и я нисколько не сомневался, что это ведьма меня тогда укусила. Помню одну ночь, которая уж точно была на самом деле: мама вытащила тогда нас с братом Тилем из постелей, завернула в одеяла, потому что на улице было холодно, и поднялась вместе с нами немного по склону вверх, откуда открывался хороший вид. «Вы должны это видеть, дети, – сказала она, – горит Розенхайм». В конце войны союзные бомбардировщики спалили Розенхайм дотла зажигательными снарядами – они возвращались через Альпы к своим военным аэродромам, из-за плохой погоды так и не сумев точно распознать свои цели. Говорят, что они сбросили бомбы на вражеский немецкий город будто бы просто для того, чтобы избавиться от груза. Картина, которую мы видели в детстве, до сих пор у меня перед глазами. В самом конце долины, на севере, все небо светилось красным, оранжевым и желтым, и это не были отблески, как от огня, медленно пульсировал светом весь видимый небосвод – это было зарево от пожара в Розенхайме, в сорока километрах от нас. Словно гигантский тлеющий уголь, город вовлекал все ночное небо в пульсацию гибели. Название «Розенхайм» ничего мне тогда не говорило, но с того момента я осознал, что снаружи, за границами нашего мира, за пределами долины, есть другой мир, опасный и жуткий. Не то чтобы я испугался этого мира – скорее он пробудил во мне любопытство.

Одна загадка из тех времен до сих пор не дает мне покоя: однажды над горой за нашим домом долго кружил самолет, словно что-то искал. Потом, мы это хорошо разглядели, что-то сбросил – с виду механическое, блестящее, будто из светлого металла, например алюминия. Теперь я уже не могу с полной уверенностью сказать, болталось оно на парашюте или на чем-то вроде воздушного шара. За ним развевался хвост для маркировки, который, казалось, перемещается от одной вершины дерева к другой. Люди в долине тоже видели это, но поскольку уже смеркалось, поисковая группа из нескольких мужчин отправилась туда только на следующее утро. Их не было целый день, и вернулись они поздно вечером, уже в темноте. Нам, детям, было ужасно интересно, но никто не хотел ничего рассказывать. Похоже, нашли что-то таинственное, о чем нам нельзя было знать. Что-нибудь военное? А то и вообще нечто нездешнее, привет из какого-нибудь чужого, далекого мира?

Но даже на идиллических просторах Захранга нас подстерегали опасности. И через несколько лет после окончания войны мы находили оружие, брошенное или спрятанное бежавшими немецкими солдатами. Когда Германию, уже окруженную со всех сторон, стали все крепче сжимать в кольцо наступавшие союзные войска, в конце концов осталось лишь несколько крошечных не занятых ими анклавов: один, я думаю, в Тюрингии, другой – на севере, около Фленсбурга, и, наверное, самый последний – Захранг вместе с Куфштайном по ту сторону австрийской границы и горами Кайзергебирге неподалеку. К нам забредали последние отставшие от войска солдаты, но приходили и группы «оборотней», которые после войны хотели вести партизанскую деятельность, сбрасывали тут форму и обменивали ее на гражданскую одежду. Оружие часто прятали в сене или внутри поленниц. Мать рассказывала, что в Бергерхофе как-то случился большой переполох – солдаты американских оккупационных сил нашли оружие у фермера в амбаре. Ему пригрозили расстрелом, но на помощь пришла моя мама, говорившая по-английски. Он действительно знать не знал о тайнике. Я и сам однажды нашел под кучей дров пистолет-пулемет и теперь уже не могу сказать наверняка, стрелял из него на самом деле или нет, но в воображении точно не раз отправлялся с ним на охоту. Однажды я видел, как дорожный рабочий из такого же оружия палил по стае ворон на пашне и одну прикончил. Убитых птиц рабочие подбирали и варили из них что-то вроде супа в большой кастрюле. Поскольку я был голоден, я подсел к ним и впервые в жизни увидел несколько кружков жира на поверхности варева – это была сенсация. Но супа мне так и не дали. Потом мы, дети, возились и с карбидом, делали собственную взрывчатку. Лучше всего взрывы удавались в бетонной трубе, проложенной под проселочной дорогой. Сами мы стояли на дороге прямо над трубой и испытали странное чувство, когда взрыв слегка нас приподнял. Я смутно припоминаю, как мама созвала нас всех, включая наших друзей, и у нас на глазах выстрелила из пистолета в толстое буковое полено, так что щепки вылетели с другой его стороны. Это было так впечатляюще, что уже не надо было вслух ничего запрещать. Мы все поняли. С этого момента стало ясно, что никогда в жизни мы не направим ни на кого оружие, хоть заряженное, хоть нет. Пусть даже оно было бы игрушечное.

Я принадлежу к поколению, место которого в истории по-своему уникально. И до нас люди переживали великие повороты – например, переход от замкнутого европейского мира к миру после открытия Америки или от процветания ремесел к индустриальному веку, – но всякий раз в жизни отдельного человека был один-единственный грандиозный переворот. Мне же, хотя я сам не принадлежал к крестьянской культуре, довелось наблюдать, как вручную убирают поля, косят траву, лошади тянут возы с сеном – их нагружали большими вилами – и свозят на сеновалы. Я еще застал людей, работавших как крепостные в далекие времена феодального Средневековья. И потом я впервые увидел механическую сеноворошилку, которую везла лошадь, но которая сама подбрасывала сено вилами, установленными параллельно друг другу, увидел первый трактор, а позднее – с огромным удивлением – и первый доильный аппарат. Я наблюдал переход к промышленному сельскому хозяйству. А еще много позже я видел обширные угодья на Среднем Западе Америки, где огромные комбайны, двигаясь строем, убирали поля шириной в несколько миль. Этих чудовищ никто не тревожил, хотя каждый зерноуборочный комбайн по-прежнему «пилотировался» человеком. Все они были объединены в единую цифровую сеть, в каждой кабине было несколько компьютерных экранов, а управление осуществлялось автоматически через GPS, что делало возможным математическое совершенство линий. Если бы человек сам крутил руль трактора, траектория машины стала бы не совсем прямой, и в результате все трактора, шедшие по полю, выписывали бы кривые. Используемые семена подверглись генетической обработке. Наконец, несколько лет тому назад я увидел первое полностью роботизированное хозяйство, где люди не задействованы вообще: роботы сами высеивают семена в теплицах, поливают, регулируют освещение и температуру, собирают и упаковывают готовый продукт для отправки в супермаркеты.

И мне же выпало пережить огромные потрясения в области коммуникации, начиная с архаических стадий ее развития. Помню, я лично знавал служащего в мэрии Вюстенрота в Швабии, в нескольких часах езды от Мюнхена и Захранга, где мы с братом целый год прожили у отца. В Вюстенроте был городской глашатай, или герольд. Мне кажется, в немецком языке для этой должности теперь вообще нет слова, хотя в английском все еще используется выражение town crier. На моих глазах он прошел тогда через всю деревню по дороге в Райтельберг и несколько раз звонил в колокольчик, чтобы привлечь внимание. Через каждые четыре дома он останавливался и кричал: «Довожу до вашего сведения!», а затем громко провозглашал распоряжения властей и назначенные ими сроки. С ранних лет я знал, что такое газета и радио, хотя у нас бывали перебои с электричеством. В то же время я долго не видел кино, вообще не имел о нем представления. Я даже не знал, что оно существует, пока однажды в единственном классе деревенской школы Захранга не появился человек с передвижным проектором, который показал нам два фильма, тогда меня, кстати, совершенно не впечатливших. Телефона в нашей деревне тоже не было, а первый в жизни звонок я сделал в семнадцать лет. Телевизоры вошли в наш быт только в шестидесятые, и мы впервые посмотрели телепередачу только в Мюнхене, в гостях у обитавшего этажом выше семейства домоправителя – не помню, что это было, то ли выпуск новостей, то ли трансляция футбольного матча. И я же стал свидетелем начала цифровой эры, интернета, контента, создаваемого не людьми, а алгоритмами. Я получал электронные письма, написанные роботами. Социальные сети коренным образом изменили человеческое общение, пусть даже я сам ими не пользуюсь. Видеоигры, видеонаблюдение, искусственный интеллект – прежде резкие изменения никогда не шли такой сплошной чередой, и я не могу представить, что будущим поколениям доведется пережить столь же много фундаментальных потрясений на протяжении одной жизни.

Наше детство словно бы проходило в древние времена. У нас не было проточной воды, и приходилось ходить с ведром к колодцу на улице, который зимой в сильные морозы часто замерзал. К дому был пристроен деревенский туалет – домик, внутри которого была обыкновенная деревянная доска с дырой в ней. Из-за того, что щели в досках пристройки были плохо заделаны, зимой внутри домика нередко наметало сугробы, и тогда мама просто ставила ведро в прихожей, а в сильные морозы все в этом ведре смерзалось в сплошной ком. Отапливалась у нас вообще только кухня, где была небольшая дровяная печка. В соседней крошечной комнатке, всего метра два в ширину, где мы с братом спали на двухъярусной кровати, как и в спальне матери, никакого отопления не было. Не было у нас и нормальных матрасов. Мама не могла их купить и придумала им замену. Мешки из грубой ткани она наполняла сушеным папоротником, который тоже заготавливала сама. А у папоротника, срезанного косой, иногда под углом, попадались очень острые концы. В высушенном виде эти стебли становились твердыми и острыми, как заточенные карандаши, и мы просыпались от боли всякий раз, когда ворочались во сне. К тому же сушеный папоротник быстро сбивался в комки, и даже сильное встряхивание не спасало матрас от волн и горбов, которые были жесткими, как бетон. На этих кочках и ямах я и проспал все детство, ни разу не уснув на ровной поверхности. Зимой по ночам иногда становилось так холодно, что одеяла, которые мы натягивали на голову, покрывались коркой льда на том краю, где мы оставляли отверстие, чтобы дышать. Спальня была так мала, что между двухъярусной кроватью и стеной помещался только один стул. Наверху, почти под потолком, была полка, где хранились яблоки. У нас в комнате вечно стоял этот яблочный дух. Зимой яблоки сморщивались и замерзали, но после оттаивания их все еще можно было есть.

Доктора у нас почти не бывали, но мою маму все в деревне принимали за врача, поскольку у нее была докторская степень, хотя она не раз пыталась разъяснить это недоразумение. Степень она получила как биолог. Ее научным руководителем был будущий нобелиат Карл фон Фриш, а диссертацию она писала о слухе у рыб. Для этого она проигрывала на блокфлейте разные мелодии перед лабораторным аквариумом и обучала рыб по-разному реагировать на них: либо уплывать, либо с любопытством приближаться к поверхности, потому что после определенной мелодии их ожидала награда – корм. Но в экстренных случаях, однако, в деревне всегда бежали за ней. Как-то соседский мальчик лет четырех потянулся за большой кастрюлей, стоявшей на плите, хотел ее снять, но кастрюля накренилась, и кипяток вылился прямо на него, ошпарив от подбородка вниз – по шее и груди вплоть до самых бедер. Ожоги были страшные, маму вызвали, когда у мальчика перестало нормально биться сердце. Она была не из робких и ввела ему дозу адреналина через грудину прямо в сердечную мышцу. Он выжил. Годы спустя как-то раз прямо посреди урока в школе он даже снял рубашку, чтобы показать мне покрытое шрамами тело. Детская смертность была высокой. В Бергерхофе молодой фермер Бени и его жена Розель теряли одного ребенка за другим сразу после рождения. Новорожденные умирали из-за несовместимости крови, которую теперь умеют исправлять немедленным общим переливанием. В конце концов они удочерили девочку по имени Бригитта, дочь оккупанта[4]. Она входила в избранный круг детей Бергерхофа. Помню, как Розель, опять беременная, родила в Ашау еще одного ребенка и ее привезли домой на машине, а я все гадал, где же ребенок. С фермы в слезах выбежала Бригитта и помчалась к колодцу, чтобы умыться холодной водой. Так я узнал, что еще один новорожденный умер, уже восьмой по счету. После этого один, правда, все-таки выжил – это был Бенно, с которым я до сих пор поддерживаю связь. Бригитта потом работала в Ашау официанткой в каком-то кафе, но умерла от рака груди еще довольно молодой.

Мы с Тилем росли в большой бедности, хотя и совершенно не задумывались об этом, – разве что в первые два-три года после войны. Нам тогда все время хотелось есть, а мама не могла раздобыть достаточно еды. Ели салаты из листьев одуванчика, мама делала сироп из подорожника и свежих побегов сосны. Первый больше походил на лекарство от кашля и простуды, второй заменял сахар. Один-единственный раз в неделю мы брали у пекаря в деревне половину батона – он полагался нам по талону на питание. Мама ножом отмечала на нем деления на каждый день, с понедельника по воскресенье, и получалось, что на каждого приходится по одному ломтю хлеба в день. Но когда голод одолевал нас по-настоящему, мы получали завтрашние кусочки вперед срока – ведь мама всегда надеялась найти для нас что-нибудь еще, – и чаще всего хлеб просто заканчивался к пятнице, а нас ожидали особенно тяжкие суббота и воскресенье. Мне навсегда врезался в память один эпизод: как-то раз мы с братом вцепились в мамину юбку и оба ныли от голода. Она отшвырнула нас, резко отвернулась и обернулась вновь, а ее лицо выражало гнев и отчаяние, каких я не видел ни до, ни после. А затем очень спокойно, полностью держа себя в руках, она сказала: «Мальчики, если бы я могла срезать вам мяса с собственных ребер, я бы срезала – но не могу». В тот момент мы научились никогда не ныть. Культуру жалости к себе я на дух не переношу.

Бедность была повсюду и совсем не казалась нам странной, за исключением отдельных редких моментов. В деревенской школе, в общем помещении для первых четырех классов, где все учились одновременно, были дети, нуждавшиеся гораздо сильнее нас, – с отдаленных хуторов, расположенных на склонах выше долины. Один из них, Луи Гауцен, вечно опаздывал. Думаю, каждый день еще до рассвета ему приходилось работать дома в конюшнях, и потому он всегда задерживался. Зимой он спускался с горы на санках по крутому ущелью и появлялся в классе весь в снегу, с головы до ног, когда занятия давно уже начались. Не здороваясь и волоча за собой заиндевевшие санки, он проходил мимо фройляйн Хупфауэр, нашей учительницы, и каждый раз объяснялся одинаково: «Извините, меня выбросило на повороте». Лица его я уже не помню, но помню, как однажды в начале лета, когда Луи был все в той же куртке, от которой несло конюшней, учительница велела ему снять ее, потому что уже тепло, а Луи сделал вид, что ничего не слышал. Он проигнорировал и все повторные, уже раздраженные просьбы учительницы и в итоге схлопотал указкой по рукам. Скажу сразу, что фройляйн Хупфауэр была замечательной женщиной: даже ведя уроки по четырем разным предметам, она сумела передать нам свои знания и энтузиазм, любознательность и уверенность в себе. А указка тогда была частью образовательного инвентаря – никто не возмущался. В наказание за плохое поведение приходилось вставать на колени перед кафедрой, а за действительно серьезный проступок – коленями на полено, но мы не воспринимали это как что-то из ряда вон. Даже после этого Луи по-прежнему не хотел снимать куртку, так что все в классе, а нас было, наверное, около двадцати шести мальчиков и девочек в возрасте от шести до десяти лет, уставились на него. От этого его горе сделалось еще горше, и он принялся беззвучно рыдать. Этот немой плач до сих пор заставляет мое сердце сжиматься. Наконец Луи стянул куртку, и под ней оказалась его единственная рубашка. Она была застирана до дыр и изодрана в лохмотья, которые свисали с плеч. Тут учительница и сама заревела и помогла ему снова надеть куртку через голову.

Семьдесят лет спустя я снова встретил фройляйн Хупфауэр на встрече выпускников школы. Теперь у нее была другая фамилия, потому что за это время она вышла замуж и только недавно овдовела. Но и в свои девяносто с чем-то лет она осталась такой же сердечной и восторженной, как раньше. Когда я был ребенком, она верила в меня, говорила, что меня ожидает какая-то особенная жизнь; мама тоже помнила об этом и подтверждала не раз, когда я давно уже стал взрослым. Хотя в детстве ничто не указывало на мою необычность, разве что в отрицательном смысле. Я был тихим, довольно замкнутым ребенком, но был подвержен внезапным приступам гнева и в каком-то смысле опасен для своего окружения. Но мог я и подолгу размышлять, пытаясь разобраться, например, почему 6 умножить на 5 дает тот же результат, что и 5 умножить на 6. Тем более почему это вообще всегда так: 11 умножить на 14 дает столько же, сколько 14 умножить на 11. Почему? В числах был спрятан закон, который я долго не мог понять, пока не представил себе, как выкладываю прямоугольник в шесть рядов по пять камней в каждом, и если потом его развернуть на девяносто градусов, получится 5 рядов по 6 камней: принцип становится очевиден. Меня и сегодня занимают вопросы чистой теории чисел – например, гипотеза Римана о распределении простых чисел. Я ничего в этом не смыслю, ровным счетом ничегошеньки, потому что не владею математическим инструментарием, но считаю, что это самый важный из всех вопросов в математике, пока остающихся без ответа. Несколько лет назад я познакомился с, возможно, величайшим из ныне живущих математиков – Роджером Пенроузом и спросил его, как он подходит к математическим задачам – с помощью абстрактной алгебры или через визуализацию. Так вот, Пенроуз сначала всегда пытается представить всякую математическую проблему визуально.

Но вернемся к моему детству. Было во мне что-то темное. Хотя сам я не помню, но, похоже, я дрался с камнем в руке, и не один раз, так что мама за меня волновалась. Я был замкнут, спокоен, но что-то бушевало внутри, что-то во мне вызывало беспокойство. Понадобилась катастрофа в семье, чтобы я обуздал свою ярость. Мне было, должно быть, тринадцать или четырнадцать лет, мы уже жили в Мюнхене, когда я подрался со старшим братом Тилем. Мы всегда были и до сих пор остаемся братьями, без всяких «но», однако иногда мы отчаянно ссорились или жестоко дрались. До поры до времени это казалось естественным и приемлемым. Но в той яростной ссоре, которая, как я смутно припоминаю, произошла из-за золотистого хомячка, я впал в бешенство и ударил брата ножом. Удар пришелся в запястье, он пробовал отмахнуться, и вторым тычком я попал ему в бедро. Комната была залита кровью. Мой ужас перед самим собой потряс меня до глубины души. В мгновение ока я осознал, что должен измениться сейчас же, немедленно, а это означало строгую дисциплину. Это происшествие было слишком чудовищным. Я вызвал величайшее потрясение, какое только можно представить, и оно могло разрушить семью. Но, поскольку раны брата как будто не представляли особой угрозы, на семейном совете мы решили не везти его в больницу, что наверняка привело бы к полицейскому расследованию. Мы сами перевязали его, вытерли кровь с пола и еще долго были в неописуемом ужасе. От этой истории у меня до сих пор все внутри переворачивается. Из-за того, что колото-резаные раны так и не были стянуты и зашиты, шрамы у Тиля хорошо видны по сей день. А я с тех пор взял себя в руки, включил абсолютную самодисциплину. Голая дисциплина и сейчас составляет значительную часть моей личности. Но в отношениях между мной и Тилем до сих пор в ходу этакая грубость, резкость, нередко принимающая характер шутки, и эта резкая манера общаться временами делает наши отношения непонятными для других. Несколько лет назад наша семья воссоединилась на испанском побережье, где тогда жил мой брат. По его приглашению мы провели восхитительный вечер в рыбном ресторане, и Тиль, сидевший рядом со мной, приобнял меня, пока я просматривал меню. Вдруг откуда-то пошел густой дым, я ощутил легкую боль в спине и внезапно сообразил, что он подпалил зажигалкой мою рубашку. Я быстро сорвал ее с себя, все прочие пришли в ужас, но мы с братом громко расхохотались над шуткой, которую не мог понять никто, кроме нас. Кто-то одолжил мне футболку на вечер, а покраснение на спине охладили просекко.

4. Летать

С самого раннего детства мне хотелось летать. Не на самолете или вроде того, а самому по себе, без всякой техники. Нас рано поставили на лыжи, но в долине Захранга не было достойных спусков. Поэтому мы стали прыгать с трамплинов, строили их сами и совершали памятные аварийные приземления. Однажды брат приземлился, воткнувшись в снег носками лыж так глубоко, что они намертво застряли, а с него слетели оба ботинка. Дальше по склону вниз он катился уже без лыж и без ботинок. Соседский мальчик, Райнер, пошел как-то вместе со мной прыгать с трамплина в стороне от деревни. Тогда этот трамплин казался мне здоровенным, но, когда я смотрю на него сегодня, вижу, что он ерундовый, просто крошечный. Мы мечтали когда-нибудь стать чемпионами мира и одолжили настоящие лыжи для прыжков с трамплина. Но эти лыжи были 2,20 метра в длину, сильно выше нас, широкие, с пятью бороздками с нижней стороны, чтобы на разгоне лыжи было легче держать прямо. У этого трамплина были естественные зона разбега и стол отрыва: никаких искусственных элементов. Наверху была огромная ель, возле которой приходилось сходить с лыжни, чтобы ее обогнуть и затем снова впрыгнуть в обледенелую трассу на слишком больших для нас прыжковых лыжах. Однажды для моего друга это закончилось ужасно. Я стоял ниже стартовой площадки на склоне и видел, как он запрыгивает на трассу. Ему не удалось правильно поставить лыжи, а разбег было уже не остановить. До сих пор вижу, будто это было вчера, как он всю дорогу вниз пытается попасть в лыжню. Так он и мчался с трамплина боком, прямо на лес, головой вперед. Тут и там по дороге попадались валуны. Звук столкновения до сих пор отзывается эхом у меня в душе. Я нашел его с тяжелыми травмами головы, настолько ужасными, что не могу их описать. Я был уверен, что он мертв или вот-вот умрет. Он хотел что-то сказать, но не мог: у него были выбиты коренные зубы. Минуты, пока он по милости провидения не потерял сознание, показались мне мучительно долгими. Я оказался перед дилеммой: бежать в деревню за помощью, а значит, оставить его тут одного, или остаться с ним, хотя я ничем не мог ему помочь. В конце концов я решил нести его вниз, хотя он был тяжелее меня. Спуск вниз по склону был очень крутой. Мне (вернее, ему) повезло – потому что мимо как раз проезжал крестьянин с лошадью и прицепленными к ней санями. Друга доставили в больницу, он пролежал в коме три недели, а может, и поменьше, но затем очнулся и пошел на поправку. Последствий почти не осталось, хотя бóльшую часть задних зубов пришлось заменить серебряными. Кроме того, он всю жизнь потом страдал от головных болей, но только при резкой перемене погоды. Спустя несколько десятилетий, на протяжении которых мы полностью потеряли друг друга из виду, я получил о нем причудливое известие. Во время спортивного шоу на канале ZDF, где показывали лучшие моменты немецких футбольных матчей, всегда проводился конкурс «Гол месяца». Думаю, это было в начале 1980-х годов; в любом случае гол выбирали и вновь показывали в программе, если он получал наибольшее количество голосов – открыток от зрителей. После этого гость студии наугад вытягивал одну из примерно двухсот тысяч открыток, отправитель которой должен был получить в награду поездку и два билета на ближайший международный матч национальной сборной. Открытки лежали в больших почтовых мешках полукругом на полу в студии, гость глубоко засунул руку в один из них и вытащил бумажку. Было зачитано имя счастливчика: Райнер Штековски, Захранг. Статистическая аномалия так очевидна, что мне, наверное, никто не поверит, но я видел это своими глазами. В любом случае после несчастья с Райнером моя мечта о прыжках с трамплина и полетах закончилась раз и навсегда. Потребовалось много лет, чтобы я вообще смог снова приблизиться к трамплину.

Но в 1974 году я все-таки снял фильм о летающих лыжниках – «Великий экстаз резчика по дереву Штайнера». Время от времени я продолжал смотреть по телевизору прыжки с трамплина. В Кульме в Австрии, на одном из мощнейших сооружений такого рода в мире, я однажды даже снимал прыжки в черно-белом формате на древнюю на вид фотокамеру из красного дерева, со штативом, мехами и оптическим диском. Для настройки резкости мне пришлось прятаться под черную ткань, подобно фотографам XIX века. Но мне удалось вызвать изумление среди сотен профессиональных фотографов с их современными камерами и огромными телеобъективами именно своим желанием запечатлеть спортсменов не в полете, как остальные, а непосредственно перед тем, как они выходят на трассу, когда пути назад уже нет. Во всех сидит тайный страх, но о нем никто не говорит, говорят всегда только о «серьезном отношении к делу». В прыжках с трамплина побеждают вовсе не мускулистые атлеты: как правило, дальше всех летят семнадцатилетние подростки с мертвенно-бледными прыщавыми лицами и блуждающим взглядом. Один из таких персонажей привлек мое внимание еще в 1970 году – это был Вальтер Штайнер из Швейцарии, по профессии скульптор по дереву, художник, который жил и работал в Вильдхаусе, в кантоне Аппенцелль. Иногда он в одиночку забирался высоко в горы и вырезал на поваленных гигантских деревьях странные лица, в основном выражавшие ужас, но места держал в тайне, и туристы иногда случайно натыкались на его скульптуры. Во время своих первых международных соревнований он каждый раз приземлялся далеко позади большинства конкурентов, но я тогда увидел в нем нечто, что по-настоящему меня впечатлило. В тихом молодом человеке и его полетах было нечто экстатическое: ему просто пока не хватало техники. Я сказал друзьям: перед вами будущий чемпион мира. Фигура у него была необычная: он был очень высокого роста, тощий, с чересчур длинными ногами, по земле двигался неуклюже, словно тонконогий журавль с узловатыми коленками, но он и в воздухе парил, как журавль. Казалось, его стихией был воздух, а не земля.

В то время я посмотрел по телевидению серию документальных фильмов под общим названием «Пограничные ситуации», где показывали людей в экстремальных обстоятельствах. Фильмы выделялись из общего потока, и я заметил, что все они сделаны одной и той же телекомпанией, Süddeutsche Rundfunk в Штутгарте, и отвечает за них один и тот же редактор. Звали его Герхард Концельманн, и он много лет был ближневосточным корреспондентом ARD[5]. Я несколько раз видел его: это был пухлый мужчина с несколько невнятной дикцией, но он делал исключительно качественные репортажи из всех мыслимых регионов Ближнего Востока. Посреди жаркой пустыни он выглядел не совсем здоровым, сильно потел, но в репортажах был зорок, как никто другой. Помню, в 1981 году ARD неожиданно сделал прямое включение из Каира: перед камерой Концельманн, за его спиной видна трибуна с опрокинутыми стульями, вокруг солдаты, неразбериха. Всего за несколько минут до того во время военного парада солдаты выскочили из колонны грузовиков, подбежали к трибуне почетных гостей и застрелили президента Садата. Вместе с ним погибли еще семь гостей, многие получили ранения. Концельманн говорил о случившемся экспромтом, было совершенно непонятно, будут еще стрелять или нет и жив ли Садат, которого унесли охранники. Концельманн, спокойный, сосредоточенный, потный, дал тогда лучший анализ внутренних противоречий Египта, который я когда-либо слышал, подробно рассказал о роли и происхождении «Братьев-мусульман», которые считались вероятными инициаторами убийства. Так вот, именно этому человеку я и позвонил много лет назад по поводу линейки документальных фильмов, за которую он отвечал, а затем встретился с ним в столовой его телекомпании в Штутгарте. Тогда я не сомневался, что задуманный мною фильм идеально впишется в его сериал, и Концельманн включился в работу тут же, прямо в процессе поглощения чуть теплой еды. Меня, правда, изрядно смущало, что в фильмах его серии нет закадрового голоса: создатели фильмов сами стоят перед камерой, выступая, так сказать, в роли хроникеров. Я должен был оказаться в кадре собственной персоной. Я долго сопротивлялся этому требованию, но все-таки согласился и в конце концов вообще перестал доверять свой закадровый комментарий актерам, всегда произнося его сам. Тогда я не вполне осознавал, что делаю, но этот шаг имел большие последствия. В результате я обрел голос, свой сценический голос, если можно так выразиться.

Сегодня в медийной отрасли не осталось таких людей, как Концельманн. Решения принимаются коллегиально, а святая святых – это рейтинги. Когда в 1977 году я монтировал художественный фильм вместе с редактором Беатой Майнкой-Йеллингхаус, по утрам она готовила монтажный стол и по порядку расставляла на полках катушки с пленкой для работы на день, а пока она этим занималась, я читал ей разные сообщения из газет, и несколько дней подряд это были репортажи с карибского архипелага Гваделупа, где вулкан Ла-Суфриер подавал все более зловещие знаки предстоящего извержения – а точнее, взрыва. Геологически этот вулкан устроен так, что должна была взорваться вся его макушка, чтобы лава смогла извергнуться. Из-за этого спешно эвакуировали все население южного острова, семьдесят тысяч жителей, но писали, что один человек, бедный черный фермер, живший на склоне вулкана, эвакуироваться отказался. Похоже, он как-то по-другому, непонятным мне образом относился к смерти, и это меня заинтриговало. Я как-то вскользь заметил, что надо бы там, у вулкана, снять фильм об этом человеке. Около полудня Беата выключила монтажный стол и, повернувшись ко мне, вне всякого контекста произнесла: «А почему бы и нет?»

«Ты о чем?» – переспросил я.

«Почему бы тебе не поехать туда и не снять этот фильм?»

Я позвонил в Süddeutsche Rundfunk и попросил соединить меня с Концельманном. Он оказался на собрании вещателей телеканала ARD. Я попросил разрешения задать ему один вопрос. Ему подали записку, и он подошел к телефону. «Только коротко», – сказал он. За тридцать секунд я рассказал, что происходит в Гваделупе, и спросил, поддержит ли он такой фильм. Он ответил коротко: «Да, поезжай, но вернись живым. Бюрократическая машина слишком медлительна, договор сделаем позже».

Через два часа я был в пути. Концельманн ушел с телеканала на пенсию раньше, чем полагалось, – думаю, потому, что он сочинял оперу. Он и прежде сам писал музыку к своим фильмам.

К Вальтеру Штайнеру я сразу почувствовал глубокую симпатию. На традиционном Турне четырех трамплинов в конце 1973 года и в начале следующего он сильно отставал от конкурентов: ему все еще мешала травма, сломанное ребро. Но, несмотря на обоснованные сомнения, не поставил ли я на «хромую лошадь», я безоговорочно поддержал его. Сказал ему, что в словенской Планице он всех опередит. Наверное, это прибавило ему уверенности, хотя в моей работе с актерами и главными персонажами документальных лент требовалось иногда и нечто большее – реальная поддержка, физический контакт. Когда Бруно С., игравший Каспара Хаузера и Строшека, главных героев двух моих фильмов, терял самообладание из-за того, насколько ужасен мир и тот опыт, который ему пришлось пережить в детстве и юности, ему помогало прикосновение – я просто держал его за запястье, это его успокаивало. За день до прыжка Штайнер был подавлен, сомневался в своей физической форме. У меня было четыре оператора, и, провожая Штайнера до квартиры, мы вдруг все разом подхватили его, подняли на плечи и понесли по пустынной заснеженной улице. Кто-то сделал тогда нечеткую фотографию, которую я обнаружил лишь недавно. Я очень хорошо помню тот момент: простой физический контакт породил доверие между нами. На следующий день уже во время первых квалификационных прыжков Штайнер показал выдающиеся результаты. Никто никогда еще не летал так далеко, как он. Немного раньше я наткнулся в его альбоме на неприметную фотографию ворона, про которую он не захотел ничего рассказывать, отделавшись беглым замечанием. Но после того, как побывал у меня на плече, он разговорился: когда ему было лет десять, он нашел птенца ворона, выпавшего из гнезда, и заботливо вырастил его. Ворон выжил и стал его лучшим другом, поскольку Штайнер всегда был одиноким ребенком. Ворон полюбил сидеть у него на плече. К концу учебного дня он уже ожидал друга снаружи у школы, в ветвях дерева; Штайнер насвистывал, ворон подлетал, садился на плечо и так сидел всю дорогу, пока они ехали на велосипеде до дома. Но потом ворон потерял перья, его стали клевать и истязать другие вороны, на это невозможно было смотреть. В конце концов Штайнер не выдержал и застрелил своего друга из отцовского дробовика. И теперь, когда ворон больше не летает, вместо него полетел он, Штайнер.

В Планице Штайнер улетал так далеко, что несколько раз чуть не влетел в собственную смерть, поскольку профили тогдашних трамплинов не были рассчитаны на таких летунов, как он. Объясню, чтобы было понятно: когда после полета по воздуху приземляешься на крутой склон, кинетическая энергия постепенно рассеивается во время продолжающегося спуска. И даже опасные на вид падения обычно не так страшны. Но, если бы человек приземлился на плоскость, улетев слишком далеко – туда, где заканчивается крутой спуск и где никто уже не ожидает приземления, – потеря скорости до нуля была бы мгновенной, как при прыжке с двадцатого этажа небоскреба на мостовую, и исход тоже оказался бы фатальным. В гигантском сооружении в Планице, как и вообще почти на всех трамплинах в мире, переход от крутого склона к горизонтали происходил по так называемому круговому радиусу. Там, где начинается этот радиус, находится критическая точка трассы, она всегда отмечается красной линией на снегу. Если прыгун перелетел эту линию, то техническое руководство должно немедленно остановить соревнования и снова начать уже с укороченным разбегом, чтобы прыгуны не могли добраться до опасной зоны. Штайнер же перелетел критическую точку так далеко, что на десять метров превзошел мировой рекорд, – там вообще уже не было дистанционной разметки. Компрессия при приземлении оказалась так велика, что удар свалил его с ног.

Он получил сотрясение мозга, на лице была кровь, около часа он вообще не понимал, где он и что случилось. Но в следующие два дня соревнований югославские судьи все же вынудили Штайнера, слишком высоко взлетавшего еще четырежды, четыре раза лететь прямиком в зону смерти. Они хотели любой ценой зафиксировать новый мировой рекорд. Прыжки с трамплина привлекли тогда пятьдесят тысяч зрителей. «Они хотят видеть мою кровь, хотят, чтобы я разбился», – сказал Штайнер. Он выиграл прыжки на дальность с беспрецедентным в истории этого вида спорта отрывом. И, обретя достаточный авторитет, чтобы требовать изменения конструкции всех трамплинов, Штайнер прежде всего настаивал на изменении правил расчета математической кривой перехода от крутого склона к горизонтали. Сегодня, насколько я знаю, на всех больших трамплинах отказались от использования кругового радиуса и перешли на кривую, которая рассчитывается с помощью чисел Фибоначчи и напоминает несколько сегментов логарифмической спирали, встречающейся также, например, в окаменелостях – аммонитах. Склон теперь меняет свою крутизну очень постепенно, а до плоскости стало просто невозможно долететь.

Нынешние соревнования по прыжкам с трамплина кажутся искусственными и стандартизованными по сравнению с тогдашними экстатическими полетами Штайнера. Профили склонов адаптированы к баллистическим траекториям прыгунов, вы не можете взмыть высоко к верхушкам деревьев и летите на небольшой высоте над склоном. Во времена Штайнера ни у кого не было защитных шлемов и комбинезонов. Сейчас все регламентировано до миллиметра, включая максимальное расстояние от плеча до шагового шва у костюма в зависимости от роста спортсмена, потому что слишком низкий шов может слегка увеличивать парусность. Способность ткани костюма пропускать воздух, причем как спереди, так и сзади, тоже измеряется особыми комиссиями при помощи специальных приборов: во время зимних Олимпийских игр в Инсбруке австрийская команда представила костюмы, задняя часть которых была практически непроницаема для воздуха, что приводило к образованию искусственного горба, создавая эффект крыла. В тот раз, полагаю, все золотые медали достались Австрии. Но заметнее всего изменилось, пожалуй, положение прыгунов в полете. Сегодня все летят, держа лыжи V-образно, и тем самым добиваются большей устойчивости и повышения аэродинамических свойств. Штайнер же держал лыжи строго под собой и очень беспокоился о параллельном положении: за это судьи начисляли дополнительные баллы. Но испытания в аэродинамической трубе давно уже показали, что поза V более эффективна, и в этой позе вдруг начал прыгать спортсмен-одиночка из Швеции Ян Боклёв – еще один упрямый мечтатель. На всех соревнованиях судьи за это снижали ему оценку, но он непоколебимо продолжал в прежнем духе, чем и завоевал одно из верхних мест в моем собственном списке тайных героев. Следующей зимой другие прыгуны последовали его примеру, и вдруг так стали прыгать все, поэтому систему подсчета очков пришлось изменить. Лыжи, которые мы одалживали мальчишками, и близко не были такими широкими, гибкими, подобно орлиным перьям, как нынешние; не было у нас тогда и креплений, в которых пятка высоко отрывается от лыжи. Благодаря всему этому спортсмены сегодня летят по воздуху горизонтально, катясь на воздушной подушке, и у самых смелых из них уши оказываются буквально между кончиками лыж.

5. Фабий Максим и Зигель Ганс

Все мои герои похожи друг на друга. Фабий Максим, получивший насмешливую кличку Кунктатор, «Медлитель», под которой он известен и сегодня, спас Рим от полчищ Ганнибала; Геркулес Сегерс, едва замеченный в ранний рембрандтовский период «отец модернизма», писал такие картины, которые смогли быть восприняты лишь пару веков спустя. Или Карло Джезуальдо, князь Венозы, сочинявший музыку, на четыреста лет опередившую время, – прежде всего я имею в виду шестую книгу мадригалов; вновь подобные звуки человечество услышало лишь от Стравинского, совершившего, кстати, паломничество в замок Джезуальдо. К ним я также отношу фараона Эхнатона, который ввел раннюю форму монотеизма за полтысячелетия до Моисея. После его смерти были попытки стереть его имя со всех храмов, зданий и стел. Его имя исключили из всех династических списков, а статуи разбили. О Геркулесе Сегерсе я делал инсталляцию для биеннале в Музее Уитни, которую позднее показали также в Музее Гетти; о Джезуальдо снял фильм «Смерть для пяти голосов»; были у меня и планы, правда, быстро улетучившиеся, снять фильм об Эхнатоне.

Где-то в середине 1970-х на Каннском кинофестивале продюсер Жан-Пьер Рассам, по происхождению ливанец, тогда только что выпустивший на экраны возмутительную «Большую жратву», предложил нам сделать фильм вместе. «Только вот о чем бы он мог быть?» – спросил он меня. Я сказал: «Об Эхнатоне». В ответ на это он выплеснул только что открытую бутылку шампанского на выложенную плиткой террасу отеля «Карлтон», заявив, что оно выдохлось, и послал за новой. А в этом баре бутылка такого шампанского стоила каких-то непристойных денег. Мы подняли бокалы за предприятие, которое, я знал, никогда не окупится. «Сколько тебе нужно денег на подготовку?» – спросил он меня. Я сказал: «Миллион долларов», он вытащил чековую книжку и выписал мне чек на один миллион. К тому моменту он уже несколько раз прогорал, сидел на наркотиках и через несколько лет умер от передозировки. Но это был бесшабашный, творческий человек из мира кино, и чем-то он мне нравился. Я так и не отнес его чек в банк. Много лет он висел у меня дома, приколотый булавкой к пробковой доске; этот чек, так и не использованный, пережил самого Рассама.

Но самым главным для меня был герой из моего детства – дер Зигель Ганс. В баварском диалекте перед именем всегда ставится определенный артикль, а фамилия идет перед именем, как и в венгерском. Зигель Ганс его звали по названию хутора, где он жил; настоящей его фамилии я до сих пор не знаю. Это был молодой, невероятно сильный лесоруб, поразивший нас своей смелостью. В памятной драке в деревенском трактире он победил Бени, молодого фермера из Бергерхофа. А у Бени грудь была как ствол дуба, и многие годы никто просто не осмеливался бросить ему вызов. Но однажды Зигель Ганс поддел его в трактире, и трактирщик вытолкал обоих драчунов в мужской туалет, опасаясь за сохранность мебели. Кто-то хотел их разнять, но большинство настаивало: пусть, мол, все идет своим чередом. «Оставьте их, – говорили многие, – посмотрим, кто кого». Там, в туалете, где в итоге собрались все мужчины, произошла драка, в которой Ганс в конце концов одержал верх. Он скрутил Бени, захватил за шею и ударил головой о недавно установленный фарфоровый писсуар. Говорят, что головой Бени был разбит еще и унитаз, но, может быть, это уже россказни, потому что я помню, что мочиться в этом сортире можно было только на металлическую стенку с прикрепленным внизу желобом для стока. В любом случае Ганс двинул Бени головой о фарфор с такой силой, что рассек ему всю бровь, которая так и повисла над глазом. «Неймется тебе?», «Неймется тебе?» – спрашивал Ганс Бени, надеясь его угомонить, и все глубже погружал его голову в фарфоровую раковину, пока тот, весь в крови, наконец не сдался. Мы, мальчишки, узнав о победе Ганса, были поражены. В наших глазах он уже однажды предстал в виде божества, когда молоковоз как-то раз обрушил мост за Бергерхофом. Мост был небольшой, деревянный, и до берега успела добраться только передняя часть грузовика – машина словно бы пыталась ухватиться за сушу руками. А задними колесами она рухнула в ручей вместе с обломками моста. Привели лошадей, чтобы вытащить грузовик и тяжелую молочную цистерну, но в итоге даже и пробовать не стали, поскольку весила машина около десяти тонн. Кто-то предложил позвать Ганса, потому что у него был «Кеттенкрад» – что-то вроде маленького трактора, и не на колесах, а на гусеницах, как у танка; его использовали для перетаскивания тяжелых стволов деревьев. Приехав на место аварии и бегло оглядев диспозицию, Ганс коротко заметил, что трактор для такого слишком слаб. Мы, мальчишки, впрочем, надеялись как раз на то, что и произошло. Ганс спустился в ручей, первым делом сняв с себя рубашку – для того, полагаю, чтобы все могли подивиться его рельефным мышцам. Он был похож на мускулистых качков, какие в наши дни борются за титул «Мистер Вселенная». Он нагнулся, схватился за кузов грузовика и изо всех сил попытался сделать то, что сделать было невозможно. То, что он все-таки попробовал, нас, мальчишек, привело в восторг. Его мышцы набухли, сонная артерия вздулась, а лицо побагровело. И на этом он прекратил свою прекрасную попытку. На следующий день молоковоз из ручья вытащили краном.

Зигель Ганс был замешан почти во всех контрабандных делах Захранга. Тогда все занимались контрабандой. Граница с Тиролем проходила всего в километре от деревни. Например, мама перевозила нас с братом через границу, покупала немного дешевой ткани и обматывала ею нас под одеждой. На обратном пути я становился очень толст, а мне тогда было всего года четыре, но пограничники делали вид, что ничего не замечают, потому что сочувствовали нашей бедности. По маминым рассказам я знал о нескольких славных подвигах Зигеля Ганса. Однажды он, например, протащил контрабандой бочку топленого масла из Австрии, закрепив ее ремнем на спине, но чуть было не наткнулся ночью в горах на патруль пограничников. Чтобы избежать встречи, ему пришлось спуститься с тропы вниз по скале, но там он сбился с пути и долго не мог выбраться, что удалось ему только ближе к полудню, когда солнце давно взошло, и твердое в прошлом содержимое бочки теперь таяло и проливалось в процессе подъема. Там, где он карабкался вверх, и через несколько дней можно было увидеть широкий жирный след на скале. Но его самый, наверное, нашумевший подвиг мы видели собственными глазами. Кажется, речь тогда шла о контрабанде девяноста восьми центнеров кофе, но это мы выяснили гораздо позже; в любом случае план был раскрыт, и ночью жандармы явились арестовывать Зигеля Ганса. Однако ему удалось сбежать через окно. С собой у него была только труба, и утром, когда рассвело, звуки трубы доносились с острого каменного пика неподалеку. Жандармы погнались за ним, но когда они добрались до пика, он трубил уже то ли со скал Мюльхёрндля, то ли с вершины Гайгельштайна на противоположной стороне долины. Полиция, донельзя униженная, посылала все новых и новых служак, чтобы поймать беглеца, но звуки трубы по-прежнему раздавались то с одной стороны, то с другой. Мы слышали его. Видели, как отряды жандармов снуют по долине и взбираются в горы, но ни жандармы, ни полицейские, ожидавшие внизу, ни разу его не засекли. Он был подобен призраку. Мы, дети, знали, почему его не поймать. В нашем воображении он бежал от Шпицштайна навстречу закату вдоль границы страны, чтобы в конце концов достичь Гайгельштайна с другого края, обойдя кругом всю Германию со стороны, обращенной к восходу солнца. Так ему никогда не пришлось бы спускаться в долину Захранга с этих гор. Он сдался полиции только через двенадцать дней и к тому времени уже стал для нас легендой. Несколько лет назад телекомпания Bayerische Rundfunk сняла о Зигеле Гансе фильм, и только тогда я узнал, что потом он чуть не умер в тюрьме крепости Куфштайн, где его содержали в самых ужасных условиях. Много лет спустя, когда политики в большинстве своем отказались от воссоединения Германии, у меня возникла идея обойти по кругу всю свою страну, всегда следуя вдоль линии границы. Помню, как в правительственном заявлении канцлер ФРГ Вилли Брандт назвал «книгу воссоединения Германии» закрытой. Тогда он придерживался «политики малых шагов», постепенно сближаясь с ГДР за счет прагматических, малых, в основном экономических мер. В условиях той эпохи была определенная логика в том, чтобы просто понемногу улучшать жизнь граждан ГДР, и в рамках этой логики одного из моих потрясающих операторов, Йорга Шмидт-Райтвайна удалось выкупить из гэдээровской тюрьмы. Его поймали всего через несколько дней после начала строительства Берлинской стены в 1961 году: тогда он въехал в ГДР, везя с собой второй действующий паспорт для своей невесты, которую хотел потом нелегально вывезти из страны. На показательном процессе его обвинили в работе на ЦРУ – были доказательства, что когда-то он две недели проработал помощником оператора на радиостанции «Свободный Берлин», частично финансировавшейся американской разведкой. Его обвиняли в покушении на контрабанду людей в интересах классового врага. Йорг отказался раскрыть настоящее имя своей невесты и полгода провел в «термокамере» в Баутцене, через которую проходили трубы отопления, – его морили жарой. Его приговорили к пяти годам лишения свободы, но через три с половиной года обменяли на вагон масла. Меня злило, что многие интеллектуалы, включая и писателя Гюнтера Грасса, в те годы яростно отвергали идею воссоединения Германии. Тогда я всем сердцем ненавидел его за это. И то, что Грасс лишь в глубокой старости признался, что служил в СС, совсем меня не удивило, хотя в то же время я уважаю его твердое желание разобраться со своим прошлым. Но тогда я верил, что только поэты могут сохранить единую Германию. И еще я думал, что обязан обойти свою страну кругом, собственноручно обхватить ее как единое целое, словно бы невидимым ремнем. Я стартовал от часовни Ольберг за Захрангом прямо на границе с Австрией, поднялся на Шпицштайн, как когда-то Зигель Ганс, и оттуда хотел последовать на запад, как и он, пока не окажусь в конце пути, завершив путешествие по границе вокруг всей Германии на восточной стороне Гайгельштайна.

6. На границе

У меня сохранились лишь некоторые обрывки записей, когда-то переписанных из путевого дневника. Оригинал куда-то запропастился. В дальний путь я вышел 15 июня 1982 года, и с этого дня в выписках уже не попадаются другие даты.

От часовни на Масличной горе[6], почти от того места, где стоит таможенная будка, я шел по красивому, высокому и сырому лесу по направлению к Захрангу – впрочем, я скоро потерял его из виду, когда поднимался на Миттерляйтен. На пути мне попались дробилка, с грохотом моловшая щебень, и неоштукатуренное кирпичное здание, которое так никогда и не достроят. В Миттерляйтене меня обогнал фермер на мотоцикле – я знал его, но он меня не признал, когда я его поприветствовал. Я быстро шел в гору, хотя внутри меня на первых порах еще бурлили сомнения. В том месте в лесу, куда свозят строительный мусор, там, где грузовики ездят между деревьями по раздробленной черепице, где мокрый ветер стремится втащить в гору большие куски полиэтилена, а земля их не отпускает, и они лежат, будто трупы ограбленных, заваленные булыжниками; там, где пугливые утки, которым, кажется, в жизни досталось, улепетывали от меня в маленькой невзрачной луже на месте так никогда и не достроенного котлована, – там, успев изрядно поплутать мыслями по своему прошлому, я и распрощался с любимым Захрангом, где прошло мое детство, и теперь быстро взбирался вверх по склону под прохладным дождем, продираясь сквозь заросли мокрой травы и тысячелистника. Луга пахли свежим покосом, я окинул взглядом другую сторону долины – Гайгельштайн, где однажды завершится мой долгий путь. И почувствовал вдруг такое мужество, такую уверенность, что могу теперь дойти от границы до границы, от горизонта до горизонта. Зигель Ганс протрубил несколько тактов на трубе, и у меня словно выросли крылья. Его труба была бесценным, почти воздушным изделием – ведь над ней сотни лет работал мастер, который вырезал ее не просто из камня скалы, а из огромного изумруда.

И по мере того, как я приближался снизу по склону к Шпицштайнхаусу, одиночество отступало от меня, спускаясь ближе к земле, очень мягко, как укладывается спать большое и сильное животное. Хозяин горного приюта битый час пристально рассматривал меня в большой бинокль, пока я продвигался к нему по склону, – наверное, он видел во мне странное существо, обитателя иной галактики.

Миттенвальд я покинул почти бегом. Я до сих пор не видел пейзажей, настолько подготовленных к продаже. Насыпные песчаные дорожки, будто в курортных парках, туристические тропы со знаками, предупреждающими об опасности и о том, что община никакой ответственности не несет. И Вацманн – в бледном вечернем свете его скалы словно бы застывали прямо у меня на глазах. Вацманн – строптивая гора. Леса вокруг затаили дыхание. Две дикие утки плывут по заболоченному пруду, как сновидения из далеких времен. Обогнув высокий забор, я наткнулся на кормушки для оленей, как на какой-нибудь животноводческой ферме: здесь были и большие грабли для сена, и солонцы, и наблюдательные площадки, да еще домишко без особых примет. На лугу, медленно двигаясь к лесу, паслись два молодых самца и самка оленя, которые при моем появлении сперва долго рассматривали и изучали меня, пытаясь понять, кто к ним заявился, но они не признали меня за чужака, хотя я и сам себя тогда не узнавал. «Херцог», – произнес я спокойным, доверительным тоном, и только тогда они величаво пошли прочь, а потом пружинистой рысью скрылись в лесу.

Неуклонно шагая вперед, я увидел арктические ледяные поля. Они простирались передо мною вплоть до самых ледников и снежных вершин Шпицбергена. Потом они придвинулись и стали подлинной правдой. Я поскользнулся, проехался по льду под перилами обледенелого балкона барочного замка, и там, где язык ледника передо мной резко обрывался в Эльбу, я упал в зияющие глубины. Была ли то Эльба, а может быть, Енисей, – мне так и не открылось. Внезапно ощутив ужас, я осознал, что это мой конец, но и паря в пространстве, все еще сохранял присутствие духа, направляя свое падение раскинутыми в стороны руками, – подобно парашютисту, который наискосок, под определенным углом подплывает по воздуху к своим товарищам ниже, образуя совместную фигуру, – так, чтобы, уже миновав острый край ледяного обрыва, сотней метров ниже упасть в ледяные воды Эльбы, в которой в эти дни вместо воды…

Звон колоколов доносится из долины. Склоны гор полны молчаливой торжественности. Пенсионер сел на скамейку и задремал под полуденным солнцем. «Хорошо… хорошо, – пробормотал он во сне и чуть погодя добавил: – да, хорошо же». «Германия больше, чем ФРГ», – гласила выцветшая от ветра и солнца надпись фломастером на табличке, что отмечает границу, рядом со скамейкой спящего.

На постоялом дворе Криннер-Кофлер я долго беседовал с бывшим учителем из Мюнстера, теперь он на пенсии. Я спросил, как закончилась война лично для него, и попросил описать самые последние события – и вот что он ответил. Это было в Голландии, канадские танки шли в атаку и были уже в какой-то сотне метров. Их отряд, подчиняясь приказу, пошел брать пленных на ферме уже в тылу наступавших танков противника – канадцы их тем временем обогнали, – и там, направив пистолет на своего командира, он не позволил расстрелять взятых в плен голландских крестьян. И через какое-то время его самого, его голландских пленников и командира, которого он тоже взял в плен, отделяло от дороги, по которой шли канадские танки, лишь несколько кустиков – противник словно бы тек вперед и, так сказать, влек его за собой, а он шел следом и пытался его опередить, чтобы раньше оказаться на позициях своих войск. В конце концов вместе со всеми своими пленными он и сам оказался в плену.

Из соседнего домика пришел слабоумный сын лесника и, издавая странные звуки, шедшие из его непостижимого нутра, прицепился сначала ко мне, а потом к умной на вид охотничьей собаке. Мы оба терпеливо это выдержали. Позже мальчик последовал за мной в хижину клуба альпинистов, где я как раз собирал немногочисленные пожитки, и забрал у меня последнюю плитку шоколада. Я не возражал, ведь поначалу он явно намеревался взять и бинокль, и записную книжку, но раз уж я без сопротивления отдал ему малую часть своего скарба, он, вероятно, остался доволен набегом и теперь просто возлежал на вещах, которые ему, конечно, хотелось бы заполучить.

Крутой спуск к Байеральпе; несколько уродливых домишек, вроде тех, что стоят на альпийских лугах, примостились в небольшой низине. Здесь начинается лесная тропа в Вильдбад-Кройт. Дождь лил уже некоторое время, и неожиданно, всего за несколько минут, сумерки сгустились так, будто надвигалось ненастье библейских масштабов. Чтобы малость поберечься, я присел на скамейку под козырьком пустующего домика, и уже в следующий миг поднялась настоящая буря, понеслась по всей узкой долине, взвивая клочья бело-серого тумана меж стонущими деревьями. Погода становилась все более грозной, и я подумал, что сейчас ливень достигнет предельной силы, как вдруг началось такое, по сравнению с чем все предыдущее было лишь скромным началом. С отвесной скалы напротив отовсюду ринулись вниз белые, пенящиеся водопады, и вот всё уже в беснующихся белых облаках, которые, разрываясь клочьями, на несколько секунд обнажили верхушки деревьев, а потом, словно в паническом бегстве, хлынули вниз по склонам. И этот бушующий занавес вдруг словно бы разорвался, открыв вид на белопенные водопады и бурливые ручейки, которых мгновение назад вообще не было. Непогода обрушилась на долину, как божья кара на нечестивцев. Я долго ждал, пока закончится самое страшное, вглядываясь в непостижимое бурление и зная, что кроме меня этого не видит никто. В моем тогдашнем странном и подавленном состоянии сама мысль о том, чтобы отойти от границы, спуститься в долину, туда, где живут люди, была мне невыносима, и я решил двигаться к западу, круто поднимаясь вверх к горному хребту, несмотря на то что дождь еще не закончился. Сложный подъем я начал как раз вдоль бесновавшегося водопада. Каменная тропа превратилась в неистовый ручей, и по мере подъема он становился все яростнее. Облака вскоре целиком поглотили меня. А наверху, на перевале Вильдерманн, передо мной вдруг открылся горизонт, от края до края пылавший сквозь дождь желто-оранжевым солнечным светом. Вершины, долины, леса казались теперь грандиозной зыбью над глубинами гор – это было словно знамение всему страждущему народу, в то время как за моей спиной из бездны поднимался белый, колыхающийся занавес тумана. И, словно в театре, он вновь закрыл собой сцену.

Вечер я провел в горном приюте, разговаривал с многократным чемпионом Германии 50-х годов по водному слалому, и он рассказал мне о своей спортивной жизни после войны. На тренировках, когда он был один, он часто плакал от голода.

Бальдершванг. Оставив за спиной дачников на садовых качелях, я поднимался все выше в горы. Было уже поздно, шел мелкий дождь. Где остановиться на ночь? Я путешествовал почти без багажа, у меня не было ни палатки, ни спальника. Две коровы долго шли за мной вверх по горному лугу, словно ожидая важного сообщения. «Вы не коровы, – сказал я им, – вы принцессы», но и это их не остановило, а как будто наоборот – поощрило следовать за мной по пятам. И лишь когда я пересек снежное поле, размытое дождем и с проталинами тут и там, они отстали. Сверху, от станции канатной дороги, открывался широкий и жутковатый вид на Германию. Глубоко вниз, к оранжевому, туманному горизонту, тянулись долины и все более пологие холмы с фермами и деревнями, и так до самой равнины. На западе Боденское озеро лежало мягким серебром, медленно переплавляясь в красное золото. Надо всем этим пейзажем нависали грозовые, блеклые облака, а далеко на западе, как на старых картинах, сквозь полосы дождя пробивались косые красно-оранжевые лучи заходящего солнца. Слабый свет равнодушно и не отбрасывая теней ложился на темно-серебристые леса и отливающие серебром луга. В этом тусклом сиянии Германия казалась погруженной под воду. Это покладистая страна. Я присел. Ласточки в вечернем свете летали над самой вершиной, расчерчивая небо частым узором путаных траекторий. Германия лежала, будто застыв в нерешительности, – так публика на концерте после исполнения еще не известного музыкального произведения не решается аплодировать, потому что никто не знает точно, закончилось оно или нет. Я глубоко прочувствовал эту минуту, но она словно растянулась на десятилетия, в течение которых Германия отчаянно запутывалась. Передо мной лежала она – не-страна, как бывают невзгоды и несчастья. Могло ли случиться так, что моя страна потеряла родину на своей собственной земле, но по-прежнему цепляется за былое имя – Германия?

Боденское озеро. Насытившись, люди легли спать. В Боденском озере лебедь живет, от этого берега дальше плывет. В двух мировых войнах Германия выдала все свои секреты. Я хотел бы присоединиться к монахам в их вечерней молитве, стать их гостем-безбожником.

Штайн-ам-Райн. За городом я вглядывался в сильное течение Рейна, лебедей, деревянные лодки; я смотрел в другой век. Я опустил руки глубоко в воду, наклонился и пил из горстей. Рейн можно пить. Я ел с ним хлеб.

Страсбург. В Страсбурге я присел на скамейку, и через некоторое время рядом со мной, вежливо спросив разрешения, сел алжирец. Вскоре другой алжирец с белым пластиковым пакетом в руках подошел и пожал руку своему другу рядом со мной и заодно очень запросто пожал руку также и мне. Это глубоко меня тронуло. Я пересек границу с Францией. По другую сторону Рейна, словно какая-то выдумка, осталась Германия. В Страсбургском соборе мотоциклисты молча прошли сквозь тишину церкви, слегка поскрипывая облегающими костюмами из кожи. Несли шлемы под мышкой, словно средневековые рыцари. Ночью в чистом поле, где я ночевал, стонали во сне коровы.

Утром, очень рано, я проснулся от ужаса, какого прежде не знал: я был совершенно без чувств, Германия исчезла, все исчезло, будто что-то, что вечером мне поручили беречь с особенной осторожностью, вдруг пропало, – или как если бы кто-то, вечером взявший под свою охрану целую армию, вдруг непостижимым образом ослеп и армия осталась без защиты. Все испарилось, я был совершенно пуст – ни боли, ни радости, ни тоски. Ничего, ничего вообще больше не было. Я ощущал себя доспехами без рыцаря. Тот ужас стал искупительным. Пурпурные вымыслы улеглись надо мной.

Не помню, как проходил через Вреде, но знаю, что проходил. Нашел банку из-под кока-колы, раздавленную, плоскую, которая к тому же перезимовала уже не менее двух раз, поскольку изрядно выцвела, из красной став бело-желтой. Тяжелые шторы были везде задернуты, никто здесь не надеялся на перемены или освобождение. Последнее преступление здесь было таким – несколько дам в солидном возрасте решили, что им надо освоить профессию мясника, и чтобы показать свой серьезный настрой, они подожгли мопед у соседней гостиницы. С линии границы, у которой я стоял, я видел справа поверх холмов Германию, которая словно бы хотела перетерпеть тишину и потому содрогалась – болезненно, но едва заметно. Ночью должна была взойти луна, но так и не появилась. Ночная земля стала огромной, гигантской, соразмерной самой себе. Подавленный, при свете зажигалки я написал свое имя на внутренней стороне ремешка часов. Я спал на склоне под открытым небом. Через несколько часов поднялся; зажатый между огнями долины и звездами над головой, я чувствовал себя подавленным, и меня вырвало. Ближе к утру я немного поспал, но скоро стало светло и взошло солнце. Я слышал, как на ветке надо мной встряхнулась птица, поправляя свое оперение. И только потом начала петь. Я встал и воспрянул духом. Перед самым рассветом Германия лежит передо мной – не спасенная – и клочьями пашен смотрит в молчащее небо.

Я так и не закончил свое путешествие по стране. Проделав путь в тысячу с лишним километров, я заболел, пришлось даже на несколько дней лечь в больницу. Сегодня, задним числом, я понимаю, что мне бы никто не позволил тогда прогулку вокруг ГДР, потому что полиция запретила ходить по берегу Балтийского моря. Слишком много «беглецов республики» – на весельных лодках или на автокамерах – в то время искали убежища в Швеции или Дании. Я никогда не забуду падение Берлинской стены, которое для меня было сигналом к воссоединению. В тот момент я был в Патагонии на съемках игрового фильма «Крик камня». Там, вдали от цивилизации, прямо посреди съемки мне сообщил об этом альпинист, услышавший новость по коротковолновому радио уже через несколько дней после того, как стена рухнула. Тогда я испытал глубокую радость, и это чувство со мной и сегодня. В тот день я рано закончил снимать и выпил с группой чилийского вина. Германия и Бавария – для меня это только кажущийся антагонизм. С одной стороны, никогда в глубинах истории Германия не была единым государством, с другой стороны, Бавария – это не та земля, на которой мои предки жили поколение за поколением. Но несмотря на все многообразие наших европейских корней, сам я по культуре баварец. Баварский – мой родной язык, ландшафты Баварии – мои ландшафты: где мой дом, мне известно.

В детстве я много ходил пешком (и больше того, босиком) по Захрангу и окрестным горам. Позже это увлечение обрело новое качество, когда я обратился в католичество и присоединился к группе религиозно настроенных сверстников, – я ходил с ними в пешие походы в район тогдашней югославско-албанской границы. К этому я еще вернусь. Более важным и более осознанным это увлечение стало для меня благодаря моему деду Рудольфу, отцу моего отца, и прогулкам по его любимым местам. С ним у меня отношения были ближе, чем с отцом. В целом, я думаю, сыграл свою роль и тот факт, что поколение рубежа XIX–XX веков было сильнее и глубже укоренено в истории, чем поколение моих родителей. Избрав идеологию национал-социализма, поколение моих родителей отвергло преемственность европейской культуры, погрузилось в туманную образность мифической Германии праотцов и так погибло. Хотя, возможно, проецировать все это на собственную семью слишком уж субъективно. Все семьи – это необычные организмы, и моя семья – не исключение. Кроме того, я хорошо помню дедушку, но когда я пришел в сознательный возраст, он уже потерял рассудок.

7. Элла и Рудольф

В воспоминаниях для любознательных внуков бабушка описывает свою встречу с дедушкой. Судя по ним, у бабушки было беззаботное буржуазное детство во Франкфурте, можно сказать, идиллическое. В первой же фразе записок она говорит о «прекрасном, беспечном, блаженном детстве». В доме, где они жили, был «огромный балкон, выходивший в сад, с видом на зеленый бульвар и древний ров перед крепостным валом». Одного взгляда на карту современного Франкфурта достаточно, чтобы понять, что жилье в этом месте, рядом с парком и крепостным рвом, теперь стоит заоблачных денег. В их саду посреди города росли фруктовые деревья и ягодные кусты.

«Предметом нашей особой гордости, – вспоминает бабушка о тех временах около 1890 года, – была большая красивая груша рядом с беседкой. По всей крепостной стене буйно разросся виноград, и на каждую гроздь был надет отдельный льняной чехольчик, защищавший ягоды от прожорливых черных дроздов. Перед террасой, на которую можно попасть из садового павильона, располагался круглый фонтан, в его центре путто[7] держал за шею гуся, и у того из клюва била струя воды. Каждую весну в чашу фонтана запускали золотых рыбок. Дедушка удивлялся, что в течение лета их становится все меньше и меньше, и подозревал кошек, пока однажды утром – а вставал он рано – он не застал аиста за трапезой».

Мне трудно представить себе столь обеспеченную жизнь и так же трудно вообразить, что в саду в самом центре Франкфурта, который теперь стал суперсовременным городом, аист таскает рыбу из чаши фонтана. Да и сама бабушка Элла оставила эту роскошную жизнь в прошлом, выйдя замуж за моего дедушку, чтобы жить и работать с ним вместе на бедном – тогда турецком, а ныне греческом – острове Кос. Ее встречу с дедом долго готовили. Отец Эллы самоотверженно ухаживал за своим тестем, перенесшим несколько инсультов, в последние два года его жизни. В благодарность ему предложили отправиться в круиз на теплоходе, чтобы передохнуть, и тут судьба сыграла на руку бабушке. Отец взял ее с собой в путешествие: сначала вниз по Рейну до Антверпена, где они сели на корабль, чтобы, обойдя морем Францию и Испанию, доплыть до Генуи и Неаполя. Элле – высокой, статной, красивой – было семнадцать. Ближе к концу путешествия, во время совместного выезда на Капри, с ней заговорил попутчик, химик из Тюбингенского университета, профессор Бюлов.

На Капри Бюловы признались папе, что они (Бюлов и его жена), беседуя друг с другом, сперва недоумевали, как этот старикан добился внимания такой милой молодой женщины, прежде чем поняли, что эта неравная пара – на самом деле отец и дочь. Там же, на Капри, господин Бюлов сказал папе: «Доктор, привозите вашу дочь к нам в Тюбинген, я знаю для нее подходящего мужа», на что папа ответил: «Мы пока никуда не торопимся!» Вернувшись домой, Бюлов сказал Рудольфу: «Херцог, я нашел тебе жену». Следующим летом, в 1902 году, я провела четыре недели в гостях у семьи Бюлов. В первый же день мы посетили праздничную церемонию в актовом зале университета, и первым мужчиной, которого мне представили, был доктор Херцог, которого я потом часто встречала в компаниях.

Во время званых обедов ее и Рудольфа намеренно сажали рядом, о чем Элла узнала только позднее, из переписки семейства Бюлов с ее родителями. Потом она получит эти письма в подарок и станет пространно цитировать в своих мемуарах. Серьезность и осмотрительность этих шагов сегодня особенно впечатляют неизменным вниманием и уважением к чувствам и мировосприятию Эллы. Профессор химии из Тюбингена фон Бюлов нисколько не сомневался, что его друг Рудольф Херцог, в очень молодом возрасте ставший профессором классической филологии, человек глубокого ума, а равно и большого сердца, заслуживает такую великолепную, сильную, красивую жену, как Элла. Только вот дедушка мой был человеком застенчивым, замкнутым, хотя и обладал богатым воображением и незаурядным талантом руководителя. Все это стало очевидно вскоре после его женитьбы на Элле, последовавшей за ним на его археологические раскопки на острове Кос, где он руководил сотнями турецких и греческих рабочих. Там дед жил словно древний полководец, в трудный час нес ночную вахту вместе со своими солдатами и спал у костра, закутавшись в плащ.

Правда, Элле Рудольф казался слишком старым: между ними было двенадцать или тринадцать лет разницы, но они быстро сблизились благодаря литературе. Рудольф был впечатлен эрудицией Эллы, и однажды они заключили пари, в котором каждый из них нисколько не сомневался, что прав, – о том, кто написал стихотворение, нравившееся обоим, Эйхендорф или Гофман фон Фаллерслебен. Элла отыскала на полке том стихов Гофмана фон Фаллерслебена и выиграла пари, а позже, когда Рудольф уже воспылал к ней любовью, он привез ей из Тюбингена томик Эйхендорфа со стихотворным посвящением, в котором явственно прочитывалось предложение руки и сердца. За несколько недель до этого она записала, что у нее случился нервный припадок, «возгорание под крышей»:

Вдруг мне стало не по себе, я встала, прервав работу, пробежалась по саду, снова начала шить, снова встала, пошла наверх посмотреть, нет ли чего в почтовом ящике, – пусто – снова к швейной машинке, снова в сад, снова к почтовому ящику. Но и теперь, опять взявшись за работу, я была так взволнована, что даже оторвала изрядный кусок ткани от манжеты… Затем я выбежала в сад, поскольку все равно все валилось из рук.

В этот день Рудольф написал открытку, которая, впрочем, тогда еще шла по почте, где сообщал о своем приезде. Во время выезда на природу младшего брата Эллы с трудом удалось отвлечь. Тогда, ненадолго оставшись наедине, Элла и Рудольф признались друг другу в любви, и в тот же день была объявлена помолвка. Свадьба должна была состояться через год с небольшим, но уже спустя две недели Рудольф написал, что ему предстоит отправиться в археологическую экспедицию на остров Кос, и просил разрешения жениться до этого, поскольку он хочет взять Эллу с собой. Так что бракосочетание состоялось после очень короткой помолвки, а из свадебного путешествия Элла писала замечательные письма. А более чем через полвека, в июле 1966 года, записала для своих внуков, включая меня:

Мы прожили с Рудольфом счастливо почти пятьдесят лет, ни разу не поссорившись по-настоящему, и наш брак никогда не был скучным! Попробуйте-ка такое повторить!!! На восемьдесят втором году жизни Рудольф навсегда покинул меня. На смертном одре поблагодарил меня и сказал: «Жизнь с тобой была прекрасным временем». Это были его последние слова. Потом он положил руку мне на голову, благословил меня и мирно уснул.

Правда, в последние восемь лет своей жизни он все глубже погружался в безумие. Это была не деменция, скорее какая-то форма кальцификации сосудов в мозге. Он редко узнавал окружающих людей. Моя младшая сестра Зигрид, дочь отца от второго брака, ребенком часто бывала в Гросхесселоэ, где Рудольф построил семейный дом, и когда ее мать Дорис забирала ее домой, дедушка каждый раз выходил из себя. Он останавливал прохожих у садовых ворот и просил о помощи, говорил, что его дочь похитили, украли, описывал трехлетнюю девочку, ангела невероятной прелести и красоты. Моя сестра запомнила эту историю именно так, да и все мы помним примерно то же. Несколько раз приезжала полиция, бабушке приходилось все им объяснять; кроме того, дедушка то и дело убегал из запертого сада и бродил в лесу по соседству, всего в нескольких сотнях метров от располагавшейся в Пуллахе штаб-квартиры Федеральной службы разведки и контрразведки. К поискам тогда подключались напуганные сотрудники службы безопасности, охранявшие территорию секретной службы; обычно они его и находили. Мы с братом любили дедушку, я так и вовсе его обожал, но, как и все дети, временами мы бывали жестоки. Перед крыльцом, выходившим в сад, была изгородь, и как-то мы спрятались за ней и, когда нам показалось, что дедушка нас услышит, закричали: «Герр профессор съел принцессу!» Одному богу известно, что заставило нас это сделать, – надеюсь, что нас просто воодушевила эта примитивная рифма. Дедушка вышел наружу с тростью, а мы помчались к высокой березе в углу сада, зная, что он не сможет забраться по ней вслед за нами. Однажды бабушка стала свидетельницей подобного безобразия с нашей стороны. Тогда она уложила меня себе на колени и лупила по заднице деревянной ложкой, пока та не сломалась. Причем бабушка так рассвирепела, что тут же взяла вторую и тоже обломала ее об меня. Но я знал, что это заслужил.

Впрочем, дед всегда был вполне в здравом уме, когда рассказывал о раскопках или описывал древние надписи на мраморе, обнаруженные им в венецианской крепости у входа в порт на острове Кос или на глыбах, из которых состояли ее стены. Позднее, уже двадцатипятилетним, в 1967 году я снимал на острове Кос свой первый полнометражный фильм «Признаки жизни» – в той самой крепости. Некоторые надписи я тоже вставил в фильм, а в одной из сцен герой вслух переводит текст на мраморной глыбе, лежащей во внутреннем дворике. Дедушка Рудольф перенес из классической филологии в археологию точную аналитическую оценку древнего текста. Это были мимиямбы Герода, второстепенного греческого драматурга III века до н. э. Текст, из которого прежде были известны лишь разрозненные строки, в 1890 году был найден почти целиком на хорошо сохранившемся папирусе в египетской гробнице в оазисе Эль-Файюм. Мимиямбы представляют собой серию коротких фарсов, бытовых сцен из народной жизни, грубоватым языком расписанных на нескольких персонажей, хотя, вероятно, они исполнялись на улицах и рыночных площадях одним-единственным актером в маске, говорившим за всех разными голосами. В текстах речь идет о вещах более чем житейских: в одном – о горничной, которую утром не разбудить, хотя давно пора кормить свиней, в другом – о владельце публичного дома, который вдруг разражается речью, пронизанной пафосом аттической трагедии, на древнем сценическом наречии многовековой давности, в третьем – о двух молодых женщинах, пытающихся вызнать у сапожника, кто купил изготовленные им дилдо. Странно, что чопорные академики на исходе XIX столетия могли говорить о том, что происходит в этих текстах, только околичностями. Лишь пятый мимиямб выбивался из общего ряда, и в некотором роде он и решил судьбу моего деда. Речь в нем идет о том, как две женщины отправляются в святилище Асклепия, бога медицины. Опасаясь, что он может сделать людей бессмертными, Зевс, отец богов, убил его молнией. В тексте женщины детально описывают произведения искусства и храм, а также лечебницы острова Кос. Геронд, который, как предполагается, жил и писал в Александрии Египетской, скорее всего, сам был родом с этого острова. Подобно тому, как за несколько поколений до него Генрих Шлиман, вдохновленный «Илиадой», откопал Трою в Малой Азии, мой дед, воодушевленный мимиямбами, тоже взялся за заступ и отправился искать следы прошлого на острове Кос. У него было чувство ландшафта, а также талант воскрешать пейзаж в воображении таким, каким он был две тысячи лет назад, еще под покровом лесов. Так, на широкой равнине с разбросанными тут и там оливковыми рощами он начал копать в месте, которое с виду казалось ничем не примечательным, и обнаружил позднеримские термы. На одном горном склоне он провел пробные раскопки и нашел первые указания на большой храмовый комплекс. Спустя почти пятьдесят лет после всех этих открытий местный гид, мальчишкой помогавший моему деду, утверждал, что обладает тайными знаниями об этом месте и что именно он направил моего деда по верному пути. Этот миф, хотя и давно развенчанный точными отчетами коллег Рудольфа о ходе исследований, продолжает возрождаться, потому что такова природа мифа – он живет долго и за пределами фактов. Дед обладал одним качеством, которое очень высоко ценю я сам, – умением читать ландшафт.

Десятилетия спустя в своем безумии он был одержим ужасным сценарием: его выгонят из дома, из дома, который он построил под Мюнхеном для Эллы и для себя, и увезут прочь, на рассвете приедет грузовик и заберет все – его книги, одежду, мебель. Каждую ночь он вставал и в глубокой печали упаковывал костюмы в чемоданы, готовил к вывозу мебель. Каждый день бабушка распаковывала чемоданы, развешивала одежду по шкафам и расставляла мебель обратно по местам. Иногда кто-нибудь осторожно заводил разговор о том, не лучше ли поместить Рудольфа в место, где о нем позаботятся, но бабушка категорически пресекала такие рассуждения. «С этим человеком я счастливо прожила всю жизнь. Тому, кто хочет его забрать, придется сперва переступить через мой труп». Но самым трогательным для меня остается момент, который бабушка описала мне гораздо позднее. Рудольф в конце жизни много лет не узнавал ее и обращался к ней «милостивая госпожа». Однажды он вышел к ужину одетым с нехарактерной для него строгостью, в костюме и галстуке. Перед подачей горячего он аккуратно свернул салфетку, разложил столовые приборы возле тарелки и поднялся. «Милостивая госпожа, – сказал он с поклоном, – если бы я уже не был женат, я тотчас просил бы вашей руки».

После смерти бабушки дом в Гросхесселоэ пришел в упадок. Следующее после нее поколение – это катастрофа. Начиная с моего отца Дитриха, это было потерянное поколение. Кроме него, у Рудольфа и Эллы был еще один ребенок – дочь, моя тетя. К ней я испытываю огромное уважение, потому что она была добра, участлива и нередко подсовывала моей матери какие-то деньги, когда та остро в них нуждалась. Мой отец так и не научился выполнять свои обязательства и заключил еще два брака. Женщины при нем всегда брали на себя воспитание детей (на семейном жаргоне других его детей мы относили ко второму или третьему «пометам»), а равно и зарабатывали на их содержание. Сестра отца за несколько лет до моего рождения вышла замуж за совершенно неподходящего человека – поговаривали, что он неотесанный мужлан, который ни разу не брал в руки книгу, – я воспринял этот образ как что-то свежее, но его быстро убили на восточном фронте, а может, он умер там от болезни. После этого тетя, у которой была от него дочь, смело взяла свою судьбу в собственные руки и стала учительницей. Двоюродную сестру я знал хорошо. Мы вместе росли, да и потом встречались на семейных вечеринках по случаю дней рождения. Моя тетя сначала переехала в дом бабушки с дедушкой, а потом стала его хозяйкой, и у них на первом этаже снимал комнату пакистанец. Думаю, он переехал в Германию в острой фазе разделения Индии и Пакистана. Он был инженер-электрик или что-то вроде того – я так и не понял, было ли у него профессиональное образование, но в его маленькой комнатке всегда было полно раскуроченных радиоприемников, которые он чинил для местной клиентуры. Меня восхищало, как ловко он паяет резисторы и соединяет тонкие провода. Его звали Раза, но мы звали его дядя Раза или дядя Кукук: когда он видел, что мы играем в саду, он часто привлекал наше внимание кукушкиным криком. Когда моей кузине было около четырнадцати, мать застала ее на месте преступления с дядей Разой. Их тайная сексуальная связь, вероятно, длилась уже долгое время, и Раза был приговорен судом к многолетнему тюремному заключению. Про все это я узнал гораздо позже.

Впрочем, тетя потеряла контроль над своей жизнью еще до этих событий. Она водила машину, не замечая ни перекрестков, ни красных сигналов светофора, и для меня загадка, как вообще можно было продержаться в таком духе хотя бы неделю. Копились проблемы на работе, она не успевала проверять домашние задания, вступала в странные перепалки с коллегами. И после смерти бабушки дом приходил во все большее запустение. Тетя тащила к себе все, что только можно. Газеты она складывала в несколько рядов вдоль стен до самого потолка; однажды эти стопки рухнули и чуть ее не убили. Она маниакально собирала бумаги, веревки, стеклянные банки и пластиковые стаканчики из-под йогурта, превратив дом в свалку. Она отрезала нитки от чайных пакетиков и припрятывала их – вероятно, для того, чтобы в какой-нибудь воображаемой чрезвычайной ситуации сплести из них канат. Крошечные металлические скобки, скреплявшие эти пакетики, она собирала как металлолом, а использованную заварку высыпала, чтобы сделать компост. Но ей никогда не удавалось снова отыскать что-нибудь из того, что она прибрала к месту. Однажды она не смогла добраться до стиральной машины в подвале, потому что последний оставшийся узкий проход оказался завален мусором. Младший брат из третьего «помета», поселившийся в доме на время учебы на богослова, видел, как по ночам она раздевается догола и развешивает выстиранное вручную нижнее белье в саду для просушки. У нее остался только этот единственный комплект белья, больше ничего невозможно было разыскать под горами мусора, и потому ей приходилось делать это ночью, когда никто не видит, что она нагишом, а в предрассветных сумерках она натягивала на себя еще влажное белье. У меня есть несколько фотографий интерьеров этого дома. Пробраться в нем можно было только к кровати, наполовину заваленной бумагами и мусором, – по извилистой узкой тропинке между грудами ящиков. Позже, когда весь мусор оттуда вывозили, в подвале на полке обнаружилась банка черники, законсервированная в 1942 году, и я хранил ее еще долгое время. В последние тетины годы хаос в доме распространился уже и на улицу – крыльцо с верандой оказалось тоже завалено хламом.

Повзрослев, я потерял двоюродную сестру из виду. Она вышла замуж за американского математика, но у того случилось несколько нервных срывов, и в конце концов они вместе перебрались в Соединенные Штаты. К ним присоединилась и тетя. Вместе они управляли фермой экопродуктов – держали коз, а сыр и молоко продавали на фермерских рынках. У них было двое детей, мальчик и девочка, но отношения в семье были кошмарными до такой степени, все так ненавидели друг друга, что дети в конце концов дали понять, что убьют всю семью, причем еще прежде, чем достигнут одиннадцатилетнего возраста, и, следовательно, не будут привлечены к уголовной ответственности. Слава богу, хотя бы эту часть трагедии я знаю уже только с чужих слов.

8. Элизабет и Дитрих

О том, как встретились мои собственные родители, я знаю гораздо меньше, чем о встрече родителей отца. На первый взгляд ясно, что они познакомились во время учебы в Мюнхенском университете: оба изучали биологию, причем у мамы второй специальностью был спорт. Оба они достаточно рано стали убежденными национал-социалистами. У матери в роду была сильна традиция хорватского национализма, тогда еще не отброшенного, и в ее семье толковали, что кто-то из Стипетичей будто бы причастен к убийству сербского короля Александра I. Однажды в порыве откровенности мама показала мне фотографии повешенных на столбах добровольцев из вооруженных формирований и позирующих на их фоне австро-венгерских вояк – правда, осталось неясно, какой национальности были убитые. У матери был боевой пистолет, она хорошо стреляла, но думаю, что оружием она обзавелась только в то время, когда отец попытался добиться опеки над нами с братом при разводе. Еще будучи студенткой в Вене, мать участвовала в ранних политических выступлениях нацистов и переехала в Германию за несколько лет до аншлюса – в Мюнхен, из соображений безопасности. Совсем не исключаю, что до того она попадала под арест, но говорить об этом она отказывалась. Эти воспоминания всегда вызывали у нее стыд, ее заблуждения казались ей чудовищными, и в Германии она быстро отошла от политической жизни и национал-социализма, слишком хорошо понимая, что он неизбежно приведет к катастрофе. Окончательно это стало ясно ей примерно тогда, когда родился я, незадолго до великого поворота в ходе войны – почти одновременно в России и Северной Африке. Расисткой она не была, я помню, как она меня поощряла, когда я подружился с солдатом американских оккупационных сил – первым чернокожим, которого я видел в жизни. До того я встречал их только в сказках, мавров с Востока. Тот солдат был на удивление красив, очень высок ростом, да и телосложением напоминал звезду баскетбола Шакила О’Нила. Я помню его теплый голос, да и сам он являл собой тепло, воплощенное в могучем теле, был самой теплотой. При всякой новой встрече с африканцем или афроамериканцем во мне оживает память об этом человеке. Мы с ним всегда очень оживленно болтали на маленьком склоне за нашим домом, и когда мать спросила меня, на каком языке я с ним говорю, я убежденно отвечал: на американском. Он дал мне кусочек жевательной резинки, и я жевал ее несколько недель, стараясь утаить от брата. Прилеплял ее в трещине деревянной опоры нашей двухъярусной кровати, а однажды увидел, что и брат жует жвачку. Я проверил тайник – там было пусто. Впрочем, вскоре мы заполучили новую порцию жвачки, накопав солдатам дождевых червей для ловли форели. Мы обменяли жвачку на «чорвей», Wurmbs, – там, нам казалось, это будет по-американски.

Что касается отца, то его нацистские убеждения выросли из активного участия в студенческих братствах, которые приближали создание национального германского рейха еще с начала XIX века. Поскольку учился он в разных университетах, то и состоял в общей сложности в четырех братствах – членство в них подразумевало участие в ритуальных дуэлях на острых мечах и саблях, у многих участников этих братств на лице оставались «отметины», по которым они узнавали друг друга издалека. Мой отец гордился суровыми шрамами на лице и страстно желал, чтобы я тоже когда-нибудь учился в университете и вступил в дуэльное братство, – ведь его первенец, мой брат Тильберт, рано оставил школу и, таким образом, сошел с дороги в академию. Шрамы придавали отцу вид весьма дерзкий, к тому же он всегда был загорелым и потому больше походил на пирата, чем на академика. При этом он был хорошо образован, обладал феноменальной памятью и великим даром заговаривать окружающих до головокружения. Все эти качества делали его обворожительным сердцеедом. Его поворот к национал-социализму был, вероятно, связан как с личными убеждениями, так и с конъюнктурными соображениями: это позволило ему быстрее продвигаться по академической карьерной лестнице. Думаю, именно благодаря членству в партии он вскоре стал научным сотрудником университета. Он всегда искал самый легкий путь. И мать, и отец после войны прошли процедуру денацификации, но отец еще долгие годы сожалел о том, что Германия потерпела поражение и что американский образ жизни теперь распространится в Западной Германии. «Бескультурье» американцев, как он выражался, чрезвычайно его раздражало.

Отношения родителей, насколько мне известно, начались во время совместного путешествия на лодке с палаткой вниз по Дунаю. Вскоре отца призвали в армию, так что поженились они быстро, без особых приготовлений. Ни единого фото со свадьбы мы не видели. После войны отец около года находился во французском плену. И вот однажды у нас на кухне объявился незнакомец – по моим воспоминаниям, на нем был белый костюм, хотя это, наверное, игра воображения, – а мама несколько раз подряд спросила нас: «Кто это, кто это?» – и наконец я – мне было, наверное, года четыре – закричал: «Наш папочка!» – и отец подхватил меня на руки, очень растроганный. Но он так и остался для меня в какой-то степени чужим человеком. В период родительских ссор и развода я всегда чувствовал себя гораздо ближе к матери, чем к отцу, хотя я вовсе не был маменькиным сынком. Как раз во время развода родился мой младший брат. Он носит фамилию Стипетич, девичью фамилию матери. Позднее я и сам какое-то время не мог выбрать между двумя фамилиями. Мне было уже за двадцать, но первый сценарий «Признаков жизни» я представил еще как Стипетич, а вот в качестве кинорежиссера навсегда остановился на Херцоге. Но и по сей день сознание того, что мое происхождение окутано легким туманом, облегчает мне жизнь. Какая фамилия настоящая, какая псевдоним, ясно не до конца, и одно это дает мне ощущение, что не всем нужно знать все. То, что я показал в своих фильмах и написал в книгах, само по себе делает мою крепость открытой и беззащитной, оставляя в ней много распахнутых ворот и достаточно брешей.

Младшему брату дали тогда ужасное германское имя, которым мама уже совсем скоро перестала его называть, если вообще когда-нибудь произносила его вслух. Вместо этого она звала его Ксаверл, но нам, старшим братьям, это имя тоже пришлось не по вкусу, и мы называли его Луки. Это имя и прижилось, по сей день именно на него мой брат откликается наиболее охотно, оно словно приросло к нему. Его отец был художником и жил на полпути между Захрангом и Ашау, звали его Томас. Причем это была фамилия, а имя я узнал лишь недавно – для нас он был всегда просто Томас. Он мало чем отличался от моего отца: такой же застенчивый и одновременно тщеславный, такой же фальшивый, но не такой смышленый. Он и придумал то первое имя для Луки, которое должно остаться неназванным. Как мама вообще наткнулась на этого художника – для меня загадка. Когда-то он нарисовал несколько неплохих акварелей. Но на русском фронте он потерял два пальца, а потом жил на небольшую военную пенсию, так и не поняв, зачем ему работать или продолжать рисовать. О нем заботилась хозяйка крошечной фермы, на которой он поселился. И он жил там как трутень, лишь бы его кормили. Мы с Тилем очень ждали появления брата, но маме, не имевшей никаких доходов, было, конечно, трудно нас прокормить – тем более что отец никогда не исполнял своих обязательств. Однажды она с Луки лежала в больнице в австрийском Вельсе и подружилась там с семьей, которая, увидев ее нужду, предложила на время забрать мальчика к ним домой. Луки тогда был маленьким херувимом и в момент завоевывал сердца. Так и вышло, что несколько лет он провел в семье «дяди» Хериберта в Вельсе. К нам Луки вернулся, когда ему уже исполнилось четыре года, и мы с Тилем были в восторге от того, что он снова с нами. Позднее он сыграл очень важную роль в моей трудовой жизни. Начиная с фильма «Агирре, гнев божий», то есть с 1972 года, он работал вместе со мной. Благодаря его блестящим организаторским способностям я получил свободу и возможность многое сделать. Он и сам очень талантлив как музыкант, но рано понял, что среди концертирующих пианистов вряд ли попадет в высшую лигу. Много лет он советовал мне создать некоммерческий фонд, куда в конце концов и были переданы все мои фильмы. У Луки есть два сводных брата и сестра по отцу, родившиеся у Томаса в браке: Гундула, Гизельхер и Гернот – будто призрачные фигуры из древнего тумана германской песни о Нибелунгах. Когда Томас умер, они назло ничего не сообщили Луки о смерти отца.

Дитрих, мой отец, жил в мечтах написать большое междисциплинарное исследование, но так и не написал ни строчки. Однако эти научные штудии стали для него отговоркой, чтобы не работать и не зарабатывать своим трудом, как все. В каком-то смысле он оказался тотальным уклонистом. Следующим его женам тоже приходилось самим зарабатывать на жизнь и воспитывать детей. В городе жить он не хотел, предпочитал маленькие деревни в Швабии, а едва становилось достаточно тепло, отказывался также и от одежды. Я и в самом деле помню его в основном голым и загорелым, лежащим на балконе с книгой в руке и заточенным карандашом в зубах. Им он то и дело отмечал важные места. Его отец, мой дед-археолог Рудольф, тоже так делал. Почти все книги в его библиотеке были испещрены пометками и подчеркиваниями на полях, а в последние годы жизни, лишившись рассудка, он стал подчеркивать каждую букву, каждое слово, каждую строчку в книге, от начала и до конца. По своей специальности, биологии, отец никогда не работал, но самостоятельно изучил целый ряд других областей знания – историю, языки, психологию. Он сносно говорил по-японски, потому что интересовался дзюдо. Он выучился на эксперта по почерку и несколько раз действительно выступал в качестве свидетеля-эксперта в судебных делах. В те времена он был одним из немногих специалистов по неевропейским системам письма и однажды, например, правильно опознал арабского террориста, требовавшего выкуп за заложников, по написанному на арабском письму. Но работал он лишь урывками. При посторонних он мог восторженно распространяться о своем обширном исследовании, которое пока что держит под большим секретом, причем он говорил о нем так, будто оно уже закончено и нужно лишь внести небольшие исправления перед отправкой в печать. А ведь не было ни единой написанной строчки, ни слова. Это исследование оставалось исключительно плодом воображения, захватившего отца настолько, что он сам себе верил. То есть в этом отношении он был чистейшим фантазером. Однажды, когда отец гипнотизировал очередного посетителя мнимой дерзостью своего ученого предприятия, я шепнул ему на кухне: «Да ты же ничего не написал». Он ужаснулся, словно лунатик, вернувшийся с небес на землю, но минуту спустя продолжал говорить с гостем как ни в чем не бывало. Бывает, я сам испытываю такой же шок, когда кто-нибудь вдруг произносит название одного из моих фильмов. Действительно ли я сделал это кино? Может, я просто так долго себя убеждал, что сам в это поверил? А если такой фильм есть на самом деле, может быть, снял его вовсе не я, а какой-то незнакомец?

В ту пору, когда родился Луки, мы с Тилем некоторое время жили с отцом в Вюстенроте, потому что мама не могла больше нас прокормить. Она готовилась переехать с нами в Мюнхен, но у нее по-прежнему не было ни квартиры, ни работы. Вюстенрот – это климатический курорт неподалеку от Хайльбронна и Швебиш-Халля. Позднее, когда нам с Тилем пора было переходить в среднюю школу, мы снова жили с отцом. Мы провели там последние месяцы начальной школы, и нас потрясло, что нас дразнили за баварский диалект. Только там я выучил литературный немецкий – можно сказать, как второй язык. Баварский диалект был у меня настолько ярко выражен, что отцу поначалу требовался переводчик. Однажды, когда он фотографировал и поменял катушку с пленкой, я, восхищенный этим предметом, спросил его: «Мна-зять-тую-тушку?» Маме пришлось перевести: «Можно взять пустую катушку?» На вступительный экзамен в гимназию пришлось ехать из Вюстенрота на автобусе в Хайльбронн, причем и для брата, который хотел перейти в среднюю школу после пятого класса, и для меня – после четвертого – экзамен оказался настолько прост, что мы его почти не заметили. Но вообще для детей в этом возрасте сдача экзамена имела решающее значение для всей дальнейшей жизни – и я помню слезы других родителей и детей, которые провалились. Нас приняли в классическую гимназию Теодора Хойса в Хайльбронне, и сегодня я благодарен отцу за то, что он, сохраняя верность семейной традиции, настоял на том, чтобы мы выучили латынь и греческий. По возвращении в Вюстенрот он не без гордости пригласил нас в деревенскую гостиницу, где каждый из нас получил по яичнице-глазунье из двух яиц: кажется, это была первая глазунья в моей жизни. Хотя в Бергерхофе и держали кур, старый вспыльчивый фермер никогда ничего нам не давал. Моя мать спасла его от расстрела, когда американские солдаты нашли у него склад оружия, спрятанный под соломой, но даже ее он вечно гнал прочь, называя подлой свиньей и осыпая еще более страшными ругательствами.

В Вюстенроте мы стали играть в футбол с соседскими мальчишками и вечно ходили забрызганные грязью. Отец считал этот спорт занятием для грубиянов и полагал, что нам лучше заняться чем-нибудь более престижным – к примеру, фехтованием на рапирах или хоккеем на траве. Мы присоединились к хоккейному клубу в Хайльбронне, чтобы попробовать это дело, и на одной из первых же тренировок я получил в игре удар мячом в голень. А мяч там вообще-то вовсе не мяч, а настоящий камень размером с кулак. Было чертовски больно, и на кости выросла шишка. На этом я распрощался с хоккеем. Чтобы не привлекать внимание к тому, что мы все еще играем в футбол, мы надевали спортивную форму под одежду, которую сразу после школы снимали и бежали на газон играть.

Мы с Тилем быстро привязались к сестренке Зигрид, а ее мать Дорис, вторая жена отца, которая давно в нем разочаровалась, тайно сговаривалась с нами, пасынками, за его спиной. Она была очень дружелюбна, и я буду вечно ей благодарен. Там, в Вюстенроте, она стала мне второй матерью и осталась ею навсегда. Но, конечно, она не могла помочь мне, десятилетнему, избавиться от тоски по матери. Здесь мы, дети, тоже спали в одной комнате. У Тиля было какое-то подобие кровати, я спал на армейской полевой раскладушке с уложенным поверх брезента отвратительным матрацем из бледно-красной резины, похожей на ту, что используют для велосипедных камер. Этот надувной матрас каждую ночь терял столько воздуха, что к утру становился совершенно плоским, и зимой я просыпался от холода, потому что комната не отапливалась. Я не могу вспомнить ни одной ночи в Вюстенроте, когда я бы не плакал беззвучно во сне. Но я не хотел, чтобы брат видел мои слезы. Правда, по утрам бывало весело, потому что младшая сестра тогда только начинала говорить и всегда, вставая утром в своей кроватке, произносила очередную забавную речь для тех, кто еще спал. Позже она воспитала три поколения актеров в Школе драмы Отто Фалькенберга в Мюнхене, и именно ей я обязан тем, что нашел Зеппа Бирбихлера, сыгравшего главную роль в «Стеклянном сердце». В этом моем фильме 1976 года актеры играют под гипнозом. Зигрид всегда чувствовала близость именно к театру и ставила спектакли в Германии и США. Сейчас у нее все больше оперных постановок.

Нам приходилось целый час добираться до гимназии в Хайльбронне на автобусе, и очень скоро это стало для нас чересчур. Чтобы сэкономить, мы всегда садились в примитивный фургон, прицепленный сзади к автобусу, – в нем бедных работяг везли на фабрики в долине. В фургоне была небольшая буржуйка, а рабочие играли в карты или спали. Сигаретный дым там стоял коромыслом, поскольку окошко было всего одно, да и то крохотное. Поэтому отец вскоре нашел семью в Хайльбронне, которая приняла нас на время учебы. У меня сохранились ясные воспоминания о детях, с которыми мы там жили. Старшего звали Клетт, хотя я уже не уверен, имя это было или фамилия. От него исходила мощная криминальная энергия, и мы вместе с ним начали воровать в универмагах. Не прихватывать что-то по случаю, как часто делают дети, а методично воровать. Клетт, который был старше нас на год, собирался еще и машины вскрывать, но к тому моменту нас уже не было в Хайльбронне. Помню, как под его руководством мы оторвали круглую крышку люка и аккуратно законопатили зияющую дыру грубой бумагой – мешками из-под цемента. Сверху насыпали песок, набросали осенних листьев, чтобы ловушку можно было заметить, только внимательно приглядевшись. Смутно припоминаю, что таким образом мы добивались того, чтобы ничего не подозревающий прохожий упал в яму, а мы, помогая ему выбраться, в этот самый момент без труда бы его обобрали. Но вместо этого мальчишка из нашей же банды, забыв, что мы приготовили западню, сам попался в нее – свалился в яму, сильно исцарапал голень и колено об острые металлические края, так что несколько дней не мог нормально ходить.

Я очень хотел вернуться в Захранг или хотя бы в Вюстенрот, где у нас были друзья-футболисты, которых я, правда, помню сейчас очень смутно. В Захранге, где я прожил гораздо дольше, я водил дружбу с Ади Рихтером, Рюппом Кайнценом и Луи Хауценом. Рюпп Кайнцен стал потом дояром на ферме Фрауэнинзель в Химзее, а погиб от ожогов. Должно быть, он здорово набрался и курил в постели. Луи на своем велосипеде съехал с дороги на крутом склоне перед Ашау и врезался в дерево. Он умер, не дожив до двадцати лет. В Вюстенроте нашими друзьями были Зеф и Шинкель, с которыми мы дни напролет гоняли в футбол в любую погоду. Позже Шинкель стал лакировщиком на автомобильном заводе, а Зеф – маляром. Вообще-то Зеф был дальтоником, так что такая профессия для него могла бы показаться странной – но мастер смешивал для него краски, а Зефу оставалось только нанести их на стены. Прощание в связи с нашим переездом в Мюнхен дало нам повод надраться до беспамятства. Мы купили тогда несколько бутылок самой дешевой бормотухи, красного вина с вермутом. Я доковылял до квартиры отца, который тут же уложил меня в постель и подставил ведро для рвоты. Я проблевал всю ночь, а отец был безмерно горд тем, что его сын, похоже, приобщился к настоящему братству. То, что мне не было тогда и двенадцати, ему казалось особенно почетным. Одним из последствий этого загула стало то, что и десятилетия спустя все тело у меня содрогалось при виде красного вина, и это отвращение было никак не побороть.

В это время мама пыталась встать на ноги в Мюнхене. В Захранге у нас не было будущего: только пасти коров или валить лес. В деревенскую общину нас тоже так до конца и не приняли – хотя нас не отвергали как совсем чужих, все-таки считали за «приезжих». И значит, в наш круг общения попадали в основном дети таких же беженцев или ребята с окрестных ферм. Вскоре после войны в рамках плана Маршалла мы стали получать первые пакеты CARE[8], спасшие нас от самой тяжелой нужды. И за это я на веки вечные благодарен Америке. Помимо прочего, в этих посылках была кукурузная мука, которая была нам незнакома и выглядела довольно подозрительно. Мама сделала так, что она стала для нас вкусной, солгав, что желтоватый цвет придают муке содержащиеся в ней яичные желтки, что и очень питательно, и полезно. С тех пор блюда из кукурузной муки шли у нас на ура. И еще в одном из первых пакетов была книга, по формату как большая тетрадь, – на ней было написано «Винни-Пух». Я преклоняюсь перед разумностью и добротой тех, кто собирал эти посылки. Конечно, сегодня уже никто не помнит, кому пришла в голову такая идея, кто складывал эти посылки, но лично я сердечно благодарю женщин и мужчин, которые этим занимались. Целая толпа детей с окрестных ферм набивалась в маленькую кухоньку нашего домика. Нас всегда было четырнадцать ребят – сплоченная группа из тринадцати мальчиков и одной девочки из Бергерхофа, которую мы звали Бабёшка; она была смелее и изобретательнее большинства мальчишек. Мы рассаживались на диване, нескольких стульях, на полу и на подоконнике и, сгрудившись и затаив дыхание, слушали, как моя мама разными голосами читает за Кристофера Робина, Винни-Пуха, Пятачка и Иа-Иа. От восторга у нас захватывало дух. Потом были другие книги – например, «Янтарная бусина», рассказ о девочке-сироте, которая росла бедной и гонимой, но носила на шее янтарную бусину – кажется, это была одна из костяшек счетов, – и по этой бусине после множества сюжетных поворотов ее признали родители, которые, если я не ошибаюсь, происходили из знатного графского рода. Эту историю мы могли слушать только маленькими порциями, по кусочкам, потому что все дети ревели в голос. Помню, как брат Бабёшки, которого звали Эрнст и который был единственным, кто не слушал чтения, как-то раз резко открыл дверь кухни и заорал: «Бабёшка, а ну марш свиней кормить!» Она со слезами на глазах протиснулась мимо всех нас к выходу, рыдая, раздала свиньям корм и через полчаса, все еще рыдая, вернулась, а мама стала читать что-то повеселее.

Мы любили наш домик. Сегодня, перестроенный, он выглядит по-современному безликим: вся задняя часть, в прошлом большой амбар, превращена в жилые помещения. А когда-то там была тайна, раздавались странные скрипы, витали призраки. Однажды я встретил там Бога. Мне было года четыре, и мы с Тилем хвастались, что в день святого Николая в темном коридоре натянем тонкую металлическую проволоку, чтобы об нее споткнулся Крампус, мохнатый и рогатый демон, который грохочет тяжелой цепью, пугая непослушных детей. Эта мысль воодушевила нас, мы не чувствовали страха и сами себя в этом убедили, рассказывая друг другу о своем бесстрашии. А еще мы тешили себя мыслью, что эта же проволока сработает и против святого Николая – вот забредет к нам на кухню, потом грохнется на пузо, и тут-то все подарки вывалятся у него из мешка, а нам даже не придется слушать его поучения. Но, чем ближе был день святого Николая, тем меньше храбрости у нас оставалось. Мы так никогда и не натянули эту проволоку. Я услышал, как Крампус топает копытом и гремит цепью в коридоре, и спрятался под диван. Затем почувствовал, как коготь Крампуса вцепился в штаны и тащит меня наружу. И вот я стою, и кажется, что я надудонил в штаны, но потом вижу, что Бог улыбается мне. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и на нем был линялый коричневый комбинезон, запачканный машинным маслом. Я знал, что теперь я спасен. Сам Бог вмешался в дело. Гораздо позже мне рассказали, что монтер с маленькой электроподстанции в ущелье около водопада случайно проходил мимо и, любопытствуя, вошел к нам вслед за святым Николаем. В лесу была небольшая гидроэлектростанция, превращавшая в электричество энергию воды из ручья, и монтер иногда приходил ее смазывать. От этого сооружения в лесу по сей день сохранился бетонный фундамент. А в первые послевоенные годы электричество бывало далеко не всегда. Часто вечерами на кухне горела только одна свечка.

Переезд в большой город стал неизбежен. Мы почти ничего не знали о мире за пределами долины. Ашау, расположенный в двенадцати километрах, оставался для нас самой дальней границей доступного мира. Розенхайм был лишь отблеском света в далеком небе. Машины оттуда приезжали к нам редко, и, завидев авто, все сбегались полюбоваться на эту диковину. На крутом повороте однажды автомобиль потерял управление и сорвался в поток чуть ниже Штурм-Этца. Потом мы часто сидели там в надежде, что приедет еще один автомобиль и тоже не справится с поворотом. Однажды мы видели Зигеля Ганса на мотоцикле, который в глубоком наклоне прошел поворот, а затем сразу же дал полный газ. С тех пор движущиеся автомобили всегда завораживают меня – как минимум визуально. В фильме «Плохой лейтенант», снятом в 2009 году, я намеренно разместил место действия – комнату, где детектив, расследующий убийство, допрашивает подозреваемых, – таким образом, чтобы прямо за окном было видно, как по автостраде через мост проносятся машины. Пришлось специально установить толстое двойное стекло из плексигласа, чтобы заглушить рев грузовиков. Да и Ашау, маленький городок в начале долины, где было всего несколько машин, я видел в основном из окна больницы. Когда мне было около шести лет, у меня среди ночи случился приступ удушья, и я выбежал из спальни в промерзший коридор. Мне было трудно дышать. Маме, должно быть, пришлось тогда очень тяжко. Фрау Шрадер, соседка сверху, тоже из беженцев, завернула меня в тулуп и привязала к саням. Было два часа ночи, телефонной связи не было, машины тоже не ездили, потому что дорогу в Ашау замело сугробами. Вдвоем они тащили меня на санках через вьюгу более четырех часов, пока не добрались до крохотной больницы в Ашау. Насколько я помню, диагноз мне поставили – ложный круп. От больницы у меня остались два ярких воспоминания: там я впервые в жизни получил апельсин, а так как я прежде не видел ничего подобного, медсестре пришлось показать мне, как его чистить. Потом она ушла. Я не знал, что делать дальше, и аккуратно разделил апельсин на отдельные дольки, над которыми еще долго ломал голову. Наконец, я тщательно снял с каждой из них кожицу и уже потом медленно раскусывал маленькие продолговатые кусочки один за другим. Вкус был невообразимо прекрасным. А еще я помню, как целыми днями играл там с ниткой, выдернутой из пододеяльника. Я постиг ее невероятные возможности, и это было великое откровение. Мама потом рассказывала, что у меня целую неделю не было никаких развлечений, кроме этой нитки, но с ней я пережил множество захватывающих приключений.

9. Мюнхен

До нашего переезда в Мюнхен мы побывали там лишь однажды. Вокруг вокзала в то время все было завалено обломками домов и мусором, а мы с братом здоровались с каждым прохожим на улице, как делали это на деревенской улице у себя в Захранге, – но тут прохожих были сотни. А еще в тот первый приезд мы с братом расстегнули ширинки наших кожаных штанов и помочились с края тротуара прямо на дорогу. И мать наша единственный, наверное, раз в жизни отвернулась от нас и сделала вид, будто нас не знает. Потом мы были у отца в Вюстенроте, а в это время мать нашла для нас жилье и перебивалась случайными заработками. Она работала уборщицей и вместе с подругой занималась чем-то вроде торговли вразнос. За городом, на вновь заработавшей киностудии «Гайзельгаштайг», они продавали статисткам нейлоновые чулки. Ее вела вперед сила воли, и со всем этим она управлялась без всяких жалоб. Довольно долго была домработницей у одного американца, офицера оккупационных войск, но позднее почти никогда не вспоминала об этом вслух. Мать убирала квартиру, стирала, готовила, и все это под непрерывные упреки офицерской жены. Еще она выводила гулять собаку, и иногда, когда в доме давали большой обед, хозяйка смахивала в миску объедки и совала ей: «Elizabeth, this is for the dog and for you» – «Элизабет, это собаке и тебе». Мать моя была женщиной храброй, я таких больше не встречал, и эта храбрость сочеталась с необыкновенной силой характера. Несколько лет спустя, когда мне было уже девятнадцать, а Тилю двадцать, у нас появился мотоцикл, и теперь какая-нибудь небольшая авария случалась каждую неделю. Однажды Тиля занесло на трамвайных путях и он плавно соскользнул под автобус, но всего лишь ободрал локти, а в другой раз я на проселочной дороге, съезжая с горы, слетел на повороте на гравий и приземлился на пашне. Тогда еще было не обязательно надевать шлемы. Вечно что-нибудь случалось, так что наша мать была категорически против мотоцикла. Она была в ужасе от мысли, что ей придется хоронить кого-то из сыновей. Для нас мотоцикл был «D’Maschin», «Махина» – с большой буквы. На «Махине» никто не «ездил», ее «драли». И пиво тоже не пили, с ним «воцаряли», добыв на кухне. Никто не ел шницели – это был шмат мяса, и его надо было «порвать». И спать не спали, а «дрыхли». Однажды вечером, после ужина, мать села и закурила сигарету. Всю свою взрослую жизнь она дымила как паровоз. Но тут она затянулась всего несколько раз и затушила окурок в пепельнице. И наотрез заявила, что мы должны продать мотоцикл, пора завязывать с этим, и новый тоже чтобы не вздумали брать. К слову, это была ее последняя сигарета. Больше она никогда не курила, и за неделю мы избавились от «Махины».

В поисках постоянного пристанища для нас мать нашла жилье в пансионе этажом ниже того самого чердака, на котором я провел первую пару дней сразу после рождения. За это время крышу дома привели в порядок, но все остальные здания по Элизабетштрассе лежали в руинах или еще только начали отстраиваться. Грузовики длинной чередой все еще вывозили строительный мусор и сваливали его в бесконечно растущие горы обломков. Самая большая гора позже стала частью территории мюнхенского олимпийского комплекса[9], ее засадили травой и лесом, а рядом устроили небольшой искусственный пруд – эта гора почти такой же высоты, как и сам стадион, увенчанный прозрачной крышей. Все мои друзья, выросшие в Мюнхене, с восторгом вспоминают первые годы после войны. Наши игровые площадки как нельзя лучше подходили для приключений. Банды ребятишек стали полновластными хозяевами этих разбомбленных жилых кварталов. Они собирали цветной металл и продавали старьевщикам. Находили оружие, пистолеты и ручные гранаты, а как-то раз обнаружили повесившегося на балке среди развалин мужчину. Они также очень рано сами стали отвечать за себя – и были от этого в восторге. Я снова и снова слышу, как жалеют детей того времени, но эта жалость не очень-то совпадает с правдой детских переживаний, с их открытием мира. Как и у меня в горах, у городских детей сразу после войны было самое восхитительное детство, какое можно себе вообразить. Даже Дитер Денглер, о котором я позже снял фильм – точнее, целых два фильма, документальный и игровой, «Малышу Дитеру нужно летать» (1997) и «Спасительный рассвет» (2006), – рос в Вильдберге (Шварцвальд), в относительном уединении, но говорил ровно то же самое – хотя он и испытывал нужду, куда более жестокую, чем мы все. Он вспоминал, как мать брала с собой его и младшего брата в разбомбленные дома, где они обдирали со стен обои. Потом она их вываривала, потому что в оставшемся на них клейстере были питательные вещества. Я далек от того, чтобы идеализировать это время, порожденное ужасной войной и кошмарными преступлениями немцев. Мы просто вспоминаем свои ощущения, сама же по себе война ужасна и становится все чудовищнее по мере того, как развивается ее все более устрашающий инструментарий. Две вещи из этого времени я накрепко запомнил до сих пор. Когда появлялась еда, приходилось действовать быстро, потому что иначе все сразу съедали мои братья. И до сих пор я очень торопливо ем, даже когда намереваюсь все тщательно прожевать и съесть спокойно, без спешки. Кроме того, мне трудно выбрасывать еду, особенно хлеб. Я приглядываю за своим холодильником, и там всегда порядок. Для меня непостижимо, что в промышленно развитой части мира выбрасывается 40 процентов всех продуктов питания, а в Штатах, согласно той же статистике, – целых 45. Поскольку почти ни у кого нет моего детского опыта, я молча наблюдаю, как в ресторанах на тарелку наваливают гигантские порции, половина которых потом летит в помойку. Мания потребительства, распространившаяся во всех развитых странах, причиняет огромный ущерб здоровью нашей планеты. Многие люди страдают от ожирения – а ведь это лишь самое заметное проявление потребительства. Не то чтобы я совсем никогда не находил у себя в холодильнике увядший салат, но я действительно редко что-то выбрасываю.

Пансион на мюнхенской Элизабетштрассе представлял собой просторную квартиру в доме старой постройки, из которой пять или шесть помещений сдавались. Домовладелица Клара Рит в юности, которая пришлась на 20-е годы, принадлежала к знаменитой творческой богеме Швабинга, артистического квартала Мюнхена. Никаких артистов и художников здесь давно уже не было – так же рассеялась и колония художников на Монмартре, превратившись в вечный миф о конце XIX века для туристов. Однако в шестидесятые и семидесятые годы, когда возникло молодое немецкое кино, почти все кинематографисты жили в Швабинге. Тогда культурной столицей Германии был Мюнхен, а в Берлин почти все переехали только после того, как он стал столицей вместо провинциального Бонна. Клара экстравагантно одевалась, ее волосы были выкрашены в кричащий оранжевый цвет (через несколько десятков лет так стали краситься панки), и очень интересовалась искусством и театром. В большой прихожей ее квартиры был отгорожен занавеской отсек, где поселилась подруга моей матери, которая вместе с ней продавала чулки. Одну комнату занимал турецкий инженер, а в соседней жили мы вчетвером: моя мать, Тиль, Луки и я. Все мы сгрудились в этой крохотной комнатке, смежной с ванной, общей для всех жильцов, – чтобы ею воспользоваться, приходилось договариваться с соседями. Клара готовила на всех, это входило в плату за съем. «Я готовлю с любовью и со сливочным маслом», – то и дело сообщала она, – правда, как выяснилось позже, «масло» оказалось преувеличением, это был всего лишь маргарин. В этой квартире я навсегда научился обходиться минимумом пространства, равно как и уходить в себя, даже когда вокруг меня все ходит ходуном. По сей день я могу читать или писать что-то в шумной толпе, не замечая людей вокруг. На съемочной площадке, несмотря на кучу помех и толпы народа, я могу за несколько минут переписать целый кусок сценария, если обстоятельства требуют изменить сцену.

Однажды, возвращаясь из школы, еще на лестнице я услышал какой-то шум. Я открыл дверь и сразу увидел Хермину, крепко сбитую кухарку лет восемнадцати из деревни в Нижней Баварии. Она гонялась за парнем, которого я раньше не видел, и колошматила его деревянным подносом за то, что он залез к ней под юбку. Убегавший издавал истошные вопли. Это был Клаус Кински. Возможно, многое из того, что я рассказал о нем полвека спустя в фильме «Мой лучший враг» (1999), уже всем известно, но я хочу повторить здесь то, что помню о нем. Клара Рит подобрала Кински на улице, в то время он изображал из себя голодного художника, а она была очень добросердечна. К тому времени Кински уже приобрел реноме необычного актера, играя небольшие роли в разных театрах. Он сколько-то зарабатывал, но при этом отчаянно корчил из себя непризнанного, голодающего гения. Совсем близко, по соседству, он произвел, так сказать, захват помещения: объявил пустующий чердак старинного дома своей квартирой и попросту запугал домовладельца, собиравшегося вышвырнуть его вон, изображая припадки бешенства. На этом чердаке он вместо мебели насыпал сухую листву, и в конце концов ее стало по колено. В этой листве он и спал. Подобно моему отцу, на своем чердаке он никогда не носил одежду: он отвергал ее как цивилизационное принуждение, которое мешает нам соприкоснуться с подлинной природой. Когда приходил почтальон и стучал, Кински появлялся на пороге в чем мать родила, шелестя листвой. Да и на сцене он то и дело устраивал скандалы, и об этом уже вовсю говорили. Если он замечал в зале хоть малейшую рассеянность или даже просто нервное покашливание, то принимался орать на публику и ругать ее самым непристойным образом. Бывало, он швырял в публику канделябр с горящими свечами или впадал в ярость, потому что забывал свои реплики и запинался. Во время одного спектакля, в котором он должен был произнести длинный монолог, но выучил только первые строчки, он просто завернулся в ковер на полу и так и лежал, укутавшись в него, пока публика не начала протестовать, и пришлось опустить занавес. Такие же припадки я наблюдал у него и позже, когда снимал с ним фильмы, но в то время я еще ни секунды не помышлял о кино. Мне было всего тринадцать, а ему где-то около двадцати шести. Отрицая любые проявления цивилизации, он отвергал и столовые приборы. За общим столом в пансионе ел руками, низко нагнувшись к тарелке, с хлюпаньем втягивая в себя еду. «Жрать – это животный акт», – кричал он на испуганную Клару, а когда однажды обнаружил, что она готовит на маргарине вместо масла, расколотил на кухне посуду и швырнул чугунную кастрюлю в закрытое окно. Я хорошо помню, как Клара пригласила на обед одного театрального критика, чтобы посодействовать Кински. Критика звали Франсуа, и был он настолько толст, что не мог до конца застегнуть ширинку на брюках. Он горячо поддерживал Кински и расхваливал его игру прошлым вечером: «Вы были великолепны, вы были восхитительны». И тут – с молниеносной быстротой, которую встретишь разве что в мультфильмах о дятле Вуди, – Кински с бешеной скоростью стал через весь стол швырять ему в лицо горячие, еще дымящиеся картофелины со своей тарелки и, не прерываясь, вскочил из-за стола с белым лицом. Следом полетели ножи и вилки, которые он сгреб к себе от соседей по столу, – это был настоящий шквальный огонь, и одновременно Кински орал: «Не великолепен, не восхитителен. Я БЫЛ МОНУМЕНТАЛЕН, Я БЫЛ ЭПОХАЛЕН!»

В таком же духе он продолжал все те несколько месяцев, пока жил у нас. Клара выделила ему крохотную каморку с узким окном, выходящим на задний двор, – это была единственная свободная комната, остававшаяся в ее пансионе. Он квартировал там бесплатно, Клара не хотела брать с него денег – а также кормила его, стирала и гладила ему белье. Я помню, как он часами за закрытой дверью делал речевые упражнения, бесконечно их повторяя. Но звучало это скорее как упражнения для певцов, модуляции для четкости произношения, высоты тона и громкости. Это противоречит его более поздним утверждениям, что вся гениальность у него от природы, как если бы он сошел прямо со страниц немецкой литературы эпохи «Бури и натиска». Кински умел кричать громче, чем любой другой человек, которого я знал. Он даже умел разбивать голосом бокалы: когда он пронзительно вопил, они трескались. Однажды место Кински за столом осталось пустым. Он появился внезапно, словно по нам ударил мощный снаряд, сброшенный припозднившейся эскадрильей бомбардировщиков. Должно быть, он разогнался во всю длину коридора, потому что с ужасным грохотом вышиб дверь вместе с петлями и влетел прямо в столовую. Будто в стробоскопическом мерцании, Кински вращал вокруг себя руками – нет, он швырял белье в воздух, издавая при этом нечленораздельные визги, подобные тем, какими разбивал бокалы Клары. Когда одежда, порхая как листья, опустилась на обеденный стол, вопли Кински постепенно сделались понятны. Он орал: «КЛАРА, СКОТИНА!!!!» Но лишь когда спектакль закончился, выяснилось, что он был возмущен тем, что Клара недостаточно хорошо погладила ворот его рубашки.

Я уже не помню, как тогда реагировали на это мои братья. Но знаю, что был единственным, кроме моей матери, кто его не боялся: как будто наблюдал за проносящимся мимо торнадо, который оставляет за собой полосу разрушений. Примерно через три месяца Кински заперся в ванной, совмещенной с туалетом. Оттуда доносился яростный шум. Затем раздался треск, и наступила странная тишина. Клара снаружи стучала в дверь, пыталась его успокоить. Что стало поводом для нового приступа ярости, мне и по сей день неведомо, но попытки Клары вмешаться лишь усиливали его разрушительное буйство. Мы были снаружи и понимали, что он продолжает крушить все внутри ванной. К счастью, в коридоре был еще один туалет с маленьким рукомойником, и мы могли пользоваться им. Яростная битва Кински с фарфором продолжалась много часов. Когда все было разбито вдребезги – раковина, унитаз, зеркало, ванные принадлежности, – Кински вышел с торжествующим видом, а моя мать взяла на себя задачу вышвырнуть его вон, поскольку Клара была перепугана до смерти. Сделала она это без всяких церемоний. С этим демоном было покончено. Я знал, во что ввязываюсь, когда пятнадцать лет спустя начал с ним работать.

Тиль и я поступили в Мюнхене в классическую гимназию Максимилиана. Эта школа была на хорошем счету. В ней восемь лет преподавали латынь и шесть – древнегреческий, да и стандарты по математике и физике, литературе и искусству тоже были достаточно высоки. Ее выпускниками были два великих физика-теоретика XX века, Макс Планк и Вернер Гейзенберг. Сегодня уже трудно объяснить, почему древние языки хоть сколько-то важны: с латынью это несколько проще, да и то, как считается, она нужна в лучшем случае для юристов, теологов и историков. С практической точки зрения эти языки совершенно бесполезны. Но обучение им подарило нам глубокое понимание истоков нашей западной культуры, литературы, философии, глубинных основ нашего миропонимания. Впрочем, в школе я всегда чувствовал себя чужим, но лишь по отношению к соученикам: все они происходили из состоятельных семей образованного слоя мюнхенской буржуазии. При этом я очень редко ощущал себя бедным, это классовое противоречие было не настолько неразрешимым, чтобы я не мог с ним справиться. Уже в школе мне казалось, что все вокруг работают над будущей карьерой, это бросалось в глаза. Друзей у меня было мало, школу я ненавидел, и временами настолько сильно, что представлял себе в красках, как подожгу ее однажды ночью, когда в здании никого не будет. Существует что-то вроде особого школьного интеллекта, которым я однозначно не обладал. Интеллект – это всегда связка целого ряда качеств: абстрактного, логического мышления, языковых способностей, комбинаторики, памяти, музыкальности, умения чувствовать, ассоциативного мышления, таланта планировать и так далее без конца, но у меня связка эта была сплетена каким-то особенным образом. Впрочем, с моим старшим братом дело обстояло и вовсе из рук вон плохо, он еще хуже вписывался в эту схему. Очень быстро выяснилось, что это полный провал: хотя мой брат обладал выдающимся интеллектом, это был совсем «другой» интеллект, проявлявшийся в лидерских качествах. Каждый раз, когда мы предпринимали что-то наперекор правилам в школе, Тиль оказывался заводилой. Стычек по поводу иерархии не было никогда; вопрос, кто будет главным, просто не поднимался. Так остается и по сей день: если Тиль идет кому-то навстречу, издалека всем уже ясно, что приближается босс. И не то чтобы Тилю приходится как-то специально демонстрировать это, подобно альфа-самцам у приматов, – эти качества проявляются у него совершенно естественным образом. Мне кажется, что он единственный успешный человек в нашей семье. Если это и шутка, то только наполовину. При этом уже во втором классе гимназии Максимилиана выяснилось, что у него нет ни малейшего желания, ни способностей к изучению латыни. В конце года он провалился на экзамене, и ему пришлось остаться на второй год. Брат был старше меня, но учился он классом младше. Он завершил то, что мы щадяще называли «кругом почета», но в следующем классе он бы снова провалился и стал бы уже на два года отставать от меня. Недолго думая, в четырнадцать лет он ушел из нелюбимой и неподходящей для него школы и начал учиться на предприятии, торговавшем древесиной. И там он взлетел, как комета. В двадцать один год он получил должность руководителя по закупкам, разъезжал на служебном «мерседесе». А несколько лет спустя стал соучредителем фирмы, которая торговала с восточными странами, – эта компания была связана с каким-то полугосударственным югославским концерном, у которого, в свою очередь, были особые связи с Китаем. Фирма быстро росла и открыла мебельные фабрики в Маньчжурии и Сычуани, причем все станки экспортировались напрямую фирмой Тиля. Тогда Тиль вместе с югославской делегацией постоянно неделями жил в Китае. Позже в фирму Тиля вошло похожим образом устроенное югославское предприятие кожевенной и обувной промышленности – оно поставило в Россию больше пяти миллионов пар высококачественной обуви, созданной итальянским дизайнером; шили эту обувь в Югославии, причем весь проект фирма Тиля финансировала заранее, а расплачивались с нею по факту поставок. Финансовые преференции получали коммунистические партии Австрии и Греции, за что из соображений престижа ходатайствовал Советский Союз. Дополнительные издержки с ведома Советского Союза при этом добавили к цене поставки. Еще один присоединившийся к фирме концерн из югославской автомобильной отрасли купил две тысячи машин в Японии и сразу же заплатил всю сумму – правда, со сроком поставки в шесть месяцев. Я рассказываю об этом, чтобы показать диапазон предприятий Тиля. Продажа шла за марки ФРГ, закупка производилась в иенах. Тогда в Югославии не было возможности застраховаться от валютных рисков, так что фирма Тиля сама выступала как покупатель и одним махом получила на свой счет 20 миллионов марок ФРГ. На машинах Тиль ничего не заработал, но ставка тогда составляла около 8 процентов, и в течение полугода на его счет набежало 800 тысяч марок ФРГ. В лучшие годы его фирма имела оборот свыше 100 миллионов марок, и основным направлением всегда оставалась Югославия. В пятьдесят один год, после тридцати шести лет напряженной работы, Тиль был полностью опустошен. Позже он сказал мне, что еще один такой год – и он, скорее всего, умер бы от синдрома менеджера. Тогда он продал свою долю в фирме, а высокий оклад коммерческого директора и ежегодные выплаты из прибыли позволили ему никогда более не работать. Много времени Тиль проводил в Средиземноморье и на Карибах на своей большой парусной яхте. Затем построил себе феодальное имение в испанской Коста-Бланке. Сегодня он курсирует между Мюнхеном и Испанией. Уже сорок семь лет он счастливо женат, у него двое прекрасных сыновей.

Пока Тиль входил в трудовую жизнь, мать моя нашла постоянную работу в старинном антикварном магазине, торговавшем предметами искусства и книжными редкостями, однако невероятно состоятельные владельцы платили ей возмутительно низкое жалование. В то же время они никогда не упускали возможности представить ее своим клиентам как человека с докторской степенью. Ее доходов не хватало на четверых. Но брат быстро сделался главным кормильцем в семье, и без него я вряд ли смог бы остаться в гимназии, хотя и сам кое-что зарабатывал. В свободное время я был подсобным рабочим, складывал доски в штабеля. Работа была по-настоящему спиноломная. Доски, как правило, были из тропической древесины, длинные и невероятно тяжелые. Их нужно было очень точно выкладывать по две или по четыре в высоту с прокладками между ними, чтобы они не развалились и хорошо проветривались.

К слову, теперь я редко называю своего старшего брата Тильбертом, а Тилем – и вовсе никогда; я зову его Фильберером. Дело в том, что на стадии подготовки к «Агирре», в 1971 году, он приезжал ко мне в Перу и одна внутренняя авиакомпания по ошибке выписала ему билет не как Тильберту Херцогу, а на имя Фильберера Херцога, и мы его в шутку с тех пор так и зовем – это имя странным образом прижилось. Позже, когда проект оказался в тяжелой финансовой ситуации, он спас фильм своим займом и думал, что этих денег он никогда больше не увидит. Но я вернул ему долг, как всегда возвращал и все остальные свои долги. В тот раз мы с Тилем предприняли путешествие из Лимы прямиком в Анды. Изначально «Агирре» должен был начинаться на большой высоте, на леднике, откуда вдали видна цепочка людей и животных: испанцы-завоеватели и скованные цепью индейские рабы, альпаки и стадо черных свиней, мушкеты, пушки и паланкины. Свиньи, страдая от высотной болезни, должны были едва держаться на ногах на поворотах серпантина; я собирался проделать для этого пробы с ветеринаром, но в конце концов ничего не вышло. Я искал подходящий глетчер, расположенный достаточно близко к проезжей дороге, чтобы было легче работать, и мы с Тилем без остановки за три часа преодолели путь от Лимы, которая лежит на уровне моря, до перевала Тиклио, расположенного на высоте почти пять тысяч метров. Наверху уже пошел снег. Мы страдали от горной болезни и чувствовали себя ужасно. В поисках подходящего ледника мы решили свернуть на скверную боковую дорогу, но по пути нам встречались все более и более непроходимые участки, где оползни загородили дорогу или даже совсем ее разрушили. Снежная вьюга становилась все сильнее, и мы наконец увидели крохотную деревеньку, в которой собирались найти пристанище. Но, как только мы добрались до деревенской площади, нас окружила толпа разъяренных людей. Мужчины кулаками били по нашей машине. Я увидел, что сзади несколько мужчин заваливают выезд тяжелыми камнями, а впереди на дорогу тоже выкатили тяжелые валуны. Мы вышли, потому что сочли, что в машине оставаться еще опаснее. Нас тянули в разные стороны, но мы сохраняли полное спокойствие. Некоторые из говорящих на кечуа мужчин понимали по-испански, и я попытался, насколько возможно в такой суматохе, выяснить, в чем дело. Мне до сих пор не до конца ясно, что там произошло, но, насколько мне удалось понять по их обрывочным выкрикам, на шахте неподалеку произошел несчастный случай, погибли рабочие-индейцы. Очевидно, нас приняли за инженеров фирмы, эксплуатирующей шахту. В конце концов разъяренные люди как-то разобрались, что мы никакого отношения к этому делу не имеем, и проводили нас к деревенскому трактиру, где собирались выпить с нами писко в знак примирения. Только нам было не до выпивки, чувствовали мы себя просто ужасно, и нас едва не рвало, к тому же у меня жутко болела голова. В качестве компенсации нас уложили на соломенную подстилку и привели двух молодых женщин. «Можете скакать на этих лошадках всю ночь», – напутствовали нас. Странный образ навсегда остался у меня в памяти. Обе молодые женщины стояли перед нами, одетые в многослойные плотные юбки, босиком. Холод, казалось, был им нипочем. Щеки у них были ярко-красные, как это часто бывает у людей, живущих на большой высоте. Обе носили характерные для женщин кечуа шляпы-котелки. Они сняли эти шляпы и подняли их высоко в воздух. Так и стояли они очень долго, словно статуи, явившиеся из другой реальности. Я совершенно не понимал, что именно они столь выразительно изображают, это было что-то чуждое для меня, иное, – я был не в состоянии воспринимать окружающую реальность, но загадочность происходящего глубоко меня захватила.

В старших классах гимназии меня переводили туда-сюда между двумя параллельными классами: католическим и протестантским. Связано это было не только с тем, что я стал католиком, но еще и с тем, что я не придерживался упорядоченного течения учебного года. В тот год, когда мой брат начинал профессиональную жизнь, я поехал с ним автостопом в Северную Германию. Там мы расстались, но в Мюнхен я вернулся позже, через неделю, если не больше, после начала школьных занятий. За это время я успел пожить в заброшенных садовых домиках, однажды – даже в пустой вилле в Эссене, открыв дверь своим «хирургическим набором». В другой раз, когда мне было уже семнадцать, я продлил себе каникулы больше чем на месяц. Я поехал за своей тогдашней подружкой в Англию, где в Манчестере вместе с четырьмя нигерийцами, тремя взрослыми и маленьким ребенком, а также тремя индийцами из Бенгалии приобрел за относительно небольшие деньги долю в кирпичном таунхаусе в рабочем квартале, недалеко от Элизабет-стрит. На короткое время комната стала моей собственностью. Тот английский дом был довольно запущенным, задний двор был завален хламом, а в камине я поймал множество мышей. В обоих случаях мать защищала меня, писала руководству школы записки с извинениями, что у меня, мол, воспаление легких. Но поскольку во втором случае в класс на мое место успели взять еще одного ученика, меня из милости перевели в параллельный, к протестантам. Сегодня я очень этому рад, потому что приобрел там двух друзей, чрезвычайно мне дорогих. Одним из них стал Рольф Поле, он был очень музыкален и играл на скрипке. Многие годы он мучался от тяжелого акне, причем страдала не только его кожа, но и душа. На футбольном поле это был опасный защитник, настоящий терьер – только его обведешь, и вот через два шага он уже снова перед тобой. Потом Рольф учился на юриста, при этом он становился все более левым, в 1967-м стал председателем Всеобщего студенческого комитета в университете Людвига и Максимилиана в Мюнхене, а в 1968 году, во время так называемых «пасхальных беспорядков» в Мюнхене, организовывал демонстрации, несмотря на полицейский запрет. За это он попал на скамью подсудимых, и перед самым госэкзаменом его отчислили с юрфака. Это и заставило его радикализоваться окончательно. Он сблизился с группой Баадера – Майнхоф, РАФ, и ушел в подполье. Поскольку у него была действующая лицензия, он доставал оружие для терактов. На какое-то время я совершенно потерял его из виду, пока однажды зимой на автобане под Аугсбургом он не устроил аварию. Тогда он сбежал через заснеженное поле и скрылся еще раз, но в конце 1971 года его наконец арестовали. Я ходил на многомесячный процесс в Мюнхене, который проводился при повышенных мерах безопасности. Мои персональные данные наверняка попали тогда в список лиц, подозревавшихся в симпатиях к РАФ, хотя у меня не было ничего общего с этой организацией. Его приговорили к шести с половиной годам, и я навестил его в тюрьме в Штраубинге. Это исправительное учреждение было мне уже знакомо, потому что в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет я собирался снимать там свой первый фильм, но из этого, к счастью, ничего не вышло. Сценарий, на обрывки которого я недавно наткнулся, полон непостижимых глупостей. Неужели это и вправду писал я? Органы безопасности создали для посещений в Штраубинге серьезные препятствия, Рольф Поле больше года содержался в бесчеловечных условиях, в полной изоляции.

Мне разрешили посетить его после того, как период изоляции закончился. Я принес ему маленький мячик из жесткой резины, невероятно прыгучий. Когда-то мы любили бросать такие мячики об стену во дворе нашей гимназии: сначала мяч должен был отскочить от неровной брусчатки, и лишь после этого его можно было ловить. Эти мячи отскакивали во все стороны, словно полоумные, и, чтобы поймать их, нужно было развить феноменальную реакцию, как у хоккейного вратаря.

Предчувствуя неприятности, я попросил на пропускном пункте в тюрьму, чтобы мячик просветили рентгеном, чтобы стало ясно, что в нем нет ничего, кроме той странной субстанции, из которой он сделан. Два сотрудника уголовной полиции, которые во время нашей встречи стояли по бокам и делали заметки о нашем разговоре, точно знали, что я принес, что это всего лишь мячик. Еще они знали, что Рольфу в его одиноких «прогулках во дворе», которые он совершал в тесном бетонном квадрате, накрытом металлической сеткой, такой подарок действительно бы пригодился. Но мяч все равно конфисковали без дальнейших объяснений. А с Рольфом мне так и не удалось поговорить по-настоящему. Когда он сел напротив меня за маленький столик, наручники и кандалы с ног у него не сняли, а он, поскольку ни с кем не общался целый год, уже не мог толком разговаривать. Голос у него для такого маленького расстояния был слишком громкий, о чем я ему сразу сказал, но лишь в последнюю минуту нашей встречи он нашел правильную громкость. К тому же он вместо разговора лающим голосом выкрикивал в мою сторону одни только политические лозунги. От зрительного контакта он тоже отвык.

Срок его заключения позже был снова продлен. Затем он оказался в списке из шести заключенных, освобожденных в обмен на берлинского политика Петера Лоренца. Лоренц был похищен Движением второго июня в знак поддержки РАФ, дело и вправду дошло до обмена заложниками, и Рольф вылетел вместе с другими освобожденными в Аден, в социалистический Южный Йемен. Только вот во время отлета, когда освобожденным передавали наличные деньги, он потребовал, видимо, сумму больше той, о которой договаривались: по крайней мере, когда его снова поймали в Греции, это было истолковано как вымогательство, и Германия добилась его выдачи. Я его больше никогда не видел. Его заключение закончилось в 1982 году, когда я путешествовал по миру. Он покинул Германию и получил вид на жительство в Греции благодаря браку со своей адвокатшей. Я слышал, что он очень болел. Он умер в 2004 году в Афинах, по официальным данным, от рака, по неофициальным – от ВИЧ.

Другой мой школьный друг из протестантского класса оказал решающее влияние на мое внутреннее становление. Его звали Вольфганг фон Унгерн-Штернберг фон Пюркель. В первые годы я его никогда не замечал по-настоящему, потому что он был из параллельного класса и целыми месяцами отсутствовал по болезни. Он был высокого роста, худой, как щепка, с запоминающейся головой аскета, которую он всегда наклонял немного вперед, как хищная птица. Он относился к числу ясно мыслящих людей, которые легко понимают сложные процессы и могут извлекать из них смелые идеи. Вольфганга можно увидеть во многих моих ранних фильмах. Он и его брат Йохен, тоже из нашего класса, были из семьи протестантского священника, служившего в церкви совсем рядом с гимназией. Все четверо его детей были очень одаренными. Йохен, немного помладше, далеко превосходил соучеников по всем предметам и в отличие от своего брата был тихим, погруженным в себя мальчиком – эдаким задумчивым тихоней. Он стал юристом, сделал блестящую карьеру и до сих пор остается самым молодым судьей Федерального верховного суда. Вольфганг был просто гениален и совсем не беспокоился о том, что он не был отличником по всем предметам. Такого понимания литературы, каким обладал он, я ни у кого более не встречал. В шестнадцать лет он, можно сказать, в одиночку вел уроки немецкого языка и литературы. Нередко в самом начале урока он заявлял: «Извините, я это вижу иначе». Тогда ему предлагали изложить свое мнение, и, продолжая делать вежливые реверансы, он без всякой предварительной подготовки выдавал блестящие экскурсы, полностью основанные на его собственных наблюдениях. Вольфганг никогда не соглашался со стандартными толкованиями, изложенными в учебниках. Он выстраивал каскады сложнейших предложений, которые можно было сразу издавать в виде книги. Обычно он игнорировал звонок на перемену и продолжал говорить в постепенно пустеющем классе. Просто не замечал, что вокруг никого уже нет.

С ним мне повезло. Наконец я встретил кого-то, в ком пылал огонь, которого мне не хватало. Мюнхенский университет признал его выдающиеся дарования и разрешил учиться в высшей школе параллельно с гимназией. К моменту экзамена на аттестат зрелости у него за плечами было уже шесть семестров германистики в университете. Наши подходы сильно различались: он давал филигранную аргументацию и ярко, со множеством оттенков показывал всю сложность какой-либо мысли, из-за чего позднее бесконечно долго возился сначала со своей кандидатской, а потом и с докторской диссертацией. В то же время я был склонен продумывать лишь главные направления удара и с ходу хватал быка за рога. Но он буквально светился энтузиазмом, от пламени которого загорался и я. От него получил я и самое первое указание на Лопе де Агирре – главного героя моего фильма «Агирре, гнев божий». Однажды я пришел к нему в гости, но он едва поздоровался со мной и поспешил вернуться к телефону. Вольфганг был влюблен и страдал. Я понял, что на меня у него времени сейчас нет, и стал прогуливаться вдоль бесконечных рядов книг. Почти непроизвольно вытащил одну, потому что она бросалась в глаза, будто какое-то чужеродное тело. Это оказалась книжка об открытиях, рассчитанная на детей лет двенадцати. Речь шла о Васко да Гаме и Колумбе, но был там один абзац, один-единственный, очень короткий – не больше дюжины строк, – который пробудил во мне любопытство. Там говорилось о конкистадоре по имени Агирре, проплывшем всю Амазонку в поисках золотоносного края Эльдорадо. Прибыв к устью реки, он направился на Карибы и даже хотел отобрать у испанской короны всю Южную Америку. Себя он именовал «Великий предатель», «Пилигрим» и еще «Гнев божий»[10].

На самом деле в школе я никогда особенно не любил ни литературу, ни историю, но причиной тому было то, что я не переносил саму школьную систему. Собственно говоря, я всегда оставался самоучкой. Но как только гимназия была окончена, я поступил в университет как раз на историю и литературу. Однако числился там я лишь для виду, что было мне ясно с самого начала, потому что к тому времени я уже снимал свои первые фильмы, и мне нужно было зарабатывать деньги, чтобы иметь возможность продолжать это делать. Чисто физически я почти не появлялся в стенах университета – были семестры, когда я приходил туда всего раз или два.

10. Встреча с Богом

В новом классе у меня появились друзья, но при этом и параллельный класс, католический, оставил в моей жизни очень длинный след, это влияние ощущалось многие годы после школы. Мы с братом росли без всякой религии, можно сказать, мы были язычниками. Я этого не замечал, пока однажды в Захранге местный пастор не накричал на нас прямо на улице, назвав безбожниками и отвесив моему старшему брату здоровенную оплеуху. Оба родителя были у нас атеистами, а отца можно, пожалуй, даже причислить к воинствующим безбожникам. Позже в Мюнхене в возрасте тринадцати лет я ощутил где-то внутри особого рода пустоту. Нечто лишавшее меня покоя было как бы стремлением к трансцендентному, возвышающему. Мои близкие, особенно брат Тиль, никогда до конца не понимали, что тогда происходило в моей душе. Тиль считал, что я просто-напросто позволил учителю религии, католическому священнику, обвести себя вокруг пальца. Его все называли «Царствиэ», потому что он все время твердил про «Царствиэ нэбэсноэ» – der Läben, Äwiges Läben, – но версия моего брата слишком уж запросто все объясняет. Мои друзья считали, что я подался в католики, желая наперечить отцу, но и это очень поверхностно и даже довольно глупо, потому что моя мать тоже была атеисткой. В моей жизни отец появлялся лишь изредка, он был слишком мне безразличен, чтобы ради самоопределения мне нужно было как-то дерзко жестикулировать в его адрес. Да и о замене отсутствующего отца чем-то высшим, как если бы мне недоставало его любви, говорить, по-моему, странно. Хотя всем известно, что у мальчиков – да и у девочек, конечно, – нередко возникают проблемы, когда они испытывают недостаток близости и любви. Но в моем случае, или, если смотреть шире, в случае нашей семьи, отец-то у нас был, но это был отец, которого не любили. Никто из моих братьев и сестер от первого, второго или третьего брака не испытывал к нему ни малейшей привязанности, а все три жены от него отвернулись. Насчет третьей его жены я могу это только предполагать, потому что она вместе с моей матерью и Дорис как будто замалчивала его существование. Его сестра тоже от всей души его ненавидела, даже его собственная мать, моя бабушка, никогда не называла его Дитером, своим сыном, а разве что говнюком. В возрасте четырнадцати лет я принял крещение и в тот же день прошел конфирмацию. То есть я стал католиком по собственной воле.

На этом пути я встретил серьезные трудности. Они лежали в трех областях: в церковной истории, иерархической структуре церкви и догматике. Проблему с церковной историей описать нетрудно. Например, я не мог принять инквизицию или смириться с тем фактом, что при завоевании других стран и народов, скажем, на новом континенте, церковь всегда была на стороне угнетателей. Церковная иерархия отталкивала меня – в полном соответствии с моим характером. С этой точки зрения я бы предпочел такую религию, как ислам, где каста священников не играет почти никакой роли, потому что человек в ней – безо всяких посредников – сам предстоит перед Богом.

По некоторым вопросам догматики у меня возникали еще более глубокие сомнения. Учение о Троице заставило меня основательно поломать голову, потому что в ней наравне с Богом-Творцом стоят его Сын и Святой Дух. В придачу есть еще Дева Мария, своего рода богиня-мать, и целый пантеон низших богов в образах святых. Живи я в четвертом столетии, я в конце концов принял бы сторону арианцев. Говоря коротко, Арий, священник из Александрии, рассуждал о природе или сущности Бога так: Бог в своей сущности уникален, существует из самого себя, то есть независимо ни от чего другого. Он стоит вне времени. Сын его был им сотворен и, значит, находится внутри времени. Поэтому Сын принадлежит к другому порядку существования и не обладает той же неизменной сущностью. На соборе в Никее в 325 году арианство было объявлено ересью, но лично мне было бы лучше на стороне еретиков. Мне было бы вольней и еще с одним раннехристианским мыслителем – Пелагием, который был тоже объявлен еретиком, но позднее, в 431 году на соборе в Эфесе. Пелагий – родоначальник представления о свободе воли в христианском богословии конца IV – начала V века. Он доказывал, что человек наделен моральным чувством, способен не грешить: следовательно, у него есть свобода воли. Святой Августин взял верх в церковном споре, высказав точку зрения о том, что первородный грех – неотъемлемое свойство человеческой природы и без благодати Христа безгрешная жизнь невозможна. Non possum non peccare – «Я не могу не грешить», – так звучит его знаменитое изречение. Лично я скорее бы счел еретиком отца церкви Августина, чем Пелагия. В связи с этим хочу поделиться своим наблюдением о баварском папе Бенедикте XVI, который с 2005 по 2013 год был главой римско-католической церкви. Мне была по душе глубина его мышления. Как папа он не был хорошим управителем церкви, а работа с общественностью стала при нем просто катастрофой. Предполагаю, что он ушел в отставку еще и потому, что начал сомневаться в существовании Бога. В своей речи в Освенциме, довольно короткой, он трижды вопросил: «Где был Бог? Где был Бог, когда это случилось?» Или, может быть, более вероятно, папа просто продолжал колебаться между позицией Августина, который объявил, что все созданное Богом хорошо, и рассуждениями Пелагия? Как мог Бог создать человека падшим существом? Отчасти мое решение принять католичество в четырнадцать лет было связано с тем, что это религия моей родины, Баварии. При этом я ясно осознавал, что, будучи членом этой церкви, я даже в качестве мирянина должен деятельно вмешиваться в жизнь, выступать за перемены. Но моя религиозная фаза продлилась недолго: она как-то истаяла и почти незаметно растворилась. И через несколько лет я совершенно официально вышел из церковной общины, хотя с точки зрения католической догматики крещение – вечная печать на человеческой душе. Теоретически можно покинуть церковную общину или быть отлученным от церкви, но католиком ты останешься навсегда. Но и этой догме я не доверял.

Однако сначала я испытал короткий период истинной набожности. Сегодня мне самому трудно это понять, меня это удивляет. На какое-то время я даже стал служкой в церкви, за что Тиль осыпал меня насмешками – и я внезапно сообразил, что так можно докатиться и до унылого святоши. В душе я стремился к более радикальной форме христианства и через некоторое время примкнул к небольшой группе ровесников, которую у меня в семье прозвали «союзом святых». Мы мечтали об идеализированной общине ранних христиан, что было очевидной выдумкой. В качестве современного примера для подражания нас очень впечатлял иезуит патер Леппих, выступавший на улицах по всей Германии и имевший множество восторженных поклонников. Леппих с его радикальностью очень сильно притягивал подростков. Когда я присмотрелся к нему получше, демагогия Леппиха насторожила меня. А вскоре она стала казаться мне откровенно подозрительной, и тут-то и закончился мой личный этап религиозного радикализма. «Союз святых» увлекся идеями немецкого движения «Перелетных птиц» начала ХХ века[11] и организовывал походы в том же духе: для начала мы отправились в Охрид на границе Югославии, Греции и Албании. Во время этого путешествия мы шли пешком вдоль албанской границы. Албания меня восхищала. После войны под предводительством Энвера Ходжи в этой стране был выстроен бастион радикального коммунизма китайского толка, наперекор Советскому Союзу. Тогда, в пятидесятые, Албания была наглухо закрыта, получить визу было невозможно. Это была таинственная terra incognita. Позже я и в одиночку путешествовал вдоль ее границ, но до сих пор ни разу так и не посетил Албанию. Это одна из стран, где я страстно желал бы побывать, но, наверное, она так и останется неизведанной.

Далекое эхо Бога, чего-то трансцендентного ощущается во многих моих фильмах. Сами названия, как я вижу теперь, нередко содержат такого рода отсылки: «Каждый за себя, а Бог против всех»; «Агирре, гнев божий»; «Бог и обремененные»; «Проповедь Гюи»; «Вера и валюта» и «Колокола из глубины», фильм о вере и суеверии в России. Несколько лет назад, в 2017 году, у меня состоялась публичная беседа с куратором Полом Холденгребером, чье глубокое понимание культурных взаимосвязей я очень ценю, и называлась она очень характерно: «Экстаз и ужас в уме бога» (Ecstasy and Terror in the Mind of God). Тогда среди прочего мы долго говорили о джунглях Амазонки как о еще не завершенном ландшафте, созданном Богом во гневе. И один из нас – то ли он, то ли я, сейчас уже и не упомню, процитировал заключительный пассаж из моей книги «Завоевание бесполезного», как если бы это и было мое описание Бога. Эти последние строки книги рассказывают о возвращении в те места, где я снимал «Фицкарральдо» и где гнев божий ощущался столь непосредственно: «Я оглянулся: вокруг в клубах тумана, словно в испарениях гнева и ненависти, стоял девственный лес; река же в величественном безразличии издевательски и надменно уносила прочь все: людские невзгоды, бремя мечты и муки времени».

11. Пещеры

Однако дорога к этим опытам трансцендентности была проложена еще раньше – в момент пробуждения моей души. И здесь я не побоюсь злоупотребить этим словом. По крайней мере, это был самый первый момент, когда я начал думать и чувствовать самостоятельно, независимо от семьи и школы. Мне было тогда двенадцать или только что исполнилось тринадцать, и мы уже переехали в Мюнхен. Я проходил мимо книжного, не вглядываясь в ассортимент, но вдруг увидел нечто заставившее меня остановиться, когда я уже почти прошел мимо. Я вернулся. Краем глаза я заметил в витрине книгу с нарисованной на обложке лошадью, и такого рисунка я еще никогда не видал. Это оказалась книга о пещерной живописи, а на обложке был знаменитый наскальный рисунок лошади из пещеры Ласко. Я наклонился, чтобы получше его рассмотреть, и прочитал, что в книге собраны живописные изображения эпохи палеолита, созданные примерно 17 тысяч лет назад. Я был потрясен до глубины души. Мне теперь позарез нужна была эта книга, но она была мне не по карману. Я сразу же стал зарабатывать деньги, собирая и подавая мячи на теннисной площадке. Каждую неделю я украдкой шел мимо книжного магазина, чтобы проверить, есть ли там еще эта книга. Меня ужасала сама мысль, что кто-нибудь может заметить ее и купить раньше меня. Я был очень встревожен. Наверное, я думал, что книга существует в единственном экземпляре. Через два месяца я собрал всю сумму, а книга была на месте. По спине побежали мурашки – так сильно было чувство, охватившее меня, когда я открыл ее, пролистал страницы и иллюстрации, – и это чувство так и осталось со мной. Много десятилетий спустя мне выпало счастье снимать фильм о пещере Шове. Она была обнаружена в 1994 году и сохранилась отлично – как в капсуле времени, словно рисунки в ней сделаны не 32 тысячи лет назад, а только вчера. Проект фильма породил серьезную конкуренцию – было много хороших, внушающих уважение кандидатов, прежде всего из Франции, и шансов, как я думал, у меня было немного – тем более что французы, когда речь идет об их Patrimoine[12], склонны к территориальному мышлению. Ученые, обследовавшие эту пещеру, были исключительно французами, и первым препятствием для меня стала необходимость добиться их согласия, а потом – получить одобрение местных властей департамента Ардеш. Третьей преградой был французский министр по делам религий, который принял меня очень по-дружески и в качестве прелюдии неожиданно сообщил, как сильно мои фильмы восхищали и впечатляли его в юности. До начала своей политической карьеры он был актером, писателем и режиссером, писал о кино и рецензировал мои фильмы. И только он собрался перейти к хорошо подготовленному «но, к сожалению, здешняя ситуация…», как я бесцеремонно его перебил. Я сказал: мне известно, что другие режиссеры не менее, чем я, сведущи в этой теме, но именно во мне с двенадцати лет горит неугасимый огонь. И рассказал о переживании, пробудившем меня. В ответ на это министр низко склонился над столом и пожал мне руку: «Ни слова больше. Вы будете снимать. Вы сделаете этот фильм». Его звали Фредерик Миттеран, он был племянником бывшего президента. Ради того, чтобы защитить интересы Французской Республики, мне пришлось заключить с государством трудовой договор. «Какой гонорар вы хотите?» – спросил Миттеран. И я ответил: «Один евро, и по получении я пожертвую его республике». Этот фильм, «Пещера забытых снов» (2010), – единственный из моих фильмов, снятый в 3D. Для меня круг замкнулся.

Ограничения при съемках были почти удушающими. Сотни тысяч туристов, ежегодно посещавших пещеру в Ласко, нанесли ей серьезный ущерб своим дыханием и испарениями тел, и теперь в Шове все нужно было сделать правильно. Ведь в Ласко грибок добрался до красок и прямо-таки пожирал наскальные изображения. Поэтому пещера Ласко была полностью закрыта для посещений, как и целый ряд других пещер, например испанская Альтамира. Примерно двадцать восемь тысяч лет назад пещера Шове была засыпана оползнем, практически запечатана, и атмосфера в ней с тех пор оставалась неизменной. Высокопрочную, тяжелую стальную дверь на входе следовало открывать как можно реже и держать запертой. Для съемок можно было лишь на короткое время открыть ее, чтобы войти, затем еще раз, когда мы окончательно покидали пещеру, и потом запереть. Нам разрешалось брать с собой только то, что мы могли нести на себе. Мы могли работать в пещере лишь вчетвером, считая меня, и только одну смену в день, по четыре часа, и к тому же на все съемки нам отвели меньше недели. Двигаться можно было лишь по металлическому настилу примерно шестьдесят сантиметров шириной, а наши осветительные приборы не должны были излучать тепло – все это были совершенно логичные меры. Снаружи никакой помощи быть не могло, потому что для этого пришлось бы снова открывать стальную дверь. Мы сами собрали очень маленькую камеру 3D, собственно, две параллельно подключенных камеры, не больше спичечных коробков. Тогда еще не было миниатюрного оборудования, а сохранять оцифрованные данные было весьма непросто. Я говорю об этом, потому что все это требовало команды с необыкновенными качествами, чтобы каждый при необходимости мог взять на себя работу другого. Со мной были оператор Петер Цайтлингер, его ассистент Эрик Зёлльнер, оба австрийцы, решительные, сильные и компетентные, и компьютерный гуру Каспар Каллас из Эстонии. Каспар сам снимал фильмы, разработал важнейшую часть программного обеспечения для «Аватара» Джеймса Кэмерона и вдобавок был блестящим оператором. Я выставлял свет с помощью плоской переносной панели и записывал звук, когда мы снимали разговоры с учеными. За несколько минут до входа в пещеру мы каждый раз методично проверяли весь свой инвентарь так же, как авиапилоты проходятся по своим чек-листам перед пассажирским рейсом. Но в один из съемочных дней при крутом спуске на нижний уровень пещеры сломался аккумулятор устройства для хранения данных. Напряжение у него было нестандартное, поэтому его никуда нельзя было подключить. Что делать? Чтобы выбраться на поверхность, пришлось бы открыть дверь. Мы потеряли бы драгоценный съемочный день уже через несколько минут после его начала. Тогда три члена команды разработали план: стоя на коленях на узком настиле, они разобрали аккумуляторный пояс. Из инструментов нам понадобились только тонкая отвертка и швейцарский армейский нож, а я, как ассистент во время хирургической операции, держал фонарик для этой троицы. Меньше чем за час они сами собрали аккумулятор, и мы смогли начать съемку. Я рассказываю об этом потому, что со мной в команде всегда работали технические специалисты высочайшего уровня, готовые без колебаний справляться с любыми трудностями, возникшими на пути. Сохранность пещеры и вправду требовала от нас большой осторожности. По возможности нужно было почти не дышать, а чихнув, можно было ненароком сдуть угольную пыль с рисунков, в которых используется черный цвет. В одном месте на песчаной почве виднелся след ребенка – собственно говоря, следа было два, потому что рядом с детским параллельно шел след волка. Дело в том, что в доисторические времена большим входом в пещеру пользовались не только люди, но и крупные животные, главным образом – особый вид теперь уже вымерших пещерных медведей, которые на зиму забирались сюда в берлогу. Мы не могли приблизиться к этим следам, но меня до сих пор занимает вопрос: шел ли волк следом за ребенком, или они шли рядом, как друзья, или же волк оставил свои следы спустя сотни или тысячи лет? В этих пещерных рисунках много непонятного – к примеру, здесь найдено изображение мамонта или шерстистого носорога, которое было дорисовано уже в гораздо более позднее время. Радиоуглеродный анализ изотопов угля, которым нанесены рисунки, позволил довольно точно определить, что они были начаты одним художником, а спустя больше пяти тысяч лет закончены другим: как если бы картину, начатую при первых египетских фараонах, закончил кто-нибудь уже в наши дни.

Меня всегда восхищало, как из глубины времен проступает коллективная память. Почему мы желаем кому-то «Будь здоров!», когда он или она чихает, но никогда так не говорим, если кто-нибудь кашляет? Вполне вероятно, что в этом слышен отзвук эпидемий чумы – одним из первых ее симптомов был самый заурядный чих. Почему во многих культурах кладбища обнесены оградой? Этот обычай, предположительно, пришел к нам из древних времен, когда люди стремились удержать злых духов умерших внутри обнесенного стеной пространства. Почему во многих культурах принято, чтобы муж переносил через порог своего дома молодую жену? Я думаю, это также отсылает нас к раннему периоду, когда мужчины крали женщин: вспомним похищение сабинянок в Древнем Риме. Да и великий финский эпос «Калевала», восходящий к древней устной традиции, описывает похожие обычаи. В пещере Шове увековечены такого рода воспоминания о прошлом, и два рисунка мне кажутся особенно примечательными. Там есть рисунок бегущего галопом бизона, на котором художник эпохи палеолита хотел передать быстрое движение. У этого бизона восемь ног. Тридцать тысяч лет спустя в средневековой исландской «Эдде» мы находим поэтическое описание коня одного из верховных богов, Одина, и этот конь по имени Слейпнир быстрее всех, потому что он о восьми ногах.

Кроме того, в пещере Шове есть нависающий кусок скалы, по форме похожий на гигантскую еловую шишку. Там находится единственное изображение человека в этой пещере, а именно – обнаженный низ женского тела, которое обнимает бедрами самец бизона. Тридцать тысяч лет спустя Пикассо создал графическую серию «Минотавр и женщина» (Minotaure et Femme) так, будто вдохновлялся картинами из пещеры Шове. А ведь к тому моменту, когда пещеру обнаружили, Пикассо, к которому лично я вполне равнодушен, давно уже умер. И я спрашиваю себя, бывает ли что-то вроде вытесненных фамильных воспоминаний? Вопрос можно сформулировать иначе: существуют ли образы, что дремлют в нас и освобождаются из сумеречного плена благодаря какому-то импульсу? Думаю, что они существуют, и в своей работе я всегда охочусь за такими образами: будь то десять тысяч ветряных мельниц на острове Крит – центральный образ из моего первого игрового фильма «Признаки жизни» – или же пароход, который тянут через гору, – центральная метафора моего «Фицкарральдо». Я знаю, это большая метафора, но метафора чего именно – сказать не могу.

12. Долина десяти тысяч ветряных мельниц

Я буквально споткнулся об ветряные мельницы на Крите. Это случилось во время моих первых вылазок, но уже точно не помню, когда именно. К концу школы мы с друзьями из «Союза святых» уже точно побывали на острове, но тогда только в центральной и западной части Крита, в Ретимноне и Ханье, и на южной стороне – в Хора-Сфакионе. А потом я побывал там еще раз – в поисках следов моего деда Рудольфа, – кажется, это было сразу после экзамена на аттестат зрелости. В Мюнхене у меня были друзья-греки родом с Крита, благодаря им я начал говорить по-новогречески. Тем летом я пристроился к каравану подержанных грузовиков, закупленных в Мюнхене, каждый из которых вез на своем горбу одну или две легковушки. Целью всего предприятия было перевезти их в Афины, а оттуда – на пароме на Крит, чтобы там продать. Я вложил в это кое-какие деньги и знал, что заработаю на этом деле достаточно, чтобы перебраться оттуда в Африку. Помню, как последним в колонне отправился из Мюнхена в сторону Зальцбурга, а машину передо мной вел пожилой критский крестьянин, никогда прежде не ездивший по такой прямой дороге. Он вилял по автобану зигзагами, будто по узкому серпантину на своем родном острове.

Когда мы в конце концов добрались до Крита, он пригласил меня в гости в свою деревню, Ано-Арханес. Мне отвели почти всегда пустовавшую «парадную залу», которую использовали только по официальным поводам – для свадеб и бдений над покойником. Спал я на полу. И когда раскрыли ставни, заметил, что на деревянном полу словно бы что-то кипит, как пузырьки в шампанском. При ярком встречном свете оказалось, что это блохи – их были целые полчища, но я переносил их набеги без всяких жалоб, чтобы не смутить хозяев. Деревня Ано-Арханес расположена у подножия самой высокой горы острова – Псилоритиса, античной Иды, вотчины отца богов Зевса, – и по ее отрогам я в обществе нескольких молодых людей ходил на охоту за дикими козами и куропатками. Недавно я обнаружил свою старую фотографию, на которой держу в руках ружье. На поясе у меня висит куропатка, голова повязана платком – от солнца. Я стою в профиль, вероятно, для того, чтобы продемонстрировать куропатку в объектив. Тогда я приобрел вид молодого атлета, но уже вскоре, в Африке, заболел и страшно исхудал. Есть и еще одна моя фотография на Крите – верхом на осле, которого я арендовал на несколько недель. Я окрестил его Гастоном – почему именно так, вспомнить не получается, сколько бы я ни старался, – но я помню, что тогда для меня это было очень значимое имя. Я пересек весь этот вытянутый в длину остров пешком – только не по побережью, а по горам его внутренней части. При этом я шагал вслед за ослом, который нес воду и немного съестных припасов. Я был совсем один и чувствовал себя самостоятельным и взрослым. Когда Гастон отдыхал, останавливался и я, а когда он после некоторых уговоров решал, что пора идти, я шел за ним. Забравшись далеко на восток острова, я оказался у гребня, за которым был отвесный скалистый обрыв. И вдруг я увидел внизу перед собой широкую долину со многими тысячами ветряных мельниц – все они вращались, и крылья их были обтянуты белыми холстами из парусины, словно передо мной лежал большой луг, полностью заросший ополоумевшими, кружащимися цветами вышедших из себя маргариток. Там не было ни деревни, ни домов – одни только ветряные мельницы. И я сел, словно громом пораженный. Я знал, так не бывает, этого просто не может быть. Меня охватил страх, что я сошел с ума, потому что видение и не думало развеиваться, как случайный мираж. Помню, подумал: «Это слишком рано. Вот когда я стану так же стар, как мой дед, может быть, я и спячу. А пока рановато». Я кое-как собрался с силами и вдруг услышал доносящиеся из долины тихие поскрипывания. Может быть, это все-таки реальность? Может быть, я еще не утратил власть над своими чувствами? В конце концов я спустился вниз, и при ближайшем рассмотрении это и впрямь оказались ветряные мельницы: они качали из-под земли воду для орошения равнины. А место это называлось «Долина десяти тысяч ветряных мельниц». Год назад мэр близлежащей деревни Лассити написал мне письмо, в котором спрашивал, не смогу ли я поддержать усилия местных жителей по восстановлению ветряных мельниц в первоначальном виде. Все мельницы с тех пор, как я снял там кино, были разобраны, их заменили электромоторами, которые и качают теперь воду.

Всего три года спустя я написал сценарий для «Признаков жизни». Главного героя, раненного в голову на Второй мировой немецкого солдата, вместе с двумя товарищами отправляют охранять форт, где они от скуки делают из пороха от гранат ракеты для фейерверка. Во время разведывательного похода по горам острова патруль натыкается именно на то место, откуда я впервые увидел мельницы. При виде мельниц солдат сходит с ума и начинает стрелять во все стороны. Сверху, из крепости, он атакует гавань и город фейерверками, объявляет войну друзьям и врагам и в конце концов самому восходящему солнцу. В финале его должны были одолеть несколько человек из его же команды. Основой для этой истории послужила новелла Ахима фон Арнима «Одержимый инвалид в форте Ратоно», но мой сюжет разворачивается в другом направлении. Если я верно помню, в начале повести Арнима старый майор, оставшийся без ноги, рассказывает свою историю у камина. Во время рассказа он впадает в такой раж, что даже не замечает, как загорелась его деревянная нога.

В моих фильмах есть целый ряд повторяющихся мотивов, которые почти всегда опираются на непосредственный жизненный опыт. Фильмы, как правило, не место для абстрактных выдумок. Например, много догадок высказывалось про пустую машину без водителя из фильма «И карлики начинали с малого» (1970), которая бессмысленно ездит по кругу. Мотив круга часто встречается и в других моих фильмах, а истоки этого конкретного образа восходят к тем временам, когда мне было лет семнадцать-восемнадцать. По ночам я тогда занимался точечной сваркой, за которую недурно платили: была доплата за ночную смену, – но днем мне приходилось высиживать уроки в школе, и в своей усталой дремоте я воспринимал все довольно смутно и расплывчато. Была еще надбавка за опасную работу, потому что вокруг меня всегда летали частицы раскаленного металла. Я работал в кожаном переднике, но среди ночи внимание порой ослабевало, и раскаленные металлические искры, а то и мелкие кусочки температурой больше тысячи градусов, скатившись с фартука, падали внутрь башмаков. Конечно, я тут же взвивался до потолка, но, пока рывком снимал ботинок, всякий раз уже успевал обжечься. В то время у меня на внутренних сторонах стоп постоянно были волдыри от ожогов. Работу с точечной сваркой я тогда прервал ради мюнхенского Октоберфеста, трудился там сторожем на парковке. На этом можно было по-настоящему хорошо заработать. За шестнадцать дней праздника эту территорию заполняют сотни тысяч посетителей, но в то время – это был 1959 или 1960 год – одна небольшая часть луга еще не была битком забита американскими горками, каруселями, тирами и пивными палатками: там оставалась заросшая травой площадка, которую освобождали под парковку. Работа на парковке была очень прибыльной, потому что пара моих друзей придумала способ дважды продавать парковочные талоны. Нам нужно было отчитываться корешками по сотне билетов, но мы нашли способ снова соединять их. Часть билетов всегда отрывали и подсовывали под дворники на лобовом стекле. Другую часть отдавали владельцу машины. Потом мы просто забалтывали водителей и забирали их часть билетов. А ночью вынимали из-под дворников корешки, как правило, изрядно скомканные, хорошенько разглаживали и вновь соединяли две части вместе. Потом мы продавали их еще раз и называли их «дубликатами», а иногда это получалось сделать и в третий раз – это уже были «трипликаты». В десять вечера в палатках прекращали разливать пиво, и в полночь территория обычно пустела. На эти два часа работа парковщика становилась действительно тяжкой. В те времена ездить пьяным за рулем считалось мелким проступком, не было даже ремней безопасности, да и светофоров было немного. И вот, начиная с десяти вечера, я имел дело исключительно с пьяными, с целыми сотнями пьяных, которые иногда набивались в машины битком – и все они были пьяны в дымину. Такие компании почти всегда были настроены по-боевому, это люди на взводе, и иметь с ними дело небезопасно. Случалось, отъезжающие машины просто на ходу отпихивали меня в сторону, когда я пытался уговорить пассажиров пересесть в такси. Тогда я был еще учеником классической гимназии, и для меня такая ответственность была попросту слишком велика. Полиция здесь никогда не появлялась, ей хватало дел с потасовками и допившимися до потери сознания. В тех случаях, когда водители были настолько пьяны, что каждый метр поездки означал бы смертельную опасность и для них самих, и для окружающих, я просил отдать мне ключ, но в основном это оказывалось делом безнадежным. Поэтому мне приходилось под каким-нибудь предлогом просить открыть окно, хватать ключ и быстро забирать себе. Некоторые пытались двинуть мне, когда я наклонялся к окну. Один человек укусил меня за руку. Другой выдрал клок волос. Лихих водителей мы вытаскивали из тачек и укладывали рядком на траве. После этого они обычно засыпали. И лишь далеко за полночь появлялись полицейские, которым я передавал ключи от машин. Пьяных отправляли в вытрезвитель. А до прихода полицейских я коротал время, садясь за руль той или иной машины. У меня тогда еще не было водительского удостоверения, поэтому я ездил только по кругу на пустых пространствах праздничного луга, а выезжать на улицы не решался. Однажды ночью в одной из машин я нашел резиновый трос с крючками. Я вывернул руль как можно сильнее и закрепил его этим тросом, машина стала возить меня по кругу, и рулить было уже не нужно. Потом мне пришла в голову мысль придавить педаль газа камнем, и сам я просто вышел наружу. С тех пор на парковке по ночам была как минимум одна пустая машина, бесконечно ездившая по кругу, а иногда даже две. Эта картина глубоко врезалась мне в память.

Из таких вот труднообъяснимых глубин снова и снова всплывают элементы моих историй. Вот как это описала однажды моя мать в одном интервью:

Когда Вернер был в школе, он никогда ничего не учил. Он никогда не читал книг, которые должен был читать; он никогда не зубрил. Казалось, что он никогда не знал того, что должен был знать. Но на самом деле Вернер всегда знал все. Он был очень чутким. Мог услышать тишайший звук, а десять лет спустя очень точно вспоминал это событие. Тогда он рассказывал об этом и воспроизводил этот звук в нужный момент. Но он совершенно не способен ничего объяснять. Он знает, он видит, он понимает, но он не может ничего объяснить. Это не его. Он все впитывает, но когда возвращается к чему-то прошлому, то все предстает в измененном виде.

Непростое дело – цитировать собственную мать, и я не решаюсь во всем с ней согласиться. Полагаю, что с тех пор уже научился кое-что объяснять. Но к избыточной саморефлексии, к созерцанию собственного пупка по-прежнему испытываю неприязнь.

Я лучше умру, чем пойду к психоаналитику, – думаю, что это занятие лживо по самой своей сути. Если осветить всю комнату до последнего угла беспощадным светом, то жить в ней станет невозможно. Так же обстоит дело и с душой – если освещать все ее уголки, то места для жизни уже не останется. Я убежден, что психоанализ вместе со многими другими чудовищными ошибками своего времени сделал XX век ужасным. Да и весь XX век в целом я считаю ошибкой.

13. Конго

Время после окончания школы было важным и в другом смысле. На Крите я сел на корабль в Александрию. Денег было мало, и, чтобы пропутешествовать как можно дальше, я купил самый дешевый билет – место на открытой палубе. Но, как только в Александрии я сошел на землю Африки, меня тут же обвели вокруг пальца. Какой-то представитель власти в униформе потребовал заплатить причальный сбор в размере примерно 10 долларов и выдал взамен квитанцию. И сразу же после уплаты я сообразил, что больше никому из пассажиров этот сбор платить не пришлось. Египтянам уж точно, а несколько греков лишь посмеялись над обманщиком. С этого момента я стал глядеть в оба. Египет в моих воспоминаниях словно накрыт пеленой. Помню Каир, поездку по железной дороге вдоль Нила до Луксора и дальше – в Долину царей. Затем через Асуан я отправился в сторону Судана. К югу от Асуана через Нил нет переправ, там слишком быстрое течение, поэтому мне пришлось проехать от Шеллаля до города Вади-Хальфа на пыльном грузовике. Дальше были Хартум и Омдурман. Но любопытство увлекало меня все дальше, в Конго. Всего годом ранее, в 1960 году, эта страна провозгласила независимость и теперь погрузилась в хаос и войны между племенами. Не работало ни одно учреждение, правопорядок как таковой перестал существовать. К тому же шла борьба между правыми под предводительством Чомбе и Мобуту и социалистами – в их числе был Лумумба[13], который был вскоре убит. Я хотел там побывать, потому что задавался вопросом (хотя прямые сравнения тут не работают), как Германия после Первой мировой столь стремительно скатилась от цивилизации к варварству нацистов. В Конго причины деградации были другие, они были связаны с опустошительными последствиями колониализма, но я хотел понять, почему обрушились сами основы прежнего порядка. Как случилось, что в стране снова воцарился каннибализм? Кроме того, на востоке Конго возникли политические фигуры, взращенные отнюдь не западными политическими элитами, – Гизенга, Мулеле и Гбенье. Они представляли исконные африканские традиции, а европейский дух Африке был навязан.

Дальше вверх по течению Нила нет нормального сухопутного сообщения с Южным Суданом – река заболочена и постоянно разливается. Поэтому на маленьком почтовом самолете я полетел в Джубу. Оттуда было уже недалеко до границы с Конго. Я все еще хорошо помню рыжую землю и дома, в том числе довольно большие, крытые темным тростником. В Джубе я сразу же подхватил амебную дизентерию, махнул обратно, пробыв там всего один день, и в конце концов как-то добрался до Асуана в Египте, где забрался в сарайчик для садовых инструментов. Медицинской страховки у меня не было. Все быстро шло под откос. Помню, как натянул свитер и трясся от озноба, несмотря на жару. Багажа у меня почти не было, одна спортивная сумка. В лихорадочном бреду я видел, как уплываю далеко в море, и вдруг почувствовал, как что-то кусает меня за руку. Рыба? Может, акула? В ужасе я подскочил, и тут крыса, спрыгнув с локтя, пробежала прямо по моему лицу. Рядом копошилось еще несколько крыс. Выпрямив руку, я обнаружил, что в рукаве прогрызена большая дыра. Думаю, крыса собирала шерсть для своего гнезда. На щеке я обнаружил ранку от другого укуса. Щека раздулась, и даже недели спустя место укуса мокло и никак не заживало. Из меня выходила только кровавая пена, но я все же попытался навести порядок, тщательно разложив под собой газеты. В жизни мне часто случалось опускаться низко, иногда даже очень низко, но так худо мне не приходилось никогда. Я понял, что из этого сарая надо выбираться.

Помню резкий свет солнца снаружи, и вот уже несколько мужчин столпились вокруг меня. Я думал, что это бред, но они и вправду говорили по-немецки. Это были техники из Siemens, которые устанавливали тогда турбины на Асуанской плотине. Сама плотина была построена инженерами из Советского Союза, но силовые установки монтировали немцы. Врач прописал мне какие-то зверские пилюли, и я долетел до Каира самолетом. А оттуда уже добрался домой. Однако главным моим везением было не то, что мои восемнадцать лет помогли мне справиться с болезнью, а то, что я так и не пересек границу Конго. В 1992 году, будучи короткое время руководителем венского фестиваля «Виеннале», я пригласил в качестве гостя польского писателя и философа Рышарда Капущинского. Для меня это был человек, который глубже всех понял Африку и сумел добраться до востока Конго за год до меня, тоже через Джубу. Он провел там полтора года, и за это время его арестовали сорок раз и четырежды приговорили к смерти. Я спросил, какой из тех дней он считает самым плохим. «Худшим днем» из всех оказалась целая неделя, когда он валялся в подземелье, приговоренный к смерти, а пьяные солдаты подбрасывали ему ядовитых змей. «За эту неделю, – сказал Капущинский, дотронувшись до головы, – у меня поседели волосы». Волосы у него были не просто седыми, они были белее снега. «Скорее, опуститесь на колени, прямо здесь, – велел он мне, – и благодарите Бога, что вас там не было». Кроме него, из всех отправившихся туда корреспондентов живым вернулся только один.

Вообще-то я хотел снять вместе с ним научно-фантастический фильм, но только необычный. Ведь научная фантастика либо изображает будущее как мир технических достижений, либо рассказывает об инопланетянах, которые хотят уничтожить нас с помощью более совершенной техники и футуристического оружия. Меня же, как и Рышарда, завораживало представление, что в будущем все наши технические достижения могут быть утрачены, подобно тому, как это случилось после гибели Римской империи, когда были забыты почти все инновации в технике, медицине, естественных науках, математике и литературе. Прошла почти тысяча лет, на протяжении которых монахи сберегали в монастырях лишь обрывки прежних знаний, частично сохранившиеся и в арабских переводах. Самой страшной потерей стал пожар Александрийской библиотеки, где хранились все сокровища античного знания, литературы и философии. Мы с Капущинским видели перед собой мир будущего, которое он уже вполне знал на опыте, а я лишь отчасти: в этом мире в гостиницах больше не работают лифты, а в их шахты стекает сточная вода, и портье ведет гостя в номер вверх по лестнице, неся в кармане лампочку, которую вкручивает наверху в комнате и вновь выкручивает при отъезде; пробки на дорогах могут длиться сутками, а до аэродрома можно добраться только пешком; из компьютеров, которые когда-то обеспечивали стыковки между рейсами, растут нежные побеги плюща; на заправках нет бензина, а инфляция так сожрала всю наличность, что для покупки курицы нужна тачка, доверху набитая пачками денег; мир, в котором пьяные солдаты в ходе военного переворота не могут расстрелять привязанных к столбам членов правительства, потому что не могут в них попасть; потом они все-таки попадают, кому-то в колено, кому-то еще куда; проходит больше часа, и тогда все министры все-таки умирают; в этом мире, если вода вдруг пошла из труб, нужно срочно наполнять ею все кастрюли, посуду и даже ванну, потому что военные могут перекрыть подачу и будут втридорога продавать населению воду из цистерн. В этом мире больше никто не захочет читать и получать информацию, разве что речь пойдет о самых сумасбродных теориях заговора. И это должен был быть такой мир, который не пришлось бы выдумывать, который давно можно наблюдать воочию, который уже существует. Капущинский думал при этом о востоке Конго, или о Судане в приграничных районах с Эфиопией и Кенией, или о какой-нибудь банановой республике в Латинской Америке. Но все эти варианты мы отбросили, потому что на этих территориях, по крайней мере в Африке, шли разрушительные гражданские войны. Незадолго до нашего разговора Капущинский попал в засаду и был обстрелян, пока ехал в грузовике через заросли высокой слоновой травы. К тому же, где бы ты ни снимал, тебя непременно заподозрят в том, что ты пытаешься изобличить конкретную страну, конкретную группу людей. Из этого проекта так ничего и не вышло.

14. Доктор Фу Манчу

В глубине души я был твердо убежден, что не доживу до восемнадцати лет. А когда достиг этого возраста и был все еще жив, мне казалось совершенно невозможным пережить двадцатипятилетие. В результате я стал снимать фильмы так, словно ничего другого после меня не останется. С таким ощущением можно было проявлять смелость и искать формы, каких прежде не бывало: например, «Последние слова» (1967), короткометражный фильм на новогреческом языке с бесконечными навязчивыми повторениями в повествовании; или «Фата-моргана» (1969), где я снял миражи в пустыне Сахаре; «И карлики начинали с малого» (1970), вероятно, самый радикальный мой фильм, в котором все актеры – лилипуты. К тому же я осознавал: при моем почти полном незнании кинематографа мне придется изобретать кино самому, с нуля. Да и мир вокруг нас в Захранге тоже в какой-то мере был нашим изобретением. Мы сами придумывали себе и игры, и игрушки. К примеру, изобрели снаряд, который назвали «стрелик». Для этого мы отпилили от большого букового полена брусок и вырезали короткую стрелу шириной в ладонь. С нижней стороны стрела была плоской, а – сверху слегка с горбинкой, что придавало ей бóльшую подъемную силу при взлете, как у крыла самолета. Но мы об аэродинамике ничего не знали. В центре тяжести стрелы был крючок, но мы не стреляли ею из лука – для этого она была слишком коротка, – а запускали вдаль ударом хлыста, для чего к его концу была приделана петелька, надевавшаяся на крючок стрелы. Прицелиться «стреликом» было совершенно невозможно, он летел куда хотел, зато потом долго парил, почти как фрисби. Наш «стрелик» бил дальше любой стрелы, пущенной из лука.

Два первых фильма, которые нам показали на простыне в здании школы Захранга, оставили меня равнодушным. Один был про эскимосов, которые строили и́глу, только я быстро понял, что они понятия не имеют, как обращаться со льдом и настом. Думаю, в нем снимались статисты, просто изображавшие эскимосов. Второй был интереснее: показывали пигмеев, кажется, в Камеруне, которые мастерили из лиан подвесной мост через реку в джунглях. Конструкция, очень понятная в исполнении, была почти произведением искусства. Когда я начал ходить в кино в Мюнхене, фильмы меня не особенно впечатляли – в отличие от друзей или братьев. Примерно в четырнадцать лет я стал понимать, что за судьба меня ждет, за короткий срок успел перейти в католичество, полюбил путешествовать пешком и осознал, что мне предстоит снимать фильмы. Прошло еще какое-то время, прежде чем я решился взять на себя эту задачу, поскольку подозревал, что подобная жизнь будет нелегкой. О кино я тогда знал совсем немного. Мы иногда ходили на фильмы о Зорро или о докторе Фу Манчу: про этих персонажей все время снимали новые серии. Не исключено, что мы с друзьями, Зефом и Шинкелем, уже лет в двенадцать посмотрели в Хайльбронне какой-нибудь вестерн. Зеф, дальтоник, после фильма разыгрывал заново конец и развязку, потому что я сомневался, что добрый и правильный ковбой, который всего лишь хотел защитить коров от угонщиков скота, мог уложить одним махом восемь злодеев, со всех сторон наставивших на него заряженные стволы. Хоть один из этих гадов должен же был вовремя нажать на курок и пристрелить его. Зеф расставлял нас по кругу, сам вставал в центр, изгибался во все стороны, чтобы не стать мишенью, и тут же принимался палить в нас, злодеев, из двух воображаемых кольтов, крутясь в воздухе. Зеф воссоздавал сцены из фильма со впечатляющей страстностью, но мне все равно это не казалось достаточно убедительным. Тем не менее все, что мы видели в кино, казалось нам реальностью. Мы даже разговаривали с экраном. Когда на экране в мюнхенском кинотеатре над вершиной холма показывались перья, мы предупреждали переселенцев в повозках – кричали, чтобы предупредить их: «Апачи идут!» А в одном из фильмов о докторе Фу Манчу мне однажды бросилось в глаза нечто не замеченное остальными. Во время перестрелки между добрыми и злыми со скалы был сбит выстрелом некий особенно отвратительный злодей. Он падал в пропасть, переворачиваясь вниз головой. А потом, минут через двадцать, произошло нечто странное: в следующей стычке мы увидели, как перестреляли всех, и добрых, и злых, некоторые укрылись во впадинах скалистого ущелья, и тут я увидел, что с высоты снова падает тот же самый злодей. На этот раз процесс был покороче, злодея было видно секунды, может быть, две, но он точно так же взмахнул ногой в воздухе. Больше никто этого не заметил, но я был совершенно уверен – это один и тот же кадр. Тут-то я и понял, что существуют кадры и монтаж. И с тех пор смотрел кино по-другому. Как рассказывается история, как создается напряжение, как все это строится? Кстати, я и по сей день в состоянии чему-нибудь научиться из чужих фильмов, только если это плохие фильмы. Хорошие фильмы я смотрю так, как смотрел в детстве. Действительно великие фильмы остаются для меня загадкой даже при повторном просмотре.

У моей мамы были серьезные сомнения в том, что мне стоит заниматься кино. По ее мнению, я был слишком погружен в себя, слишком робок. Но во мне было то, что в католичестве называется «уверенностью в спасении». Мать писала мне, когда я уезжал, что мои безумные планы нуждаются в твердой основе и хорошо бы мне поступить учеником к фотографу, чтобы потом получить место в кинолаборатории и оттуда уже будет шанс попасть в помощники режиссера. Тогда еще не было киношкол, а то бы она посоветовала мне пойти в одну из них. Со времени ее походов на баварскую киностудию в Гайзельгаштайге у нее сохранилось знакомство с реквизитором, который по ее просьбе пригласил меня провести день в студии, чтобы я мог лучше представить себе, что это за профессия. В тот день снимали телевизионное шоу к Новому году, до которого оставалось еще много месяцев, ведущий был в белом фраке и белом цилиндре. Это был конферансье; кроме того, он сам и пел, и танцевал. Я видел, как он снимался в финале передачи в окружении эльфов и балерин, тоже во всем белом и блестках. Под завершающую мелодию все артисты отвернулись от камеры и, танцуя, уходили за кулисы, над которыми уже замигали цифры нового года. При этом сам конферансье должен был на полпути обернуться к публике, продолжая удаляться в танце. Ему нужно было послать воздушный поцелуй в сторону камеры. Но он каждый раз сбивался с шага. Поэтому эту сцену пришлось повторять раз десять, после чего сделали еще десяток дублей, уже по непонятной мне причине. Напыщенность и притворство всех участников – перед камерой и за камерой – были просто невыносимы. Я понял, что мечтал совсем не об этом.

Несколько лет спустя, когда я собирался снимать короткометражные фильмы, возник вопрос: не надо ли мне основать собственную кинокомпанию? Ответ был мне ясен. Я не найду продюсера, по крайней мере для тех проектов, которые меня привлекают, а значит, нужно все делать самому. Вот поэтому я, учась в школе, параллельно зарабатывал деньги. Один эпизод сохранился у меня в памяти до мельчайших деталей. Некая кинокомпания заинтересовалась моим синопсисом к фильму, но я стремился во что бы то ни стало избежать личного к ним визита. Мне только что исполнилось пятнадцать, телом я был еще ребенок: половое созревание и взросление начались у меня несколько позже. Переговоры прошли в форме обмена письмами, потом последовал телефонный звонок. Кажется, это был первый телефонный разговор в моей жизни, но я очень не хотел, чтобы меня видели. Сегодня такое уже нельзя себе представить. Постоянно откладывать встречу было невозможно. Я принял приглашение и отправился в мюнхенское бюро кинокомпании.

В прихожей стояла тяжелая камера тридцатых годов на мощном штативе, сделанная под старину. Секретарша посмотрела на меня с удивлением. Меня пригласили в большой роскошный кабинет. Кожаные кресла, громоздкий письменный стол из орехового дерева, за ним двое мужчин, продюсеры. Оба смотрели мимо меня вглубь приемной, вытянув шеи, словно кто-то пришел к ним с ребенком, а сам еще не вошел. Только вот кроме меня никого не было. Прошло несколько секунд, прежде чем они это поняли. Я хотел представиться, но не успел, потому что один из продюсеров громко загоготал и хлопнул себя по ляжкам. Другой встал и, тоже со смехом, бросил в мою сторону: «Ну и дела, уже и детсадовцы хотят снимать кино!» Не произнеся ни звука, я развернулся на каблуках и вышел. Я ни секунды не чувствовал себя оскорбленным. Только подумал: вот кретины, они ничего не смыслят. Моя внутренняя решимость лишь окрепла. Оглядываясь назад, я бесконечно глубоко благодарен судьбе за то, что из той встречи ничего не вышло. Невозможно даже представить, где бы я очутился, начни я работать там, к тому же мой тогдашний проект был совсем сырым. Подобно канатоходцу – слева пропасть и справа пропасть, – я шел все дальше, и будто по широкой дороге, а не по тонкому канату.

Создание собственной фирмы казалось все более неизбежным. Мама смотрела на это с тревогой. В конце концов она предложила проконсультироваться с мужем ее подруги в Аахене и получить его совет. Этот человек был крупной шишкой в экономике Федеративной Республики в первые годы ее существования. Звали его профессор Вагнер, он занимал правительственные должности и тогда, если я правильно помню, был председателем Союза угля и стали, который позднее разросся до Европейского союза угля и стали. Большой авторитет, корифей экономики, никаких сомнений. Вагнер выслушал меня с минуту и затем громыхающим голосом прочел доклад о сложностях киноиндустрии. Я, мол, видимо, не в себе, мне следует, уж извольте, сначала изучить экономические науки, а по возможности еще и юриспруденцию, потом узнать на крупном предприятии, как работает мир финансов. Еще мне запомнились медвежьи шкуры на стенах его приемной – трофеи, добытые в Карпатах на охоте в обществе румынского генсека. В ушах у меня еще долго гудело и после того, как я от него ушел. Но свою компанию я все-таки открыл. Отец тоже прослышал о моих планах. И написал мне хорошо аргументированное письмо, в котором изложил свое видение ситуации в мировом кино; смотреть, мол, приходится одну дрянь, стоит ли с этим связываться. Еще он мне прямо сказал, что для такой профессии у меня не хватает пробивных способностей, которые уж точно понадобятся.

Но среди людей, связанных с Институтом кино и телевидения, я нашел ровесников и единомышленников. Мы все были полны решимости помогать друг другу в проектах. Институт этот был предшественником Мюнхенской киноакадемии, и меня тянуло туда, потому что там были камеры, звукозаписывающая аппаратура, монтажные столы. Можно было получить оборудование бесплатно, подав заявку, – правда, мои заявки отклоняли, и мне оставалось наблюдать, как безотказно получают камеры откровенные бездари. Ни из одного моего товарища тех времен ничего толком не вышло, за исключением Уве Бранднера, который изначально был музыкантом, а потом сделал несколько фильмов; впрочем, в конце концов он полностью посвятил себя писательству. Основные сведения о кинематографе я почерпнул примерно за неделю на тридцати или сорока страницах «Словаря кино, радио и телевидения». Я и сегодня считаю, что больше знаний не требуется. Можно, например, научиться печатать на машинке, но писателем не станешь даже после изучения литературы в вузе. Я познакомился с принципом работы камеры, узнал, как двигается кинопленка, что такое фотографическая фонограмма. На базе этих сведений я уже самостоятельно сообразил, как сделать замедленную или ускоренную съемку. Но мне была нужна кинокамера. Тогда ведь были еще времена целлулоида и механических камер. Свою первую камеру я украл. Об этом было много разговоров и спекуляций, существует много версий этой истории. Отчасти я и сам в этом виноват. Совершить этот прекрасный поступок оказалось довольно просто. Я был на складе технического оборудования Института кино и телевидения, где всегда сидел кто-нибудь занимавшийся обслуживанием техники. Но однажды я остался там один. Сначала я этого даже не понял. А какое-то время спустя обратил внимание на тишину и огляделся. Кроме меня, там никого не было. На полке лежало четыре или пять камер, и я взял в руки ту, что мне понравилась. Потом другую, рассмотрел установленную оптику. Поскольку никого по-прежнему не было, я вышел с камерой во двор и установил резкость, чтобы рассмотреть несколько объектов вдалеке. Вдруг пришла в голову мысль просто уйти, раз уж я на улице. Была пятница. Два дня выходных я хотел поснимать и вернуть камеру в понедельник. Но в понедельник и во вторник я продолжал снимать и потом просто оставил камеру у себя. Думаю, институт так никогда и не заметил, что одна камера пропала. Я не считал это кражей – иначе говоря, я счел своим естественным правом использовать камеру по ее прямому назначению. На нее я снял свои первые короткометражные фильмы: «Геракл», «Игра на песке», «Беспримерная защита крепости Дойчкройц», «Меры против фанатиков». Из этого ряда выбивается только «Игра на песке». Там речь о деревенских мальчиках, которые тащат за собой на веревке в картонной коробке петуха. С этим фильмом я не вполне справился, и он остался единственным, который я никогда не показывал. Я многому тогда научился. Камера эта пробыла у меня еще долго, а однажды в интервью я наплел, будто снял ею целый ряд своих игровых фильмов. Эта история стала жить странной собственной жизнью, как часто бывает в прессе. Но я и сам внес свою лепту, подтверждая или опровергая разные россказни.

К этому времени мой брат Луки закончил школу и начал, как и старший брат, работать в деревообрабатывающей компании. Он тоже очень быстро поднялся по карьерной лестнице, но переехал в Эссен, а затем еще дальше – в Северную Германию. Поскольку он был на семь лет младше Тиля и на пять младше меня, он никогда не принимал участия в наших играх в футбол и редко – в других наших занятиях. В Мюнхене он пел в знаменитом мужском хоре и какое-то время раздумывал, не начать ли музыкальную карьеру. В возрасте девятнадцати лет жизнь стала ему не совсем по нраву, потому что он ясно увидел перед собой все дальнейшие этапы своей коммерческой карьеры, до самой пенсии. Он решил вырваться из всего этого и отправился путешествовать. У него был «Фольксваген-жук», и он хотел добраться до Турции. Я посоветовал ему наметить более отдаленную цель, разбросить сети как можно шире, и он так и сделал: поехал из Анатолии дальше в Афганистан, через Хайберский проход в Пакистан и Индию, оттуда в Непал и, наконец, в Индонезию, где кое-как перебивался, преподавая английский язык в частной школе. Для него это было незабываемое время независимости и приключений. И, хотя он так долго пробыл вдали от нас, ему суждено было присоединиться ко мне в Перу во время подготовки к съемкам «Агирре». Луки добрался ко мне в Лиму из Индонезии через Мехико. Тогда он стал главным человеком в моих предприятиях и с тех пор по собственному желанию полностью взял на себя организацию моей работы, и мы думали и действовали одинаково. Без его вмешательства я бы, наверное, никогда не стал ставить оперы в театрах, а без его дальновидности не появился бы фонд, который сегодня управляет всеми моими фильмами и литературными работами. Мы с ним очень хорошо дополняем друг друга. Думаю, что многие десятилетия он меня отлично уравновешивал, действуя стратегически, в то время как я рвался в бой напролом. Я изнурял себя на передовой, штурмуя крепости, тогда как он оставался полюсом спокойствия, мудро распоряжающимся делами в тылу. И для всех, кто подавлен, потерял надежду, отчаялся, он был человеком, на которого всегда можно опереться.

15. Джон Окелло

Просматривая старые письма Луки, я натолкнулся на волнующие описания его путешествий по Южной Индии, Гоа, Катманду и Джакарте. И рядом с ними я случайно обнаружил кучу писем от фельдмаршала Окелло, с которого я в значительной степени списал главного героя фильма «Агирре, гнев божий». Окелло, осиротевший еще в детстве, был родом из Северной Уганды. Он вырос в жесточайшей нужде, перебивался подсобными работами и впервые пошел в школу с опозданием на несколько лет. Бродяжничал между Угандой и Кенией, где стал учеником столяра. В Уганде отсидел два года в тюрьме за преступление на сексуальной почве; позже Окелло никогда не уточнял, какое именно, и свою вину отрицал. Работал каменотесом, торговцем вразнос, а потом и бродячим проповедником. Будучи все еще очень молодым человеком, он добрался до острова Занзибар, где активно занялся политикой. У него были выдающиеся ораторские способности, и он умело агитировал сельских рабочих. Занзибар на протяжении веков служил крупнейшим перевалочным пунктом работорговли в Восточной Африке, принадлежавшим арабам. Даже в ХХ веке арабы оставались там преобладающей силой, хотя и составляли меньшинство по сравнению с остальным африканским населением. Окелло организовал против арабов повстанческое движение, которое разрослось, хотя восставшие не были обучены и не имели ни оружия, ни денежных средств, ни военной формы. 12 января 1964 года Окелло поднял восстание. В тот момент у него было не больше четырех сотен бойцов, и это была пестрая компания. Поначалу им нужно было оружие, так что они вырвали у дежурного полицейского ружье и штурмом взяли оружейный склад. В последний момент перед нападением почти все солдаты Окелло разбежались, потому что испугались за исход дела. Осталось примерно человек тридцать, которые последовали за ним. Едва ему исполнилось 27, Окелло объявил себя фельдмаршалом и стал самовольно назначать генералов, бригадиров и полковников, и африканцы Занзибара присоединились к его восстанию за считанные часы, возник революционный подъем. Арабский султан успел сбежать на континент на собственной яхте, но и войска Окелло, и само население устроили кровавую резню арабов. На некоторое время Окелло стал знаменит, по крайней мере достаточно знаменит для того, чтобы его имя в западной прессе упоминалось где-нибудь на третьей странице газеты или в рубрике «Коротко о разном». Меня в Мюнхене привлекли его безумные речи, которые транслировала маленькая местная радиостанция. По радио он требовал от главного полицейского комиссара сдаться: «Иначе мне придется прийти самому. Тогда все будет гораздо ужаснее, этого не выдержит ни одно живое существо». Кажется, были сообщения, что он кружил над островом в маленьком самолете, связавшись с радиостанцией через бортовую рацию: «Кто украдет хотя бы кусок мыла или съест хоть одно лишнее зернышко, будет брошен в тюрьму на сто пятьдесят лет!» Султану он поставил такой ультиматум: «У тебя двадцать минут на то, чтобы сдаться. Иначе у нас не будет иного выбора, кроме как стереть тебя с лица земли. Я даю тебе двадцать минут, чтобы ты успел убить своих жен и детей, а потом и самого себя. В противном случае приду я, и я убью тебя, твоих кур и коз, а труп твой сожгу в яростном голодном огне». Персонаж моего фильма Агирре говорит вполне в тоне Окелло:

АГИРРЕ

Я великий предатель, не может быть большего предателя. Кто посмеет даже подумать о бегстве, будет расчленен на 198 кусков, и его станут топтать до тех пор, пока он не превратится в краску для стен.

Кто съест даже одно лишнее зерно маиса и выпьет одну лишнюю каплю воды, будет заключен в тюрьму на 155 лет.

Когда я, Агирре, хочу, чтобы птицы замертво падали с деревьев… значит, птицы падают мертвыми с деревьев. Я – гнев божий.

Земля, по которой я иду, видит меня и дрожит.

Через два дня после восстания Окелло заявил на пресс-конференции, что еще десять лет назад, будучи бойцом движения «Мау-Мау» за независимость Кении, он носил звание бригадного генерала и занимался толкованием снов. Все руководство повстанцев, в том числе и предводитель Джомо Кениатта, якобы просило его толковать их сны. Мне это кажется сомнительным, потому что Окелло в то время, скорее всего, было не больше семнадцати лет. К тому же повстанцы «Мау-Мау», среди которых преобладало племя кикуйю, вряд ли приняли бы чужака из Уганды, из этнической группы ачоли, который только начал учить суахили, этот lingua franca Кении. После победы своей революции Окелло вернул на остров бывшего президента Каруме, изгнанного на материк, и снова назначил его на эту должность. Вот только материковая Танганьика и остров Занзибар уже планировали объединение двух стран в единое государство Танзанию. За несколько недель, которые Окелло провел на материке, возвращение на Занзибар стало для него невозможным. От него хотели избавиться. И тут его след теряется. Очевидно, он остался в одиночестве и отправился назад в Уганду. Бродяжничал без денег, порой выживал, как сам сообщает, только благодаря попрошайничеству. В последний раз его видели на публике в сопровождении Иди Амина, нового военного диктатора Уганды.

За два года до того, как Окелло бесследно исчез навсегда, я снимал фильм в Кении, Танзании и Уганде для организации врачей, которая была своего рода предшественницей «Врачей без границ». Фильм назывался «Летающие врачи Восточной Африки». Оператором был Томас Маух, как и в снятых на острове Кос «Признаках жизни». С ним я сделал целый ряд фильмов, включая «Агирре» и «Фицкарральдо». Маух был для меня очень значимой фигурой: он был готов ко всему, стилистически точен, обладал невероятным эстетическим чутьем, в то же время был энергичен и уверен в себе, когда дело касалось сущности и динамики той или иной сцены. Операторы всегда были моими глазами. Я работал с лучшими из лучших – с Томасом Маухом, Йоргом Шмидт-Райтвайном, а позднее с Петером Цайтлингером, с которым я снял мои последние двадцать восемь фильмов. Именно оператор всегда сплачивает съемочную группу. После завершения съемок фильма о летающих врачах Маух последовал за мной в Уганду в поисках Джона Окелло. Мы проехали на машине через всю Кению: на основании слухов я предполагал, что Окелло находится на севере Уганды, откуда он родом. Мы добрались до городка Лира. Там поспрашивали местных и в конце концов нашли нескольких родственников Окелло, но никто из них не захотел с нами разговаривать – вероятно, из страха. На нас обратила внимание полиция, а с ней у меня уже был плохой опыт – в Камеруне на съемках фильма «Фата-моргана» меня и небольшую съемочную группу много раз арестовывали, работать там было паршиво. И в Центральноафриканской Республике дела наши обстояли тоже немногим лучше, к тому же мы с оператором Йоргом Шмидт-Райтвайном заболели малярией и одновременно шистосоматозом[14]. В Лире мы не стали надолго задерживаться, поскольку полиция уже проявляла к нам интерес. Маух до сих пор помнит, как мы спали в машине, а утром со всех сторон к стеклам прижимались лица детей, которые молча нас разглядывали. Родственникам Окелло я оставил записку с моим адресом в Германии, а несколько месяцев спустя фельдмаршал и в самом деле связался со мной. Он просто завалил меня письмами, в которых требовал перевести и опубликовать в европейских издательствах его книгу «Революция на Занзибаре». Книгу он написал за пятнадцать месяцев тюремного заключения в Кении, которая позднее выдала его на родину в Уганду. Вызывался он сыграть и главную роль в фильме о нем самом, спрашивал, каким будет гонорар. Скорее всего, он был убит Иди Амином в 1971 году, как раз когда я собрался снимать фильм об испанском конкистадоре. И эхо Окелло, словно бы вернувшегося с того света, звучит в безумных монологах Агирре. Кроме того, в фильме есть черный раб, которого ведут с собой завоеватели. Я дал ему имя Окелло.

16. Перу

Луки добрался до Лимы, побывав совсем в другом мире. Дочь высокопоставленного, шокирующе богатого индонезийского генерала хотела выйти за него замуж, но Луки бежал от такой участи и вздохнул с облегчением. Телефонной связи не было, поэтому мы даже не знали, что он приехал. Никто не встретил его на аэродроме, никого не было в нашем небольшом бюро. Я только что уехал, намереваясь попасть в джунгли по ту сторону Анд. Но там шли такие сильные ливневые дожди, что рейс отменили. Я вернулся в город и среди ночи встретил брата, который так долго был вдали от меня. Радость, испытанную тогда, я чувствую и сегодня. Луки тотчас взял все в свои руки, навел порядок во всех процессах и наладил бухгалтерскую работу, что было непросто, потому что целый ряд договоренностей мы заключили с людьми, не умевшими читать и писать, а документы размокли под тропическими дождями. Он попытался наладить финансирование, но это было почти безнадежно, потому что денег практически не было. Весь бюджет фильма составлял 380 тысяч в пересчете на доллары США[15] – сущая ерунда для такой большой картины, действие которой происходит среди джунглей в XVI веке, с историческими костюмами, оружием, ламами и плотами, да к тому же еще и с четырьмя сотнями статистов, задействованных в начале, – целой толпой высокогорных индейцев, говорящих на кечуа. Если сегодня посмотреть на фильм с точки зрения production value, стоимости производства, думаю, во всей киноиндустрии никто бы не отважился взяться за него при бюджете меньше 50 миллионов долларов. Мало того, что мы снимали на труднодоступных притоках Амазонки, у нас еще был мечущийся в бешенстве Клаус Кински в главной роли. Мы непрерывно нуждались в деньгах. Средства из Германии невозможно было получить, иногда переводы шли неделями. Когда нехватка денег стала особенно острой, Луки отправился ночью в Мирафлорес, богатый пригород Лимы, ходил по домам и предлагал сделку. Практически каждый из жителей Мирафлореса имел в США долларовый счет, чтобы скрывать деньги от перуанских налоговиков, все они были заинтересованы в переводе денег из-за границы прямиком в Соединенные Штаты. Луки говорил, что ему нужны перуанские соли на сумму 50 тысяч долларов и прямо сейчас. Та же сумма с наценкой в 10 процентов за безусловное доверие будет переведена из Германии в США по телеграфу, деньги поступят в течение сорока восьми часов. В Лиме о моем проекте знали из газет, но кто же станет участвовать в таком деле ночью, стоя на пороге своего дома? Однако у Луки от природы был талант вызывать безусловное доверие, и он ни разу никого не подвел. Один очень юный предприниматель, Хосе Кёхлин фон Штайн, согласился на предложение Луки. Ему нужны были доллары США, потому что он собирался устроить концерт Карлоса Сантаны. На следующее утро, в качестве гарантии скрепив сделку простым рукопожатием, он передал Луки перуанские соли, благодаря которым мы продолжили снимать. Мой брат Тиль, в свою очередь, тотчас же перевел 50 тысяч долларов из собственных средств на счет Хосе в Майами. Таким образом, он тоже спас фильм «Агирре, гнев божий», хотя втайне был уверен, что никогда больше не увидит этих денег. Но он получил все назад, хотя и с большим опозданием. С Хосе Кёхлином меня до сих пор связывает нерушимая дружба. В джунглях Перу он построил первые экогостиницы – эта идея пришла ему в голову, когда еще мало кто в мире слышал слово «экология». Позже он поддержал и моего «Фицкарральдо», стал одним из продюсеров документального фильма Леса Бланка «Бремя мечты» о съемках моей картины, а недавно, в 2018 году, принимал меня у себя в гостях: я с большой группой молодых кинематографистов проводил мастер-класс в его доме в джунглях, неподалеку от Пуэрто-Мальдонадо.

«Агирре, гнев божий» рассказывает о военном походе испанских завоевателей вглубь Амазонии в поисках Эльдорадо, страны золота. Лопе де Агирре поднимает мятеж и становится предводителем похода, но он опьянен властью и богатством, что приводит экспедицию к краху всех иллюзий и гибели. В конце фильма Агирре, последним оставшийся в живых, медленно уплывает в неизвестность на плоту, заполненном сотнями крохотных мартышек. Съемочные работы тоже с начала и до конца проходили под гнетом рисков и неизвестности. Все мы дрейфовали, плыли и жили на плотах – и актеры, и крошечная съемочная группа из восьми человек. Плот съемочной группы всегда плыл впереди того плота, который служил сценой, иной раз опережая его на один или два поворота реки. И, как правило, мы не знали, что ждет нас за следующей излучиной.

Во время съемок каким-то образом бесследно исчезли негативы всего отснятого нами материала. У нас была договоренность с одной транспортной компанией в Лиме, которая отправляла пленку в Мехико, где ее должны были проявить, но мексиканцы божились на чем свет стоит, что к ним ничего не поступало. Негатив фильма был для нас всем. Без него все было зря. У нас возникло два подозрения: возможно, мексиканская кинолаборатория совершила катастрофическую ошибку и обработала наш негатив неправильными химикатами, испортила его и теперь делает вид, что по почте ей ничего не приходило. Но Луки считал, что, раз мексиканцы собирались заработать на заказе, они, видимо, говорят правду. Второй возможный вариант: что-то могло произойти при пересылке из Лимы, но экспедиторская фирма ссылалась на документы об отправке, проштампованные таможней, которые доказывали, что наш материал покинул страну. Самолеты в пути нигде не садились, так что ничего потеряться не могло. На склад таможни в Лиме Луки не пустили; в конце концов, недолго думая, он перелез через трехметровый забор из рабицы и нашел на задворках аэропорта в куче мусора весь наш материал, выброшенный на помойку, но все еще запечатанный. Много недель чувствительная пленка провалялась на солнцепеке. В конце концов выяснилось, что транспортная компания подкупила таможню, которая ставила печати на бумаги, а фирма клала в карман плату за пересылку. Луки забрал коробки с негативами и в ручной клади сам отвез в Мехико. Пока шли эти поиски, в джунглях, на месте съемок, положение представлялось мне чудовищным. Я знал, что все, что мы неделями снимали, нельзя повторить и все это теперь пропало. Оставалось одно: снимать дальше, как будто ничего не случилось. Узнай тогда команда, что все с таким трудом снятое, скорее всего, погибло, наверняка воцарилась бы паника и все бы развалилось. Так что я просто продолжал работать дальше, хотя и полностью осознавал абсурдность моего положения. Об этом знали только Луки, я и директор картины Вальтер Заксер. Но мы были тверды как скала и держали язык за зубами. С точки зрения обычного кинопроизводства, наверное, можно было бы задать вопрос: почему же съемки не были застрахованы? Отвечаю: у нас было так мало средств, что мы никогда не смогли бы позволить себе страховку. Иногда денег едва хватало даже на еду. А кроме того, снятое нами было уникально, едва ли можно было это повторить.

Я вспоминаю, что временами есть было совсем нечего, и тогда я с двумя своими сподвижниками ночью отправлялся на долбленых лодках в индейскую деревню, чтобы добыть что-нибудь съестное. Однажды я обменял свои крепкие ботинки на бадью, полную рыбы, а в другой раз расплатился наручными часами. Помню, как-то раз ночью мы разделились и позже встретились на повороте реки. Но ни одна из посланных за едой лодок ничего не смогла раздобыть. В четыре часа утра, еще в темноте, мы привязали каноэ одно к другому, нас потащило вниз по течению, а мы утирали слезы.

У своих братьев, и особенно у Луки, я научился не только вызывать доверие, но и нести за него безоговорочную ответственность. Приведу пример: фильм «В самое пекло» я снимал с вулканологом Клайвом Оппенхаймером в самых разных частях света, в 2015 году мы побывали и в Северной Корее. После года переговоров Клайв получил разрешение на съемку, хотя вообще-то это вещь невозможная. Нам разрешалось снимать не все, и мы постоянно находились под наблюдением спецслужб. При этом нам позволили вести съемки на краю кратера вулкана Пэктусан. Поскольку гора расположена на самой границе с Китаем, меры были приняты особенно строгие. Здесь многие корейцы пытались бежать через границу, дороги во многих местах были перекрыты, и на блокпостах нас часто проверяли военные. Мне бросилось в глаза, что к скорострельным винтовкам были дополнительно прикручены штыки, и не декоративные, как у почетного караула на мемориале в Арлингтоне в США, а наточенные остро, как бритвы. Считается, что Северная Корея в военном отношении опасна из-за ядерного оружия, но в стране больше миллиона солдат. Если послать это громадное войско фанатичных бойцов на границу, рассредоточив их далеко друг от друга, и глубоко эшелонировать, так что практически нельзя будет задержать их атакой с воздуха или пулеметами, то южнокорейская столица будет захвачена в течение нескольких дней. Пехота – это опасность, которую не принимают всерьез, поскольку она считается устаревшей.

Мы снимали у кратера, который считается местом, откуда произошел корейский народ; школьники, приезжающие сюда целыми классами, и солдаты обязаны хотя бы раз в жизни его посетить. Пока мы с ученым снимали, я услышал совсем рядом хихиканье, а затем сдержанный смех молодой женщины. Я тотчас развернул камеру в эту сторону, и мы засняли группу солдат, фотографирующихся на фоне озера в кратере. При этом молодой солдат обхватил бедро хорошенькой военнослужащей и щекотал ее под мышкой. От этой группы исходила радость жизни, это было очень приятно видеть и это было необычно, потому что показывало другую, очень человечную сторону северокорейских вооруженных сил. Тут вмешался наш надзиратель. Нам пришлось тотчас же выключить камеру. Мне пояснили, что я только что нарушил поставленные мне условия. Северокорейский солдат полон решимости и всегда готов пролить свою кровь за отечество и любимого брата и вождя, остальное немыслимо. Особенно серьезным проступком было то, что я снимал солдат в полной униформе, их лица мог бы идентифицировать империалистический враг – короче, мне было приказано немедленно уничтожить отснятый материал. Проблема была в том, что по техническим причинам мы никак не могли запросто стереть часть снятого материала. Даже с северокорейским оборудованием и их техниками мы не сумели с этим справиться. Тогда мне сообщили, что в этом случае придется конфисковать весь наш жесткий диск, чтобы уничтожить записи. Я стал приводить аргументы: там хранятся четыре полных съемочных дня, это был бы тяжелый удар для фильма. Тогда я предложил сохранить все записанные съемки, но с гарантией, что никогда не стану использовать кадры с солдатами. «Гарантией? – отвечали мне. – Вы имеете в виду письменный договор на пятидесяти страницах, который будет порван уже в самолете, за пределами территории северокорейского государства?» Я ответил, что не стал бы так поступать, а сделал бы по-другому. При работе над многими моими крупными фильмами, например «Агирре» – а этот фильм специально приставленные к нам сопровождающие знали, – как правило, не заключалось никаких письменных договоров с главными сотрудниками, а только устные, скрепленные рукопожатием. И такая договоренность ни разу не была нарушена. Еще я сказал, что в нашем случае я мог бы дать целых три гарантии вместо одной. «Какие же это?» – спросили меня. Я ответил: «Моя честь, мое лицо и мое рукопожатие». И произошло неожиданное. Мне оставили весь жесткий диск. Я, со своей стороны, ни разу не использовал этот материал и никогда не сделаю этого в будущем.

«Агирре» стал первым звездным часом не только для моего брата Луки, но и для еще одного человека – Вальтера Заксера. Этот юный швейцарец родом из Санкт-Галлена, отправившийся бродить по свету, привлек мое внимание много лет назад, при подготовке фильма «И карлики начинали с малого», который снимался на Лансароте, одном из Канарских островов. В то время он управлял небольшим отелем на острове и, в частности, помог нам найти машину, которая должна была без конца ездить по кругу. Вскоре после начала съемок, когда эта колымага пятидесятых годов выпуска уже закрепилась в сюжете фильма, она развалилась окончательно. Мне кажется, у нее лопнул блок цилиндров. Через день Заксер увидел где-то на проселочной дороге похожую модель, остановил машину и выпросил у владельца двигатель. Тот получил что-то взамен, а Заксер за ночь установил новый мотор в нашу развалюху, да еще и доработал его, потому что он не точно подходил по размеру. Такого энтузиазма я вообще никогда не видел. Заксер всегда был готов взяться за любое дело. Не было такого риска, на который он не решился бы пойти. Он презирал всех, кто работал не так упорно, как он сам, особенно актеров с их глуповатыми замашками, которые были для него бельмом на глазу. Во время съемок «Агирре» он спал под Мачу-Пикчу на земляном полу с маленькой горбатой индианкой и детьми, облепленный десятками сновавших по нему морских свинок, которых там держали вместо домашних кур и даже жарили. Позже и я оставался здесь на ночь. Вместе с ним я переплыл через реку Урубамба, чтобы починить переправу на тросе. К тросу была привязана площадка, застрявшая на другом берегу, но веревки, с помощью которой эту площадку можно было бы перемещать туда-сюда, не было. Помню, как во время этого заплыва на нас с грозным хлюпаньем неожиданно надвинулась гигантская воронка водоворота. Однажды, когда весь проект оказался в отчаянно сложной ситуации, именно Вальтер Заксер всю ночь в темноте прошагал пешком от места съемки до местечка Часута, взбираясь на гигантские скользкие камни в ущелье реки Уальяга, где три порога идут один за другим. К тому же в руках у него был плоский чемоданчик-дипломат. Я видел, как он однажды проработал подряд шестьдесят часов, а потом нашел его спящим на груде камней.

Многие приступы ярости Кински происходили от злости на самого себя, но еще чаще он злился на меня, да и, собственно, на всякого другого человека, он был против всех и вся. Кински заявил, что желает быть исключительно близко к природе. Я несколько раз письменно ему сообщал, что вступительную сцену мы не будем снимать на леднике, как описано в сценарии, а начнем с того, как войско спускается в долину реки Урубамба. Тем не менее Кински привез с собой пуховики, ледорубы, канаты и пуховые спальники, и мы не знали, куда все это девать. По его указанию нам пришлось установить для него палатку на поляне в джунглях, но в ту же ночь пошел сильный дождь, и сырость проникла внутрь. Разъяренный Кински бушевал несколько часов подряд до раннего утра. Он собирался торжественно позировать на природе, но чтобы не было никакого дождя. Мы устроили над его палаткой навес, сплетенный из пальмовых листьев, но и тогда у него по-прежнему было сыро, потому что на брезенте палатки оседала влага от его дыхания. Снова раздавались истошные вопли и нечленораздельные крики. При этом в бешенство его вгоняли главным образом индейцы с высокогорья, которых мы на эти первые дни временно поселили в большом сарае, где прежде сушились листья табака. Заксер велел соорудить из парусины простые, но вполне пригодные многоярусные кровати. Я пошел к Кински и позволил ему выплеснуть на меня все его бешенство, сохраняя ледяную невозмутимость. На третью ночь у нас оставался уже только один выход – разместить Кински в единственном отеле на горе, недалеко от развалин города инков Мачу-Пикчу. Но все восемь номеров в этой гостинице были уже заняты, а других мест, где останавливаются туристы, тогда попросту не было. В то время внизу, на конечной станции небольшой железной дороги из Куско, нигде нельзя было остановиться на ночь, и даже чудесный отель моего друга Хосе Кёхлина был построен позже. Что же было делать? Заксеру удалось так уболтать владельца отеля, что тот согласился отдать гостю собственную комнату и переселиться в какой-то чулан со швабрами. Но и в отеле Кински продолжал бушевать всю ночь напролет. Вся гостиничная обслуга в ту ночь не сомкнула глаз. Беснующийся Кински колошматил свою вьетнамскую жену, гонялся за ней и в конце концов спустил ее с лестницы.

Вальтер Заксер был исполнительным директором моих фильмов «Каспар Хаузер», «Носферату», «Войцек», «Кобра Верде» и многих других, он участвовал почти во всем, что я тогда предпринимал. Самым большим его достижением был, без сомнения, «Фицкарральдо». Подготовка к этим съемкам велась три с половиной года. Именно он начал строительство двух одинаковых кораблей, для чего потребовалось подготовить инфраструктуру, в данном случае – целую верфь среди джунглей. Он построил лагеря для сотен индейцев из массовки и для технического персонала, нашел этих индейцев-статистов, и с технической точки зрения именно он перенес пароход через гору. Он был удручен тем, что в разных интервью я говорил, будто бы на гору пароход поднял я, хотя это сделал он и его команда. В этих интервью я выражался в метафорическом смысле, что каждый взрослый человек должен догнать белого кита, ну или перетащить через гору пароход. Здесь я хочу внести ясность: с технической точки зрения пароход через гору перенес Вальтер Заксер. Но я хочу также упомянуть вот о чем: на этих съемках наступил момент, когда все могло пойти прахом. Наш бразильский инженер выразил опасение: вбитая в землю опорная свая – на испанском она называется красивым словом muerto, «мертвец» – показалась ему недостаточно прочной, чтобы поднять корабль вверх по склону. Тогда этот инженер сдался и отстранился от работы – мне кажется, он испугался собственной храбрости. В тот момент я взял всю ответственность на себя и велел вбить новый muerto очень глубоко. С технической точки зрения Заксер и здесь был исполнителем этих работ. Эта вновь вбитая свая выдержала бы вес пяти таких кораблей, как наш. Производство фильмов – необычный труд, он может разрушить дружбу. Это и произошло между мной и Вальтером.

17. Privilegium maius, Питтсбург

В двадцать один год я уже снял две короткометражки и неуклонно приближался к большому фильму. Но в то время невозможно было даже представить, чтобы полный метр доверили столь молодому человеку. В этой профессии не было никого младше тридцати пяти. Мне приходилось почти одновременно делать много дел: зарабатывать деньги для фильмов и все же иногда ходить в университет. Тут не обошлось без жульничества: благодаря стипендии у меня водились кое-какие лишние деньги, но я не обладал почти никакими основательными знаниями. На это у меня времени не было. Помню, как попросил хорошего студента, сокурсника, написать за меня работу к семинару, что он и сделал без труда, играючи. В шутку он спросил меня, что ему за это перепадет, и я ответил, тоже в шутку, что обессмерчу его имя. Его звали Хауке Строшек. В 2017 году, на одном официальном мероприятии, где через пятьдесят четыре года после учебы в Мюнхене мне вручали приз Европейской киноакадемии, ко мне неожиданно подошла его дочь. К тому времени Хауке Строшек был уже отставным профессором университета Северного Рейна и Вестфалии. Я назвал в его честь протагониста моего сценария «Признаки огня» и в 1967 году снял по нему фильм «Признаки жизни». Кроме того, я назвал в его честь и еще один фильм, «Строшек», где главную роль сыграл Бруно С., – об этой ленте я еще расскажу. Однажды, когда я был уже довольно известен, я принял участие в литературном конкурсе Баварского молодежного радио и на спор послал им сразу пять коротких текстов. Десять лучших текстов премировались, авторы должны были быть не старше двадцати пяти, и каждая работа должна была начинаться со слов: «Молодой человек стоял посреди…» От имени придуманного сообщества юных авторов я подал пять очень разных текстов, в том числе стихотворение от некоего Венцеля Строшека, снова подписавшись именем моего однокурсника.

На подставной адрес (на самом деле это был адрес моей бабушки в Гросхесселоэ) я получил четыре поздравительных телеграммы, но пятому тексту премию не дали. Тот спор я проиграл.

Впрочем, учась в университете, я очень заинтересовался некоторыми вещами и не бросал их. По истории Средних веков я написал работу о Privilegium maius. Речь идет об абсолютной подделке 1358/59 годов – вообще-то это целых пять довольно грубо сфальсифицированных документов, которые взаимно удостоверяют подлинность друг друга, а два из этих декретов будто бы были изданы еще Юлием Цезарем и Нероном[16]. В этом подложном юридическом документе речь идет о расширении власти набиравших силу Гогенцоллернов, в данном случае Рудольфа IV, и об определении территории, которая почти совпадает с современным государством Австрия. Благодаря этой подделке были созданы правовые факты, которые в конце концов привели к возникновению австрийской государственности. Что эти документы подложны, понял уже итальянский поэт эпохи Возрождения Франческо Петрарка, но с исторической точки зрения подделка оказалась весьма успешной. По сути, речь шла о феномене fake news, и в своей работе я, не зная об этом, разработал метод, который прежде нигде не применялся. Поскольку в моих фильмах меня по сей день занимает вопрос о фактах, реальности и правде, а также и о том, что я назвал экстатической правдой, я кратко это объясню. Я трактовал Privilegium как подлинный, даже когда это противоречило логике, и вбил в историческую почву опоры, чтобы рассмотреть документы со всех сторон, исходя при этом из аргументации того времени – право сильного, перемены в обществе, представление о правах, соотношение военных сил, – а в конце все эти опоры можно было извлечь, но убедительный каркас аргументации при этом сохранялся. Иными словами: фальшивка, fake news, внутренне преобразовалась в правду, потому что сама история закрепила в этом кодексе свои изменения.

Этот подход, при работе казавшийся мне само собой разумеющимся, привлек внимание. Я знал, что сейчас у меня нет никакой надежды снять фильм, поэтому согласился, когда мне предложили стипендию в США, и делать для этого мне почти ничего не пришлось. Всех удивило, что я не историк, а хочу в университет, где есть камеры и киностудия, чтобы сразу же начать практиковаться и учиться дальше. Мои первые короткометражные фильмы были, так сказать, моей единственной киношколой. Я мог бы пойти в одну из престижных высших школ, но выбрал Питтсбург: мной владело сентиментальное представление, что там меня не будут окружать разглагольствующие академики – я попаду в город, где настоящие, крепкие люди заняты делом. Питтсбург был городом сталеваров, а я чувствовал к ним симпатию, потому что сам работал на таком заводе. В это же время, в двадцать один год, я за несколько недель написал сценарий «Признаки огня» и подал его на премию Карла Майера, названную именем знаменитого автора немых фильмов – в том числе он написал сценарии «Кабинета доктора Калигари» и «Последнего человека». Несколько месяцев спустя, когда мне только что исполнилось двадцать два, я и в самом деле получил премию; ее денежная часть составляла 5 тысяч марок ФРГ, но, так как в предыдущем году награду не присуждали, в 1964-м я получил 10 тысяч марок, сразу двойную сумму. На это можно было бы сразу снять еще один короткометражный фильм. В тот раз заявки подавали все признанные, а также молодые, перспективные кинематографисты – помню, Фолькер Шлёндорф с «Молодым Тёрлессом» был одним из моих соперников. Впоследствии для киноорганизаций, которые отказывали мне, но поддерживали другие проекты, этот мой успех стал чем-то вроде отрицательной заслуги. Однако я могу указать на то, что тогда мой сценарий обошел всех конкурентов, к тому же я уже снял несколько фильмов, чем не могли похвастаться остальные. Питтсбург оказался моей ошибкой – с одной стороны, сталелитейной промышленности здесь уже почти не осталось, она стремительно сходила на нет, заводы закрылись и потихоньку ржавели; с другой, университет Дюкейн, где находилась моя киностудия, был в то время в интеллектуальном плане отчаянно убогим учреждением. Я даже не подозревал, что качество университетов может так разниться. Но этот город все же стал для меня любим и важен по другим причинам.

В начале шестидесятых еще мало летали самолетами, и я получил дополнительную стипендию, чтобы плыть пароходом. Я сел на корабль «Бремен», то самое судно, на котором за год до меня Зигфрид и Рой[17] работали официантами и развлекали пассажиров фокусами, прежде чем отправиться в Лас-Вегас. На судне я познакомился с моей первой женой, Мартье. Начиная с Ирландского моря целую неделю штормило, и столовая на восемьсот пассажиров за два дня опустела. Всех скосила морская болезнь. Лишь за одним большим и круглым столом собрались матерые путешественники, оставив свои столы, к которым их изначально прикрепили, для кучки пассажиров, которые еще держались на ногах. Мартье отправилась в путь, чтобы изучать литературу в Висконсине. Волнение на море было ей нипочем. Статуя Свободы не произвела на нас впечатления, мы сидели на палубе, занятые партией в шаффлборд[18]. Позже она закончила учебу во Фрайбурге, и мы поженились. Мартье – мать моего первого сына, Рудольфа. Его полное имя – это сочетание имен трех важнейших людей в моей жизни: Рудольф Эймос Ахмед. Рудольф – по моему деду (странно, я всегда думал, что его имя пишется Rudolph, но, внимательно посмотрев записи, обнаружил, что верное написание – Rudolf). Эймос – в честь американского кинокритика, организатора фестивалей и прокатчика Эймоса Фогеля, который был моим наставником, как и Лотте Айснер. Когда я прожил в браке года три, помню, он отвел меня в сторону и спросил, все ли хорошо в моей семейной жизни. Все было в порядке. «Тогда почему у вас нет детей?» – спросил он прямо. Да, подумал я, почему бы и нет, так что Эймос, который с большим трудом сбежал от нацистов и перебрался из Вены в Штаты, – своего рода тайный отец Рудольфа. Ахмед – в честь последнего работника моего деда, который его пережил, а начал работать у него и Эллы еще мальчишкой. Попав впервые на остров Кос в пятнадцать лет, я разыскал его и представился как внук «Родольфо». Ахмед заплакал, потом открыл все шкафы, выдвижные ящики, все окна и двери и сказал мне: «Все это теперь твое». Еще у него была внучка, ей было четырнадцать, и он предложил мне жениться на ней. Его было трудно отговорить от этой мысли, и мои осторожные возражения он стал принимать лишь постепенно – я, мол, еще слишком молод, не смог бы прокормить семью, – пока я не пообещал ему, что назову своего первого сына в честь Рудольфа и в его честь. Ахмед был из турецкого меньшинства на Косе. После распада Оттоманской империи, несмотря на этнические чистки, он остался на острове, который за это время стал греческим. Ахмед работал сторожем на раскопках Асклепиона[19] и ежедневно молча терпел там муки. Как только он раскатывал свой молитвенный коврик, дети бросали в него камнями и кричали: «Ахмед, Ахмед!» Но он творил молитвы и терпел. Он появляется в эпизоде моего фильма «Признаки жизни». У него умерли жена, дочь и даже внучка, и пару лет спустя, когда я снова посетил его при подготовке к фильму, у него оставалась только собака, Бондчук. Но в тот день Ахмед снова открыл все шкафы, ящики и окна и только произнес вместо приветствия по-гречески: «Бондчук апефане», «Бондчук умер». Его пес умер за день до нашей встречи. Мы долго сидели рядом и молча плакали.

В Питтсбурге уже через несколько дней стало ясно, что это место не для меня, а еще примерно через неделю я уже знал, что тут не останусь. Правда, в городе была киностудия, но она была оборудована для съемок теленовостей: письменный стол для диктора, вокруг три громоздкие передвижные электронные камеры. К потолку накрепко привинчены допотопные прожекторы, их не разрешали ни снять, ни передвинуть. Но сразу же уйти из университета означало, что я потеряю свой визовый статус и мне придется покинуть США. Я по умолчанию остался учиться, но отказался от жилья. При университете существовала небольшая группа молодых авторов, сформировавшаяся вокруг журнала; там я опубликовал свои первые короткие рассказы. В моих воспоминаниях все это выглядит размытым, события будто бы накладываются друг на друга. Временами я спал на полу в библиотеке, но вскоре это раскрылось, потому что как-то раз в шесть утра меня обнаружили уборщицы. Я курсировал между диванами случайных знакомых и моим первым жильем – останавливался у профессора, которому было уже лет сорок, но он все еще панически боялся своей матери, запретившей ему общаться со студентками, да, наверное, и с женщинами вообще. Я смотрел в окно на темные деревья и бурундуков, chipmunks: в них было что-то утешительное. В голосах неведомых птиц тоже было что-то утешительное, как и в игре ярких солнечных лучей, пробивающихся сквозь густую листву. В моем воображении начали складываться образы. Я наблюдал за странными сценами: мне приходилось заверять мать профессора, что вчера вечером у ее сына была в гостях особа женского пола, но в сопровождении жениха, студента. Этот жених был, правда, выдумкой, которую я без колебаний подтверждал. Профессора кормили как маленького ребенка – вернее, мать заставляла его есть Jello, желе, прозрачный дрожащий пудинг, обычно синтетического ярко-зеленого или оранжевого цвета, и тут мать обратила внимание и на меня, как на человека, которому такой пудинг пойдет на пользу. Не жалуясь, я ел это желе. Этот мотив всплывет через десятилетия в моем фильме «Мой сын, мой сын, что ты наделал» (2009), где мать главного героя, которого играет Майкл Шеннон, использует желе как оружие в тайной войне против сына. Сын играет Ореста в театральной постановке и уже не может различить сценическое представление и действительность, так что в конце концов убивает свою настоящую мать театральным мечом.

Все изменилось благодаря случайности. Мое временное пристанище находилось далеко за Питтсбургом, в холмистой местности в муниципалитете Фокс-Чейпл. Двадцать километров туда я ехал автобусом, который останавливался в Дорсивилльской долине. Оттуда шел проселочной дорогой через лиственный лес на вершину холма. На этом отрезке меня не раз обгонял автомобиль, который вела женщина. Часто все места в нем были заняты какой-то молодежью. В тот день пошел дождь, никакой защиты от него у меня не было, и вдруг машина остановилась рядом со мной, а женщина опустила стекло: она может подвезти меня, в такую погоду идти пешком не годится. На машине до того места, где я собирался выходить, было минуты две, сто двадцать секунд. Откуда я? Из Германии, «Kraut»[20]. То, что я употребил это словцо, рассмешило всех в машине. А жить я где собираюсь? Я в паре фраз обрисовал свое положение. Ах вот что, сказала женщина, вот где вы остановились, это тип известный, это weirdo, чудик. На самом деле она выразилась похлеще – whacko, a whacko-weirdo («долбень-чудик»). Затем она без колебаний произнесла, что у них мне определенно будет лучше, она поселит меня на чердаке, там есть еще место. Она жила всего в трехстах метрах от моего пристанища. И я мгновенно оказался принят в члены семьи, словно был им всегда. Мать звали Эвелин Франклин. У нее было шестеро детей, от семнадцати до двадцати семи лет, и она заявила, что как раз сейчас семье не помешал бы седьмой, поскольку старшая дочь вышла замуж и единственная из всех уехала из дому. Банда осталась в неполном составе. Отец этого семейства умер от алкоголизма, для Эвелин жизнь с ним была, наверное, многолетним мучением. Она лишь изредка и вскользь упоминала о нем и при этом называла его исключительно «мистер Франклин». Младшими были девочки-близнецы, Джинни и Джоани, следующий по возрасту – брат Билли, неплохой рок-музыкант, затем еще два брата, один из них несколько скучный и буржуазный, и потом еще один брат, двадцати пяти лет, добрый и отстающий в развитии, retarded. В детстве он выпал на ходу из машины и с тех пор немного повредился умом. Кроме того, были еще девяностолетняя бабушка и кокер-спаниель по прозвищу Бенджамин, или же Бенджамин Франклин. Меня поселили на чердаке, где стояла отслужившая свое кровать, а остальное пространство было завалено хламом. Крыша круто поднималась вверх, и только посередине, под самым коньком я мог выпрямиться в полный рост.

Я тотчас же сделался частью ежедневного сумасшествия. Эвелин ездила на своей машине в город и обратно, она служила секретаршей в страховой компании. Днем двойняшки возвращались из школы в Фокс-Чейпл и, как правило, притаскивали с собой несколько школьных подружек. А бабушка с восьми утра до самого их прихода пыталась разбудить Билли, который обычно играл рок до трех ночи в каком-нибудь кабаке. Каждые полчаса она колотила в его запертую дверь в надежде отвратить от греховной жизни, зачитывая цитаты из раскрытой Библии. При этом собака, жившая с Билли в сердечном симбиозе, терпеливо лежала перед дверью. Билли выходил из комнаты лишь во второй половине дня, с наслаждением потягиваясь и совершенно голый. Бабушка ретировалась, а Билли колотил себя в грудь и в ветхозаветных выражениях оплакивал свою грешную жизнь. Его жалобы сопровождал скулеж Бенджамина Франклина, который все еще лежал там, но, зная, чего требует от него ритуал, уже приподнимал задние лапы. Билли переходил на придуманный им собачий язык и тащил Бенджамина Франклина за задние лапы вниз по лестнице точно так же, как Кристофер Робин тащил своего медведя Винни-Пуха. На каждом пролете лестницы, покрытой дешевым ковролином, он останавливался, чтобы на собачьем языке продолжить ламентации о своих греховных похождениях. Внизу, в гостиной, двойняшки и их подруги с визгом мчались прочь от голого юноши, а он усаживался перед бабушкой, которая тоже от него сбегала. Теперь в сокрушенных иеремиадах Билли ветхозаветный глагол смешивался с кокер-спаниелевским наречием.

В этой атмосфере хаотичной креативности двойняшки запросто могли гоняться за мной с дешевым одеколоном из «Вулворта»[21], чтобы обрызгать меня с головы до ног. В этом деле они были очень изобретательны. В один прекрасный день я увидел, как они устраивают мне ловушку у двери гаража, расположенного несколько ниже дома. Тогда я, крадучись, прошел в ванную комнату наверху. Я намеревался обойти их, выпрыгнув из окна, внезапно появиться над гаражом, а потом напасть на них с тыла, вооружившись пеной для бритья. На улице шел снег, но он был рыхлым, и нападало его немного, с ладонь. Я счел, что этого будет достаточно для моего прыжка. Я приземлился на изгибе бетонной лестницы, ведущей в гараж. Моя лодыжка издала звук, похожий на хруст мокрой ветки после того, как на нее наступили, и этот звук врезался мне в память навсегда. Переломы оказались настолько сложными, что меня оперировали в больнице, а потом наложили гипс до бедра. Лишь через пять недель его сменили на гипс до колена, в котором можно было ходить.

Я полюбил Франклинов. С ними я узнал все лучшее, чем сильна душа Америки. Позже я пригласил их в Мюнхен и съездил с ними на местный праздник в Захранг. Объятия, пиво, восторги. Я сводил их на гору Гайгельштайн. Позднее нашу связь стало труднее поддерживать, потому что вся семья, включая Билли, ударилась в религиозный фундаментализм. К тому же все они так располнели, что я с трудом их узнавал. В 2014 году я исполнял роль злодея в одном голливудском боевике – режиссер Кристофер Маккуорри и Том Круз непременно хотели, чтобы я сыграл в их фильме «Джек Ричер»: съемки велись в Питтсбурге. Но я уже не нашел Франклинов, они исчезли без следа. Я съездил в Фокс-Чейпл. Почти все там изменилось, всюду стояли новые здания, было очень грустно. Правда, дом на Оук-Спринг-драйв остался почти таким же – газон, старые деревья; лишь изогнутая бетонная лестница в гараж скрылась под холмиком земли с декоративными кустами. Дома никого не было, и я постучался в двери ко многим соседям. Нашел одну пожилую пару и выяснил, что дом успел сменить много владельцев. То, что Эвелин Франклин умерла, мне уже было известно. Лишь год спустя я узнал о смерти Билли. Билли был мне как брат, о существовании которого я прежде не подозревал. Наше родство я признал мгновенно.

Девочки-двойняшки и их подружки тогда совсем посходили с ума, потому что новая группа из Англии давала концерт на стадионе «Сивик-арена». Это были The Rolling Stones[22]. Все эти группы, да и вся поп-культура до сих пор проходили мимо меня, за исключением Элвиса. Я был в Мюнхене на его первом фильме, и посреди показа сидевшие вокруг меня парни принялись совершенно спокойно и методично вырывать кресла из пола. Помню, пришлось вмешаться полиции. А теперь в Питтсбурге обе двойняшки взяли на концерт картонные плакаты с именем их любимца Брайана [Джонса]. Тогда он был фронтменом группы, но вскоре утонул в собственном бассейне. Я до сих пор с удивлением вспоминаю, как истошно визжали и ревели девушки. Когда концерт закончился, я увидел, что над множеством пластиковых кресел поднимается пар. Многие зрительницы попросту обмочились. И тут мне стало ясно, что из этой группы однажды выйдет что-то действительно великое. Гораздо позже в моем фильме «Фицкарральдо» Мик Джаггер сыграл вторую по величине роль в паре с Джейсоном Робардсом, но мы были вынуждены прервать съемки на середине в связи с болезнью Робардса. Потом все пришлось переснимать с самого начала, на этот раз с Клаусом Кински в главной роли. Мик Джаггер был таким особенным, единственным в своем роде, что мне не захотелось больше никого брать на его роль, и я попросту вымарал ее из сценария. Он и так поступил в мое распоряжение всего на три недели, потому что у него были твердые обязательства в связи с предстоящим мировым турне The Rolling Stones. В моем фильме он играл роль Уилбера, английского актера, сошедшего с ума и оказавшегося в джунглях Амазонки. Билли Франклин, питтсбургский любитель разгуливать голышом, был, по крайней мере отчасти, крестным отцом этого персонажа. А пса Бенджамина Франклина из первой версии заменила зашуганная обезьянка по кличке Макнамара.

18. NASA. Мексика

Я нашел работу у продюсера с телестанции WQED в Питтсбурге. Звали его Мэтт (от полного имени Маттиас) фон Браухич, он был родственником бывшего фельдмаршала и главнокомандующего немецкими войсками, который с 1941 года впал в немилость у Гитлера. Я умолчал о том, что у меня нет разрешения на работу. Фон Браухич работал по заказу NASA сразу над несколькими документальными фильмами о разных видах двигателей для ракет будущего. Я никогда этому не учился, у меня не было никаких рекомендаций, но фон Браухич, казалось, с самого начала был убежден в моих способностях. Этот прагматичный оптимизм я и сегодня очень ценю в США. Мой фильм предполагалось посвятить плазменным двигателям, которые разрабатывали главным образом в Кливленде, штат Огайо. Упрощая, можно сказать, что в качестве двигателя там используется сверхгорячая плазма, которая сразу же расплавила бы любую оболочку из твердых материалов, поэтому проводились эксперименты по созданию нематериальных оболочек из сверхсильных магнитных полей. В Кливленде находился самый мощный на тот момент магнит на Земле. Совсем рядом располагался исследовательский ядерный реактор. Смутно припоминаю коридоры с открытыми дверями в комнаты, где работали математики. Однажды я наблюдал за группой молодых мужчин – они просто размышляли. В конце концов один из них встал и нарисовал мелом точку на темно-зеленой доске, а потом прочертил к ней стрелку, указывающую на точку. Затем снова воцарилось молчание. Я сдружился с научным руководителем института, на которого работали сотни человек. Ему было всего двадцать шесть. Кроме того, я купил себе проржавелый «Фольксваген», который бабуля окрестила «дуршлаген». Мое имя ей тоже никак не давалось. Она называла меня то «Винер», то «Урбан» или «Орфан»[23]. Девочки-двойняшки с любовью звали меня «Орфан-Сирота». Из Питтсбурга я не раз ездил в Кливленд на своем громыхающем «дуршлагене». До сих пор отчетливо помню одно необычное происшествие. В зале стояла вакуумная камера, сделанная из чрезвычайно твердой стали, настолько большая, что в ней могли проводить эксперименты сразу несколько техников. Вакуум был настолько мощный, что, попади туда человек, он бы просто испарился. Камера закрывалась с помощью мощной стальной двери, очень медленно подъезжавшей к ней по рельсам на электроприводе. Внутри располагались объекты для опытов. Дверь беззвучно закрылась, потом прозвучал отвратительно звенящий сигнал тревоги, означающий, что опыт можно начинать. И тут из камеры вдруг раздались крики и бешеный стук по стальным стенам. Там забыли техника, а он и не заметил, что камеру уже закрыли. Вдобавок он понятия не имел, что снаружи стук слышно очень хорошо. Прошло несколько минут, прежде чем дверь снова – чрезвычайно медленно – отъехала в сторону. Человек внутри камеры побелел от ужаса, он был в тяжелом шоке. Никто не знал, что делать в таких случаях. И тогда очень молодой человек, высокий, сильный и спокойный, единственный черный среди собравшихся там примерно двадцати исследователей, шагнул вперед и крепко обнял спасенного за шею, просто обнял – и все. Он подержал его в объятиях некоторое время, и тут застывший от шока человек расхохотался и все присутствующие тоже стали гоготать. Но в результате этого происшествия зал немедленно закрыли, началось расследование, которое, в свою очередь, привело к тому, что несколько дней спустя была проведена тщательная проверка безопасности. На этом для меня закончились и проект, и мое пребывание в США.

Этот эпизод с моим участием в работе над фильмом позже стал обрастать все более невероятными слухами. Я будто бы снимал фильмы для NASA, или, больше того, работал исследователем NASA, или даже отказался от карьеры ученого и космонавта в пользу кино. Все эти выдумки звучат очень здорово и нисколько меня не смущают. Мне это не мешает, потому что я знаю, кто я такой. Или, лучше сказать, иногда память формирует себя сама, обретает независимость, принимает новые обличья, словно бы окутывая мягкой пеленой того, кто шагает вперед во сне. В моем фильме про интернет 2017 года «О интернет! Грезы цифрового мира» я задаю разным исследователям свой основной вопрос, который называю «вопросом фон Клаузевица». Военный теоретик Карл фон Клаузевиц в книге «О войне» изрек знаменитую фразу: иногда война мечтает сама о себе. В подражание этой прославленной цитате я задавал вопрос: не мечтает ли сам о себе и интернет? С тех пор некоторые знатоки фон Клаузевица заявили, что тот никогда такого не писал и такого афоризма нет даже в его письмах. И вот теперь я спрашиваю себя: то ли я чего-то не понял при чтении, то ли придумал эту мнимую цитату очень давно, постоянно убеждал себя в том, что это было сказано Клаузевицем, и в конце концов в это поверил.

Примерно дней через десять после происшествия с вакуумной камерой меня вызвали в иммиграционную службу. Я должен был немедленно явиться туда со своим загранпаспортом. Я понимал, что это значит. Поскольку я нарушил визовые правила, меня бы выслали из США, но не куда-нибудь через ближайшую границу, нет, меня отправили бы в Германию. Я купил себе в Питтсбурге испанский словарь и просто уехал. Расставаться с Франклинами было больно, но мы знали, что когда-нибудь да увидимся. Почти не останавливаясь, я добрался до Техаса и пересек границу около Ларедо. На ничейной территории на мосту через Рио-Гранде в моем «Фольксвагене» с воем заскрежетало в коробке передач – так, словно США не хотели отпускать меня, а Мексика еще не была готова принять. На ремонт я толкал машину на юг, в Мексику. Оттуда я через два дня поехал дальше и отдался на волю случая. Сначала я сделал остановку в Гуанахуато, потому что мог работать там на charreadas, мексиканском бое быков, но закончилось все уже через две недели из-за одного непредвиденного происшествия. В США на родео быка и наездника выпускают из тесного загончика, в Мексике же трое charros ловят быка с помощью лассо и валят на землю. Потом грудь ему обвязывают веревкой, и как только он оказывается крепко связан, его отпускают. Он сразу вскакивает на ноги и взлетает в воздух, и за две секунды, которые ощущаются, как будто ты находишься в переворачивающемся на большой скорости автомобиле, человек с моими умениями летит на землю. Каждый раз мне приходилось очень больно, но публика любила недотепу из «Алемании». Мой последний бык, вернее, мой последний молодой бычок – а я отваживался садиться только на молодых бычков – тоже вскочил было на ноги, но потом произошло нечто неожиданное. Он вдруг остановился и повернул ко мне голову. К восторгу зрителей я пришпорил его и закричал: «Atrévete, vaca!» – «Смелее, корова!» На этот раз бык отреагировал уже не спокойно, а коварно. Он прямиком помчался к каменному ограждению арены и протащил меня вдоль него, при этом моя больная нога оказалась аккурат между быком и каменной стеной. Правда, из предосторожности я привязал в качестве шины к голени и лодыжке пару деревянных школьных линеек, но на этом веселью пришел конец.

Чтобы продержаться на плаву, мне нужен был другой источник доходов. Для некоторых богатых rancheros, зажиточных мексиканских крестьян, связанных с charreadas, я возил через американскую границу стереоустановки, а также промышлял и телевизорами, потому что при провозе через мексиканскую таможню они облагались высоким налогом. Мне удавалось это делать, на перегоне через границу из Рейносы в Мак-Аллен была одна лазейка. Рано утром поденные рабочие ехали в техасский Мак-Аллен, а вечером возвращались домой в Мексику. На границе на многополосной дороге для них было три отдельных полосы, их машины узнавали по специальным наклейкам уже издалека. Такие наклейки мексиканцы получали после тщательных бюрократических проверок у властей США. Обходными путями я раздобыл себе мексиканские номера и такую наклейку. Моя колымага имела для этой цели самый подходящий вид. Рано утром пограничники США просто махали мне, чтобы я проезжал вместе с несколькими тысячами других машин по специальным полосам. Сегодня это и представить невозможно, но тогда, в 1965 году, почти не было наркоторговли и войн между бандами. Те, кто хотел попасть в США нелегально, просто переплывали Рио-Гранде и выходили на другом берегу – их называли mojado, мокрые. Для меня было важно лишь преодолеть небольшое расстояние до пограничного техасского города Мак-Аллена, не привлекая внимания к заштампованной визе в паспорте. На обратном пути мексиканцы пропускали безо всякого паспортного контроля. В редких случаях я привозил в Мексику кольты – это было скорее парадное оружие, рукоятки у них были красиво декорированы перламутром, что имело огромное значение. Богатые ранчерос хвастали ими – стволы должны были быть как можно длиннее, настоящий мачо не мог носить на бедре коротышку. Недавно я натолкнулся на письмо брату Луки, в котором описываю револьвер с таким длинным дулом, что рукоятку приходилось совать под мышку, а дуло, достававшее мне точно до пояса, приматывать к груди клейкой лентой так плотно, что я едва мог вздохнуть. Я спрятал его на себе, потому что так мне казалось безопаснее. Оружие в машине могли найти, а вот просто ощупывать гринго мексиканский таможенник никогда бы не стал, разве что того поймали бы при попытке бегства. Но эти промыслы вскоре закончились. Один ранчеро захотел себе кольт из стерлингового серебра, да еще и серебряную пулю к нему. Такого в Мак-Аллене не нашлось, пришлось заказывать дорогую игрушку специально. К тому же я был вынужден вложить в это собственные средства. Я продал все, что у меня было, и решил рискнуть. Но только вот ранчеро отказался купить у меня привезенный для него серебряный кольт, потому что к нему не было серебряной пули. Само оружие было в полной боеготовности, но патронов из серебра просто не существовало, во время ускорения в стволе они бы деформировались и дуло могло бы лопнуть. Прошло целых три недели, прежде чем этот человек, уже из одной лишь жалости, купил у меня чертов кольт. Так что я на своей шкуре изведал все то, что бедные мексиканские пастухи и батраки чувствуют каждый день.

Я перебрался в Сан-Мигель-де-Альенде, очаровательный колониальный городок, который теперь и не узнать. Как раз в это время там появился передовой отряд художников, и созданная ими атмосфера затем долгими десятилетиями притягивала толпы американцев, столь же невменяемых, сколь и богатых, надеявшихся раскрыть там свое творческое начало. Сейчас я бы уже не рад был там оказаться. Но, живя в Сан-Мигеле, я узнал о мумиях из Гуанахуато, которые в то время еще стояли длинными рядами, прислоненные к стене. Мой фильм «Носферату», снятый двенадцать лет спустя, начинается с длинной секвенции с этими мумиями, которые раззявили рты, будто кричат от ужаса. Когда я вернулся туда снимать кино, мумии уже были выставлены в стеклянных шкафах, как это принято в музеях. Только по ночам, тайно, нам разрешалось доставать их из заточения и снова прислонять к стене. Я никогда не забуду, какими легкими они были – как бумага, потому что из этих тел ушли все жидкости. Для меня начало «Носферату» нисколько не символично, ну разве что самую малость. Я познакомился с мумиями, и они крепко застряли в моем воображении.

Все это время мой проект «Признаки жизни» продвигался вперед. Моя мать в Мюнхене неустанно подавала за меня заявки в организации, оказывающие поддержку кино, и при этом рассылала копии моих первых фильмов для просмотра. Я понимал, что скоро придется снова ехать домой. А потом я еще и заболел на юге Мексики, на границе с Гватемалой. Позже выяснилось, что я подхватил гепатит, но тогда я этого еще не знал. Мне не дали визу в Гватемалу, но мной овладела безумная идея, что я должен помочь организовать независимое государство майя в департаменте Эль-Петен. До меня дошли слухи о таких попытках. Я еще помню асфальтированную дорогу в джунглях, где то и дело попадались перееханные кем-то змеи, прозрачные ручьи и большие камни, на которых женщины стирали белье. Границей была река Сучьяте, через которую вел мост Талисман. Мне хотелось хотя бы ненадолго попасть в Гватемалу. Я нашел подходящее место метрах в двухстах от пограничного перехода вверх по реке. Положив найденный мной старый резиновый мяч в сетку-авоську, чтобы было легче держаться на воде, я осторожно поплыл со своими вещами на голове. Но вдруг почувствовал, что что-то идет не так. И тут же прекратил движение, а потом вдруг заметил, что точно напротив меня на другом берегу нерешительно топчутся два очень молодых солдата с ружьями. Они вышли из джунглей и смущенно ухмылялись. Я осторожно помахал им рукой в знак приветствия и очень медленно поплыл обратно.

Вообще-то в глубине души я был рад, что из моего плана перейти границу ничего не вышло. К тому же мне стало ясно, что у меня какие-то проблемы со здоровьем. Чувствовал я себя паршиво, у меня подскочила температура. Почти без остановок я снова добрался до Техаса, на этот раз даже без фальшивых номеров и наклейки на лобовом стекле. Тогда еще не было электронной обработки данных, и я надеялся, что смогу со своей визой снова въехать в страну как студент по обмену. Что я делал в Мексике? Я заявил, что это был короткий визит по учебе, и меня в самом деле пропустили. С этого момента все происходило как в лихорадочном сне. Я ехал и ехал день и ночь, в короткие паузы клал мокрую от пота голову на соседнее сиденье и засыпал на пару часов. Помню одну деревню в индейской резервации, в округе Чероки в Северной Каролине. Там я заправился и съел гамбургер, который подала мне индейская женщина. На ней было платье, похожее на те, что носят на масленичных шествиях на юге Германии. Не хочу ли я взглянуть на танцующих кур, вот там, сразу через дорогу? У меня перед глазами уже танцевало все: моя тарелка, припаркованная машина, даже чаевые на стойке. Разумеется, я хотел увидеть куриные пляски, прежде чем ехать дальше на север на своем «дуршлагене». Годы спустя я вернулся в это место, и танцующие куры в моем фильме «Строшек» (1976) – наверное, самое безумное из всего, что я поместил на экран. Когда я сегодня смотрю финальную сцену этого фильма, то вижу этих кур словно сквозь гнетущую пелену, сквозь горячку, которая охватила меня в моем отчаянном путешествии. Я кое-как доехал до Питтсбурга, и Франклины тут же отвезли меня в больницу. Через две недели пребывания там клан Франклинов снова забрал меня, полного сил, и уже день или два спустя я улетел в Германию.

19. Pura vida

Я смирился с тем, что со своей правой ногой уже не могу прыгать. Это глупое, необдуманное несчастье я навлек на себя сам, выскочив из окна. Но, как сказал мне в Мексике, на арене, один человек, большой мастер бросать лассо, это часть жизни, pura vida. Его звали Эвклид. Он просто пожал мне руку, когда меня в первый раз сбросил бычок: изо рта у меня пошла кровь, потому что я едва не откусил себе язык, ударившись оземь. Рукопожатие у него было как стальные тиски. Он имел в виду не какую-то там «чистоту» жизни, как в старину у святых, а простую, грубую, неистовую, мощную жизнь, жизнь как подлинность. В моем фильме «Кобра Верде» (1987) я позже назвал в его честь юного инвалида двенадцати лет, управляющего гостиницей, – это единственный персонаж в картине, который не боится бандита по кличке Зеленая Кобра, роль которого сыграл Кински. У этого мальчика дефект речи, и он, запинаясь, но с гордостью, выговаривает свое имя: Эвклид Алвес да Силва Пернамбукано Вандерлей.

Поскольку толчковая нога у меня левая, я все-таки мог продолжить играть в футбол в Германии. Брат Тиль привел меня в спортивный клуб «Мюнхен Шварц-Гельб»[24], и там я играл либо вратарем, либо форвардом. Членами клуба были таксисты, подмастерья пекарей, служащие, и я любил их всех. Черно-желтые не играли ни в одной официальной лиге, но для пятой мы, похоже, сгодились бы. Мой брат как вратарь был талантливее, чем я. На него в четырнадцать лет обратил внимание скаут «Мюнхена 1860» – тогда этот клуб был главным в Мюнхене, еще до эпохи «Баварии», однако наша мать отговорила его от карьеры профессионального спортсмена. «Черно-желтых» основал кондитер Зепп Мосмайр. Я никогда не встречал человека столь же добродушного и участливого. Зепп всегда излучал теплоту, обожал оперу и к тому же был прирожденным лидером. Ради него мы все были готовы расшибиться в лепешку. Но и его жизнь очень омрачал один страшный случай. В детстве в Южном Тироле он и его товарищи играли на железнодорожной насыпи и забрались на электрическую опору, и один из них схватился за высоковольтный провод. Мальчишку так и трясло на этом проводе целых несколько минут, и в конце концов от него повалил густой дым. Зепп описывал звук, с которым совершенно обуглившееся тело стукнулось о землю – как будто мешок с угольными брикетами ударился о рельсы. Жена Зеппа, «Мозиха», умерла от рака после долгих страданий, а потом эта же судьба постигла и его самого. Я встретился с ним незадолго до его смерти, и когда он ушел, у меня в сердце навсегда осталась дыра.

Я сменил ворота на игру в поле. На кинофестивале в Каннах (мне кажется, это было в 1973 году, когда там показывали «Агирре» (в секции «Двухнедельник режиссеров» – в главную программу фильм не взяли) на стадионе проводили матч «Актеры против режиссеров», и я был вратарем. Большинство режиссеров были совсем неспортивными, некоторые – жирными и едва могли бегать, зато актеры по большей части держали форму. На самом деле мы были безнадежно слабее, но я справлялся со всеми ударами по моим воротам. Тогда актеры изменили тактику. Они позволяли режиссерам спокойно заходить на их половину, а сами били по мячу, посылая его далеко, к моим одиноким воротам, где внезапно возникали передо мной вдвоем или втроем. Среди них был Максимилиан Шелл, игравший прежде в любительской сборной Швейцарии. Я увидел, как он несется за длинным пасом и уже выходит один на один. Далеко за штрафной я первым достал мяч и за долю секунды отправил его подальше от Шелла, но он врезался в меня на полном ходу. Он мог бы увернуться, но даже в такой любительской встрече, как эта, он пошел в стык, так как был очень честолюбив. У меня замелькало перед глазами. Локоть у меня вывернулся, и теперь он сгибался вперед, а не назад. Потом я еще целый год заново разрабатывал руку. Но благодаря этому столкновению мы с Шеллом стали друзьями, а в его фильме «Пешеход», номинированном на «Оскар», я даже ненадолго появляюсь в роли без слов.

С тех пор я играл в атаке, несмотря на то что почти все игроки «черно-желтых» были быстрее или техничнее меня. Однако я быстрее понимал перемещения на площадке и всегда рвался в атаку. Впереди я нередко стягивал на себя нескольких соперников, и благодаря этому освобождались зоны для наших игроков. Я умел просчитывать ситуации, и игроки такого рода меня особенно впечатляли, например итальянец Франко Барези, игравший в восьмидесятые, – этот защитник умел прочесть коллективные замыслы всей атаки противника. На мой взгляд, никто так глубоко не понимал игру, как он. Нападающий Томас Мюллер из мюнхенской «Баварии» тоже очень умен. Он снова и снова, как призрак, выходит один на один с вратарем противника, он видит оптимальный путь к воротам, как никто другой, и никто не может сказать, откуда он выскочил. Из того же теста был сделан и мой дед, он умел читать ландшафты. Зепп Мосмайр играл в защите, и его мечта однажды забить гол все никак не сбывалась. Во время его прощальной игры был назначен одиннадцатиметровый. Вся команда насела на сопротивляющегося Зеппа, чтобы пробил именно он. Зепп Мосмайр забил. Мы увели его с поля в слезах, а судья надолго прервал игру.

На футболе я получил несколько травм, типичных для этого спорта, например разрыв связок. А однажды, когда я еще был вратарем, во время игры с баварской мясной гильдией сплошь накачанные подмастерья мясников действовали против нас грубой силой, словно мы были скотом на убой. Один из их нападающих со всей силы двинул мне под подбородок. Мяч был у меня в ногах, и я плашмя рухнул на газон. Когда я очнулся, то не хотел уходить и пытался объяснить судье, что удаление несправедливо, потому что сфолил не я, а мой противник. Но судья несколько раз прокричал что-то, чего я не мог услышать из-за шума в голове. В конце концов он потянул меня за футболку и показал, что на ней много крови – насколько я мог сообразить, моей. На подбородок мне наложили четырнадцать швов, но в то время у меня не было медицинской страховки, а я хотел сократить расходы, так что меня зашивали без анестезии. Похожим образом у меня вырвали зуб, без обычных инъекций для обезболивания. Это определенно не стоит трактовать как мазохизм. Это было вполне в рамках моего понимания мира и того, как я проживал свою жизнь.

В Вюстенроте мы детьми вели сражения, бросаясь очищенными от скорлупы каштанами. Я взобрался на крышу сарая, чтобы занять защищенную позицию, с которой к тому же можно было увидеть, кто где прячется. Я сидел верхом на коньке крыши, и кто-то позвал меня по имени. Я повернул голову в ту сторону, откуда раздался голос, и в этот момент каштан попал мне прямо в глаз. В глазах у меня зарябило, и я помню, как заскользил по крутому склону крыши на животе. Мне казалось, что я сползал вниз целый месяц. И я упал вверх тормашками на какие-то сельхозмашины, стоявшие далеко внизу. До сих пор вижу железные рычаги и лемеха плугов. При падении больше всего пострадала рука – обе кости, локтевая и лучевая, были сломаны. Врач в Вюстенроте собрал мой перелом неправильно. Через неделю мучительных болей мне сняли гипс в больнице и вправили все еще раз.

Но хуже всего мне пришлось после моего первого падения на горных лыжах в 1979 году вблизи курорта Аворья под Монбланом. Туда меня пригласили с фильмом на фестиваль, и я взял напрокат лыжное снаряжение. Меня интересовал головокружительно крутой спуск, на котором лыжники пытались побить рекорд скорости при спуске, – это было натуральное ребячество. В то время рекорд составлял уже 220 километров в час. Для достижения таких скоростей гонщики надевали вытянутые аэродинамические шлемы, достававшие до самого копчика, а к икрам прикручивали что-то вроде автоспойлеров. Когда моя группа уехала дальше, я остался и стал изучать склон. В конце концов я съехал примерно с двух третей его высоты. Ощущение было опьяняющее. Небольшой подъем, на котором ты взлетал вверх, помогал в конце погасить скорость. Вечером я рассказал, что было, но меня подняли на смех, потому что я считал, что достиг скорости 140 километров в час. Через два дня мы снова оказались поблизости от крутого спуска, и я сказал, что докажу это прямо сейчас. К сожалению, с моей стороны это было сплошное бахвальство. На этот раз я стартовал еще на несколько метров выше. При такой скорости малейшие неровности бьют по лыжам, как по амортизаторам гоночного автомобиля, и порой у тебя нет сцепления со склоном целых двадцать или тридцать метров, пусть ты и летишь над снегом на высоте всего с ладонь. Две вещи я все еще помню: я пронесся на лыжах мимо моего брата Луки и израильского продюсера Арнона Милчена – оба они высокого роста – на уровне глаз и в этот момент понял, что это слишком высоко. Опускаюсь на крутой склон и вижу, словно в замедленной съемке: одна из лыж улетает, как копье. Луки и по сей день не в состоянии описать, что он видел. Но очевидно, что мой лыжный ботинок сразу же завяз в снегу и я рухнул головой вперед. Должно быть, меня сильно подбросило вверх, я остановился только метров сто спустя. Самой первой опасностью был риск захлебнуться собственной рвотой. Снова придя в себя, я увидел кровь и рвоту на снегу и услышал, как кто-то тихо вздыхает. Потом понял, что это вздыхал я сам. Я повредил два шейных позвонка, и ключица оторвалась от грудины. Снег был свежим и мягким, но все равно снес мне часть кожи с лица, а еще был поврежден один глаз. Я рассказываю об этом несчастном случае, которого стыжусь, потому что я тоже в какой-то мере продукт своих ошибок и неверных решений.

Но в той же мере мне и везло. В Швейцарии, во время съемок фильма Урса Одерматта «Купленное счастье», я играл злодея. Было это, наверное, году в 1987-м. В одной сцене этот мерзкий урод, которого я играл, удирает с хутора в долину на открытом джипе. При этом мне надо было проехать по очень узкому мосту через ущелье с бурным ручьем. Я ехал довольно быстро, но Одерматт, режиссер, счел, что выглядит это совсем не впечатляюще, и спросил, не могу ли я проехать гораздо быстрее. Я ускорился настолько, что при следующем дубле машину занесло на песке крутого спуска лесной дороги. Потеряв управление, джип пробил металлические перила моста, но каким-то чудом одна из железных балок пропорола капот и крепко держала машину. Наколотый на нее автомобиль лишь наклонился боком вниз, как будто хотел скинуть из кузова мусор – то есть меня. Как я смог удержаться за руль, для меня и по сей день загадка. Однако при столкновении я ударился боком о рулевое колесо, и у меня случилась почечная колика. Вальтер Заксер, руководивший производством фильма, страшно перепугавшись, отвез меня к ближайшему сельскому врачу. Полароидные снимки места происшествия, сохранившиеся у меня, выглядят нереальными, необъяснимыми: на них изображено странное, огромное насекомое, прорвавшее железную паутину. В глубине под ним блестят огромные скалы, гладко отполированные бурным ручьем.

Случилось у меня и экзистенциальное везение в последние дни подготовки к «Агирре». Нас очень поджимали сроки, и мы перевели все производство фильма на высокогорье у Куско, чтобы точно к новому 1972 году начать съемки в долине реки Урубамба и в Мачу-Пикчу. Доставить на место костюмы, шлемы и железные панцири для конкистадоров в фильме удалось только после больших задержек и трудностей. Мне пришлось много раз летать из Лимы в Куско и обратно. При этом летал я местной авиалинией «Ланса», потому что она была намного дешевле всех остальных. При нехватке денег для производства фильма это было вполне естественным решением. Но «Ланса» имела дурную славу из-за авиакатастроф. Один из ее четырех самолетов разбился, другой больше походил на груду металлолома и был разобран на запчасти. В конце концов остался один-единственный самолет, потому что третий из четырех при посадке врезался в горный склон неподалеку, а все люди на борту погибли. Вскоре выяснились странные факты об этом рейсе: у самолета была вместимость 96 человек, считая команду и пассажиров, а на месте катастрофы в Куско обнаружили 106 тел. Очевидно, служащие авиалинии потихоньку продали десять дополнительных стоячих мест в проходе. Потом оказалось, что капитан как-то умел управлять самолетом, но действующей лицензии у него не было. А кроме того, как мне помнится, выяснилось также, что механики, обслуживавшие самолеты на земле, прежде ремонтировали только мопеды. Таким образом, оставалась всего одна, последняя машина, которая в одиночку совершала внутренние рейсы по стране: Лима – Куско и обратно, а потом Лима – Пукальпа – Икитос и обратно, а это маршрут над джунглями. Правда, у авиалинии навсегда отозвали лицензию, но через несколько месяцев она чудесным образом снова вдруг оказалась в деле – со своим последним самолетом. Мартье, моя жена, была на съемках «Агирре», помогала во всем и сопровождала некоторых актеров из Лимы в Куско. У нее были забронированы билеты на рейс за два дня до Рождества, она улетела последним самолетом перед приближавшейся катастрофой. Теперь уже непросто восстановить чехарду тех дней по шагам. В аэропорту толпилось много путешественников, и всем хотелось вовремя попасть домой к семьям на праздники. Я сам сумел достать билет на следующий день после того, как улетела Мартье, на раннее утро 23 декабря. Поехал в аэропорт, но самолет не прибыл к выходу на посадку. Только несколько часов спустя стало известно, что он все еще на техобслуживании, нужно потерпеть, скоро все наладится. Так это и тянулось весь день. Тем временем прибыли пассажиры на второй рейс, которые должны были лететь по маршруту через джунгли, и стали осаждать справочное бюро. К вечеру заявили, что сегодня самолет вылететь не сможет, мы должны снова явиться завтра рано утром, в канун Рождества. В шесть утра я вернулся. Толпа пассажиров стала еще больше, потому что здесь были все вчерашние пассажиры и вдобавок те, кто летел 24-го. Но самолет все еще был в ремонте. Мне удалось в суматохе сунуть служащему авиакомпании за стойкой двадцатидолларовую купюру, и меня вместе с небольшой группой моих людей внесли в список на этот рейс. Но его все никак не было. Я помню, что в этот момент меня посетило какое-то зловещее предчувствие. Потом самолет все же подъехал, был уже почти полдень, но затем, к моему разочарованию, объявили, что уже очень поздно, так что можно совершить только один рейс – в джунгли. Рейс в нагорье, в Куско, к сожалению, отменяется. Я как сейчас слышу ликующие возгласы пассажиров, которые улетали в Пукальпу и Икитос.

Через тридцать минут самолет пропал с радаров. Его искали много дней. В конце концов это переросло в одну из крупнейших поисковых операций, когда-либо проводившихся в Латинской Америке. В ней приняла участие даже американская астронавтка, которая в это время находилась в Перу. Предполагали, что самолет упал по ту сторону Анд на поросших джунглями склонах, но там были лишь облака, бури и дожди. Через десять дней поиски остановили как безнадежные. На двенадцатый день после крушения неожиданно объявилась семнадцатилетняя девушка, единственная выжившая в катастрофе, Юлиана Кёпке. Она вместе с матерью добиралась к отцу в джунгли. После войны тот пешком пришел в Италию через Альпы, чтобы найти корабль в Южную Америку, где собирался открыть экологическую станцию. Он был биологом, а про экологию тогда еще никто не слыхал. В Италии он корабля не нашел и поэтому пешком добрался до Испании, откуда зайцем попал в Бразилию, спрятавшись в грузе соли. Затем на своих двоих и на каноэ пересек почти весь континент, после чего в конце концов и в самом деле организовал в джунглях Перу исследовательскую станцию, на которой выросла Юлиана. В Рождество 1971 года Юлиана отправилась в дорогу в мини-юбке и легких туфлях – накануне вечером она праздновала в столице окончание учебы в старших классах. Самолет развалился на части на высоте пять тысяч метров во время сильнейшей грозы. Юлиана оказалась за бортом вместе с рядом из трех кресел, когда вокруг бушевала непогода. Потом она скажет, что это не она покинула самолет, а самолет ее покинул. На несколько недель она стала мировой сенсацией, а затем полностью исчезла из вида; к ней в больницу в Пукальпу пробирались под видом священников или уборщиц переодетые журналисты, это было для нее очень тяжело, ведь она только что потеряла мать. История ее невероятного спасения и странствия по джунглям глубоко запала мне в душу, потому что я сам очень тесно соприкоснулся с ее несчастьем. Лишь двадцать шесть лет спустя я отправился искать ее, а затем снял с ней фильм прямо на месте падения – «Крылья надежды» (1998). Ее история – невероятное свидетельство молодой женщины, обладавшей такими силами, которых я никогда не встречал у мужчин. В начале 1972 года, в первые дни работы над «Агирре», мы снимали около трех порогов реки Уальяга, следовавших один за другим, и, сами того не зная, находились всего в нескольких параллельных притоках Амазонки от того пути, которым пробиралась через джунгли полуживая Юлиана.

В джунглях не осталось никакой прогалины на месте падения самолета, который рассыпался дождем обломков над площадью в пятнадцать квадратных километров. Поэтому с воздуха не было видно поломанных деревьев или останков самолета. Юлиану спасли трое лесорубов. По ее рассказу восстановили путь, пройденный ею пешком за одиннадцать дней, и нашли место крушения. Первые группы поисковиков нашли разбитые чемоданы, рождественские гирлянды и подарки, висящие на деревьях, а рядом, как чудовищная, сюрреалистическая добавка к декорации, висели человеческие внутренности.

В 1998 году я отправил две экспедиции в джунгли в районе реки Пачитеа, но они вернулись с пустыми руками. Затем я разыскал одного из трех лесорубов, которые спасли Юлиану. Он еще хорошо помнил эти края и в одиночку отправился на поиски места крушения. Следуя вдоль небольшой речки Шебонья, он наступил на мелководье на ската-хвостокола, который насквозь пробил шипом на хвосте сапог, усиленный у каблука несколькими слоями резины. Эти скаты настолько ядовиты, что они опаснее большинства змей. Этот человек пролежал два дня почти при смерти на песчаной отмели, и тут мимо проплыло каноэ. Гребцы не хотели брать его с собой, потому что у него не было при себе денег, чтобы им заплатить. Наконец он отдал им в уплату свой дробовик, и они посадили его в лодку. Так он был спасен. Я нашел гребцов этого каноэ и выкупил у них дробовик. В фильме Юлиана передает ему этот дробовик как своему ангелу-спасителю, с которым встретилась снова спустя много лет.

Именно он затем руководил четвертой, последней экспедицией, искавшей для съемок фильма место крушения в джунглях. Обломки самолета было невозможно оттуда вывезти, собирали только тела и части тел. В эту экспедицию я отправился со своим младшим сыном Саймоном, которому тогда было восемь лет. Перед нами шли пятеро macheteros и прорубались через джунгли. У нас было хорошее снаряжение, и все же мой сын, с которым у меня тогда установилась тесная связь, заболел, однако мы еще пять дней продолжали идти дальше. Из них два дня его нес на спине один из мачетерос. Именно Саймон нашел первые фрагменты самолета – панель управления из кабины пилота, она хранится у меня и по сей день.

Позже мой ассистент Херб Голдер вместе с несколькими лесорубами спустился на канате с вертолета. Они срубили несколько деревьев, чтобы вертолет мог совершить посадку. Это место стало нашим лагерем на время съемок. Мой друг Херб Голдер был моим ассистентом в нескольких картинах. В фильме «Непобедимый» он очень правдоподобно сыграл раввина. Я перепробовал несколько десятков актеров, но единственным, кто убедительно и умно сумел сыграть эту сцену, оказался Херб. Позже мы вместе написали сценарий к одной истории, которую он расследовал годами, – «Мой сын, мой сын, что ты наделал» (2009). Херб – профессор древнегреческого и латыни в Бостонском университете, и у меня нет больше никого, с кем бы я мог в таких деталях поспорить об античности. Херб – не кабинетный ученый. Внешне он выглядит как ствол дерева, у него черный пояс по многим боевым искусствам. Когда он говорит, то болтающиеся по площадке статисты вдруг начинают прислушиваться. Я снял этот фильм в 2008 году с Майклом Шенноном, самым одаренным актером своего поколения. Сегодня он звезда. До фильма «Мой сын, мой сын…» у него были только маленькие роли, а я доверил ему главную. В производстве принял участие Дэвид Линч, но на самом деле с нами работал его продюсер Эрик Бассет. Линч в то время уже почти не интересовался фильмом и полностью ушел в свои трансцендентальные медитации.

20. Танец на канате

Многое в моей жизни кажется мне словно бы танцем на высоко натянутом канате, при этом я не замечаю, что справа и слева от меня зияет пропасть. Я не случайно дружен с Филиппом Пети, который прославился в 1974 году, когда натянул стальной канат между двумя башнями-близнецами Всемирного торгового центра незадолго до его открытия и потом танцевал на этом канате на головокружительной высоте. Он искал меня еще в 1969 году и нашел, когда в Нью-Йорке на кинофестивале показывали фильм «Признаки жизни». К тому моменту он уже давно планировал свою акцию на башнях-близнецах. Незадолго до нашей встречи он успел тайно провернуть дерзкий трюк над самым глубоким ущельем Европы, в Савойе. Ночью он натянул канат над пропастью, а с рассветом вышел на него, и лишь по случайности его заметил крестьянин, перегонявший коров на пастбище по мосту. Крестьянин бросил своих коров, бегом вернулся в деревню и разбудил полицейского. Пока они вдвоем добирались до места, там уже ничего и никого не осталось. Филипп исчез. Его помощники быстро убрали канат, и лишь глубоко забитые в землю железные колья напоминали, где он был закреплен. Вообще, история с башнями-близнецами растянулась на годы. За несколько лет до этого он с поддельными документами затесался в бригаду сварщиков, а потом для виду даже основал строительную фирму, которая открыла офис в одном из еще не достроенных небоскребов. Там он создал склад и постепенно заполнял его всяким оборудованием, включая стальной канат. Наконец, с одной из плоских крыш он пустил стрелу на крышу другой башни-близнеца, а к стреле была прикреплена тонкая леска. Помощники поймали леску и закрепили на ней тонкую стальную проволоку, с помощью которой затем был растянут тонкий кабель покрепче. И вот уже на нем и перетащили на другую башню стальной канат, весивший многие тонны, а там Филипп тайно приварил за опалубкой тяжелый крюк, чтобы закрепить канат.

В шесть утра он вышел на канат. Ему никто не мешал, никто его не видел, пока один таксист далеко внизу не обратил на него внимание. Образовалась пробка, которая стала расти к северу квартал за кварталом. Полицейские штурмовали обе крыши, но снять Филиппа с каната не могли. В конце концов он прилег на этот стальной канат, чтобы передохнуть, потому что полицейский вертолет поднял вокруг него настоящий вихрь – и вот это уже было очень опасно.

Уже позже, глубокой ночью в Париже, Филипп поднял крышку канализационного люка и ввел меня в свое царство бесконечных подземных туннелей и камер. В одной особенно большой камере были аккуратно сложены тысячи человеческих костей, в другой – черепа из давних времен чумы. А однажды ночью мы отправились в путь с канатом длиной в шестьдесят метров и крюком: Филипп хотел обследовать со мной крышу готической церкви Сент-Эсташ в квартале Ле-Аль. Но нас неожиданно догнал знакомый певец и актер, он был пьян и шел домой, и мы решили никуда не ходить. Когда я в 1993 году открывал «Виеннале», Филипп по моему приглашению танцевал на канате, натянутом между зенитной башней люфтваффе и башней кинотеатра «Аполлон».

Работая над фильмами, я не видел пропастей рядом с моим путем, но все же притягивал к себе несчастья, словно надо мной тяготело проклятие. Когда уже все было готово для съемок моего первого игрового фильма «Признаки жизни» – заключены договоры, доставлены на место костюмы, – вдруг начался военный переворот. Железнодорожное сообщение оказалось прервано, прекратились вылеты, никто толком не знал, что происходит. Я ни до кого не мог дозвониться и поэтому поехал на машине из Мюнхена в Афины, почти не останавливаясь. Граница была еще открыта. Министерство, выдававшее разрешения на съемки, было закрыто, в его коридорах спали солдаты. Через нашего греческого директора картины я узнал, что все разрешения аннулированы, и к тому же было понятно, что военные заинтересованы в чем угодно, только не в производстве заграничных фильмов. Прождав несколько дней, я рискнул начать съемки. Но мне категорически запретили огораживать гавань острова Кос и обстреливать променад фейерверками. И тем не менее я все это сделал. Солдаты были повсюду, но меня не арестовали.

Но трудности только начинались. Петер Брогле, игравший в фильме главную роль, прежде чем стать актером, был канатоходцем в цирке. Он предложил устроить в крепости танец на канате, и хотя это не было предусмотрено в сценарии, я счел идею интересной, потому что это показало бы шаткое равновесие главного героя. Канатоходец всегда крепит свой канат самостоятельно. И вот во время съемок этой сцены из стены на высоте не больше двух метров выпал камень, Брогле упал и сломал пяточную кость. Это самая важная и уязвимая точка в человеческой стопе, именно на нее приходится основная нагрузка при ходьбе. За две недели до окончания съемок нам пришлось их прервать. Мой главный актер провел шесть месяцев в больнице и на реабилитации, и лишь потом мы смогли возобновить работу. Однако и после лечения Брогле мог передвигаться только с помощью сложного аппарата, прикрепленного к бедру, так что мы могли снимать его лишь выше пояса. А у нас еще не была отснята сцена с ветряными мельницами на Крите. У Томаса Мауха появилась очень простая и блестящая идея. Он с руки снял ноги статиста, который идет в сапогах по каменистой местности, а чтобы подхватить движение, уже стоял на изготовку Брогле. Камера поднимается, на долю секунды из кадра исчезают ноги, затем она ловит туловище и лицо протагониста и следует за ним до края возвышенности, за которым ждут мириады ветряных мельниц.

Неудачи досаждали нам и во время работы над другими фильмами. В самом начале нашего путешествия в Сахару, прежде чем нас перевезли в Африку, оператор Йорг Шмидт-Райтвайн повредил палец руки, прихлопнув его капотом, – кость раздробилась на мелкие кусочки, которые удалось правильно собрать только на стальную проволоку. Потом мы попали в тюрьму в Камеруне, хотя по сей день так и не ясно, за что. Наконец, по пути оттуда мы оказались во Внутренней Африке и собирались продолжить снимать в горах Рувензори на границе Конго с Угандой, но в Центральноафриканской Республике мы с моим оператором так сильно заболели, что не могли двигаться дальше. В Банги нам пришлось прервать нашу работу над текущим фильмом и вместо этого собирать материал для двух следующих. Во время съемок «И карлики начинали с малого» фортуна была более благосклонна, нам сплошь везло. Речь в фильме идет о восстании обитателей исправительной колонии, которые вдребезги разносят все вокруг, устроив оргию разрушения. Исполнители там такого маленького роста, что и обычный мотоцикл, и стандартная семейная кровать выглядят на их фоне как монстры. Один из лилипутов в фильме попал под машину без водителя, но тотчас же встал и продолжил с восторгом швырять в нее тарелки. Другой актер однажды загорелся во время съемок эпизода, где лилипуты, опьяненные разрушением, обливают бензином растения в горшках и поджигают их. Я бросился на горящего лилипута и погасил собой пламя, а у него остался только небольшой волдырь от ожога на ухе. Потом в прессе раздули одну совершенно незначительную деталь с этих съемок, и она зажила своей жизнью. Этот эпизод все время всплывает даже в самых коротких моих жизнеописаниях: я прыгнул в кактусы. Верно, все так и было. Ужасный вид горящего человека заставил меня дать актерам обещание: «Если все вы закончите эти съемки живыми и здоровыми, то я прыгну в поле кактусов, а вы сможете все это заснять на ваши восьмимиллиметровые камеры и фотоаппараты». Поле это простиралось прямо за главным зданием. Спрыгнуть туда оказалось легче, чем выбраться, потому что кактусы были высокими, росли густо и колючки у них были пренеприятно длинными. Некоторые так и перезимовали в моих коленных сухожилиях…

Похожее обещание я позже дал моему другу Эрролу Моррису: в 1978 году, когда вышел на экраны его первый фильм «Врата небес», я съел свой ботинок на глазах у публики в кинотеатре Беркли в Калифорнии. Никто, кроме меня, не принимал Эррола всерьез, потому что он ничего не доводил до конца. При большом музыкальном таланте он однажды неожиданно задвинул виолончель в угол; у него была почти готова диссертация в университете, но он ее так и не защитил[25]; собрал тысячи страниц материалов о серийных убийцах, но книгу о них так и не написал. Эррол решил делать свой первый фильм и стал жаловаться мне, как трудно добыть на него деньги. Тогда я сказал ему, что этот проект можно начинать просто с коробкой пленки, остальное подтянется. «Если это жизненно важный проект, деньги непременно сами побегут за тобой, как уличный пес с поджатым хвостом, – ободрял я его. – И уж на этот раз доведи проект до конца! Когда фильм покажут в кино, я съем свои ботинки, в которых буду в тот день». И этот анекдот тоже попал в наикратчайшие мои биографии, хотя гораздо важнее то, что фильм очень удался. Роджер Эберт, американский критик номер один, включил его в список «Десять лучших фильмов всех времен» – кстати, и «Агирре» там тоже есть.

Мы с Эрролом то дружили, то ссорились. Изучая серийных убийц и собирая данные, он месяцами торчал в богом забытой дыре Плейнфилд в штате Висконсин. Там орудовал самый известный из американских маньяков, Эд Гин. Его история легла в основу фильма Хичкока «Психо». Гин не только убивал, потрошил своих жертв, как дичь, и снимал с них кожу, чтобы сделать себе абажуры и кресла, но и по ночам тайно выкапывал на кладбище только что похороненных людей. Эррол обратил внимание, что раскопанные могилы образуют круг, в центре которого находится могила матери Гина. Выкопал ли Эд Гин в конце концов и свою мать? Мы долго гадали на этот счет. Но ответ можно было найти, только если бы Эррол сам тайно заглянул в ее могилу. Если останки матери все еще там, значит, Эд Гин ее не трогал, а если нет – выходит, что выкопал. Я предложил Эрролу помощь. Через несколько месяцев я с небольшой командой собирался ехать на машине из Нью-Йорка на Аляску на съемки, а на полпути к канадской границе мог встретиться с Эрролом в условленный день. Я приехал в Плейнфилд, достал кирки и лопаты, но Эрролу не хватило мужества. Он так и не объявился. Однако напрасное ожидание в Плейнфилде принесло плоды, которые пригодились мне в будущем. У нашей машины возникли проблемы со сцеплением, но в самом Плейнфилде не было автосервиса. Всего в нескольких милях оттуда находилось кладбище автомобилей, где механик разбирал их на части. И это место, и его владелец привели меня в восторг. Я вернулся туда чуть больше года спустя и уговорил механика стать главным персонажем в моем фильме «Строшек». Кладбище автомобилей и мрачный пейзаж вокруг придают фильму атмосферу несбыточной american dream. Эррол никогда не собирался снимать в Висконсине, но поначалу был очень зол на меня, якобы я украл у него его ландшафт, такой вот я вор без добычи. Но поскольку этот фильм Эрролу очень понравился, в конце концов он смирился. Мы редко видимся, но по-своему очень ценим друг друга.

Впрочем, самые жестокие удары выпали на мою долю во время работы над «Фицкарральдо». На съемках трудных фильмов у меня всегда с собой Библия в переводе Мартина Лютера 1545 года, в факсимильном издании. Я нахожу утешение в книге Иова и в Псалмах. Кроме того, у меня всегда под рукой книги Тита Ливия о Второй Пунической войне (218–201 до н. э.)[26]. Эта война началась с прорыва Ганнибала из Северной Африки и беспримерного по смелости перехода через Альпы на боевых слонах. После сокрушительных поражений у Тразименского озера и в битве при Каннах Рим оказался на краю пропасти. Квинт Фабий Максим получил командование войсками в практически безвыходной ситуации и спас Рим – а тем самым и знакомый всем нам Запад, который в противном случае стал бы финикийским, а не римским. Но спасение заключалось в том, что он постоянно отступал, не выходя на последнюю, решительную битву, которая могла бы стать концом Рима. Фабий Максим сделал ставку на постепенное, неумолимое изнурение противника. За это ему дали обидную кличку Кунктатор, «медлительный», или даже «медлительный трус», а история и по сей день не до конца признала его заслуги. Но Фабий Максим точно знал, что делал, хотя и навлек на себя презрение военных. Только Ганнибал понимал, что Фабий станет его погибелью. Когда был уничтожен большой контингент прибывших на подмогу войск под руководством его брата Гасдрубала, Ганнибал сказал: «Я знаю судьбу Карфагена». Фабий Максим для меня самый главный из моих героев, даже главнее Зигеля Ганса, а после Зигеля Ганса сразу идет Ганнибал.

Подготовка к «Фицкарральдо» в целом растянулась больше чем на три года. Изначально фильм собиралась делать компания 20th Century Fox. Джек Николсон был под большим впечатлением от моих фильмов и хотел сыграть у меня главную роль, но вскоре стало ясно, что он и 20th Century Fox собираются снимать фильм в ботаническом саду Сан-Диего, с миниатюрным пластиковым кораблем. Компьютерных эффектов в начале восьмидесятых практически не существовало. К тому же Джек Николсон брался только за те проекты, во время которых он мог лично присутствовать на баскетбольных матчах лос-анджелесской команды «Лейкерс». Он взял меня с собой на игру «Лейкерс» на своем личном самолете в Денвер и пытался убедить, что решение с ботаническим садом все же самое простое. Позже я поинтересовался, сколько вообще кандидатов на главную роль было у студии. Одним из них оказался Уоррен Оутс, который определенно был бы интересен в роли Фицкарральдо – даже при том, что это был бы кастинг против типажа. У него было «пролетарское» лицо, лицо человека, видавшего виды, а звездой он стал после фильмов «Дикая банда» и «Принесите мне голову Альфредо Гарсиа». По сценарию нам надо было строить суда и разбивать большие лагеря в девственных лесах. Продюсеры 20th Century Fox на большом собрании с присутствием всех сторон и юристов очень благожелательно разговаривали со мной, меня называли по имени, пока не было озвучено предложение из соображений безопасности снимать фильм в «хороших» джунглях, то есть в ботаническом саду. Я вежливо спросил в ответ, а какие же джунгли тогда плохие, и с этого момента их интонации стали ледяными: ко мне обращались лишь «мистер Херцог», и я уже знал, что останусь в одиночестве.

Позже меня не раз спрашивали, почему я не стал сразу же снимать фильм в джунглях у перуанского города Икитос, с его отелями и авиасообщением, то есть в джунглях, попасть в которые было проще. Но вокруг Икитоса на целых три тысячи километров ландшафт настолько плоский, что разница в высоте с Атлантическим океаном составляет чуть больше ста метров. А нам нужно было найти место с двумя параллельными притоками Амазонки, где реки разделены лишь узким гористым перешейком. Такого нигде не было. Реки там, правда, текли параллельно, но на расстоянии двадцати пяти километров, а посредине были горы, и они были слишком высоки. В конце концов мы нашли излучину реки Сенепа, которая приближается к реке Мараньон. Между ними была гряда холмов высотой не больше ста метров. Мы планировали перетащить корабль, который еще предстояло построить, оттуда в реку Мараньон. Несколько дальше по течению реки Рио-Сантьяго и Мараньон сливаются в одну и пробивают горную цепь. При этом русло сужается в ущелье и образует печально известные пороги у Понго-де-Мансериче, которые могут быть очень опасны в половодье. Тогда я вел дневник, который опубликовал десятилетия спустя под названием «Завоевание бесполезного». Вот выдержка из него:

Сарамериса, 9.7.79

Попугай у меня под ногами поедал свечку, держа ее в одной лапе. В этот момент в лавочку, дощатую будку, крытую рифленым железом, где мы заказали что-то перекусить, забрела курица с цыплятами – она напала на почти голого попугая, вырвала у него из задницы последние перья и несколько раз клюнула в израненную лысину. Затем она дочиста обтерла клюв об пол. Мы все обеспокоены подъемом воды и общаемся друг с другом почти как роботы. Никто из солдат на военном посту в Теньенте-Пингло не знал, каков уровень воды в реке. Нам только сказали, что несколько дней назад бесследно пропала лодка с одиннадцатью мужчинами; впрочем, они выпили слишком много aguardiente, водки из сахарного тростника, и отправились в Понго уже когда начало темнеть.

После долгих размышлений мы сочли, что все может получиться, потому что на Мараньоне вода стояла очень низко: только в прошлую ночь уровень опустился на добрых два метра, и наши лодки сели утром на мель, так что мы едва смогли стащить их на воду. А вот дела на Рио-Сантьяго обстояли не так хорошо. Должно быть, в верховьях на севере прошли страшные ливни, и вода в этой реке при слиянии с Мараньоном стояла ужасно высоко. Перед первыми порогами, которые, словно разрозненные прелюдии, предваряют Понго-де-Мансериче, навстречу нам задул резкий холодный ветер из прохода между скалами, и здесь еще можно было повернуть обратно. Вместе с холодным дуновением из ущелья до нас донесся отдаленный грохот, и никто не понимал, почему мы продолжаем идти дальше, но мы шли дальше, потому что шли. Вдруг перед нами встала взбесившаяся стена воды, в которую мы врезались пулей. Удар был такой силы, что лодка завертелась в воздухе, винт взвыл в пустоте, через какое-то мгновение мы ребром ударились об воду, и я увидел, что перед нами, как наваждение, поднимается горой вторая стена воды; она ударила в нас с еще большей силой, снова подняв лодку в воздух и закрутив ее, но уже в противоположном направлении. Перед тем как выйти на быстрину, я укрепил якорную цепь, чтобы она не упала за борт и не попала в винт, а бензобак был приварен намертво, но вдруг в воздух взмыл аккумулятор, здоровый, как на грузовиках. В какой-то момент он оказался прямо у меня перед лицом, держась на туго натянутых кабелях, и я ударился об него головой. Сначала мне показалось, что мой нос сломан у переносицы, изо рта пошла кровь. Я прижал аккумулятор к палубе, чтобы он совсем не улетел прочь. Затем на несколько мгновений вокруг нас и над нами были только волны, но мне запомнился в основном их рев. Потом помню, что мы вышли из ущелья кормой вперед. На отвесных лесистых склонах по обе стороны реки орали обезьяны.

На нижнем конце Понго, в Борхе, люди не поверили своим глазам, потому что при уровне воды выше шестнадцати футов еще никто не преодолевал пороги живым, а у нас было все восемнадцать[27]. Люди из деревни на этой опасной переправе молча обступили нас. Один посмотрел на мое отекшее лицо и сказал: «su madre»[28]. А затем дал мне хлебнуть своей aguardiente.

Мы заключили договор с деревней неподалеку, Ваваим. Но в этой местности существовали политические разногласия между двумя лагерями индейцев-агуаруна, и одна из группировок, километрах в тридцати выше по реке, воспользовалась нашим присутствием, чтобы укрепить свое влияние. К тому же рядом был еще и нефтепровод через Анды к Тихому океану, и внезапно на нем резко усилили присутствие военных. Никто не понимал, что это значит, но мы оказались в центре пограничной войны между Перу и Эквадором, граница которого проходила не так далеко к северу от нашего лагеря по горному хребту Кордильера-дель-Кондор. В этой ситуации я отозвал из лагеря всю команду и оставил только медпункт, чтобы лечить местных. Во время беспорядков лагерь был захвачен индейцами агуаруна, которые подожгли его. Они пригласили к себе еще и журналистов. Я был в Икитосе и слушал по хрипящей радиосвязи едва понятные сообщения, поступавшие из лагеря. Всю коммуникацию следующих часов я записал на магнитофон, чтобы спокойно разобраться, что происходит. Но и без этого было ясно, что съемки на какое-то время придется остановить.

Ко всему прочему сначала в перуанской, а затем и в международной прессе зазвучали обвинения, будто бы я во время съемок разорил здешние посевные поля и велел бросить местных индейцев в тюрьму. Меня обвиняли в том, что я якобы нарушал права человека, и в прочей чепухе. В Германии мне даже устроили публичный трибунал, и все это мрачной тенью ложилось на фильм. Фолькер Шлёндорф был тогда единственным, кто всецело меня поддержал. Помню, как на пресс-конференцию во время Гамбургских дней кино я принес для жадных до сенсаций журналистов неопровержимые документы, подтверждающие мою позицию, и тут вперед вышел Шлёндорф. Лицо у него было багрово-красным, я думал, у него случился удар. Но он так заревел на журналистов, что я до сих пор удивляюсь, как в таком не слишком крупном человеке может прятаться настолько громовой голос. Из всех режиссеров Нового немецкого кино, с которыми меня связывают дружественные чувства, только с ним мы близки по-настоящему. Позже Amnesty International подтвердила, что в Санта-Мария-де-Ньева – маленьком городке среди джунглей – несколько индейцев агуаруна и в самом деле на некоторое время были арестованы полицией, однако это произошло задолго до начала съемок и было связано отнюдь не с нами, а с тем, что на них донесли торговцы и владельцы баров из-за неуплаты долгов. Но об этом в прессе не говорилось ни слова; такая история не возбуждает, она не sexy. Агуаруна изображали как народ, почти не тронутый цивилизацией, живущий в согласии с природой, при этом индейцы носили солнечные очки Ray Ban и футболки с Джоном Траволтой из «Лихорадки субботнего вечера». У них были скоростные моторные лодки, они пользовались радио и обращались к услугам собственных консультантов по прессе. Мне просто пришлось все это выдержать и начать строить новый лагерь на расстоянии две тысячи километров от прежнего. Там, между реками Урубамба и Камисеа, я и нашел подходящую цепь холмов, отделявшую реки друг от друга примерно лишь на километр.

На меня обрушились все катастрофы, какие только можно придумать, не только киношные, но и настоящие. Правда, всего лишь «кинокатастрофой» было то, что исполнитель главной роли, Джейсон Робардс, на середине съемок «Фицкарральдо» настолько тяжело заболел, что нам пришлось отправить его самолетом в Штаты. Врачи не разрешили ему вернуться в джунгли. Нам пришлось заново снимать уже почти готовый фильм, на этот раз с Кински, и мой брат Луки с трудом поддерживал жизнь в разваливающемся кинопроизводстве. Он собрал всех финансистов и страховщиков в Мюнхене и изложил им ситуацию безо всяких прикрас. Он также разработал план, благодаря которому производство фильма было спасено. Меня спросили, найду ли я силы, чтобы начать снимать еще раз. Я сказал, что конец этого фильма означал бы конец всех моих мечтаний, а я не хочу жить без мечты.

Все наши несчастья были очень осязаемыми, очень конкретными. У нас было две авиакатастрофы: один раз разбилась одномоторная «Сессна» с запасом продовольствия, в другой раз – такой же самолет со множеством индейцев-статистов на борту. Во время взлета этого последнего вихрем подняло ветку и затянуло в горизонтальное хвостовое оперение самолета, отчего он сделал практически полную мертвую петлю. Все, кто был на борту, получили повреждения, один пассажир оказался наполовину парализован. Это происшествие до сих пор тяготит мою душу. Позже мы открыли для пострадавшего магазин в его деревне, чтобы он мог зарабатывать себе на жизнь. Одного нашего лесоруба укусила змея, «шушупе»[29], самая ядовитая из всех. Он знал, что через шестьдесят секунд могут остановиться дыхание и сердце, а поскольку до лагеря с врачом и нужной сывороткой было двадцать минут хода, он поднял с земли цепную пилу, завел ее и отпилил себе ступню. Он выжил. На трех наших местных рабочих, рыбачивших выше по течению Сенепы, однажды среди ночи, в полной темноте, напали индейцы амауака. Это полукочевое племя находилось в десяти дневных переходах выше по реке в горах. Амауака отчаянно сопротивлялись любому контакту с цивилизацией, но, поскольку тогда случился самый сухой сезон за всю предыдущую историю человечества, они спускались вниз по пересыхающей реке, вероятно, в поисках черепашьих яиц. Они обстреляли наших людей стрелами почти в два метра длиной, одному мужчине пронзили горло бамбуковым наконечником, острым как бритва и длиной около тридцати сантиметров. Лежавшая рядом с ним молодая женщина проснулась от хрипов и подумала, что на ее мужа напал ягуар, схватив за горло. Она выхватила из костра еще горячий сук, и это внезапное движение к огню поначалу спасло ее. А потом в нее одновременно вонзились три стрелы, нацеленные, скорее всего, ей в горло. Одна попала в живот и вышла на внутренней стороне таза, еще две в край бедренной кости и рядом. У третьего рабочего был дробовик, и он наугад выстрелил в темноту. Нападавшие бросились бежать. На следующий день тот, кто остался цел, привел тяжелораненых в наш лагерь, и мы решились оперировать их прямо на месте, потому что они непременно умерли бы, если бы их попытались отвезти куда-то дальше. Наш врач и местный очень хорошо обученный помощник врача проводили операцию на кухонном столе, а я ассистировал им, освещая мощным ручным фонарем вскрытую брюшную полость женщины. В другой руке у меня был баллончик с репеллентом, которым я отгонял целые тучи москитов, слетевшихся на запах крови. Оба пострадавших выжили. Когда раненый мужчина только поступил в лагерь, наконечник стрелы торчал у него поперек шеи, а выйдя из нее, он вонзился еще и в плечо; после выздоровления этот человек мог говорить только шепотом. Лес Бланк снимал его после операции. В фильме «Бремя мечты» этот мужчина на некоторое время появляется в кадре.

Всего два дня спустя мы снимали, как корабль, лишенный управления, швыряет через пороги Понго-де-Майнике. Это была точная копия первого корабля. Судно билось о скалы по обе стороны ущелья, причем один удар был таким сильным, что я увидел, как из камеры вылетел объектив. Я попытался удержать оператора Томаса Мауха, но мы полетели вслед за объективом, и он, все еще держа в руках довольно тяжелую камеру, рухнул на палубу. Камера своим весом рассекла ему ладонь между двумя пальцами до самого запястья. Его тоже зашивал наш очень способный индейский помощник врача. Он чрезвычайно ловко вправлял вывихи и накладывал швы, а однажды вправил Мауху плечо. После того как пришлось много часов оперировать наших людей, раненных стрелами, обезболивающие средства закончились. Их невозможно было быстро привезти, поэтому Мауху пришлось терпеть сильную боль. Я крепко держал его, обхватив руками, но от этого было мало толку. В конце концов я позвал на помощь одну из наших девушек, Кармен, которая зажала его лицо между грудей и ласково утешала его. Она делала это с любовью, уверенно и бесподобно. Это может показаться странным для киноиндустрии, но даже патер-доминиканец из миссии в Тимпии, в пятидесяти километрах вниз по реке, посоветовал держать в лагере проституток, потому что у нас было много мужчин – лесорубов и гребцов, и они могли начать гоняться за местными девушками, что очень помешало бы съемкам.

У нас вечно что-то случалось. На наш съемочный период пришелся самый обильный сезон дождей за последние пятьдесят шесть лет, и это повредило нашей работе, в особенности пополнению запасов. Особенно рисковал Вальтер Заксер, занимавшийся транспортировкой грузов на маленьких самолетах, которые приземлялись в раскисшую грязь крохотной взлетной полосы. Надо понимать, что до крупных населенных пунктов вроде Пукальпы или Икитоса, большого города, были сотни километров. Каждый гвоздь, кусок мыла, все горючее и почти все продукты питания прибывали с «большой земли». Реки вздулись до невиданной высоты и тащили вырванные кусты и сучья, а также целые острова гигантских деревьев. Моторки не могли плыть, а гидросамолеты – сесть на воду. А затем уровень воды так резко упал, что нам не удалось спустить с холма корабль в Урубамбу. Там уровень воды достигал в среднем восьми метров, но теперь вдруг осталось всего пятьдесят сантиметров. Мы смогли возобновить съемки лишь шесть месяцев спустя. К тому же в моей собственной жизни возникла путаница и наступило глубокое одиночество: после того как мы неделями не могли ни на сантиметр сдвинуть корабль вверх на гору, почти все участники проекта внутренне от него отказались. Мне никогда не мешало одиночество, но было трудно оставаться одному среди множества людей вокруг, которые отреклись от меня, сомневаясь в моей вменяемости. В числе тех немногих, кого невозможно сбить с толку, был Луки. Записи в моем дневнике, сделанные в джунглях все более мелким, почти нечитаемым почерком, прекратились тогда почти на целый год, год испытаний. Но я всегда был готов встретиться лицом к лицу со всем, что бы ни приготовили мне работа и жизнь.

21. Менгиры и загадка исчезающей клетки

У сценария фильма «Фицкарральдо» двойной источник вдохновения, хотя один человек, работавший на строительстве лагеря в джунглях, и по сей день сочиняет россказни, будто бы это именно он долгими ночами передавал мне все детали жизни каучукового барона. Однако все подробности в фильме придуманы мной. Тот же самый наш сотрудник утверждает, что принадлежал к некой группе борцов за освобождение Перу, которая поддерживала контакты с Че Геварой в Боливии. В случае победы все хотят быть ее отцами[30]… Одним из ключевых впечатлений, использованных в фильме, стал для меня случай, произошедший за восемь лет до этого, во время поисков изрезанного ветрами побережья – для съемок места действия сна в фильме «Каждый за себя, а Бог против всех» (1974). Мне приглянулись Лофотенские острова и северное побережье Норвегии, но это было далековато, и я начал ездить вдоль побережья Бретани. Вечером, уже после наступления темноты, я остановился на парковке в Карнаке[31] и в свете фар увидел нечто удивительное. Словно войско, взявшееся неизвестно откуда, длинными рядами выступали неолитические камни. Они поднимались на холм и спускались с него тысячами. Я долго на ощупь шел вдоль менгиров, а потом заснул в своей машине. Похожее чувство удивления я ощутил на Крите, когда увидел ветряные мельницы. Утром я снова прошел между параллельными рядами мощных тесаных камней. Там, в Карнаке, выстроены около четырех тысяч мегалитов, самые тяжелые из них весят много больше сотни тонн. В киоске, где полагалось купить билет, я обзавелся брошюрой, в которой глупейшим образом утверждалось, что люди много тысяч лет назад не в состоянии были передвинуть эти менгиры, их могли установить только пришельцы из далекой галактики. Меня это утверждение разозлило, и я решил: не уеду отсюда, пока не пойму, каким образом я мог бы притащить такой камень и затем поставить его вертикально, как если бы я был одним из этих доисторических людей.

В тот же день я уже сообразил, как бы стал действовать, причем исключительно с помощью технологий древности: лопаты, канаты, каменные топоры, животный жир для смазки, огонь. Для простоты я представил себе задачу следующим образом. Предположим, гигантский, уже обтесанный около многочисленных здешних скал камень лежит прямо на побережье, расположенном совсем неподалеку, и мне нужно переместить его на плоской местности, опять же предположим, ради простоты, на километр, чтобы потом водрузить там вертикально. С помощью тысячи дисциплинированных работников я мог бы управиться с этим за год. Основной работой стало бы строительство прочного пандуса длиной в километр, у которого практически не должно быть подъема, иначе даже при половине процента уклона пандус в конце будет иметь пятиметровую высоту. На этом конце я бы велел насыпать холм с большим углублением в форме кратера, сужающегося книзу. Перед началом транспортировки под гигантским камнем нужно вырыть параллельные рвы и с их помощью подложить под него закаленные в огне круглые дубовые бревна. Если убрать потом всю землю вокруг, то камень окажется на катках. Теперь совсем нетрудно передвигать его, как на колесах. В конце пандуса менгир упадет в кратер искусственного холма, и потом придется только раскидать лопатами холм, оставив совсем немного земли, чтобы камень встал прямо.

Сложнее было бы с местностью, имеющей подъем, как здесь, в Карнаке. Но и тут сработал бы принцип прочного пандуса и кратера, только пришлось бы потратить несравненно больше усилий, чтобы поднять менгир на возвышение. Для этого я бы использовал вороты: на прочно закрепленный ствол, как на веретено, наматывается канат, который передает подъемную силу на значительную дистанцию от большой крестовины ворота размером в несколько метров. Если соединить вместе много таких воротов, можно затащить вверх по склону объект весом как минимум в сотню тонн. Этот принцип можно увидеть в действии в «Фицкарральдо». Индейцы мачигенга группами вращают вороты за длинные рукоятки, а на опорную сваю, вбитую в землю, наматывается канат.

Много лет спустя, в 1999 году, когда я ставил «Волшебную флейту» в Катании, я поручил Маурицио Бало, чудесному театральному художнику, работавшему со мной на многих операх, создать задник с египетскими рабами, поднимающими обелиск. Раз уж либретто «Волшебной флейты» помещает место действия в условный Египет эпохи фараонов, мне хотелось указать на это визуально. Обелиск в моей декорации поднимали с помощью катков и воротов. Всего несколько лет назад я случайно натолкнулся на множество гравюр, на которых была изображена установка обелиска на большой площади перед Собором Святого Петра в Риме в 1586 году. Я был как громом поражен. Там тоже использовались пандус и много-много воротов, с той лишь разницей, что вращали их лошади, ходившие по кругу, а также, для того чтобы объединить большое количество усилий, использовались канаты на направляющих роликах и тали. Я был так восхищен этим открытием, что в конце концов мне разрешили посмотреть в библиотеке Ватикана все акты того времени о возведении обелиска. В своем восторге я заговорил отвечающего за это архиепископа до головокружения. В этих актах есть точнейший перечень использованных инструментов, списки лошадей и поденщиков, записаны несчастные случаи и болезни и самое прекрасное – предложения техников и архитекторов того времени о том, как установить обелиск. Выиграло решение с использованием воротов, и этот египетский обелиск стоит на площади и по сей день. Развлекая слушателей, я иногда утверждаю, что эту идею тогдашние строители украли у меня, словно перевожу стрелку времени в обратную сторону. На съемках «Фицкарральдо» основные усилия пришлись не на долю индейцев-рабочих или лошадей, а на наш экскаватор, который срыл уклон горы с 60 до 40 градусов.

Моя гипотеза о том, что уже в древнее время для установки менгиров сооружались насыпные холмы с кратером внутри, кажется, подтверждается мегалитом в Локмариаке, тоже в Бретани. Этот менгир по размеру далеко опережает все прочие, это крупнейший экземпляр такого рода. Когда он стоял вертикально, высота его должна была превышать двадцать метров, а весом он был не менее трехсот тридцати тонн. Установили его предположительно в шестом или в пятом тысячелетии до нашей эры. Сегодня он лежит на земле, расколотый на четыре части, но, по моему мнению, совершенно исключено, что он разбился о землю. Самая крупная и тяжелая часть направлена в одну сторону, а три более тонкие лежат на некотором отдалении, образуя точную линию, и под другим углом, нежели первая часть. Объяснения, почему это так, туманны и противоречивы. Я предполагаю, что во время доисторической аварии произошло следующее: при опрокидывании менгира в кратер насыпного холма его верхняя часть отломилась под общей тяжестью камня, предположительно при ударе о край кратера. Если небольшая кошка спрыгнет с четвертого этажа, с ней ничего не случится, а слона в зоопарке можно удерживать с помощью бетонного рва глубиной в метр, потому что кость в его ноге, чрезвычайно толстая благодаря массе животного, тотчас сломалась бы, упади он с такой высоты. Итак, верхняя часть менгира разбилась, предположительно, на склоне холма на три части, которые лежат одна за другой в одном направлении. Я думаю, что еще в древности люди срыли холм вокруг большей части камня, потому что обломок все равно был больше любого известного сейчас мегалита. Можно предположить, что его гигантская нижняя часть простояла еще тысячелетия и только позднее повалилась из-за эрозии почвы, но упала в другом направлении. Это объяснило бы расположение частей менгира на земле и то, что они находятся на расстоянии друг от друга. Были гипотезы, что камень упал в результате землетрясения, но в Бретани такое явление трудно себе представить, к тому же этому нет исторических подтверждений. Запись в судовом журнале одного корабля от 1659 года говорит о том, что менгир использовали для ориентации с моря, а мощная нижняя часть вполне могла в то время еще стоять. Я с интересом слежу за исследованиями в этой области и в любое время готов пересмотреть свою гипотезу.

Историю, которая легла в основу «Фицкарральдо», принес мне Джо Кёхлин. Он пришел ко мне в гости в Мюнхене и настаивал на том, чтобы я вернулся в Перу, потому что все ждут и надеются, что после «Агирре» я сниму новый фильм в джунглях. У него для меня есть, говорил он, очень волнующий сюжет, история каучукового барона Карлоса Фермина Фицкарральда, который в конце XIX века стал самым богатым предпринимателем в этом краю. Этот Фицкарральд распоряжался тремя тысячами лесорубов, а еще целой небольшой армией надсмотрщиков. Фицкарральд погиб, едва дожив до тридцати пяти лет, его судно потерпело крушение. Мне показалось, что это не очень хороший материал для фильма, это была всего лишь история закоренелого эксплуататора, и мы с Джо просто поговорили некоторое время. Уходя, Джо закрыл за собой дверь, но потом еще раз сунул голову в комнату и сказал, что забыл об одной детали. Этот самый Фицкарральд однажды перенес по сухопутному помосту свое паровое судно из одной реки в другую. Для этого инженеры разобрали в джунглях судно весом примерно в тридцать тонн на множество деталей, перенесли их к параллельно протекающей реке и снова там пересобрали. Я попросил Джо вернуться в комнату. У меня в голове разом сложилось все: лихорадочные мечты в джунглях, перенос через гору парохода весом минимум в триста тонн, который затаскивают наверх индейцы с помощью воротов, как в каменном веке, голос Карузо, великая опера в девственном лесу. Вскоре после этого я вышел из самолета на плавящийся от жары аэродром в Икитосе – по небу кружат стервятники, в жидкой грязи прямо рядом с посадочной полосой разлеглись свиньи – одна из них гнила на бетонном покрытии, ее задавило самолетом, – и в этот момент я внутренне содрогнулся. Боже милостивый, нет, только не еще один такой фильм! Но этот проект, как и все прочие, завладел мной с чудовищной силой. Выбора у меня не было. Я говорю об этом, потому что нередко утверждают, что я одержимый. Но это неверно. Также неверно, что я добыл достаточно средств, чтобы начать работу над фильмом. На самом деле я рискнул всеми деньгами, которые были у меня лично, чтобы запустить проект. Мы стали строить лагерь в джунглях и речной пароход, но немного времени спустя я уже так издержался, что жил в перестроенном курятнике, где едва не касался головой потолка из папье-маше. Ночью по мне сновали крысы. В конце концов мне стало нечего есть. У меня были с собой очень хороший шампунь и самое лучшее мыло, потому что в джунглях очень поднимает самооценку, когда моешься в реке, а потом от тебя хорошо пахнет. Я обменял шампунь и мыло на индейском рынке в Икитосе на три кило риса, которым питался в следующие три недели. Просто я всегда понимал, что мне необходимо, и развивал в себе чувство долга по отношению к этой необходимости, чтобы идти за мечтой.

В школе я никогда не доверял учебникам. Если взять историю открытий в физике, то голова идет кругом: люди в течение тысячелетий все время заново пытались объяснить устройство космоса. Во времена Аристотеля, две тысячи лет назад, с помощью эксперимента доказывалось, что воздух не имеет веса. Для этого Аристотель взвешивал пустой свиной мочевой пузырь, а затем взвешивал его снова, на этот раз до отказа наполнив воздухом. Результат был один и тот же. Только когда был открыт закон Архимеда, мир предстал в совершенно ином свете. Для меня то же самое относится ко многим областям. Наука о питании непрерывно диктует нам все новые и новые предписания, причем новый тренд стремительно сменяет прежний. Про холестерин, без сомнения, стало известно много верного, неверна лишь его демонизация: без холестерина мы бы прожили всего несколько дней. В США на каждой пластиковой бутылке на первом месте стоит «Total fat – 0», такая же маркировка и на поваренной соли: жира нет, нулевое значение, словно это и вправду что-то сообщает. Для моего фильма «Спасительный рассвет» исполнитель главной роли Кристиан Бейл под присмотром врачей на протяжении шести месяцев похудел на тридцать кило, чтобы убедительно сыграть Дитера Денглера, который был на пороге голодной смерти, когда его нашли после бегства из плена во Вьетконге. Из солидарности я тоже похудел, но только вполовину меньше, чем Бейл. Меня постоянно спрашивали, как я это сделал, какую диету выбрал, и именно американцам это казалось невиданной, сенсационной идеей: я просто съедал половину моего ежедневного рациона. Что требовало от Кристиана Бейла особых навыков, так это тот факт, что мы снимали фильм с конца, хронологически в обратном порядке: если плотно ужинать после дня съемок, в течение пяти недель можно легко вернуть все потерянные килограммы. Играть все возрастающее отчаяние задом наперед – такое под силу только актеру совершенно особого класса.

Я не желаю ничего принимать просто как данность. В связи с этим я хочу рассказать о парадоксе исчезающей клетки. Как-то раз, сидя в приемной у зубного, я листал Scientific American, журнал с высокой научной репутацией. На одной странице была приведена иллюстрация парадокса, противоречащего всякой логике и жизненному опыту. Из шестнадцати отдельных элементов составлен узор, но, если расположить их иначе, в центре ровно той же площади образуется пустое место. Поскольку в этот момент меня вызвали к врачу, я вырвал страницу из журнала. Я хотел разрешить парадокс сам.

Как возможно то, чего нельзя себе представить? Меня никогда не смущала такая постановка вопроса. Например, меня очень интригует, что в мире квантовой физики частица, которая может пройти через щель А или через щель В, в определенных случаях одновременно проходит через обе щели. Должен добавить, что в квантовой физике я ничего не смыслю. Однако мои фильмы нашли сильную поддержку среди физиков-ядерщиков, которые постоянно приглашают меня на встречи, как и сообщества рок-музыкантов, скейтбордистов, да и вообще самые разные группы энтузиастов. Я разговаривал с математиками, которых интересовали фантастические ландшафты в моих фильмах, а меня – алгебраизация немыслимых кривых и пространств. В фильме «Кометы и метеориты» (2020) есть эпизод о квазипериодических кристаллах, кратко – квазикристаллах, которые были обнаружены в микроскопических количествах на фрагментах метеорита, упавшего в Сибири, недалеко от Берингова пролива. Все кристаллы подчинены железным правилам симметрии, это известно уже лет двести, но поведение этих метеоритных кристаллов считалось немыслимым и едва ли не противоречащим всему, что мы знаем. Однако в семидесятые годы английский математик Роджер Пенроуз[32] разработал геометрию, с помощью которой обосновал то, чего раньше нельзя было вообразить. А самое удивительное, что еще в 1453 году персидские ремесленники из Исфахана создали на стене одной из мечетей устроенный квазипериодически орнамент из плиток, не зная математики, лежащей в основе этого узора. Я познакомился с Пенроузом и с тех пор отношусь к невообразимому с еще большим уважением. В то же время меня интриговало, что журнал Scientific American представил загадку исчезающего пространства как неразрешимую. Ведь и в Аристотеле не сомневались две тысячи лет, потому что он был Аристотелем.

Долго ломая голову над загадкой, я решил наконец оставить в стороне геометрическое мышление. Я подошел к парадоксу иначе, потому что он противоречил всему моему опыту в реальном мире. Я просто задался вопросом, является ли загадка парадоксом на самом деле. И наконец более внимательно присмотрелся к этим двум картинкам: зачем вокруг них две рамки, когда хватило бы одной? Там, где края ступенчатых элементов рисунка соприкасались с рамкой, край узора на одном рисунке едва заметно выступал наружу, а на другом рисунке – изгибался внутрь. То, что было представлено как парадокс, оказалось обыкновенным надувательством. Сумма небольших увеличений и уменьшений игрового поля составила площадь, которой хватило, чтобы поместить пустой квадратик в центр второго рисунка. Чтобы понять это, мне понадобилось два месяца, на что у любого другого человека ушло бы несколько минут – как раз то время, которое нужно убить, пока ждешь вызова к зубному.

22. Баллада о маленьком солдате

«Фицкарральдо» был бешеной жизнью, образами, музыкой и опытом, который я переваривал даже много времени спустя после съемок фильма. В начале восьмидесятых мне пришлось потихоньку зализывать раны, и длилось это долго. В то время я познакомился с альпинистом Райнхольдом Месснером. Мы довольно быстро решили снять фильм о его попытке покорить за одну экспедицию сразу две вершины-восьмитысячника на хребте Каракорум в Пакистане, и не просто подняться на них, а «перешагнуть» через них. На такие горы восхождение совершают, как правило, по определенному маршруту и по нему же возвращаются обратно. Но Месснер уже в 1970 году, во время своего первого восхождения на восьмитысячник, поднялся на гору Нанга-Парбат и спустился с другой стороны. При этом погиб его младший брат. Переход через гору был вынужденным, потому что на вершине поднялась ужасная буря и спуск по прежнему маршруту стал невозможен. В чудовищно сложных условиях Месснер спустился по противоположному склону горы, где его брата засыпало лавиной. Сам Месснер отморозил несколько пальцев на ногах и едва не погиб. Но он был человеком необычно уравновешенным и подходил ко всему планомерно, это мне в нем нравилось. Во время экспедиций он не раз поворачивал назад, хотя до вершины было уже рукой подать, потому что по здравом размышлении опасность схода лавины на этом последнем отрезке пути была для него слишком велика. Он всегда делал именно то, что можно было сделать. Поднимая корабль на гору, я тоже не полагался на случайность – вовсе нет, я понял, что это возможно. В нашем общем проекте Месснер собирался подняться на две вершины, Гашербрум I и Гашербрум II, вместе с альпинистом Хансом Каммерландером. Оба они и в самом деле поднялись тогда, в 1984 году, на Гашербрум I по одному маршруту, а спустились по другому, что привело их к подножию Гашербрума II. Они перешли и через него, а мы ждали их в базовом лагере. Восхождение было уникальным и, как практически все, что делал Месснер, открывало новые горизонты. Я не сомневаюсь, что он величайший альпинист не только своего времени, но и вообще. Профессионализм Месснера, с одной стороны, и человеческая теплота, которую излучал Каммерландер, с другой, создавали хорошее сочетание характеров для фильма. «Гашербрум – сияющая гора» был закончен в 1985 году. Но вообще-то я собирался снимать художественный фильм на горе К2[33], которая расположена на пути к вершинам Гашербрум. Последние восемьдесят километров нужно идти вдоль мощного потока ледника Балторо, в него впадает ледниковая река, которая течет с К2. Я мечтал о К2, потому что она прекрасна и одинока, примерно как Маттерхорн в Швейцарских Альпах, но только вот К2, вторая по высоте вершина в мире, – самая опасная из всех. В базовом лагере у подножья Гашербрума мы наблюдали за сходом лавины, который продолжался целых четырнадцать минут. Я не мог поверить, что лавина никак не кончается, и смотрел на часы. Наконец снег и лед стали резко сходить такими невероятными массами, словно это атомный гриб, но шел он не вверх, а горизонтально, прямо на нас. Для безопасности наш лагерь у ледника был разбит в двух километрах от склона горы, однако за считанные секунды его накрыла лавина рыхлого снега. Нам потребовались многие дни, чтобы откопать наше кинооборудование и снова привести его в рабочее состояние. К слову, наручные часы на следующий день лопнули у меня перед лицом, когда я поднес ко рту чашку чая. Давление воздуха внутри часов стало больше, чем атмосферное.

Когда оба альпиниста с налобными фонариками ушли в темноту ночи, а на следующий день превратились в крошечные точки и пропали, съемочные работы остановились. Несколько дней спустя испанская экспедиция, лагерь которой был рядом с нашим, пригласила меня совершить часть восхождения на Гашербрум. Они не смогли дойти до вершины и теперь порядка ради хотели разобрать свой высотный лагерь. Они пристегнули меня к своему тросу, и мы перебрались через критически опасный разлом ледника, который похож на нагромождение кубических глыб, словно великан играл здесь в кости. Это первое препятствие в самом начале восхождения. Эти глыбы льда, огромные, как многоэтажные дома, находятся в постоянном движении, поэтому испанцы для ориентации в этих беспорядочных зигзагах установили алюминиевые шесты с флажками. Мы быстро поднялись с высоты пять тысяч метров на шесть тысяч пятьсот. Там я почувствовал верные признаки начинающейся горной болезни. В частности, я сел в снег, пока испанцы разбирали свой лагерь, а потом просто лег на спину, потому что мне все сделалось безразлично. В этот момент мне стало понятно, что я немедленно должен спуститься на меньшую высоту. Испанцы согласились и позволили мне уйти. Но так нельзя было поступать ни в коем случае. Я шел один, видимость была хорошая. Тем не менее существует непреложное правило: одному на такой высоте оставаться нельзя, рядом на сцепке должен идти как минимум еще один человек. Дойдя до верхнего подъема на разлом ледника, я решил обойти его по наружному краю. Снежный склон там был не очень отвесным, и я гигантскими шагами пошел вниз с горы. Я не знал, что там есть трещины в леднике до ста метров глубиной, засыпанные снегом, которые даже профессиональный альпинист не сумел бы распознать. Они ничем не выделялись на ровной снежной поверхности. Я бежал вниз и вдруг сквозь тонкий слой снега ступил в пустоту, но двигался так стремительно, что корпусом приземлился на противоположном краю расселины и сумел подтянуться. Расселина была, наверное, не шире двух метров. Такая же история случилась с Каммерландером в конце их впечатляющего путешествия, но он повис на вспомогательной веревке, пристегнутый к Месснеру. Чтобы экономить вес, ни один из них не брал с собой настоящую альпинистскую веревку, но благодаря шнуру Месснер сумел подхватить падающего Каммерландера, и тот повис над зияющей пропастью. Что касается меня, то испанцам потом стало сильно не по себе от того, что они проявили такую неосторожность. Они собрали свои металлические шесты с разлома ледника и стали сбрасывать их в расселину недалеко от основного лагеря[34], и тогда я уже снова к ним присоединился. Связка тонких алюминиевых шестов при первом столкновении со стенкой рассыпалась с чистым металлическим звуком, и чем глубже они улетали, тем ниже становился звук, который они издавали, и в какой-то момент это звучало как хоровые крики. Когда шесты провалились примерно на сто метров в глубину ледника, звук разросся до рокота бесчисленных органов, играющих в унисон. У меня сразу же появилась история для моего фильма о К2, своего рода научно-фантастический сюжет о радарной станции на почти недосягаемой вершине. Однако, пережив свои приключения на Гашербруме, я окончательно оставил этот проект, потому что всегда прислушивался к своим предчувствиям.

Примерно в это же время у меня объявился незнакомец по имени Денис Райхле. Он был воодушевлен идеей, что мы должны поработать вместе, а проект найдется сам собой. Райхле рос сиротой в Эльзасе, и в четырнадцать лет его как солдата фольксштурма отправили в последнюю битву за Берлин. Все остальные дети-солдаты его подразделения погибли, он выжил. Эльзас стал французским. И Франция тоже призвала Райхле в свою армию и послала на войну в Индокитай, как только ему исполнилось восемнадцать. Он выжил и там, пройдя многие годы войны в джунглях, которая велась очень грязными средствами. Вернулся во Францию ветераном двух войн и сделался фэшн-фотографом, а также пробовал себя как велогонщик. Но вскоре пустой мир моды ему надоел, и в конце концов он стал фотожурналистом. Райхле работал почти на всех театрах военных действий и делал репортажи – всегда будучи на стороне угнетаемых меньшинств. Афганистан, Ангола, Ливия. Он провел пять месяцев в плену у красных кхмеров в Камбодже. Был единственным западным журналистом, который вел репортажи о кровавой освободительной войне в Восточном Тиморе. Туда не летали самолеты и не ходили суда, поэтому его доставили поближе к острову на рыбацкой лодке, а последний километр до суши он добирался вплавь. Я не знаю никого, кто разбирался бы в военных делах лучше, чем он, и никого, кто бы подходил к делу столь же методично. Он месяцами ходил от командира к командиру, пока не убеждался наверняка, что теперь может отправиться в опасную военную зону, довериться какому-нибудь войсковому подразделению. Когда закончились съемки «Фицкарральдо», в Перу в восьмидесятые стала набирать силу повстанческая армия «Сияющий путь». Она начала с террористических актов на высокогорье в районе Аякучо. Тогда ничего еще не было известно о ее командной структуре, снаружи к ней было не подобраться. «Сияющий путь» устраивал резню среди сельского населения, а правительственная армия отвечала столь же жестоко. Денис завязал первые контакты с участниками герильи и пять месяцев осторожно сближался с этой организацией. Мы размышляли, не сделать ли нам вместе об этом фильм. Потом пришло приглашение на встречу на высшем командном уровне. Были приглашены и другие репортеры, однако Денис позвонил мне и рассказал, что тщательно проверил эти сведения с помощью всех возможных контактов, но дело кажется ему слишком мутным. Я спросил его, что нам делать, и он просто сказал: «Мы этого делать не станем». Встреча и в самом деле состоялась, без нас, и все восемь приехавших туда репортеров попали в ловушку. Не выжил ни один, всем им отрезали головы.

В 1983 году я ездил по Австралии, готовясь к съемкам своего игрового фильма «Там, где мечтают зеленые муравьи». В нем рассказывается о конфликте группы аборигенов и горнодобывающей компании. Аборигены, последние носители своего языка и замысловатой мифологии, защищают священные места от бульдозеров. Мне стало ясно, что я никогда не смогу проникнуть в мышление аборигенов и их представление о Времени сновидений, потому что я принадлежу своей культуре. Поэтому я просто изобрел свою собственную мифологию Зеленых муравьев, о которой и рассказал в фильме. И от этого совет старейшин группы племен йирркала, которую я посетил на севере Австралии, чувствовал себя гораздо спокойнее, чем если бы я стал копаться в их мифологии.

В то время мне очень помогли австралийские режиссеры Фил Нойс и Пол Кокс, у последнего я временами даже жил. Я сыграл небольшую роль в его фильме «Человек цветов». Документалист и оператор Майкл Эдолс знал многих аборигенов и с удовольствием помог мне завязать нужные контакты. Я познакомился с Майклом и посмотрел некоторые его фильмы еще на кинофестивале в Каннах в 1976 году, позже я пригласил его сыграть самого себя в «Носферату». В той же сцене вместе с ним можно увидеть Вальтера Заксера, художника по костюмам Гизелу Шторх и преданную и умную Аню Шмидт-Церингер, мою многолетнюю сотрудницу, все они приглашают Изабель Аджани на ужин под открытым небом. При этом под ногами у них мечутся тысячи крыс.

Когда Денис Райхле предложил мне стать режиссером фильма о детях-солдатах в Никарагуа, мне пришлось отказать ему, потому что я был слишком погружен в новую работу в глубине австралийского континента. Среди прочего в эти месяцы меня занимала проблема, как снять 400 тысяч муравьев, которые одновременно останавливаются на бегу и лишь таинственно поводят усиками. При этом они должны были располагаться в одном направлении, как металлические опилки под действием сильного магнита. Я ставил вместе с биологами опыты в холодильных камерах, но скоро выяснилось, что это бесполезно. Эту сцену я вычеркнул из сценария, и муравьи упоминались только в диалоге. Я не берусь за то, что сделать нельзя.

Я порекомендовал Денису Майкла Эдолса. Тот даже начал снимать с Денисом в военном тренировочном лагере в Гондурасе в двойном качестве: как режиссер и оператор. Но, поскольку у них были очень разные подходы к этому проекту, пути их вскоре разошлись. Денис в отчаянии позвонил мне, спросил, не смог бы я все же продолжить съемки и спасти фильм, и я каким-то образом сумел выбраться в Гондурас в тренировочный лагерь для партизан. Бóльшая часть солдат была детьми, все из группы народностей мискито. Самым младшим было от восьми до одиннадцати лет. Уже через несколько месяцев после начала съемочных работ почти половина из них погибла, потому что в бой их всегда посылали на передовую. Они считались самыми храбрыми. Денис действовал крайне продуманно. При переходе войсками Коко, пограничной реки с Никарагуа, недалеко от нашего лагеря ночью случился минометный обстрел. Командир отряда попытался бежать сломя голову, хотя было ясно, что про нашу позицию противник ничего знать не может. Мы остались на месте, потому что так посоветовал Денис. На следующий день должно было состояться нападение на лагерь сандинистов, инсценированное для наших съемок, но мы с Денисом не хотели, чтобы что-то подстраивалось специально для наших камер. С полным спокойствием Денис обратился к командиру, тщеславной скотине, и спросил его, что тот знает о вертолете во вражеском лагере. «Нет там никакого вертолета», – отвечал команданте. Денис спросил, откуда тот это знает. И тут же выяснилось, что это просто предположение, – ему просто хотелось, чтобы так было. Опасность в случае этой вылазки была очевидна: до края джунглей пришлось бы возвращаться два километра по открытой саванне без всякого укрытия. А кто, спросил Денис, будет охранять пулеметные посты на пыльной дороге перед лагерем, если противник пойдет в атаку оттуда? И кто будет охранять подступы в другом направлении, ведь вражеское подкрепление может появиться и с той стороны? Один-единственный пулемет мог бы остановить целый грузовик солдат и удерживать их до тех пор, пока наши подразделения не окажутся в безопасности. О такой тактике команданте никогда не слыхал. Но он был заносчив: он-де уже победил много противников mano a mano, то есть врукопашную, и так будет и впредь. Он упивался собственной храбростью, но вскоре все-таки отдал приказ об отступлении.

Маленькие солдаты произвели на меня глубокое впечатление. Эти дети, которых вынудили участвовать во взрослых войнах, для меня реальнее, чем многие другие люди, с кем я имел дело за свою жизнь. Иногда я спрашиваю себя, нет ли такого ужасного сценария, по которому именно дети – это настоящие солдаты, а взрослые им только подражают? Наверное, не случайно сейчас, когда я пишу эти строки, я готовлю игровой фильм о детях-солдатах. Этот сюжет восходит к жестокому и сюрреалистичному эпизоду в Западной Африке, когда миротворческие силы ООН столкнулись с детьми-солдатами, охранявшими пропускной пункт на мосту в джунглях.

Со времен, когда шли съемочные работы в пограничной области между Гондурасом и Никарагуа для фильма «Баллада о маленьком солдате» (1984), у меня осталось несколько дневниковых заметок.

Баллада о маленьком солдате I

Ящерицы снуют по обугленной лесной почве. Глубоко в земле догорают смолистые корни деревьев – они тлеют многие дни спустя после того, как закончился лесной пожар.

Тренировочный лагерь маленьких солдат. Самым младшим по восемь лет. Один из детей получил приказ сделать разведку моста, находившегося в руках врага, и смастерил очень точный его макет. Позже мост пытались атаковать, но безуспешно. При этом погибли двое детей, потому что их, более равнодушных к смерти, чем взрослые, во время операций всегда посылают вперед. Рауль уверял, что дети-солдаты заслужили бы ордена, если бы тут были какие-то ордена. Но, даже если бы ордена и прислали из штаба, не выдавать же их этаким цыплятам.

На макете моста была даже повреждена опора, совсем как на настоящем мосту. Модель была построена на столе, посыпанном песком, чтобы все было как взаправду. Сверху ее накрыли помутневшей от грибка пленкой. В песке вокруг макета я обнаружил маленькие воронки и подумал, что это, должно быть, следы взрывов гранат при неудавшемся нападении, но потом заметил, что в них копошится что-то живое. Это были мелкие жучки, которые деловито выбрасывали задними ногами песок из воронок и зарывались все глубже.

Баллада о маленьком солдате II

Он считал, что идти по реке, пока не дойдешь до истока, – это какая-то дурь. Зачем таскаться туда из пустого любопытства? Мальчишку девяти лет, который так поступил, он предал расправе за то, что тот ушел из отряда. Здесь всякий должен спешить от победы к победе! Свинорылый Рауль муштрует маленьких солдат. Прятаться в засаде – это не по нему, это для тех, у кого нет яиц. Он говорит так, что ясно: сам в это верит. Девушка, которую он на протяжении своего спича держит за задницу, согласно кивает в ответ. Ему это нравится.

Он предпочитает сражаться с врагом один на один, глаза в глаза, врукопашную, mano a mano. Скольких он уже убил, не может сказать, давно не ведет счет. Девушка пододвигается к нему еще ближе.

Слева и справа на уровне ключиц он носит две гранаты, чтобы их можно было сразу выхватить, – это его вторые яйца. Барышня, изображая девичий ужас, произносит: ay Diosito, ох, божечки. Здесь он делает из мальчишек мужиков с cojones, с яйцами. Свой воинственный маскарад он дополнил штукой, которую я прежде не видел: на правой лопатке, на ремне, идущем наискосок через спину, укреплен боевой нож, и рукоятка слегка выступает над плечом. В рукопашной он правой рукой сможет выхватить нож из такого положения быстрее всего. Денис тут же усмехнулся характерным смешком, коротким и сухим – у него это знак презрения.

Маленькие солдаты энергично вопят на бегу. Они подражают голосам взрослых мужчин. Так им велел Рауль. Лес все еще пахнет пожаром и расплавленной смолой. Я стою босиком в теплой и мутной воде ручья. Маленькие рыбки в черно-желтом камуфляже свирепо покусывают меня между пальцами ног. Пока я размышляю о наших возможностях, рыбы отстают от меня и яростно набрасываются на увядший лист, который уносит течением.

Баллада о маленьком солдате III

Солдаты идут мимо, тихо разговаривая.

Маленький солдат проходит мимо меня, стараясь удержать на голове пластмассовую чашку. В чашке у него рассыпчатый пирожок.

Нашел рыболовный крючок с куском лески, тот торчал из коры сосны на берегу. Ничего не поймал на него.

Денис со знанием дела растоптал здорового скорпиона, который провел ночь подо мной в гамаке. Я его чувствовал, но думал, что лежу на зажигалке, выпавшей из кармана.

Кто-то в лесу испытывает новую бензопилу.

Кто-то другой с самого утра ловит сигнал в радиоприемнике.

Кто-то курит, кто-то спит, кто-то точит мачете о плоский камень.

Потом тишина. Одни муравьи в движении. Откуда они идут, непонятно, и тем более непонятно куда.

В военных целях между деревьями наискосок натянут канат, очень туго. С какой именно военной целью, никто не знает.

Здесь есть птица с сияющим оранжевым телом и черными крыльями.

Есть и другая, она кричит, как из бочки.

Две сотни этих солдат, по подсчетам Рауля, убили три тысячи врагов. «Это можно по праву назвать победой», – говорит он.

Мимо моей хижины сегодня никто не проходил. А тем временем вши берут верх.

Для многих вещей мне потребуются новые меры: для летней жары в открытом сосновом лесу, для запаха смолы после лесного пожара, для крестового похода детей.

Маленький солдат нарисовал шариковой ручкой часы на запястье. Он все время смеялся, пока рисовал.

Рауль таинственно намекает, что будто бы чужеземных захватчиков можно вычислить по тому, как они сопят во сне. Точно так же можно узнать язычников по их ярости. Язычники ярятся.

Маленький солдат по имени Фуэнтеррабиа, что переводится как «гневный источник», разговаривает со мной. Нет, это не его военная кличка, nom de guerre, его так и в самом деле зовут.

Фуэнтеррабиа не знает, сколько ему лет, но ему явно меньше десяти. Он показывает мне ноги, они болят от долгих переходов. Еще он говорит о больных рыбах, плывущих кверху брюхом, говорит о большом пожаре. Теперь остался один только больной лес.

Видок у этого парня – краше в гроб кладут.

Баллада о маленьком солдате IV

Коко. Ночная стоянка недалеко от реки. Подлесок чрезвычайно густой. Ночью начался дождь. Глубокое молчание солдат. Только один сдавленно кашляет в платок. Звук такой, будто у него туберкулез. Через несколько гамаков от меня маленький солдат сказал во сне «bueno».

Хорхе Виньяти, мой друг, вернейший из верных во время съемок «Фицкарральдо» и других фильмов, спит под дождем в лесу прямо на земле, без подстилки, и не просыпается, даже когда брюки его совсем промокли. У выделенного нам отряда, части подразделения коммандос, плохое начальство и жалкий вид. Мы уже оказались за линией противника. В лесу упала пара гранат, довольно близко, но достаточно далеко, чтобы не причинить вреда. Завесы из лиан хорошо гасят осколки. Солдаты пытались бежать назад, к реке, но именно там они оказались бы в большой опасности, потому что там они на виду и не защищены. Врага в густых зарослях на берегу обнаружить нельзя, а значит, нельзя вести по нему прицельный огонь.

Утром мы с большим трудом продвинулись на двести метров за два часа. Таким темпом мы доберемся до цели нашей атаки, до лагеря противника, за восемь недель. В очень густой растительности джунглей я вижу впереди себя лишь несколько человек, которые прорубаются сквозь дебри, как будто прокладывают туннель. Маленькие солдаты идут позади меня. Их вызовут вперед только при боевых действиях. Маленькая черная оса пулей влетела мне прямо в глаз, прицельно, и ужалила в нижнее веко. От этого лицо у меня совсем заплыло.

Почти сразу после того, как мы тронулись в путь, я так пропотел, что даже ремень и кожаные сумки намокли от пота. Бóльшую часть времени мы стоим, потому что передовой отряд с мачете едва продвигается вперед. На привалах я тщательно препарирую бутоны, такие странные, как будто из другого мира. С севера раздался одиночный выстрел. С полудня – снова разрывы гранат с восточной стороны, довольно далеко. Пьем воду из скверной илистой ямы, в которую для очистки бросили таблетки. От этого вода не становится чище, но пить ее можно.

Нас обнаружили, говорит Рауль. Он заставил маленьких солдат построиться и встать навытяжку. А потом на небольшой прогалине приказал им отдать честь. Кому? Зачем? Он приказывает отступать, и становится ясно, что вся его болтовня о штурме и нападении на вражеский лагерь была всего лишь фарсом. Денис сообщил это во всеуслышание без всякой жалости. Рауль велит маленьким солдатам по-прежнему стоять и отдавать честь, даже когда мы уже повернули обратно. Через прогалину в джунглях видны стервятники, кружащие на востоке. Они будто бы замерли в удушливом воздухе, но теперь, словно грозовые облака рока, накатываются и исчезают. Кажется, что в духоте застывают сделанные ими круги, словно черное дыхание чумы и гибели.

Вернулись в свой лагерь. Пошел умопомрачительный ливень. Куры, привязанные за лапу веревочкой из лыка. Льет напропалую, а их забыли. Кажется, они знают, что о них никто и не вспомнит. Их перья стали тяжелыми и промокли насквозь, они стоят под темными потоками воды, время от времени их освещает молния, и они тихонько дрожат. Кусты и целые деревья плывут корнями вверх по реке, а по ним так и хлещет дождь.

А вот река гонит целый остров вырванных с корнями деревьев – посередине на нем скрючилась исхудавшая собака так, словно она тут не по праву, как будто бы едет зайцем. Она уплывает прочь под ливнем, и мыслями я вместе с ней.

Баллада о маленьком солдате V

Кончиком сапога он катает сигарету туда-сюда, спокойно и невозмутимо. Упасть в море она может, только если аккуратно закатить ее в одну из щелей между половицами веранды бара. Потом я заметил, что солдат сперва закурил ее, но сделал всего две затяжки. А после тщательно затушил о столешницу. «Cuéntame algo», – говорю я ему. «Рассказывать, хм. Не, рассказывать тут нечего», – отвечает он. Свой М16 он положил на стол перед собой. Он слишком юн для солдата. И выглядит очень по-индейски.

Его имя – Паладино Мендоса, он говорит, что имя остается навсегда, даже когда ты уже мертв. Наши взгляды скользят по длинному пирсу, уходящему далеко в море, к лагуне. Там сел на мель небольшой паром. Его винт ворошит песок. Единственный груз на плоской палубе – машина, ее водитель резко давит на газ и тут же тормозит. У него от силы два метра на то, чтобы двигаться взад-вперед. Так повторяется много раз, паром слегка дергается, но намертво застрял.

Над этим местом кружат стервятники – черные, не к добру. И звезды по ночам – слишком их много. Здесь идет война детей. Сонливость правит этим миром. А есть еще такое слово – «нега» – и другие слова – «желток», «околеть», «девяносто один». Я вздрагиваю от выстрелов. Солдата Паладино Мендосы тут больше нет. Я не заметил, как он ушел.

Я снова увидел его на пирсе только после того, как один за другим раздались еще несколько выстрелов. Я подумал, что стреляют на барже, в конце причала, потому что оттуда быстро бежали несколько человек, ища укрытия. Проследив за их взглядами, я увидел мальчика, который убегал, ведя перед собой мопед. Потом я узнал солдата Паладино, он теперь остался на пирсе один и, уперев оружие в бедро, расстреливал в небо магазин. Все взгляды были направлены на него. И он хотел, чтобы все на него посмотрели.

Затем он спокойно взял ружье обеими руками и выстрелил себе в голову. Так как дуло он сунул в рот, звук от выстрела был такой, какого я никогда не слыхал. Словно собираясь сесть, он обрушился вниз и разом опрокинулся на спину. К нему побежали люди. По причалу навстречу мне, ревя, бежал другой маленький солдат. Я подобрал с досок одну из еще горячих гильз, зная, что расследованию они не помогут. Начальник полиции прибежал с задранным вверх пистолетом и недолго размахивал им. Теперь он беспомощно стоит в луже медленно остывающей крови, рука в кармане брюк прикрывает член. Резцы у него во рту оправлены в серебро.

Я заметил, что Паладино Мендоса носил на пальце кольцо от банки с кока-колой. Вытекшие мозги, смешавшись с яркой кровью, стали желтой, пенящейся кашей. Его ладони обратились вверх, в пустоту. Он лежал очень аккуратно, лицо сосредоточенное, вместо бурь в душе – мертвый штиль. Заморосило, и на его ладони, которые теперь ничего не чувствовали, падали капли.

Прямо у ног Паладино валялись мешки с цементом из грубой упаковочной бумаги, порванные тут и там. Их бросили, потому что в мешки попала влага и они уже давно окаменели, превратившись в серые растрескавшиеся бетонные глыбы. Свинья делала вид, что нюхает бетон, но взглядом впилась в мертвое тело. Потом она потянулась рылом к кашице мозга, но кто-то пинком отогнал ее.

23. Рюкзак Чатвина

Во время подготовки к съемкам «Зеленых муравьев» в Австралии я прочел в газете, что Брюс Чатвин представит в Сиднее свою новую книгу «На черной горе». Я знал его выдающийся травелог «В Патагонии» и роман «Вице-король Уиды» – о бразильском бандите, который со временем стал крупнейшим работорговцем своего времени в Западной Африке и вице-королем Дагомеи. Практически для всех своих фильмов я сам писал сценарий, а теперь все чаще задумывался, что именно этот роман мог бы лечь в основу художественного кино. И именно после прочтения той газетной заметки все и сложилось. Я позвонил в издательство в Сиднее. Нет, встретиться с Чатвином нельзя, он только что углубился во внутреннюю Австралию, Outback, чтобы собрать материал для новой книги. Я оставил свой телефонный номер в Мельбурне, где был мой съемочный штаб, и попросил известить меня, как только автор объявится. Через неделю мне позвонили: если я в течение ближайших шестидесяти минут позвоню в аэропорт Аделаиды, то, возможно, смогу его застать. К моему удивлению, Чатвин сразу понял, кто я такой, – он видел несколько моих фильмов, и, к еще большему моему удивлению, у него с собой в рюкзаке была моя книга о пешем походе к Лотте Айснер, «О хождении во льдах». Он возвращался в Сидней и собирался оттуда полететь назад, в Англию. Я спросил его, не может ли он заглянуть в Мельбурн и перенести отлет. Он ответил, не задумываясь: «Во второй половине дня могу быть в Мельбурне». Я не знал, как он выглядит, как я смогу его узнать, а он описал себя очень просто: «Я высокого роста, блондин и выгляжу как школьник. У меня кожаный рюкзак». Когда мы с режиссером Полом Коксом, у которого я гостил, встречали его в аэропорту, я узнал Чатвина в людской толпе за сотню метров. Безо всяких предисловий уже на выходе из аэропорта он принялся рассказывать одну историю за другой, и так начался сорокавосьмичасовой марафон, когда мы, как заведенные, наперебой потчевали друг друга рассказами. На самом деле мне было трудно вставить хотя бы слово, потому что он был как говорящий водопад. Но все же думаю, что в этом отношении я был для него довольно уникальным собеседником, нас уносило все дальше друг от друга, и две трети времени говорил он, словно пьянея от говорения, а треть – я. Разумеется, мы делали перерывы на сон и на еду. В доме Пола Кокса ему отдали мою кровать, а я перебрался на кушетку. С тех пор я узнал, что он и в других случаях, приезжая в гости, заводил рассказ, едва выбравшись из машины, входил в дом, продолжая свою повесть, и кивком головы приветствовал хозяев. Его сразу же окружали присутствующие и принимались слушать. Начало наших отношений я никогда не забуду.

Так как я был погружен в работу над новым фильмом, мы договорились, что я займусь его историей о работорговце Франсишку Мануэле да Силве, как только представится возможность и решится вопрос с финансированием. На всякий случай я сказал еще, чтобы он дал мне знать, если кто-то другой захочет приобрести права на его книгу. Мы смогли вот так запросто, без всяких посредников, встретиться друг с другом, наверное, еще и потому, что оба имели опыт пеших путешествий. Точнее сказать, мы оба были не бэкпекерами, не туристами с рюкзаками, в которых лежат палатка, спальник и посуда, то есть, по сути, такие путешественники несут за плечами весь свой дом, – мы с Чатвином ходили на большие расстояния почти без багажа. Мир открывается тому, кто идет пешком. Кроме того, Брюсу удалось глубоко вникнуть в кочевые культуры, и он считал, что все проблемы человечества связаны с отказом от кочевой жизни. Только с переходом к оседлости стали развиваться поселения, города, монокультуры и науки, начался чудовищный прирост населения – все эти вещи, которые не слишком-то помогают человечеству выжить. Само собой разумеется, что мы не можем повернуть колесо времени вспять. Брюсу нравились десять моих заповедей, мой каталог грехов современной цивилизации: в том числе в нем значилось выведение первой одомашненной свиньи, которое нельзя приравнивать к выведению первой домашней собаки – ведь та была спутницей на охоте; а кроме того, в этом списке упоминалось и первое восхождение на гору только ради самого восхождения. Петрарка был первым из известных нам, кто поднялся на гору без всякой конкретной цели, а из письма на латыни, которое он написал об этом восхождении, можно сделать вывод, что он ощутил трепет, словно совершил что-то неслыханное и чуть ли не запретное. Ни один горный народ – ни швейцарцы, ни шерпы, ни балти – никогда и не думал карабкаться на гору без всякой цели.

Вероятно, я единственный, с кем Брюс мог разделить общее понимание сакральности ходьбы. Мое пешее путешествие из Мюнхена в Париж к тяжело больной Лотте Айснер в 1974 году тоже было чем-то вроде ритуала, чтобы отвратить от нее смерть. В то время Айснер даже не знала, что я двадцать один день шел к ней по снегу. Когда я дошел, она каким-то чудом внезапно почти выздоровела, так что ее отпустили из больницы. Мой пеший марш был чем-то средним между заклинанием и паломничеством. Но восемь лет спустя, когда ей было уже лет этак восемьдесят восемь, она сама позвала меня в Париж. Она почти ослепла, едва могла ходить и сказала мне: «Вернер, я уже насытилась жизнью. Не мог бы ты снять заклинание, которое не дает мне умереть?» Она сказала это словно бы в шутку, но я чувствовал, что на самом деле она не шутит. Я ответил так же запросто, что теперь чары сняты. Прошло чуть больше недели, и она умерла.

То, как ходили я и Брюс, вынуждало нас искать пристанища, заводить разговоры с людьми – мы были беззащитны, так что все это было необходимо. Я не припомню, чтобы мне или ему где-то указали на дверь, потому что еще жив глубокий, почти священный рефлекс гостеприимства, и нам только кажется, что в нашей цивилизации он утрачен. Но в моей жизни часто случались ситуации, когда нельзя было дойти до деревни, крестьянского двора или найти крышу над головой. Я спал в открытом поле, в сараях и под мостами, а если шел дождь или было очень холодно, для меня никогда не представляло сложности залезть в какую-нибудь встреченную по пути охотничью хижину или одиноко стоящий летний дом. Я часто вскрывал запертые дома, не причинив вреда и ничего не сломав, потому что у меня всегда с собой мой «хирургический набор» из двух стальных пружинок, которыми я открываю даже вполне надежные замки. Обычно я оставляю записку с благодарностью хозяевам или решаю до конца кроссворд, оставленный на кухонном столе. Я обеспокоен тем, что происходит в киношколах по всему миру, поэтому я основал Rogue Film School – прямо противоположный по духу проект, школу кинопартизан, в которой я в действительности учу только двум вещам: как подделывать документы и как взламывать замки. Вся остальная программа моей школы – это инструкции, как обойти существующую систему и делать фильмы самому.

Однажды мне пришло письмо от Брюса, что Дэвид Боуи интересуется правами на его роман «Вице-король Уиды». По всей видимости, сам Боуи и собирался сыграть главную роль. Я позвонил Брюсу и сказал: «Помилуй бог, Боуи совсем не тот, кто нужен для этой роли, он для нее слишком андрогинен». Брюс был того же мнения, так что я наскреб денег и купил права на экранизацию. Бандита должен был играть Кински. Брюс был под большим впечатлением от Кински, которого уже видел на экране. Я назвал фильм «Кобра Верде», и он стал нашей последней, пятой совместной работой с Клаусом. Кински то время был похож на демона, который сошел с ума. Внутренне он был погружен уже в другой фильм, свой собственный фильм о Паганини. Разумеется, он назвал его не просто «Паганини», а «Кински Паганини». Годами он уговаривал меня стать режиссером на этом его проекте, но его сценарий на целых шестьсот страниц был, как это называется в нашем деле, beyond repair, то есть ремонту не подлежал. С самого начала съемок в Гане он так затерроризировал моего оператора, что ситуация стала невыносимой. Кински в ультимативной форме требовал уволить Томаса Мауха, хотя еще со времен «Агирре» знал, что перед ним мастер мирового уровня. Съемки могли вот-вот остановиться, но Маух понял, что я не в состоянии его поддержать, и ушел с фильма. Иногда в глубине души я чувствую, что я его предал. Мне хотелось бы, чтобы у меня хватило твердости постоять за Мауха, но тогда бы не было никакого фильма, а главное, нельзя было бы возместить ущерб другим сотрудникам.

Работа над фильмами нередко несет с собой разрушения. Если прорубить просеку в истории кино, вы увидите, что земля в этом лесу усеяна телами. К счастью, Томас Маух сумел это пережить. Он снимал свои фильмы и был оператором во многих проектах других режиссеров. После я никогда больше не работал с Кински, но для этого были и другие причины. В пяти художественных фильмах я вызвал в нем к жизни пять совершенно разных характеров, а после открывать было уже нечего. В защиту Кински я должен сказать, что он мог быть и чрезвычайно щедрым, и готовым помочь. У нас были времена глубоко прочувствованного товарищества. Свидетельство тому – фильм «Мой лучший враг». С партнершами перед камерой Кински бывал очень обходителен и любезен, особенно это было заметно на съемках с Клаудией Кардинале и Эвой Маттес. Дело в том, что он понимал дар и обаяние обеих актрис. Но наша совместная работа порой заводила нас в такие области, где мы становились опасны друг для друга. Мы поочередно планировали убить друг дружку, но это были скорее гротескные жесты, не более чем пантомима. Однажды ночью я вскарабкался по отвесному склону к его дому на севере Сан-Франциско в окружении секвой – нормальная дорога туда была с другой стороны, – чтобы напасть на Кински, но я не был до конца уверен в своем намерении, и когда его овчарка облаяла меня, с радостью ретировался, решив, что это достаточный повод.

В другой раз, за две недели до окончания съемок «Агирре», Кински упаковал свои вещи и сложил их в лодку, чтобы покинуть лагерь. Этого отъезда нельзя было допустить, потому что мы работали над чем-то более значимым, чем мы сами. И вот тогда я и в самом деле пригрозил его застрелить. Я не был вооружен и сказал это сдержанным тоном, но Кински почувствовал, что это не пустые слова. К тому моменту я уже отобрал у него винчестер, из которого он порой беспорядочно палил во все стороны. В джунглях это вполне можно было стерпеть, а он считал, что таким образом храбро отбивается от нападений ягуаров и ядовитых змей. Но однажды вечером, после окончания съемочных работ, человек тридцать статистов играли у себя в хижине в карты и пили огненную воду, aguardiente. У Кински случился приступ бешенства, потому что смех издалека донесся в его одиноко стоящую на холме хижину и, видите ли, его потревожил. Не глядя, он трижды выпалил в хижину статистов, построенную из бамбука. Пули прошили стены как бумагу. По чистой случайности он не попал ни в кого из тесно сгрудившихся над картами людей, только отстрелил кончик среднего пальца у одного молодого статиста. Во время съемок «Фицкарральдо» индейцы ашанинка явно пугались, когда Кински начинал бушевать, и в таких случаях они садились кружком на землю и тихо перешептывались. В их общественной жизни не бывает громких разборок. Один из их вождей позже сказал мне, что я правильно заметил: они испугались, но я напрасно думаю, что это был страх перед орущим безумцем, – они боялись меня, потому что я был очень тихим. Затем он сказал: «Мы можем убить Кински для вас». Я вежливо отказался, но знал, что они тут же взялись бы за дело.

Я пригласил Брюса в Гану на съемки «Кобра Верде». В ответ он написал мне, что так болен, что больше не может путешествовать. Он подхватил невероятно редкий грибок, распространившийся по костному мозгу. Такой грибок нашли только у кита, выброшенного на берег на аравийском побережье, а еще у летучих мышей в пещере на юге Китая, в провинции Юньнань, в которой Брюс и в самом деле побывал. Позже выяснилось, что этот грибок так сильно его подкосил, потому что он заразился им на фоне ВИЧ. Я все же теребил его, чтобы он приехал. В какой-то момент ему стало легче, и он спросил меня, можно ли приехать ко мне с инвалидным креслом. Я ответил, что здешняя местность для этого не годится. И написал ему: «Я организую тебе паланкин и шестерых носильщиков и еще одного человека со здоровенным зонтом от солнца – так здесь появляются на публике местные царьки с почетным караулом гвардейцев». От такого предложения он отказаться уже не смог. Позже он все же стал ходить самостоятельно, хотя и на короткие расстояния. Об этой поездке он пишет в своей книге «Что я здесь делаю». Больше всего его впечатлил король Агьефи Кваме II, сыгравший в фильме роль Боссы Ахади. Агьефи Кваме II носил титул оманхене города Нсейна. Он появляется на экране в полном облачении, со свитой в триста пятьдесят человек, барабанщиками, танцорами, со своими женами и придворным поэтом. Мы набрали еще и войско амазонок из восьмисот женщин, которых целыми неделями натаскивал на спортплощадке в Аккре лучший итальянский постановщик трюков, Джорджо Стефанелли. Стефанелли, который создал несчетное количество батальных сцен в спагетти-вестернах, оказался перед целой армией молодых женщин, умевших убедительно говорить, уверенных в себе и едва ему повиновавшихся. Брюс стал свидетелем небольшого восстания амазонок на нашей съемочной площадке в Элмине и описал его в своей книге с удивлением и даже с некоторым ужасом. Кроме Кински, у меня была целая армия восхитительных и норовистых воительниц. Я помню одно происшествие во время еженедельной выплаты наличных. После окончания съемок женщины переоделись во внутреннем дворе форта, а по прошлому опыту я уже знал, что их не удастся выстроить в очередь, чтобы зарегистрировать и выдать плату. Как-то раз они просто опрокинули стол с наличкой, и все закончилось страшной неразберихой. На этот раз местные работники решили, что мы должны использовать узкий туннельный проход между внутренним двором и воротами форта: женщины будут идти по этому коридору по очереди, и за счет этого будто бы удастся избежать давки. Эта идея оказалась большой ошибкой. Как только мы объявили, что плата за неделю выдается снаружи, все женщины разом принялись штурмовать тяжелые внешние ворота, в которых намеренно была открыта только маленькая дверка. За считанные мгновения в узкой горловине на выход сгрудилось множество женщин, а давление сзади тотчас же выросло настолько, что некоторые потеряли сознание. Но они не падали на землю в плотной толпе, а так и стояли в обмороке. Задние ряды продолжали давить, они понятия не имели, что происходит впереди, и к тому же истошно вопили. Я безрезультатно орал на тех, кто напирал сзади, и мне было ясно, что всего десять килограмм-сил давления от каждого из восьмисот тел быстро превратятся для тех, кто впереди, в восемь тысяч килограмм-сил и ситуация в считанные секунды станет смертельно опасной. Ровно так время от времени случаются трагедии на футбольных стадионах. Снаружи, у стола с горами заготовленных денег, – а в Гане тогда была чудовищная инфляция, так что банкноты приходилось возить на тачке – стоял для охраны солдат. Я крикнул ему, чтобы он стрелял в воздух, но тот словно окаменел. Мне пришлось вырвать у него из рук ружье и самому выпалить в небо. Тогда напиравшие от испуга резко подались назад, в туннель, а четверо или пятеро из этой толпы без чувств упали на землю.

В следующие два года здоровье Брюса ухудшилось, но я не знал, как скверно обстояли его дела. В 1987 году он еще посетил Вагнеровский фестиваль в Байройте, где я ставил «Лоэнгрина». Он приехал с женой Элизабет и бóльшую часть пути провел за рулем микролитражки «Ситроен 2CV»[35]. Затем я снимал в Южной Сахаре документальный фильм о кочевом народе водабе, точнее, о ежегодной встрече племени в полупустыне в Нигере, где устраивалась ярмарка женихов. Здесь собирались мужчины, возможно, самые красивые во всем мире. Они проводили целые дни в ритуалах, украшая себя и делая макияж, а после женщины решали, кто из них красивее и обаятельнее. Затем женщины выбирали для себя на ночь одного из группы танцующих мужчин, а если он им не понравился, возвращали его без долгих раздумий. Я сообщил Брюсу, что кино смонтировано, и тот захотел непременно его посмотреть. Когда фильм «Водабе: пастухи солнца» был наконец готов, Элизабет позвонила мне из Сейана в Провансе, где Брюс укрылся в одном из старинных домиков. Она сказала, что Брюсу совсем худо, но он срочно хочет увидеть мой фильм. Я сел в машину и поехал к нему из Мюнхена, прихватив с собой видеокассету.

Когда я приехал, Элизабет задержала меня в дверях и спросила, вправду ли я хочу зайти, потому что Брюс очень, очень плох. И хотя я таким образом смог немного подготовиться, я все равно испытал глубокий ужас. От Брюса остался один скелет, на черепе сверкали лишь огромные глаза. Он едва мог пошевелить губами. Он попросил, чтобы мы остались одни. Рот и шею у него обложил светлый слой грибка, который добрался и до легких. Первое, что он мне сказал, было: «Я умираю». Я ответил: «Брюс, это я вижу». Он хотел, чтобы я помог ему прекратить мучения, и спросил, не мог бы я убить его. Я сказал: «Ты имеешь в виду, я должен забить тебя бейсбольной битой или задушить подушкой?» Но он думал о быстродействующем лекарстве. Почему он не поговорит об этом с Элизабет? О нет, она слишком католичка, немыслимо попросить ее о таком. Чатвин сказал, что меня тоже об этом не просит. Он хотел увидеть фильм, и я показал ему первые пятнадцать минут. Затем он постепенно впал в бессознательное состояние. Когда он снова пришел в себя, то потребовал продолжения, и так он посмотрел его фрагмент за фрагментом. Это были последние изображения, которые он увидел. У него болели ноги, которые теперь походили на веретена из костей, – он их называл своими парнями, boys. И вот он попросил меня положить его boys по-другому, что я и сделал. Потом он вдруг снова вырвался из полуобморока и закричал: «I have to be on the road again, I have to be on the road again!» – «Мне надо снова отправиться в путь!» Я сказал ему: «Да, Брюс, там твое место», а он взглянул на свои ноги и увидел, что от него ничего не осталось, что у него практически нет тела, только пылающая душа, и сказал мне: «Мой рюкзак стал слишком тяжел для меня». Я ответил: «Брюс, я сильный, я могу нести твой рюкзак вместо тебя». Потом он досмотрел фильм до конца. Прошло не больше двух дней, и он сказал мне, что ему стыдно умирать у меня на глазах. Я ответил, что понимаю это, хотя и не побоялся бы с ним остаться. Наконец он попросил меня уйти и в момент, когда его сознание прояснилось, сказал: «Вернер, ты должен взять мой рюкзак, будешь носить его вместо меня». Я ушел от него, а через несколько дней Элизабет отвезла его в больницу в Ницце, где он вскоре умер. Позже она послала мне рюкзак Брюса, он хранился у него дома недалеко от Оксфорда. Этот рюкзак никакой не сувенир, я им пользуюсь. Сшитый из крепкой кожи шорником из Сайренсестера, он для меня дороже всего, чем я владею.

Меньше чем через два года после смерти Брюса этот рюкзак сыграл очень важную роль. Я начал снимать игровой фильм «Крик камня», который вышел в 1991 году. Его идею подал Райнхольд Месснер, это был сюжет о соревновании двух альпинистов на самой трудной из всех вершин, Серро-Торре в Патагонии. Серро-Торре похожа на гранитную иголку двухкилометровой высоты, увенчанную грибом изо льда и спрессованного снега. На нее сумели подняться совсем немногие альпинисты, только лучшие из лучших. За одни-единственные выходные на вершину Эвереста поднимается вдвое больше альпинистов, чем когда-либо побывало на Серро-Торре. Кроме того, стены этой горы устрашающе гладкие, а в южной Патагонии свирепствуют немыслимые бури. Вальтер Заксер продюсировал фильм и поучаствовал в написании сценария, что оказалось проблемой, потому что я в таких случаях всегда приспосабливаю историю под себя, под свое видение. Но тут началось упорное сопротивление, и в конце мне ясно дали понять, что я должен точно следовать раскадровке, а это невозможно сделать в снежной буре на отвесной скалистой стене. Раскадровки и монтаж сделали работу над этим фильмом весьма мучительной, но это я могу пережить. Сотрудничество с продюсерами почти всегда строится таким образом. Но мне хотелось бы, чтобы этот фильм принадлежал целиком или Вальтеру Заксеру, или мне, а так он оказался как бы между двух стульев.

Исполнитель главной роли Витторио Меццоджорно носит в фильме тот самый кожаный рюкзак в память о Брюсе Чатвине. Я пользовался им и сам, когда он был не нужен в кадре. В сцене, где оба соперничающих альпиниста почти достигли ледяного гриба, свисающего с вершины, младший из них срывается со своей веревки и погибает. Эту роль играл настоящий скалолаз, Штефан Гловач, который завоевал титул Rockmaster на международных соревнованиях, так что он в то время был кем-то вроде неофициального чемпиона мира. Из-за снежной бури в горах мы перенесли часть съемок в долину. Больше недели саму гору не было видно и к ней нельзя было даже подойти поближе. И вдруг наступил покой. Облака рассеялись, целую ночь не было ни ветерка, показалось ясное звездное небо и царила чудесная тишина. Рано утром – голубое небо, солнце и снова безветрие. Мы были уверены, что сможем снять трудную сцену недалеко от вершины, и выбрали для этого похожий снежный гриб поблизости, до которого можно было дойти по узкому снежному гребню. Только надо было действовать быстро. Мы решили отправить передовой отряд на гребень на вертолете: летели Штефан Гловач, оператор и я. На гребне Гловач, сверившись с оператором и со мной, должен был начать крепить веревку и готовить страховку. За счет этого мы сэкономили бы время, а через двадцать минут прибыла бы группа альпинистов, чтобы нам помочь: в целях безопасности они должны были разбить временный лагерь и привезти с собой палатки, спальные мешки, веревки и еду. Этот план шел вразрез с суровым альпинистским протоколом, но тем утром состоялось недолгое совещание альпинистов – а среди них были несколько лучших мировых спортсменов, – и мы договорились, что в данных обстоятельствах будем действовать иначе.

Вертолет доставил наш передовой отряд на гребень минут за десять. Нас спустили, и вертолет тут же развернулся, чтобы забрать команду альпинистов. Мы прошли всего несколько шагов по гребню – по одну сторону его, в Аргентине, лежал ледник, сходящий с Серро-Торре, а по другую сторону была уже территория Чили. С двух сторон вниз на глубину больше тысячи метров спускаются почти отвесные скалистые стены. И тут краем глаза я заметил что-то странное. Со стороны Чили, глубоко внизу, под нами неподвижно стояли плотные облака, напоминавшие комки ваты. Видимость была такой, что примерно в ста километрах можно было бы разглядеть линию Тихого океана, но тут вдруг все эти белые облака пришли в беззвучное смятение. Комки ваты стремительно мчались издалека нам навстречу, и выглядели они как грибы от атомного взрыва. Я крикнул Гловачу, мол, что бы это значило, но он только застыл в изумлении. У меня была рация, я тотчас же связался с вертолетом. Он превратился уже в далекую точку, но я увидел, как пилот развернулся и стал приближаться к нам. Когда до спасения было рукой подать, первый порыв бури настиг нас и унес вертолет прочь.

За несколько секунд мы ослепли от снега, видно было не дальше протянутой руки, ураганный ветер бушевал со скоростью примерно двести километров в час при температуре минус двадцать. Мы сцепились все вместе и добрались до плотной снежной стенки, а потом стали закапываться в нее. У нас был всего один ледоруб, а еще веревка Гловача, заготовленная для его сцены, но не было ни палатки, ни пищи. У меня был с собой пустой рюкзак Брюса Чатвина, а в одном из карманов завалялось два шоколадных батончика. Нам удалось выкопать крохотное укрытие размером с винную бочку. Там мы сидели на корточках в относительной безопасности. После того как мы закрыли за собой вход глыбами льда, от нашего дыхания и тепла тел температура внутри поднялась на градус или два выше нуля. Я сел на пустой рюкзак, чтобы не терять слишком много тепла от контакта со льдом. Позже я слышал рассуждения, что будто бы этот рюкзак и спас мне жизнь, но это ерунда, ведь двое мужчин рядом со мной выжили и без рюкзака. Я связывался с нашими людьми в долине строго каждые два часа, но всего на несколько секунд, чтобы экономить заряд. Я раздал тот небольшой запас шоколада, что был у меня с собой. Каждый должен был сам распределить свой маленький рацион. Следующие день и ночь мы провели, тесно прижавшись друг к другу, и вскоре оператору, опытному и крепкому альпинисту, стало худо. Он сидел в середине, между нами, и мы заставляли его постоянно шевелить пальцами на руках и ногах, потому что их можно обморозить быстрее всего. Он быстро слабел и на исходе ночи был уже совсем плох. Когда я включил рацию, которую грел под мышкой, он выхватил ее и передал, что еще одну такую же ночь он не переживет.

Это заявление очень встревожило альпинистов в лагере. Они разбились на две спасательные группы по четыре человека, которые должны были попытаться добраться до нас двумя разными маршрутами. Одна из команд довольно быстро сдалась и вернулась назад из-за бури, плохой видимости и пронизывающего мороза. Вторая подобралась к нам с разницей в несколько сотен метров по высоте, но потом самый сильный из них, лучший скалолаз в Аргентинских Андах, снял перчатки, стащил их зубами и швырнул в бурю. Щелкнул пальцами, как будто сидит в кафе и подзывает официанта, чтобы рассчитаться за капучино. Теперь товарищам пришлось спасать уже его, и они спустились с ним почти до самого ледника, однако там их подстерегала небольшая лавина. Но уже на сошедшей лавине они выкопали укрытие и оказались в безопасности, ведь у них были продукты, спальные мешки и горелка для растапливания снега. А в это время мы наверху, на гребне, заставляли себя поедать снег и постоянно двигали ногами и руками. Так мы провели второй день и вторую ночь. На третий день в облаках внезапно образовался просвет, и буря почти улеглась, а вертолет отважился подняться к нам на гору, но не решался сесть прямо на гребень. Мы подняли нашего больного товарища на борт, потом за несколько секунд внутри оказался Гловач, а я подтянулся и залез в металлическую транспортную корзину снаружи. На мгновение я выпрямился и собрался было залезть внутрь, но наш пилот в панике взмыл вверх, и я опрокинулся на спину. Я схватился за железную перекладину, пригнулся и вцепился в нее что было силы. За несколько минут полета до долины мои голые пальцы так примерзли к металлу, что я уже не мог их отодрать. Наконец, один из наших аргентинцев попросил женщин отойти в сторонку и помочился мне на пальцы, и они снова ожили. Мы провели на гребне пятьдесят пять часов, а следующие одиннадцать дней там снова лютовала буря.

24. Арльшарте

Мои фильмы всегда идут пешком. Я использую это понятие не только как метафору. Но пешее путешествие, как то, что объединило меня с Брюсом Чатвином, внесло свой вклад и в мою картину мира, и это всегда чувствуется в моей работе, какие бы разные темы меня ни интересовали. В 1986 году, еще до того, как он умер, я бродил с его рюкзаком, когда переходил через Альпы, – точнее, я шел с приблизительной копией его собственного рюкзака, которую он заказал для меня в подарок в Англии. Хочу здесь подчеркнуть, что я, по-видимому, так же ленив, как и все остальные люди, – пешком я ходил только в жизненно важные для меня моменты. В то время я вел дневник, и вот некоторые выдержки из него:

Четверг, 8 мая 1986

Тегернзее – Роттах-Эгерн – Зуттен – Фалепп. Вдоль реки Роттах; дождь, весь день напролет. Полено все время затягивает в водоворот у плотины, его выбрасывает и снова неуклонно всасывает в водоворот, который тащит его под пенящуюся поверхность воды. Я долго наблюдал за ним, и постепенно все четче всплывало воспоминание из раннего детства. Я был у ручья за домом и с глубокой тревогой следил за куском дерева. Еще от водопада пригнало недавно обломанную ветку. Листьев на ней почти не осталось, а скалы ободрали бóльшую часть коры. Ветка угодила в тот же омут. Но потом, после очень долгого кружения, водоворот вытолкнул деревяшку из страшной круговерти. Ветка выплыла на поверхность, и я смотрел на ветку. Сумерки уже сгустились, и меня принялись искать. Ленц, который работал поденщиком на большом дворе, нашел меня. Он подал мне свою твердую, здоровенную ручищу, и я перестал мерзнуть.

В Энтерроттахе был клуб игроков в айсшток[36]. Они играли на асфальте. Бочонок пива, особый диалект – всей компанией они чувствовали себя вполне по-свойски. Дождь поутих. Весна, деревья в цвету, счастье певчих птиц. Несколько выше, наверное, на тысячеметровой высоте, пошел мягкий снег.

Хозяин ресторанчика в Фалеппе показал мне лотерейный билет трехмесячной давности. Каждый раз, когда вытягивали выигрышное число, оказывалось, что он ошибся ровно на единицу. Раньше здесь по залу бегал Ханси, домашний олень. Когда он стал старше, то обозлился и бодал гостей рогами – пришлось его пристрелить.

В домике пастухов на альпийском пастбище уже после границы жил белый козел, который пил шнапс и курил сигареты. Когда он издох, его голову обработал чучельник, ее повесили в комнате и воткнули в угол рта сигарету. Я спросил, от чего сдох козел. «От цирроза печени», – сказал хозяин, который налил себе стакан настойки на горечавке. «Эй, печень, ты там держись!» – подбодрил он себя, втянул на мгновение голову в плечи и опрокинул шнапс в рот. Тогда я тоже заказал горечавку. Да, сказал хозяин, про оленя в Фалеппе он тоже слыхал. Тот поднял гостя на рога в 1936 году, тогда был еще Гитлер, эвона как. Тогда-то и пришел ему кирдык, оленю этому. В те времена с оленями долго не церемонились. Так было и с Гитлером, эвона как, тот тоже никогда долго не церемонился.

Пятница, 9 мая

На альпийском пастбище вечером я натянул гамак. Поблизости много домов с людьми, но робость, не дающая мне встречаться с ними сейчас, заставляет меня скрываться. Я так дрожал от холода, когда держался за перила, чтобы натянуть гамак, что подо мной затряслась вся веранда.

Воскресенье, 11 мая

Ночью было так зябко, что я встал и несколько часов разгуливал по веранде; потом немного поспал. Сегодня с утра передо мной раскинулось все Каменное море[37]. Меня разбудили птицы. Утро было как сверкающая медь. Я пересек отвесный лесистый склон; там был глубокий снег, а тишина еще глубже. В кабаке сидели пожарные, и в их числе монголоид, он тоже был в форме.

От Мюльбаха – прямиком по компасу в Санкт-Йоханн. Очень крутой подъем через лес, тут даже олени уже не ходят. На первом привале взял иголку и спустил жидкость из мозолей на ступнях. Я осознал, что мне нужно все больше храбрости, чтобы оставаться среди людей.

Про хождение пешком: снова и снова, вновь и вновь значение мира выводится из самого малого, из того, чего обычно не замечаешь, и это то вещество, из которого мир создается совершенно по-новому. Тот, кто в пути, к ночи уже не может сосчитать богатства одного-единственного дня. При ходьбе ничего не остается между строк, все происходит в самом непосредственном и яростном настоящем времени: изгороди, пастбища, птицы, еще не умеющие летать, запах только что наколотых дров, изумление диких животных. Сегодня День матери.

Выше Динтена, выходя из леса, неожиданно натолкнулся на опустившегося старика, маленького и согбенного, он рассматривал в подслеповатый бинокль похоронную процессию, поднимавшуюся к церкви. Старик испугался меня и, казалось, стыдился разбитых окон и кое-где обвалившейся кровли. Руки и волосы его выглядели так, словно их не мыли годами. Позади его халабуды кто-то бросил «фольксваген», у которого не было ни мотора, ни дверей, ни колес. Да, сказал он, он живет здесь один, а неужели я пришел через гору по такому глубокому снегу. Он решительно возражал, чтобы я продолжал спуск по чрезвычайно крутому склону, поэтому я пошел по дороге, которая вилась серпантином.

Гросарль – Хюттшлаг. Кажется, Хюттшлаг – это последняя деревня, где я смогу хоть что-то купить в маленьком магазинчике. На ночь остановлюсь в сельской гостинице. Гребень главного альпийского хребта в Тауэрне выглядит высоким-превысоким, он покрыт глубоким снегом. Возьму с собой буханку хлеба и сало.

Понедельник, 12 мая

Хюттшлаг. Утром закупился, вырезал себе крепкую палку, выше меня на длину руки, а потом стал подниматься по склону вдоль ручья. Ландшафт быстро становился все более нетронутым, драматичным. Глубокие сугробы, стайки серн, водопады. Я все время проваливался по бедра в мокрый снег. Сперва я проклинал все на свете, но потом примирился с богом первых альпинистов. Гамаши и палка приобрели ценность, подумал я, которую никто не смог бы измерить. От этого мне стало лучше, как человеку, который перечислил два своих сокровища, которые только у него и есть.

Я шел по человеческому следу примерно двухнедельной давности, но он вскоре тоже исчез. Дальше никто не проходил. Невероятно крутой подъем вдоль многочисленных снежных холмов. Затем я наткнулся на охотничий домик, со всех сторон увешанный предупреждающими надписями, что это частное владение под защитой ловушек-самострелов. Белые куропатки бросились от меня врассыпную. Я их почти не видел, потому что у меня, несмотря на плохую погоду и серое небо, начало слепить глаза от снега. Солнечных очков я с собой по дурости не взял. Глаза воспалились и веки набухли, но пока я еще различал, куда ступаю. Арльшарте, моя цель на гребне, оказалась выше, чем я изначально предполагал, и мне нельзя было пропустить эту впадину, если я не собирался тут погибнуть. Так что я очень-очень долго размышлял над картой и компасом. В последней деревне мне сказали, чтобы я туда не ходил, ни в коем случае. И сообщили мне в предостережение, что в конце войны, как раз в такие же майские дни, много солдат, молодых и сильных мужчин, попытались добраться до родины, Каринтии, и сколько же их погибло здесь, на Арльшарте, в попытке перебраться через главный альпийский хребет – кого-то засыпало лавиной, а кто-то просто пропал навсегда.

Высоко наверху, на впадине, на самых крутых участках я порой проваливался в снег по грудь; это был очень утомительный подъем. Прямо у Арльшарте – короткий, крайне крутой лавинный склон, который я обошел, поднявшись по соседней скале. Неожиданно на юге подо мной открылась долина реки Мальты и мощная плотина на ней. Пятна льда плавали по воде водохранилища. Отель у подпорной стены все еще закрыт, но своими воспаленными, слезящимися глазами я разглядел троих мужчин. А потом увидел, что в сторону юга придется перейти через невероятно крутой лавинный склон и что обхода нет, потому что на скалу рядом с ним не заберешься без снаряжения: стальных кошек, карабинов и веревки. Что делать? Повернуть назад, снова пройти весь путь, больше сотни километров в обход? Я долго размышлял, не торопился. Подошел к лавинному склону и изучил его. Выглядел он нехорошо. Склон издавал странный звук: хрустел и шипел, как змея. Что-то собиралось треснуть, но пока держалось. Не приняв никакого решения, я вдруг понял, что передвигаюсь по склону быстрыми прыжками. Когда я был на середине, раздался хлопок, как будто лопнул очень большой, слабо надутый воздушный шар. В этом звуке было что-то резкое и в то же время приглушенное. Когда я пересек крутой склон, то с замирающим сердцем увидел, что снег прямо под моим следом дал глубокую трещину, примерно в метр шириной, она протянулась через весь склон от края до края. Но лавина не сошла.

На Кёльнбрайнской плотине команда техников работала на подпорной стенке. Они провели здесь уже целую зиму, по-прежнему засыпанные снегом и отрезанные от внешнего мира. Только вертолет время от времени доставлял им продукты, а еще у них был телефон. Они не поверили, что я спустился с ложбины Арльшарте, долго изучали в бинокли мой след на снегу и тихо переговаривались между собой. Похоже, они считали, что я сбежал из тюрьмы. Они хотели знать, зачем я это сделал, зачем спускался там. Я сказал, что вообще-то не собирался об этом рассказывать никому на свете: я путешествую, потому что собираюсь просить руки у своей подруги, и думаю, что путешествовать лучше пешком. В ответ эти люди показали, что они делают внутри подпорной стенки. В бездонных шахтах ее бетонных внутренностей висели маятники, по которым люди считывали деформации стены. Там было множество измерительных станций. У плотин очень сложная внутренняя жизнь.

Один из инженеров диктовал дочери по телефону школьное сочинение о цветении природы в мае, хотя у него самого еще стояла зима. Другой часами занимался на снарядах для бодибилдинга, еще один ухаживал за растениями на гидропонике во всем отеле и заставил цветами весь холл до самого бюро. Я спал на пятом этаже пустого отеля. Мне разрешили выбрать, на каком этаже я хочу ночевать. В конце дня напряженно прислушивался: из долины внизу, казалось, издалека доносится голос кукушки.

Вторник, 13 мая

Ясный, лазурный день. Сегодня попозже, ко второй половине дня, команду сменят, так распорядился случай; будет вертолет. Они пакуют вещи. Кто-то моет на кухне посуду, накопившуюся за много дней. Тому, кого зовут Гиглер Норберт, я помогаю мести полы.

Мне хотели дать в дорогу фонарик, чтобы я мог спуститься дальше по туннелю в долину, но я, не подумав, отказался. По дороге все еще случались лавины и камнепады. Как призрак, я двигался по туннелю, черному как ночь. Без света мне приходилось пробираться на ощупь. Нижний конец самого верхнего туннеля все еще был почти полностью засыпан лавиной, обломки мокрого льда и снега загнало глубоко внутрь. В самом верху, под сводом штольни есть маленькое отверстие, через которое я смогу выбраться на свободу. Дальше мне навстречу в сторону долины пробираются команды спасателей. Первый рабочий, на которого я наткнулся, выползая сверху из туннеля, как раз ел хлеб на своем фрезерном снегоочистителе. Я поздоровался; от удивления он прекратил жевать.

25. Жёны, дети

Я прошел этот путь, потому что собирался просить руки моей второй жены, Кристины. Мы поженились в 1986 году, и даже при том, что мой пеший поход воспламенил меня, этот брак оказался недолговечным. Разговор о моих женах противоречит моему чувству такта, но могу сказать, что все женщины в моей жизни, без исключения, были незаурядны: талантливы, самостоятельны, очень умны, добросердечны. Кристина очень музыкально одарена, родом она из семьи музыкальных педагогов из Каринтии. В пятнадцать лет она уже выступала в Будапеште как пианистка в программе Леонарда Бернстайна для юных музыкантов. Но в восемнадцать она перестала играть из-за тяжелого воспаления суставов рук. В политическом отношении она была очень левой и много писала для журналов. Нашего сына Саймона она назвала в честь Симона Визенталя[38], на которого она недолго работала.

Трудностью этого брака стало то, чего мы некоторое время не хотели понимать: из-за меня она никогда не могла до конца осуществить свои желания, собственные проекты. Она отклонила предложение Австрийского радио отправиться корреспондентом в Южную Африку, потому что я не мог и не хотел поехать вместе с ней. Она принимала участие во многих моих фильмах, но не в качестве сопровождающей меня жены, а как сотрудница. На «Гашербруме» она занималась звуком, в «Пастухах солнца» снимала фото для прессы, на фильмах «Там, где мечтают зеленые муравьи» и «Кобра Верде» участвовала в продюсировании, а во время постановки «Лоэнгрина» в Байройте помогала мне, потому что я оперный режиссер, так и не научившийся читать ноты. Как мать она была львицей. Когда соученики стали издеваться над Саймоном во французской школе, в лицее, и он наконец рассказал ей об этой ужасной травле, она просто забрала его из школы, не записав прежде в другую. Это против правил, но она была непреклонна. Саймон несколько недель частным образом занимался английским, ему хотелось поступить в Международную школу в Вене. Он так быстро учился, что был принят, а за полгода перескочил через все ступени и оказался в классе «носителей языка». Тем, что мои дети так удались, они обязаны не мне, а своим матерям.

С Мартье, своей первой женой, я познакомился на корабле по дороге в США. Она тоже была музыкальна, играла на клавесине и все еще поет в разных хорах, в основном духовную музыку Баха, но по-настоящему одарена она в литературе. Родом Мартье из семьи учителей, выросла в Дитмаршене, что на самом севере Германии, с четырьмя сестрами, в чисто женском хозяйстве. Когда она закончила учебу во Фрайбурге, мы поженились. Она участвовала почти во всех моих фильмах, включая «Признаки жизни» и «И карлики начинали с малого». На съемках «Агирре» взяла на себя самую неблагодарную задачу: распоряжаться финансами, которых вечно не хватало, на съемочной площадке в джунглях. Я никогда, ни единого раза не слышал, чтобы она на это пожаловалась. Она была для меня бóльшим защитником, хотя, согласно представлениям того времени, все должно было быть наоборот. В «Носферату» она появляется на экране в небольшой роли сестры Джонатана Харкера, которого играл Бруно Ганц. Нашему сыну мы дали имена Рудольф, Эймос и Ахмед. Я уже рассказывал, как это было (Рудольф – в честь моего деда, Эймос – в честь Эймоса Фогеля, Ахмед – в честь последнего живого участника раскопок на острове Кос). Сын делает документальные фильмы и вот недавно снял игровой, пишет тоже не без успеха. Его дочь Александра – до сих пор моя единственная внучка. Мартье подружилась с Лотте Айснер, с которой я всегда держался довольно формально. Но они были друг с другом на «ты». Лотте написала мемуары «У меня была прекрасная родина»: книга основана на магнитофонной записи ее рассказов, но именно Мартье расшифровала пленки и составила саму книгу. Она не хотела, чтобы на обложке было ее имя, и она указана как соавтор только внутри издания. Мартье глубоко понимает чувства других людей, и ее увлекает все незаурядное. Как-то раз мы вместе смотрели «Золотую лихорадку» Чарли Чаплина, и в сцене, где его избушка начинает скользить по склону и останавливается, раскачиваясь над пропастью, она так хохотала, что резко наклонилась вперед. В кинотеатре были очень старые кресла, с деревянными спинками. Она ударилась лицом о спинку кресла, стоявшего впереди, и выбила себе два верхних резца. Я совершал много ошибок. В 1977 году я, недолго думая, решил полететь на Карибы снимать «Ла-Суфриер», фильм про вулкан, который был готов вот-вот взорваться, и заглянул домой всего на несколько минут, чтобы взять паспорт. А дома был наш малыш, и было непонятно, вернусь ли я живым после этого фильма. Я упомянул об этом, потому что такие вещи не помогают браку. Но мы и без этого как-то незаметно двигались в разных направлениях, все больше отдаляясь друг от друга.

С Эвой Маттес у меня есть дочь, Ханна-Мария. Марией ее захотела назвать Эва в честь ее героини в моем фильме «Войцек» – за эту роль в 1979 году в Каннах Эва получила награду как лучшая актриса. Несправедливо, что Клаус Кински не получил приз за лучшую мужскую роль, но Эва тогда очень благородно повела себя с ним, да и он обходился с ней очень аристократично. Вообще-то я всегда старался избегать тесных связей со своими актрисами, но в случае с Эвой все произошло стремительно, когда в 1975 году мы вместе работали над «Строшеком». Некоторые вещи разумеются сами собой, но они гораздо более понятны, если их высказать. Эва, без сомнения, самая выдающаяся актриса своего поколения в немецком кино и театре. Были хорошие и очень хорошие актрисы, но ни одна не обладала столь же естественным обаянием. Все остальные задним числом оказывались в русле определенного тренда, соответствовали вкусу времени. Эва Маттес вне этого. Она настолько была погружена в водоворот своих профессиональных занятий, а я – в свой, что было ясно: мы не будем, не сможем жить вместе. Наша дочь Ханна занимается визуальным искусством, она изобретает пространства и вживается в них. Завершает этот процесс фотография, но фотографом я бы ее не назвал. В последнее время она обратилась к текстам. Мне очень любопытно, в какую сторону она движется. Она так же глубоко добросердечна, как ее мать, а голос и смех так ошеломляюще похожи на материнские, что я не раз называл ее по телефону Эвой.

С моей женой Леной я живу уже больше двадцати пяти лет, а познакомился я с ней в ресторане в заливе Сан-Франциско, Chez Panisse, через Тома Ладди. Ему я обязан очень многим. Вообще-то самого Тома следовало бы включить в список объектов национального достояния США. Как будущий физик он был студентом знаменитого физика Эдварда Теллера в Беркли и стал там одним из лидеров студенческого движения Free Speech, «Движения за свободу слова». В то же время он был чемпионом по гольфу среди любителей-юниоров и мог бы сделать очень недурную карьеру на этом поприще. Но его революционно настроенные соратники из Беркли нападали на него, потому что считали гольф буржуазным спортом, и Том перестал играть. Он руководил Тихоокеанским киноархивом в Беркли, который благодаря его усилиям в то время превратился в самое важное место для кинокультуры на Западном побережье. Из круга Тома Ладди и Тихоокеанского киноархива вышли замечательные режиссеры Эррол Моррис и Лес Бланк. Бразильский режиссер Глаубер Роша долго жил у Тома дома. Пару недель под одной крышей с Томом и Глаубером провел и я. Это было очень насыщенное время, когда зарождались новые фильмы, идеи и дружеские отношения. Помню, как Глауберу неожиданно пришлось возвращаться в Бразилию и он в большой спешке запихивал свои пожитки в чемоданы, потому что еще чуть-чуть, и он мог опоздать на рейс. Все свои записки и бумаги он собрал в стопку и мчался с ней под мышкой впереди меня по залу вылетов, а вокруг него порхали листы, которые я подхватывал из-под ног пассажиров. Когда некоторое время спустя Роша умер – а умер он очень молодым, – в Бразилии на один день закрылись все танцевальные школы самбы. Том Ладди пригласил меня в свой Тихоокеанский киноархив еще в конце шестидесятых, с моим первым игровым фильмом «Признаки жизни», а позже, когда он стал руководить знаменитым кинофестивалем в Теллурайде, Колорадо, у меня там из года в год проходили мировые премьеры – там представляли каждый мой новый фильм, и этих премьер было не меньше тридцати.

Интересна история создания ресторана Chez Panisse. Том тогда жил с Элис Уотерс, которая скептически относилась к «революционерам» из Беркли. Она считала, что так называемая мировая революция придумана теоретиками и людьми с учеными степенями и что эта идея обречена. Настоящие дела надо измерять по той пользе, которую они принесут рабочему классу. Например, рабочие вечно питаются фастфудом. Поэтому «Движение» должно создать новую культуру питания, здорового и доступного по цене. В 1971 году она основала Chez Panisse, который за прошедшие десятилетия превратился в одно из наиболее влиятельных американских заведений в сфере питания. Когда бы я ни появлялся в Сан-Франциско или Беркли, Том обязательно приглашал меня туда на ужин, собираясь привести только пару друзей, но в конце концов являлось не меньше двенадцати человек, и все мы тесно рассаживались вокруг стола.

Итак, я поднимался по лестнице этого ресторана на верхний этаж. Наш стол был еще не готов, а у бара сидели две молодые женщины. Одна из них обернулась ко мне, это была Лена. Якобы я – чего я сам уже не помню – остановился как вкопанный на верхней ступени лестницы, меня словно молнией поразило. Таких красивых и умных глаз я не видел ни разу в жизни. В этот вечер я взял стул и втиснулся между ней и ее соседом по столу, и мы проговорили весь ужин друг с другом, словно больше вокруг не было ни души. Я узнал, что, когда ей было всего пятнадцать и она еще училась в школе в Сибири, она тайно переписывала от руки запрещенные тогда в СССР книги и давала их читать подругам, умеющим держать рот на замке. Так она переписала всего «Мастера и Маргариту» Булгакова, а также первую повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Это был незабываемый вечер. Я понял сразу, тотчас же: это женщина, с которой я хотел бы жить.

Однако на этот раз мне хотелось все сделать правильно. Я вернулся в Вену – там я все еще формально состоял в браке, но уже жил отдельно. Я привел свой дом в порядок и расстался со всем имуществом. Когда я вернулся в США, у меня с собой не было багажа, совсем ничего. Я собирался все начать заново. Я почти прошел через паспортный и таможенный контроль, но тут меня подозвал один из пограничных чиновников и поинтересовался, где мой багаж, не оставил ли я его на ленте транспортера. Это вызвало подозрения, ведь если бы у меня была бомба, я бы мог просто оставить ее кружиться на транспортере, а сам бы ушел. Я сказал, что у меня его нет. Чиновник ответил, что за двадцать два года службы еще не видел, чтобы путешественник прибыл с другого континента совсем без багажа, разве что с сумкой или дипломатом. Чисто по дурости, чтобы произвести на него впечатление, я сунул руку в карман куртки и показал ему зубную щетку. В наказание на ближайшие шесть с половиной часов меня отправили на допросы для выяснения возможных криминальных намерений. Я пробовал объяснить, что нашел себе жену и хотел быть только самим собой, без статуса, без собственности, без всего – даже без уверенности, примет ли она меня. В конце концов мне разрешили въезд.

Сначала у нас были только две тарелки, столовые приборы на двоих и два стакана, но мы приглашали друзей, которые являлись, зажав под мышкой свою посуду. Лена никогда не видела ни одного моего фильма, и поначалу я не хотел хвастаться перед ней своими деяниями – при нашей первой встрече я сказал ей, что работаю в кино и прежде был каскадером, а теперь перешел к постановке трюков. И еще, мол, я занят разными другими штуками в этой сфере. Долгое время, даже после того, как я больше рассказал ей о том, что делаю, Лена беспокоилась, снял ли я хоть один хороший фильм, ведь почти все, что она видела в США, было слабым и довольно жалким. Что, если и я стряпал столь же дурацкие поделки? После года сомнений она все же тайком посмотрела «Агирре», который как раз шел в одном кинотеатре. Она села с краю, прямо у выхода, чтобы при необходимости незаметно сбежать.

Мне просто посчастливилось найти женщину с родственной душой и общим взглядом на мир. У Тома Ладди не было тайного плана свести нас. Со статистической точки зрения наша встреча была совершенной аномалией. Лена пришла на ужин только потому, что у нее в общежитии в университете оставалась лишь банка тунца, а ей хотелось есть. То, что она вообще оказалась в США, было цепью случайностей. Она выросла в Свердловске (ныне Екатеринбург) в семье ученых, предки которых бежали на восток от сталинских репрессий. Ее отец – выдающийся русский геофизик, и она выросла в доме, где множество голодных студентов всегда садились с ними за стол, она воспитывалась в атмосфере идей, интереса к литературе и великим писателям.

Лена с ранних лет занималась гимнастикой, но для нее это была такая ежедневная мука, что она намеренно не стремилась проявить себя на соревнованиях, потому что в таком случае она могла попасть в школу олимпийского резерва. У нее всегда были блестящие отметки в школе, в шестнадцать лет ее приняли в университет в тогдашнем Ленинграде, который теперь переименовали в Санкт-Петербург. Поскольку она была из образованной семьи, ей пришлось год отработать в типографии, чтобы иметь возможность поступить по пролетарской сетке. Затем она изучала филологию и философию. Опять же благодаря многим случайностям ее пригласила к себе некая семья из Сан-Франциско, и вдруг она оказалась исключена из университета, потому что не сообщила, как полагалось, об этом коротком визите и не отпросилась с учебы. Ее приняли в Стэнфордский университет, а поскольку Стэнфорд не мог платить ей стипендию, ей предложили поработать за гонорар в проекте по истории идей, посвященном Армагеддону. Ей приходилось ездить между Стэнфордом, Беркли и Миллс колледжем в районе Залива. На выпуск с философского факультета отец подарил ей свой фотоаппарат, советскую копию «Лейки». В это время я ставил «Тангейзера» в Севильской опере, а Лена делала свои первые фотографии всего в нескольких улицах оттуда, на арене для боя быков. Вернувшись в Сан-Франциско, она сама проявила первые снимки из своих пленок в арендованной студии, где вывешенные для просушки фото обнаружил владелец галереи. Так сложилась ее первая выставка, а затем и первый фотоальбом «Тавромахия». С тех пор Лена опубликовала шесть фотокниг, а также занималась разными проектами, один из которых называется «Последний шепот» («Last Whisper»). Это своего рода оратория, созданная на основе вымерших языков, которые сохранились только в виде магнитофонных записей, а также из языков, которым грозит исчезновение, у них осталось в живых всего два-три носителя. Эти записи сопровождаются еще и медитативным видео. Премьера оратории прошла в Британском музее, а позже она прозвучала и во многих других прославленных местах: в Центре Кеннеди, в Смитсоновском музее и в парижском театре Шатле. Иногда между собой мы шутим, что со времен русских балетов Дягилева она стала первым человеком из России, который за эти сто лет выступил в Штатах с собственной программой и ухитрился собрать публику. На самом деле у Лены американское гражданство. Она въехала в США с действующим советским паспортом, но ее страны внезапно не стало, она развалилась. В то время Лена была почти что без гражданства. Если бы мы поженились сразу, она стала бы немкой, но она этого не хотела, и я тоже. Так что мы поженились через сорок восемь часов после того, как она получила американский паспорт.

Чего мы только ни пережили вместе, и мы старались никогда не расставаться дольше, чем на две недели. Только во время съемок в Антарктиде я уезжал туда один на целых шесть недель. Выяснилось, что для нас лучше по возможности не работать совместно. Лишь в исключительных случаях Лена делала фото со съемок моих фильмов, в том числе для «Плохого лейтенанта» и для «Белого бриллианта», сделанного в джунглях Гайаны. Мы вместе отправились на отдаленную реку Пакаас-Новос в Бразилии, на границе с Боливией, где в середине восьмидесятых самая большая группа индейцев, примерно шестьсот пятьдесят человек, прежде никогда не контактировавших с людьми, противостояла все усиливающемуся натиску золотоискателей и лесорубов. Индейцы никак не желали соприкасаться с современной цивилизацией и нападали на поселенцев, убивая их стрелами. Бразильский правительственный орган по делам индейцев, FUNAI, принял решение все же вступить в контакт с туземцами-кочевниками, рассудив, что лучше не оставлять в руках любителей наживы повод для неизбежной конфронтации. Первая, тщательно подготовленная встреча с индейцами уру-эу была заснята на 16-миллиметровую пленку. В 2000 году меня пригласили на совместный проект вместе с другими режиссерами со всего мира, в том числе с Вимом Вендерсом. Каждый из нас должен бы снять десятиминутный фильм о времени. Проект назывался «Ten Minutes Older», «На десять минут старше», но мне захотелось сделать фильм под названием «Ten Thousand Years Older», «На десять тысяч лет старше», в котором группа людей, до этого живших в изоляции, за несколько минут контакта одним рывком переносится из каменного века на десять тысяч лет вперед, в наше настоящее. Дополнительный трагизм этой встрече придавало то, что в течение года после первого контакта от ветрянки и гриппа вымерло 75 % всего племени – у индейцев не было иммунитета к этим болезням.

Подняться по Пакаас-Новос было делом трудным, потому что река почти непроходима даже для малых судов: путь преграждают многочисленные гигантские стволы поваленных деревьев. После долгой подготовки мы встретились с двумя пережившими контакт боевыми вождями Тари и Вапо вне их резервации. Теперь они использовали не только лук и стрелы – такие же двухметровые, как у индейцев племени амауака, снимавшихся в «Фицкарральдо», – но и дробовики, и потребовали от нас, чтобы мы принесли им ружье и дробь. Мы так и сделали и попросили у них в обмен несколько их стрел. Тари и Вапо показали нам, пройдясь топающей походкой, как они застрелили на крыше бразильского переселенца, и изобразили в ритуальной песне на пародийном псевдопортугальском, как сын убитого звал на помощь. Прежде чем покинуть нас после съемок, они порылись в наших вещах и захотели получить еще несколько полезных подарков. Это было можно устроить, но, когда они захотели получить наши гамаки, мне пришлось отказать им, потому что по земле текли широкие реки кочевых муравьев, а кроме того, индейцы и сами изготавливали превосходные гамаки. Из-за этого на несколько мгновений возникло напряжение. С наступлением ночи Лена стала беспокоиться, что под покровом темноты на нас могут напасть. Но зачем бы они стали это делать, если уже во время нашей встречи у них были лук, стрелы и ружье? Это было совсем нелогично. Среди ночи Лена разбудила меня, сидя в своем гамаке рядом с моим. Настороженно выпрямившись, она сказала: «Они идут». И в самом деле, в джунглях было слышно какое-то движение, трещали сучья, но это был, должно быть, тапир или какое-то другое крупное животное. «Если бы это были они, – ответил я, – мы бы их не услышали», – и опять заснул. В моих фильмах случались редкие моменты, в которые словно по милости божьей мне в руки падает нечто удивительное, когда таинственная, непостижимая красота и правда на мгновение являют себя, словно бы светясь внутренним светом. Потом, задним числом, я не могу объяснить, как это вышло. В числе таких моментов финал «Земли молчания и тьмы» (1971) – определенно самого глубокого моего фильма, в котором крестьянин, ослепший и оглохший, оставленный семьей, годами живет в хлеву с коровами, чтобы чувствовать животное тепло, и однажды встает со скамейки в парке и набредает на ветви осенней яблони. То, как слепоглухой человек водит рукой по веткам и после ощупывает ствол дерева, – это миг на грани невыразимого. Сходным образом и в эпизоде «На десять тысяч лет старше» Тари напряженно изучает большой тикающий будильник, который мы принесли с собой. Его лицо и часы – даже если бы я снял всего лишь один этот кадр, моя жизнь уже удалась бы.

Дела складывались наилучшим образом, когда я работал на съемках, а Лена параллельно занималась каким-нибудь фотопроектом. Когда я снимал «Колесо времени», мой фильм 2003 года с участием Далай-ламы, она работала бок о бок со мной над проектом своей книги «Пилигримы». Я часто таскаю ее фотокамеры, навьюченный как мул, а они довольно тяжелые, некоторые – для широкоформатных съемок. Когда мы вместе с пятью тысячами пилигримов обходили священную гору Кайлас на Тибете, на высоте почти пяти тысяч метров, у Лены началась горная болезнь. Наш як, взятый проводниками, чтобы нести груз, вдруг сбросил его и бешено умчался прочь, на свободу. Поэтому наши проводники оказались нагружены палаткой и продуктами почти до предела своих возможностей. И когда Лена, шедшая передо мной, стала путаться в шагах, я взял еще и ее рюкзак в дополнение к своему.

Работая над собственными проектами, мы побывали в столовых горах Тепуи, что на границе Венесуэлы и Бразилии, мы были в Мексике, были в Японии, когда я ставил оперу «Тюсингура», и там вместе со мной Лена познакомилась с Хироо Онодой, японским солдатом, который сдался только через двадцать девять лет после окончания Второй мировой. По многим признакам он пришел к выводу, что война еще идет, и только много позже узнал, что это были другие войны, которые вела Америка в Корее и Вьетнаме. Я только что написал о нем книгу, «Сумерки мира». Лена и я были вместе в пещере Шове во французском департаменте Ардеш на съемках фильма «Пещера забытых снов» 2010 года; на съемках игровых фильмов «Непобедимый», «Королева пустыни» и «Соль и пламя» мы побывали соответственно в Прибалтике, Марокко и на солончаке Уюни в Боливии. Для моего недавнего игрового фильма в Японии, «ООО “Семейный роман”», Лена снова делала фотографии для прессы, а работа над фильмом «Встреча с Горбачевым» стала для нас особым переживанием, потому что мы оба побывали в России. Кстати, мы не говорим друг с другом ни по-немецки, ни по-русски. Оказалось, что хорошо быть на одном уровне, который не совсем ее и не совсем мой. Мы очень внимательны к словам благодаря тому, что язык для нас обоих не родной.

26. В ожидании варваров

Мне предложили проект игрового фильма, основанного на романе «В ожидании варваров» Дж. М. Кутзее, и мы вместе с автором отправились на поиски подходящей локации в Центральную Азию, в Кашгар Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая. Затем двинулись оттуда в горы, где близко сходятся границы Пакистана, Афганистана, Киргизии и Узбекистана. Еще мне хотелось поискать натуру на Гиндукуше и на Северном Памире. Там, в Таджикистане, я уже однажды сыграл в фантастическом фильме Петера Фляйшмана «Трудно быть богом» роль исступленного пророка, которого, впрочем, уже через двадцать минут после начала убивают копьем в спину. С Кутзее у меня очень быстро сложился контакт, но на этот фильм денег так и не нашлось. Жизнь в Кашгаре и положение уйгуров с тех пор сильно ухудшились, но тогда еще существовал еженедельный рынок, который посещали двести тысяч уйгуров со всех окрестностей. Там все было как и тысячу лет назад на Шелковом пути: бородатые мужчины, говорившие на языке, родственном турецкому, мусульмане в длинных одеяниях и в меховых шапках. Помню часть этого оживленного рынка, на которой примерно три тысячи мужчин продавали только петухов; у каждого под мышкой был петух. Помню затор на дороге, в котором застряло восемь сотен ослиных повозок, – здесь все перепуталось со всем, а ослы истошно вопили. Помню, как толпа вдруг расступилась, словно по чьему-то неслышному слову, и образовала длинный коридор, и по этому коридору ко мне стремительно мчался дивный конь, на котором сидел верхом шестилетний ребенок, босой и без седла. Конь встал передо мной на дыбы, словно он явился из древней былины, взмахнул копытами в воздухе; пятясь, развернулся и галопом умчался прочь. Проход снова закрыла толпа людей подобно тому, как смыкается расступившееся море. Конь тотчас же нашел покупателя.

Для фильма «Мой сын, мой сын, что ты наделал» я вернулся в Кашгар с Леной и исполнителем главной роли Майклом Шенноном, чтобы снять сцены сна. Во сне персонаж Майкла Шеннона в смятении обнаруживает, что оказался в загадочном прошлом в совершенно незнакомой стране. Он идет сквозь толпу на скотном рынке, и каждый человек, каждый без исключения, оборачивается ему вослед, словно он явился из какого-то небывалого места. Для этих съемок мы укрепили на груди Майкла большой деревянный щит, на котором торчали три штатива длиной в руку. На них была установлена камера, снимавшая его лицо. Когда он шел через толпу – и я знал, что так и будет, – каждый, мимо кого он проходил, все до единого, оборачивался ему вслед. Майкл согласился на эту импровизированную сцену в совершенно чужой стране, но только при условии, что я все время буду рядом с ним. Поскольку у нас ни на работу, ни на съемку не было разрешения, получить которое с учетом политической ситуации было бы невозможно, Майкл сказал, что пусть лучше его арестуют не одного, а вместе со мной. Это было законное желание.

Перед просторной базарной площадью были широкие входные ворота, у которых стояло много ханьских полицейских. Мы решились идти на них как есть, с замысловатым устройством на груди Майкла, и пройти сквозь их ряд. Этому я научился у Филиппа Пети, который прежде перебивался на улицах Нью-Йорка как канатоходец, жонглер и фокусник. Когда Всемирный торговый центр был почти достроен, он под брезентом пронес оборудование для натягивания стальных канатов на платформу крыши и как раз спускался по лестнице вместе с одним из своих помощников, потому что лифты еще не работали. Было три часа утра, и вдруг он издалека услышал, что снизу навстречу ему поднимается группа охранников. Было бы ошибкой вернуться назад на крышу: его бы непременно обнаружили, и он не смог бы объяснить своего присутствия. И тут он, недолго думая, поступил именно так, как следовало. Филипп пошел быстрее и начал кричать на своего помощника, какую скверную работу тот сделал, как безответственно, не по стандарту, и как он его засудит, потребует возмещения ущерба. Четверо охранников прижались к стене и пропустили Филиппа, который продолжал яростно ругаться. Правда, в Кашгаре я не кричал на Майкла, но мы двинулись прямо на полицейских, туда, где их стояло больше всего, а я возбужденно говорил на баварском с воображаемым персонажем в униформе, стоявшим по ту сторону линии оцепления. Я глядел этому придуманному человеку в глаза – ведь мало кто решается смотреть прямо в глаза – и спрашивал в воображаемую даль, не видел ли кто-нибудь моего друга Харти. В ответ на это полицейские сделали шаг в сторону, и мы смогли сделать нашу работу. Если бы мы попытались обойти их стороной, это вызвало бы подозрение. Но мы шли прямо по центру – и тут проявляется что-то вроде закона групповой психологии: каждый отдельный человек думает, что если что-то не так, кто-то другой примет меры, а в результате никто не делает ничего.

Я обязан Лене и тем, что решился заглянуть в свои дневники времен «Фицкарральдо». Это целый ворох записных книжек, а мой почерк, сам по себе нормального размера, в них постепенно становится все мельче, доходя до микроскопического. Разобрать в них что-то можно только с лупой, какими пользуются ювелиры. К тому же мне хотелось дистанцироваться от этого времени моей жизни. Однажды, пять или шесть лет спустя после событий, происходивших с 1979 по 1981 год, я открыл эти записки и переписал около тридцати страниц набело. Однако встретиться со всеми этими событиями вновь для меня было сущим кошмаром, и я был уверен, что больше никогда не притронусь к этим записям. Однако спустя два с лишним десятилетия Лена сказала мне, что было бы лучше заняться этими дневниками еще раз, они многого стоят, иначе потом, когда меня не станет, ими займется какой-нибудь кретин. Поколебавшись, я попытался еще раз погрузиться в то, что было мной тогда написано, и неожиданно это оказалось нетрудно. Все, что давило на меня, вся тяжесть как будто испарилась. Так сложилась моя книга «Завоевание бесполезного». Сходным образом многие годы спустя я занялся по настоянию Лены своими записями о встречах с Хироо Онодой. Так получилась книга «Сумерки мира», а то, что я записываю сейчас, тоже началось благодаря вмешательству Лены.

Необычную для себя работу, «Слухи о душе» («Hearsay of the Soul»), я сделал в 2014 году для музея Уитни. Это была иммерсивная инсталляция со множеством проекций работ Геркулеса Сегерса под музыку Эрнста Рейзегера, с которым я сотрудничал во многих моих недавних фильмах. Мне позвонила кураторша музея и попыталась сподвигнуть меня на участие в ближайшем биеннале, но я сразу же сказал «нет», у меня-де проблемы с современным искусством. «Почему?» – спросила она. Я бегло сослался на нелюбовь к арт-рынку и его манипуляциям, на то, что все это сводится почти исключительно к одним только химерическим концептам вместо материальных экспонатов, но так просто отделаться от этой кураторши не получилось. А что, разве я себя не считаю художником? На это я сказал, что не чувствую себя ни художником, ни артистом, эти понятия сегодня применимы к эстрадным певцам и циркачам. Если я не художник, то тогда кто же? Я сказал, что я солдат, и повесил трубку. Лена, которая была рядом, захотела узнать, о чем шла речь. Она сказала, что у меня определенно есть целый ряд проектов, которые еще не превратились ни в кино, ни в литературу, а находятся в некой промежуточной зоне. Она была права, и на следующий день я перезвонил в музей Уитни.

27. Несделанное

Эта промежуточная зона по-прежнему существует. В 1976 году я снимал фильм о чемпионате мира среди аукционистов «Заметки о новом языке» – он связан с моим восхищением пределами языка. Поэтому для меня так важны Гёльдерлин и Квирин Кульман, лирик эпохи барокко, – они разными путями приблизились к границам моего языка, немецкого. В «Строшеке», когда разбивается мечта главного героя об Америке, его автодом продают на аукционе. Актер в этой сцене – бывший чемпион мира среди аукционистов по продаже скота, которого я разыскал в Вайоминге и привлек к съемкам. Те, кто смотрел «Строшека», никогда не забудут сцену торгов, в которой язык уплотняется до каскада бешеной гонки, до распева. Я всегда подозревал, что неистовое говорение может оказаться последней поэзией или по крайней мере предельным языком капитализма. Мне всегда хотелось поставить на сцене «Гамлета», но все роли должны играть бывшие чемпионы мира среди аукционистов, продававших скот. Мне хотелось довести время представления до четырнадцати минут. Шекспировский текст и так хорошо известен публике, и перед спектаклем зрителям просто пришлось бы еще раз освежить его в памяти.

Году в 1992-м, когда я жил в Вене, ко мне обратились из Венской государственной оперы. Они интересовались, не желаю ли я поставить для них оперу. Я ответил, что предпочел бы написать оперу сам: бóльшая часть музыки у меня уже есть, а либретто я сочиню. К этому отнеслись с большим интересом. Я долго беседовал с главным драматургом Венской государственной оперы, которого без зазрения совести буду здесь называть просто Б. Моя идея была в том, чтобы написать оперу о Джезуальдо, при этом музыкальную основу должна была составить шестая книга его мадригалов. Карло Джезуальдо (1566–1613) был князем Венозы и, являясь весьма состоятельным человеком, мог писать музыку независимо от церкви или покровителей. Как композитор он по большей части вполне вписывается в контекст музыки того времени, позднего Ренессанса, но в шестой книге мадригалов он пишет музыку так, словно у него перегорели все предохранители. Звуки, подобные этим, можно будет снова услышать только спустя четыреста лет, на исходе XIX века. Не случайно Игорь Стравинский, находившийся под его сильным влиянием, дважды совершил паломничество к замку Джезуальдо недалеко от Неаполя. Он создал композитору музыкальный памятник, написав балет «Monumentum pro Gesualdo», премьера которого состоялась в 1960 году.

Сложно отыскать персонажа, жившего так же театрально, как Джезуальдо. Он был воплощенным князем тьмы. Джезуальдо женился на Марии д’Авалос, которая уже дважды побывала вдовой. Источники того времени намекают, что она до смерти истощила своих мужей чрезмерным напряжением на супружеском ложе. Вскоре после замужества с Джезуальдо Мария завела себе любовника, герцога Андрии Фабрицио Карафу, неаполитанского дворянина. Узнав об их связи, Джезуальдо притворился, что уехал на охоту, а ночью вернулся и застал обоих in flagranti[39]. Мария и Фабрицио Карафа были тут же убиты его помощниками, а Джезуальдо вошел в спальные покои, чтобы удостовериться, что они действительно мертвы. Затем он бежал из Неаполя в свой замок и собственноручно повалил все деревья вокруг, опасаясь нападения. До сих пор вокруг его замка, похожего на заколдованный, нет леса. Последние годы жизни Джезуальдо провел в покаянии, погрузившись в религиозное безумие, в окружении молодых людей, которые по ночам должны были хлестать его розгами. Умер он, как предполагают, от воспаления рубцов на спине. К этим фактам я добавил кое-что полностью выдуманное мной, о чем не сказал главному драматургу. В моем наброске либретто Джезуальдо убил своего сына двух с половиной лет: он не был уверен, от него ли тот был рожден или же от любовника Марии. Он велел посадить мальчика на качели, и слуги качали его. Ребенок был в восторге, но слугам пришлось качать и качать его два дня и две ночи, пока малыш не умер. К тому же Джезуальдо поставил справа и слева хоры, которые пели мадригалы его сочинения о красоте смерти. Качели я собирался закрепить сверху на рампе на очень длинных канатах, чтобы они могли взлетать высоко над головами зрителей.

Больше от Венской оперы я ничего не слышал, но полгода спустя мне стало известно, что в Государственной опере заказана новая постановка, «Джезуальдо», либретто к ней написал Б., а музыку – русско-немецкий композитор Альфред Шнитке. Мировая премьера оперы состоялась в 1995 году. Я не пошел туда, но слышал, что публику особенно впечатлила сцена в конце, где Джезуальдо качал своего сына, пока тот не умер, – качели улетали далеко в зрительный зал, прямо над головами зрителей. У меня всегда было чувство, что пусть лучше у меня воруют, чем не воруют.

У меня был план поставить Вагнера, «Сумерки богов», но в особом месте, в Шакке, на южном побережье Сицилии. Никто не знает это место и никто о нем не говорит. Шакка была изначально карфагенским, а может, и греческим поселением. Город в сорок тысяч жителей ничем не примечателен. Но опера там есть. Хотя у меня нет тому доказательств, я считаю, что постройка этого здания была предпринята, чтобы отмыть деньги мафии, потому что опера так никогда и не была открыта. Здесь не было ни интенданта, ни правления, ни репертуара, ни сотрудников – рабочих сцены и электриков, ни хора, ни оркестра, ни певцов – ничего. Я хотел, чтобы здание хоть однажды было использовано по назначению. Для этого я организовал бы оркестр, хор и певцов, осветителей, декораторов – все необходимое. Перед третьим актом я полностью освободил бы здание и отвел бы зрителей и музыкантов на безопасное расстояние, а потом взорвал бы его. Пьесу доиграли бы на дымящихся развалинах. Городское управление не возражало против моей идеи, потому что эта бетонная громадина все равно была для города чем-то вроде позорного пятна. Я уже успел завязать контакты в США с лучшей фирмой по сносу зданий, расположенной в Нью-Джерси. Но я видел только фотографии и архитектурные планы, а когда собрался приступить к работе на месте, в Шакке, сразу стало понятно, что проект неосуществим. Бетон для этого модернистского строения был особенно прочным, и для взрыва потребовалась бы уйма динамита. К тому же в непосредственной близости с оперным зданием, которое уже заросло кустами, располагалась большая больница, и при взрыве она бы тоже взлетела на воздух или была бы по крайней мере сильно повреждена.

В последнее время на меня иногда нападают поистине безумные люди, сверхкорректные в политическом отношении, которые возмущаются, зачем же я вообще ставил оперы Вагнера, поэтому я нашел на это многоуровневый ответ. Первая часть – это встречный вопрос: почему Даниэль Баренбойм дирижировал оперой Вагнера и даже привез ее в Израиль? Нет сомнений, Вагнер как частное лицо был редкостным говнюком, и, что еще хуже, он был антисемитом. Однако не следует делать его ответственным за Гитлера и Холокост, так же как нельзя призвать Карла Маркса к ответу за Сталина. Музыка, которую написал Вагнер, настолько великая, что мы не должны от нее отворачиваться. Сходные вопросы о вине и всеобщее осуждение возникли и по поводу Кински, когда его дочь Пола в своей книге[40] рассказала о кровосмесительной связи, на которую ее толкнул отец и которая длилась многие годы. Пола, как, впрочем, и еще целый ряд женщин в последнее время, попросила моего совета и поддержки, прежде чем опубликовала книгу. Я абсолютно не сомневаюсь в правдивости ее рассказа. Но разве из-за этого мне следует пересмотреть свое эстетическое отношение к Кински и изъять из проката фильмы с его участием? Я отвечаю на это двумя вопросами, хотя схожих вопросов можно задать сколько угодно: должны ли мы удалить из церквей и музеев картины Караваджо, потому что он был убийцей? И второй вопрос: должны ли мы отбросить Ветхий Завет или хотя бы Моисеево Пятикнижие, потому что Моисей в юности убил человека?[41] Обычно на меня смотрят с недоумением, потому что все говорят о Библии, но мало кто ее читал.

Я хотел написать и поставить ораторию и спектакль с танцами для эльфов в городе Норт-Пол[42] на Аляске. В Норт-Поле живут Санта-Клаус и его олени. Туда Санте ежегодно приходят сотни тысяч писем из США и со всего мира. Бóльшая часть – это совершенно нормальные детские желания, но снова и снова появляются такие, от которых волосы дыбом. Я читал много подобных писем. Например, одна девочка просила, чтобы ее папочка перестал бить маму и чтобы та поскорее встала с инвалидного кресла. Накануне Рождества Санте помогают эльфы, которые отвечают на письма от его имени. К этой задаче были привлечены и лучшие ученики местной средней школы, но парадокс в том, что именно среди них нашлись те, кто к этому моменту очень подробно распланировал массовое убийство в школе. По меньшей мере шестеро учащихся, все не старше четырнадцати, успели запастись карабинами и ручным огнестрельным оружием из арсенала своих отцов; уже была назначена дата, роздан список учителей и одноклассников, которых нужно убить. Закончив дело, эльфы собирались заблокировать валежником рельсы железной дороги, которая проходит через Норт-Пол, чтобы запрыгнуть на грузовой состав, идущий в ближайший город Фэрбенкс, на крупную узловую станцию. Никто из них не заметил, что эта железная дорога уже год как не использовалась. Вот так они собирались отправиться в свободный, просторный мир – разумеется, под новыми именами, такими как Люк Скайуокер или Дарт Вейдер. Накануне великого дня битвы за освобождение от Санты и всех связанных с ним сантиментов мать одного из этих учеников обнаружила подробнейшее описание теракта в компьютере сына, и план провалился. Всех заговорщиков исключили из школы, но до суда над ними дело так и не дошло.

В Норт-Поле я натолкнулся на стену молчания и неприятия. Под угрозой судебного преследования мне было запрещено вступать в контакт с участниками заговора, полиция начала интересоваться моим видом на жительство, средняя школа встретила меня прямыми угрозами. Пришлось признать, что тут ничего не поделаешь.

На след этой истории меня навел Эрик Нельсон. Это продюсер, с которым я в 2005 году делал «Человека-гризли», а потом фильмы про Антарктиду и пещеру Шове. Именно он настоял, чтобы я немедленно занялся съемками «В бездну», хотя не было ни синопсиса, ни финансирования: казнь Майкла Перри, осужденного за убийство, должна была состояться совсем скоро. Благодаря этому фильму и еще восьми сериям об узниках, ожидающих смертной казни, я заглянул в глубочайшую пропасть.

Эрик появился на моем пути на небольшом фестивале фильмов о природе в Вайоминге. Он заговорил со мной и сразу же помог мне найти финансирование, познакомив с бывшим там же редактором японского канала NHK. Это было на стадии подготовки к фильму «Белый бриллиант» о дирижабле в джунглях Гайаны. Вернувшись в Лос-Анджелес, я зашел к Эрику в его продюсерскую фирму в Бербанке, чтобы поблагодарить за самоотверженную помощь. Когда я встал, чтобы уходить, то понял, что не вижу ключей от машины, и мой взгляд заскользил по низкому стеклянному столику, стоявшему передо мной, по бумагам, DVD и недоеденному завядшему салату в пластиковой тарелке. Эрик подумал, что я нацелился взглядом на одну бумагу на столе, и протянул мне какую-то заметку. «Прочти-ка вот это. Мы задумали интересный проект на Аляске». Вернувшись домой, я прочел одну из первых статей о Тимоти Тредуэлле, который много лет прожил среди диких медведей гризли на Аляске, твердо уверенный, что призван защищать их от браконьеров. При этом в своем понимании дикой природы он перешел грань, почти как у Уолта Диснея: приближался к медведям на расстояние вытянутой руки, гладил их морды, говорил им, как сильно он их любит, пел им песни. Он снял киноматериалы уникального качества и красоты, но после тринадцати вылазок в заповедник на все лето его вместе с подругой разорвал и сожрал медведь. Эта идея для фильма возникла из ниоткуда, и я просто обязан был его снять. Я преисполнился решимости, и это заставило меня тут же вернуться к Эрику. Я спросил его о статусе проекта и узнал, что съемки нужно начинать самое позднее через десять дней, потому что на Аляске в конце лета уже начался ход лосося, во время которого множество гризли выходят на рыбалку вдоль рек. Я осторожно добрался до решающего вопроса: кто режиссер? Эрик смотрит на меня и с едва заметной задержкой произносит: «I am kind of directing this film», «Да вроде бы я». Я услышал это «вроде бы» и понял, что он не совсем уверен в себе. Посмотрев на него, я, как нечто само собой разумеющееся, с той же подлинной убежденностью, как в годы своего увлечения религией, заявил: «Нет. Этот фильм буду снимать я». Я протянул ему руку, и от страха, а может, от облегчения он ее пожал. Два дня спустя я уже был на Аляске.

Как я уже сказал, кроме «Человека-гризли» вместе с Эриком Нельсоном, настолько же умным, насколько и сложным человеком, мы сняли еще целый ряд фильмов. После девяти наших фильмов из камеры смертников предполагалось снять еще четыре из той же серии в Техасе и Флориде. Однако мне уже начали сниться кошмары по мотивам последней снятой нами серии – это была история об одном молодом человеке, который в наркотическом угаре устроил неудачный сеанс изгнания бесов из маленькой девочки, только что начавшей ходить и говорить, и совершил неописуемо страшное убийство. Я просил детективов следственной группы показывать мне только снимки места преступления, но не жертву, однако по ошибке они неожиданно показали на экране труп маленькой девочки. Я увидел нечто столь чудовищное, что описать это невозможно. Я никогда не боялся заглядывать в бездну, но то, что я видел, не дай бог увидеть моим злейшим врагам. Когда я все же собрался и был готов продолжать съемки фильмов о приговоренных к смерти, то однажды ночью проснулся от крика. Рядом со мной проснулась Лена, она тоже слышала вопль. Это был мой собственный крик. В этот момент я понял, что немедленно должен прекратить снимать этот сериал. Надо вести бухучет собственных чувств.

С Эриком у меня были и другие идеи для фильмов, но все они как-то ушли в песок. Я никогда не реагировал достаточно быстро и не брался за ту работу, которую надо было сделать срочно, если еще не закончил свой предыдущий фильм. Словно я хотел идти наравне с течением быстрой реки, но поспевать за ним мне не удавалось даже при том, что сейчас я работаю быстрее, чем прежде. Правда, финансировать фильмы стало труднее, потому что изменилась ситуация в кинопрокате. Все дистрибьюторы моих фильмов испарились, а арт-кинотеатры, к которым я и раньше относился с подозрением, за немногими исключениями вымерли. Зато мои работы все больше и больше присутствуют в интернете. Я всегда считал, что делаю мейнстримное кино, разве что это не явный мейнстрим. Но вполне может быть, что я сам себя в этом убедил, чтобы расхрабриться. С цифровыми камерами и цифровым монтажом я теперь могу работать гораздо быстрее, чем раньше. Если преувеличить, можно сказать, что теперь я могу монтировать с такой же скоростью, с какой думаю. Создавая последние фильмы, я стал чувствовать себя свободнее: такую же свободу можно ощутить, когда начинаешь бегло говорить на иностранном языке.

Разные задумки гонятся за мной, как фурии, но также они и бегут от меня. Мне хотелось снять игровой фильм об Оноде на острове Лубанг, еще – картину о детях-солдатах в Африке. В этом фильме девятилетние воины разоряют магазин свадебных принадлежностей. Жених босой. На нем разодранные спортивные штаны и сверху фрак на голое тело, фалды которого доходят ему до пят. Невеста, тоже мальчишка, в слишком большом свадебном платье, шлейф тянется по размокшей от дождя улице, ноги в белых туфлях на каблуках, и они тоже слишком велики. Оба стреляют из своих «калашниковых» по всему, что движется: собакам, машинам, людям, свиньям. Мертвый лежит на улице, его никто не убирает. Сначала он чернеет от мух, затем слетаются стервятники, потом собаки растаскивают его кости. Через две недели там, где лежал убитый, остается только темное пятно. Про это мне рассказывал британский корреспондент в Африке Майкл Голдсмит, которого едва не убил золотым скипетром Жан-Бедель Бокасса. Незадолго до этого Бокасса велел короновать себя как императора Центральноафриканской империи. Голдсмит провел много месяцев в самом зловещем из всех застенков, тюрьме Нгарагба. Но это было задолго до нашего фильма «Эхо темной империи», снятого о Бокассе в 1990 году. После этих наших съемок Голдсмит снова отправился в путь. Во время гражданской войны в Сьерра-Леоне его захватила группа повстанцев, и он видел в свое зарешеченное окно, как расстрелянный исчез, за две недели постепенно превратившись в отвратительное темное пятно на дороге. В 1991 году Майкл присутствовал на венецианской премьере моего фильма «Крик камня», он умер спустя всего три недели. Он успел посмотреть на видео наш фильм о Бокассе. Снимая «Эхо темной империи», я заходил в холодильную камеру, где французские десантники, изгнавшие Бокассу, обнаружили половину министра внутренних дел (а может, это был какой-то другой высокопоставленный политик) в глубокой заморозке. Он все еще висел там, подвешенный за пятку так же, как подвешивают половинки свиных туш. Бокасса велел расстрелять его за предательство, а после устроил банкет, на котором потчевал гостей мясом министра. Поскольку гостей была всего дюжина, повар решил приготовить только половину, а вторую часть заморозил и сохранил. Второй процесс против Бокассы, на котором он снова был приговорен к смерти, был снят на видео общей продолжительностью свыше трехсот часов. Повар дает точные показания как свидетель, но защищающий Бокассу модный французский адвокат издевательски называет его обманщиком, потому что тот заявил, что рука министра сохранила рефлексы, когда он ее отрезал. Адвокат развлекает присутствующих театральничаньем, он кричит, что рука, должно быть, упала на пол и убежала, как паук. Он это придумал сам, и видно, что Бокасса слушает его прямо-таки с восторгом. В 1977 году, спустя одиннадцать лет после путча, Бокасса сам себя короновал императором, устроив гигантское театрализованное представление, на которое ушла треть государственного бюджета страны. Церемония проходила в костюмах и украшенных позолотой каретах, как во время коронации Наполеона Бонапарта. Оркестр военно-морских сил Франции играл венские вальсы на специально построенной арене, напоминавшей Версаль. У Бокассы было семнадцать жен и пятьдесят четыре признанных им ребенка. Своего любимца, четырехлетнего малыша, он назначил фельдмаршалом, и мальчик спал в парадной форме на бархатном возвышении рядом с троном. Позже Бокасса объявил себя тринадцатым апостолом, но Ватикан его не признал. Когда я был в Банги, столице ЦАР, на заброшенной и обветшавшей арене, где проходила коронация, и хотел снять все еще сохранившийся стальной остов трона, вмешались солдаты и нас арестовали. Прошло совсем мало времени, и нас второй раз взяли под арест. И снова привели к действующему министру внутренних дел. Дело выглядело уже совсем скверно, и я решил быстро завершить съемки.

Я собираюсь написать реквием о цунами в Северной Италии, самом ужасном из тех, что нам известны, – о волне 250-метровой высоты, промчавшейся через ущелье. Плотина в Вайонте долгие годы снова и снова притягивала меня. Здесь 9 октября 1963 года произошла катастрофа, унесшая около 2400 человеческих жизней. Эта плотина высотой свыше 260 метров – одна из самых высоких в мире. Она запирает тесное скалистое ущелье. В пятидесятых годах, когда строилась плотина, в Северной Италии на фоне индустриализации царил дух оптимизма, никто не хотел и слышать об опасностях, которые были очевидны с самого начала. С южной стороны плотины склоны горы Монте-Ток были чрезвычайно крутыми, здесь то и дело случались осыпи. Один из геологов предупреждал об опасности, но его не послушали и отстранили, а целый ряд критически настроенных журналистов итальянское правительство даже привлекло к суду по обвинению в «подрыве общественного порядка». В наполнявшееся водохранилище сходили камнепады и оползни, а 9 октября 1963 года деревья вдруг изменили положение на крутом склоне и встали горизонтально. Туда послали группу инженеров, чтобы все проверить. Они бесследно исчезли. В 22 часа 39 минут случился самый крупный оползень в Альпах со времен неолита. Весь склон Монте-Тока, два километра шириной, примерно 260 миллионов кубометров, со скоростью 110 километров в час обрушился в водохранилище, чаша которого тогда почти достигла запланированной глубины. Возникшее в результате цунами уничтожило деревню, расположенную на противоположном берегу на высоте 250 метров над уровнем водохранилища. Пятьдесят миллионов кубометров воды перелилось через плотину, которая выдержала оползень, и водяной вал немыслимой силы промчался вниз по ущелью. Через несколько километров цунами пересекло долину Пьяве и взметнулось на противоположный берег, разрушив выстроенный на холме городок Лонгароне. Он был почти полностью стерт с лица земли. Погибло около двух тысяч человек. Многие жертвы умерли от разрыва сердца, потому что вода, которая их захлестнула, была ледяной. А одна католическая итальянская газета на полном серьезе написала, что это было испытание, посланное любовью Господа.

Я собираюсь снять игровой фильм о Квирине Кульмане, которого уже упоминал. Он был лириком и религиозным фанатиком второй половины XVII века и прошел пешком всю Европу, при этом он проповедовал и яростно спорил с другими мистиками. Он был родом из Силезии и хотел основать новое духовное царство, которое он называл «иезуэлитским царством» и для которого он, Кульман, создал названную в честь себя «Охлаждающую псалтырь», Kühlpsalter[43]. Кульман занимался алхимией, а поскольку все понимал буквально, то вооружился лопатой и отправился на поиски философского камня. Убежденный в своем божественном призвании, он предпринял с двумя женщинами, матерью и ее юной дочерью, последний известный нам крестовый поход. Он отправился в Константинополь, чтобы обратить султана, но уже в Генуе обе женщины устали от него, сговорились с несколькими матросами и сбежали с ними. Кульман едва не утонул, когда плыл вслед за их кораблем. Он добрался до Константинополя, был схвачен и брошен в тюрьму при попытке пробраться к султану Мехмету IV. К султану он собирался обратиться со следующими словами: «Ведь ты падешь сам по себе, чудовище, ослепленный мудростью Божией, не от щита или меча; во имя Господа Саваофа: скачи сколько хочешь. Ярись, преследуй, гневайся; погибель твоя близка; время твое вышло». Как он выжил после этого и как его освободили, неизвестно. Но из этого заключения до нас дошел его 14-й «охлаждающий» псалом, который начинается так:

Ich schrei zu dir, Dreieiniger Gott –

Aus tiffer Angst in Noth halb todt,

Mit Herzensquall umringet!

Jehova höhr um Jesusbitt!

Erweise wider gnad und gütt

Eh Seel und Leib zerspringet.

К Тебе я, Боже Триединый,

из жути гибельной пучины

в сердечных муках воззову!

Чтоб милость Он пустил бы в дело,

пока мой дух не бросил тело,

Иисус, моли Иегову![44]

Свою смерть он встретил в 1689 году в Москве, куда добирался пешком. Он поднял религиозный бунт, который был, вероятно, принят за политический. Кульман умер на костре; вместе с ним сожгли и его сочинения.

Я хотел бы вместе с Майком Тайсоном снять фильм о первых королях франков. Нас свели, когда некий голливудский продюсер собрался снимать о нем фильм. На встрече присутствовали люди из продюсерской фирмы и пятеро адвокатов. Тайсон, наверное, был не в своей тарелке, и я пригласил его выйти на воздух, на террасу. Мы хотели поговорить с глазу на глаз, как мужчина с мужчиной, и сразу же нашли общий язык. Вместо того чтобы обсуждать фильм, мы заговорили о его детстве. Все свое детство он прожил с матерью в одной комнате. Он нередко присутствовал при том, как к ней приходили мужчины, и воровал деньги из снятых ими брюк. Еще до того, как ему исполнилось двенадцать, он был арестован около сорока раз. Когда он достиг возраста, с которого его можно было привлечь к уголовной ответственности, в колонии для малолетних он заинтересовался боксом и стал самым молодым в истории чемпионом мира в тяжелом весе. Позже, после того как ему пришлось отсидеть три года за изнасилование, которое он решительно отрицал, он набросился на книги – в нем проснулось интеллектуальное любопытство. Он знаком с историей Римской республики и ранней франкской династией Меровингов, с историей Хлодвига, Хильперика, Хильдеберта, Фредегунды, а также Пипина Короткого из династии Каролингов.

После окончания боксерской карьеры Тайсон быстро растратил 300 миллионов долларов и сидел на куче долгов. Именно поэтому, я полагаю, его требования к гонорару были столь непомерными, что из фильма поначалу ничего и не могло выйти. Как боксер он внушал ужас. С тех пор как в бою за титул он откусил на ринге ухо своему противнику Эвандеру Холифилду, его называли The Baddest Guy of the Planet, плохим парнем номер один. Однако Тайсон скорее человек робкий, он производит впечатление юноши. Говорит тихо, шепотом. Я посоветовал Полу Холденгреберу пригласить Тайсона на его шоу в Нью-Йоркскую публичную библиотеку. Вечер вышел незабываемый, на нем присутствовали интеллектуалы, люди с высшим образованием, писатели и философы. Пол, которому я рассказал об увлечениях Майка, сначала спросил у публики, нет ли здесь кого-нибудь, кто слышал что-то о Пипине Коротком, но никто не отозвался. При этом Пипин был первым каролингским королем, сыном Карла Мартелла и отцом Карла Великого. Тогда Майк Тайсон произнес речь о нем и о начале новой Европы.

Я хочу сделать игровой фильм о сестрах-близнецах Фреде и Грете Чаплин. На короткое время они засветились в английской бульварной прессе и на несколько недель даже приобрели определенную известность как «одержимые любовью близняшки». Они настолько активно увивались за соседом, водителем грузовика, что его терпение лопнуло и он обратился в суд за предписанием, воспрещающим им преследовать его. История этих сестер уникальна. Они до сих пор единственные однояйцевые близнецы в истории, которые говорили хором. Известно, что близнецы иногда создают собственный тайный язык, который дает им уверенность и конспирацию, ограждая от всего остального мира, но Фреда и Грета одновременно произносили одни и те же слова, то есть хором и абсолютно одновременно. Я видел, как они открывали дверь, здоровались со мной, приглашали пройти в дом, – и жесты, и речь их были синхронны. Кое-что в такой беседе может быть, конечно, ритуализованным и выученным. Но позже они отвечали на вопросы, которых не могли предугадать, и делали это тоже хором. Иногда они говорили по отдельности, то есть одна из них, Фреда, произносила первую половину фразы, которую ее сестра Грета подхватывала, синхронно произнося ключевые слова, – и уже Грета договаривала вторую часть фразы, а Фреда придавала ей верное смысловое ударение, хором с сестрой произнося самое важное слово. Одежда, прически, обувь – все у них было одинаковое. Сумочки и зонты были идентичными, и сами сестры были идеально скоординированы друг с другом, как две половинки теста Роршаха. Они ходили по улице не как солдаты, левой-правой, а одновременно вынося вперед внутренние ступни, а потом в такт – ступни с внешней стороны. Так же они носили и сумочки, не обе в левой руке, а каждая в наружной руке, а зонты держали рукой внутренней. Их фотографию можно было бы сложить пополам, и они бы полностью совпали. Они жестикулировали в одном темпе, их телесная ориентированность друг на друга была невероятно прочной. Во время первых наших встреч только то, что одна сидела слева, а другая справа, позволило мне различать, кто из них Грета, а кто Фреда.

В повседневных делах им требовалась помощь соцработников. К примеру, они были не в состоянии открыть банку сардин, потому что не могли сделать это в четыре руки. Тогда у них случалась истерика. Столь же трудно для них было пропылесосить комнату. Они двигались бок о бок, крепко держась за трубку пылесоса, но, если оба изношенных кресла стояли слишком близко, так что обе сестры вместе не могли протиснуться между ними, они застревали, и у них начинался нервный срыв. Но с другими делами – например, приготовить чай и подать его гостю – они справлялись легко с помощью отлаженных и четких ритуалов.

Они выросли в Йоркшире, и по их репликам кажется вполне правдоподобным, что их деспотичный отец их насиловал. Это, видимо, и было причиной, по которой они жили столь уединенно и вступили в любовную связь именно со своим соседом, водителем грузовика. Они встречались с ним в садовом домике, стоявшем на границе их участков. По их рассказам, несколько лет все шло хорошо, но однажды этот мужчина объявил, что собирается жениться и теперь встречи нужно прекратить. Близняшки не могли этого вынести. Они подкараулили своего бывшего любовника и осыпали его непристойностями – в один голос. Они остановили его грузовик, бросившись наперерез, вытащили водителя из кабины и синхронно отмутузили его сумочками. На суде председательствующий судья разрешил им говорить в один голос, хором давая показания. Сначала их попытались вызвать для дачи показаний поодиночке, но это вывело их из себя. Они говорили хором, жестикулировали синхронно и в возбуждении вместе тыкали указательными пальцами на обвинителя: «He is lying, don’t you hear that he is lying, the bucking fastard is lying!» – «Он же врет, разве вы не видите, что он врет?..» И тут они одновременно сделали одну и ту же ошибку, сказав «bucking fastard» вместо «fucking bastard». Что-то вроде «клядский бозёл». Фильм так и должен называться, «Клядский бозёл». Истец выиграл дело, а близнецы были приговорены к месяцу заключения условно с предписанием держаться подальше от водителя грузовика. Они оказались в беспомощном положении, британская желтая пресса устроила на них охоту, и тут их приютил инженер-текстильщик на пенсии, поселив в маленькую чердачную квартиру в своем доме. Но их трагедия на этом не закончилась. Внизу располагался небольшой ремонтный цех, владелец которого вдруг стал их преследовать. По ночам он взбирался на крышу, прилегающую к их квартире, чтобы подсматривать, как они раздеваются. Он таки сверзился оттуда, и, когда я впервые пришел к близняшкам, обе ноги у него были в гипсе. Как-то раз подмастерье из того же ремонтного цеха, панк, повалил одну из сестер, Фреду, на землю в проходном дворе и отрезал ей косы – наверное, чтобы сестер можно было различить. Тогда Грета тоже отрезала себе косы.

Поскольку они жили скрытно, я нашел их по опубликованной в газете фотографии дома, в котором они жили. На заднем фоне можно было разглядеть табличку с названием улицы, какой-то перекресток и большой щит компании с мировым именем – в лондонском телефонном справочнике было две страницы адресов филиалов этой фирмы, но в сочетании с названием улицы я вычислил их адрес. Интернета тогда еще, в сущности, не было. Близняшки ответили на мое письмо, и у нас с самого начала установилось взаимопонимание. Они почти никуда не выходили, так что я предложил сводить их в ресторан, но это им как-то не пришлось по душе. Тогда я спросил: «Как насчет фиш-энд-чипс в забегаловке тут, за углом?» Это их больше устраивало, но они все равно некоторое время дуэтом шептались друг с другом. «Хорошо, мы можем сходить с вами», – объявила мне Грета – она занимала пост министра иностранных дел, а Фреда распоряжалась делами внутренними. Письма обычно начинала Грета – у меня есть их письма, – она писала две первые строчки, но потом Фреда повторяла тот же текст еще раз. Позже в письмах слова словно бы отодвигались друг от друга. Грета начинала строчку правой рукой у левого края листа, а Фреда одновременно писала левой рукой справа, но не задом наперед по одной букве, а слово за словом от края к середине страницы. В центре обе половины строки встречались, образуя связное предложение. Перед этим выходом в свет они велели мне подождать буквально минуту – им надо было прихорошиться. Но время шло и шло, а они все никак не возвращались. Не вышли они и двадцать минут спустя. Через полчаса я пошел посмотреть, что все-таки происходит. Дверь в ванную была открыта, они были там, и я должен описать, что я увидел. Грета поправляла косынку перед зеркалом, это длилось секунд десять, и вдруг ее отражение словно бы перестало ее слушаться: из зеркала протянулась рука и убрала прядь волос под косынку. Никакого зеркала у них не было – близняшки использовали друг друга в качестве отражения, стоя напротив друг друга и делая одно и то же. После ряда встреч мне пришлось с ними распрощаться, потому что я попал в их эротический прицел. Они настаивали, чтобы я у них переночевал, стремились показать мне, что у них для меня есть еще кое-что на сладкое. Обе они теперь уже умерли. Фрида умерла от рака, а Грета пережила ее на четырнадцать лет; не проходило и дня, чтобы она не сходила к сестре на могилу.

Я вечно не успеваю сделать все, что задумал. У меня есть еще одно неснятое кино о человеке, который становится невидимым. Об этом я записал несколько бесед с Кевином Митником, наверное, самым великим из всех известных хакеров, которого никак не могло изловить ФБР, но в конце концов он все же отсидел пять лет в федеральной тюрьме. Еще я задумал фильм о древнем ирландском короле Суини, который во время великой битвы становится все легче и легче до тех пор, пока не улетает высоко в небо и не опускается на дерево. Сидя на дереве, он начинает петь вместе с птицами, и теперь никто не может сманить его вниз. И только когда он помогает святому монаху вытянуть из земли здоровенную репу, он умирает от натуги. Это кино будет называться «Суини среди соловьев»[45], и оно будет для детей. Но хоть я и не успеваю нагнать все несделанное, я не сбиваюсь с дыхания, а попросту покоряюсь.

28. Истина океана

Блуждая в лабиринте воспоминаний, я часто спрашиваю себя, насколько они изменчивы, что и когда было важно и почему многое исчезает из памяти или окрашивается в другие тона. Насколько истинны наши воспоминания? Вопрос об истине занимал меня во всех моих фильмах. Сегодня он стал актуальным для всех, потому что мы оставляем следы в интернете, а дальше они живут отдельной жизнью. Тема fake news резко вышла на передний план, потому что фейки стали существенно влиять на политику. Но фальшивки были всегда, с тех пор как появились письменные источники. Египетский фараон на барельефе хвалится великой победой, а в то же время у нас есть текст мирного договора с его врагом, из которого следует, что битва закончилась вничью. Мы знаем про лже-Неронов, которые после смерти римского императора вдруг появлялись с огромной свитой в Северной Греции и Малой Азии. Мы знаем про фасады потемкинских деревень, которые, как говорят, восхитили царицу Екатерину во время ее путешествия. Этот список можно продолжать бесконечно.

С самых первых лет своей работы я сталкивался с фактами. Их нужно принимать всерьез, потому что они задают норму, но мне никогда не было интересно делать фильмы, построенные исключительно на фактах. Истина не обязательно должна совпадать с фактами. Иначе телефонный справочник Манхэттена был бы Книгой книг. Четыре миллиона записей, все они фактологически корректны, все проверяемы. Но это ничего не скажет нам ни об одном из десятков Джеймсов Миллеров, которые там есть. Его номер и адрес указаны верно. Но почему он каждую ночь рыдает в подушку? Только поэзия, только поэтический вымысел могут сделать видимым более глубокий слой, своего рода истину. Я придумал для этого понятие экстатической правды. Чтобы объяснить его как следует, понадобилась бы отдельная книга, поэтому здесь я сделаю лишь несколько беглых замечаний. Однако по этому вопросу я до сих пор публично сражаюсь с представителями cinéma vérité, «правдивого кино», которые претендуют на истину во всем жанре документального кино. Автор фильма, по их мнению, должен совсем исчезнуть, превратиться в муху, сидящую на стене. Если это так, банковские камеры видеонаблюдения следовало бы провозгласить идеальным инструментом кинотворчества. Но лично я мухой быть не хочу – я хочу быть жалящим шершнем. «Правдивое кино» – это идея шестидесятых годов прошлого века, его сегодняшних представителей я называю «бухгалтерами правды». Из-за этого на меня яростно нападали. Мой ответ тем, кто возмущался, был таким: счастливого Нового года, бездари.

Французский писатель Андре Жид однажды написал: «Я изменяю факты так, что они становятся больше похожи на правду, чем сама реальность». Похожим образом говорил и Шекспир: «The most truthful poetry is the most feigning», «Самая правдивая поэзия – самый большой вымысел»[46]. Меня это долго занимало. Самый простой пример – статуя «Пьета» Микеланджело в Соборе Святого Петра в Риме. Лицо Иисуса, снятого с креста, – это лицо тридцатитрехлетнего мужчины. Но лицо его матери – лицо семнадцатилетней. Собирался ли Микеланджело обмануть нас? Хотел ли он сжульничать? Неужели ему хотелось запустить в оборот «утку», fake news? Как художник он действует очень своевольно, чтобы показать нам глубочайшую правду двух этих персонажей. Мы и без того не знаем, что такое истина, – ни философы, ни Папа Римский, ни даже математики. Я никогда не рассматриваю истину как неподвижную звезду на горизонте, это всегда деятельность, всегда поиск, всегда попытка приблизиться.

В фильме «Уроки тьмы», где речь идет о горящих нефтяных скважинах в Кувейте в конце первой войны в Персидском заливе, использован эпиграф из Блеза Паскаля: «Смерть звездной Вселенной будет подобна ее сотворению, так же грандиозна и величественна». Это отнюдь не политическое кино, оно не о бесчинствах отступающих иракских войск Саддама Хусейна. Такое можно было каждый вечер в течение целого года увидеть и услышать по телевизору в куда более примитивной форме. Я увидел нечто другое. Когда я прибыл в Кувейт, мне показалось, что здесь совершается нечто большее: событие космического масштаба, преступление против самого Творения. Во всем фильме, похожем скорее на реквием, нет ни одного кадра, в котором можно было бы узнать нашу планету. Этот фильм – своего рода мрачная научная фантастика. Отсюда и цитата перед первыми кадрами – я хотел с самого начала поднять зрителя на высоту, с которой не дам ему опуститься до самого конца. Только вот эпиграф в фильме не из Паскаля, французского философа, который оставил нам чудесные изречения, а сочинен лично мной. Думаю, сам Паскаль не написал бы лучше. И вот еще что: в таких случаях я всегда оставляю намеки, что я что-то выдумал.

Меня всегда восхищает, как другие люди определяют, что истинно, а что нет. Во время съемок «Фицкарральдо» местная община индейцев мачигенга, живущая в глубине джунглей, потребовала за свое участие кроме оплаты деньгами и другие услуги – например, постоянный медпункт и лодку для перевозки грузов, – а кроме того, они попросили нас помочь получить запись в земельном кадастре, чтобы у них был документ на их землю, их территорию. Для начала мы наняли землемера, чтобы составить карту с границами. Потом мы с двумя избранными представителями сообщества шиванкорени встретились с перуанским президентом, что года через два и в самом деле привело к признанию их прав на эту землю. Тогда в Лиме произошел случай, ставший для меня «истиной океана». В деревне индейцев мачигенга были противоположные мнения относительно того, существует ли на самом деле океан и правда ли, что вода в нем соленая. Мы с ними поехали к пляжу, и оба представителя мачигенга, полностью одетые, забрели далеко вглубь, пока вода не дошла до подмышек, и пробовали воду вокруг себя. Потом они набрали ее в бутылку, тщательно заткнули пробкой и привезли домой, в джунгли. Они рассуждали так: если соль была в одном месте океана, тогда, как в большом горшке, вся вода в нем одинаково соленая.

Пример из недавнего прошлого заставил меня задуматься. После того как я снял в Японии фильм «ООО “Семейный роман”», японское телевидение тоже заинтересовалось феноменом «близких напрокат»: в агентстве, где уже работают больше двух тысяч актеров, можно арендовать на пару часов недостающего члена семьи или друга. Основатель агентства, Юити Исии, играет в моем фильме главную роль. Его нанимает мать одиннадцатилетней девочки, чтобы он изображал ее мужа, отца девочки, с которым она развелась и который будто бы стремится завязать с дочерью контакт. Так как родители разошлись, когда девочке было два года, она понятия не имеет, как он выглядит. Кстати, в моем фильме и девочка – не настоящая дочь, а хорошо подготовленная актриса. Юити Исии дал интервью телеканалу NHK, и его попросили предоставить контакты какого-нибудь клиента, пользовавшегося услугами агентства. Затем канал NHK взял интервью у пожилого человека, который, спасаясь от одиночества, однажды нанял в агентстве «друга» на день. Но после передачи в интернете появилось множество сообщений, что этот самый «клиент» тоже никакой не клиент, а прощелыга, что он-де из агентства Исии и лишь притворялся, что одинок. Канал извинился перед зрителями за то, что плохо проверил информацию. Потерять лицо таким вот образом в Японии постыднее всего. Ну что ж, а теперь самое интересное. (Все дальнейшее я знаю только с чужих слов.) В свою защиту Юити Исии выдвинул такой довод: он намеренно послал на интервью актера из своего агентства, потому что настоящий клиент, самый что ни на есть настоящий и очень одинокий старик, был бы правдив разве что наполовину. Чтобы не потерять лицо и не позволить слишком глубоко заглянуть себе в душу, настоящий клиент, скорее всего, все приукрасил бы, и это была бы ложь, по меньшей мере отчасти. Но предоставленный Юити Исии «мошенник» и «обманщик» уже сотни раз играл роль «друга» одиноких людей и точно знал, о чем говорит, что именно происходит в душе одинокого человека. Только от такого мошенника можно было узнать настоящую правду. Без этакого кульбита ее не достичь, и вот это-то я и зову экстатической правдой.

29. Гипноз

Как-то раз мне самому пришлось впервые появиться в кадре. Я выступил рассказчиком в документальном фильме о прыгуне с трамплина Штайнере. В новой для себя задаче я увидел положительную сторону, хотя поначалу очень этому сопротивлялся. Когда произносишь собственный текст, это звучит так по-настоящему, что любая публика сразу же это понимает, а вот обученные актеры и профессиональные дикторы такого передать не могут. Я погрузился в эту роль не раздумывая, но мне хотелось исполнить ее не как любитель, и я заставил себя быть точным и убедительным. В другом случае, работая над фильмом «Стеклянное сердце», я не знал, как показать, что вся деревенская община, как лунатики, неуклонно движется навстречу поджидающему их несчастью. В фильме рассказывается о пастухе из Баварского Леса[47], у которого был пророческий дар. Он действительно жил там в конце XVIII века, и у него, как у Нострадамуса, были видения о мировом пожаре и гибели человечества. Деревня живет производством стекла, но стеклодувы утратили рецепт особого стекла – рубинового. Поиски рецепта сводят их с ума. Это всеобщее помешательство заканчивается убийством юной девы и поджогом. Стекольный завод сгорает дотла.

Как мне было достичь такой стилизации, чтобы все актеры действовали словно в трансе? Как движутся и как говорят сомнамбулы? Мне пришла мысль попробовать загипнотизировать их всех, но для этого я должен был выяснить, могут ли загипнотизированные открыть глаза и в то же время не проснуться. Способны ли двое или больше загипнотизированных разговаривать друг с другом? Я нанял для проверки профессионального гипнотизера и был очень доволен первыми результатами. Да, люди в глубоком гипнозе могут открывать глаза, при этом не выходя из транса, и да, они могут вступать в диалог. Но этот гипнотизер очень быстро стал сильно меня раздражать. Он разглагольствовал о космической ауре, которую он с помощью своих особых способностей притягивает к себе и другим людям. Состояние гипноза он будто бы наводит через фокусировку своих внутренних вибраций. В своем деле он был хорош и ловок, но я терпеть не могу, если кто-то лезет ко мне со всей этой нью-эйджевской ерундой. Так что роль гипнотизера я взял на себя: я уже достаточно научился этому и ознакомился с имеющейся литературой. Позже этот чванливый приверженец нью-эйджа возглавил институт, где он любил отправлять загипнотизированных молодых женщин в Древний Египет, внушая им, будто они храмовые танцовщицы. Потом они начинали говорить якобы на языке фараонов, но египтологи занялись их лепетом и определили, что это всего лишь бессмысленные звуки, не относящиеся ни к одному языку. Вообще говоря, гипнотизировать может всякий. Мистификации происходят от того, что науке очень мало известно о том, какие процессы происходят в мозге во время гипноза и сна. Мы знаем, собственно, только о том, как нужно действовать, сам метод. Существуют простые техники, такие как фиксация взгляда гипнотизируемого – например, с помощью высоко поднятого кончика карандаша. Еще требуется особая, убеждающая интонация, которая должна обладать силой гипнотического внушения. Такая манера говорить позже стала определяющей для моих закадровых комментариев.

Для гипноза, однако, необходимо соблюдать несколько основных условий. Гипнотизируемый или гипнотизируемая должны быть согласны с процессом и готовы следовать внушениям. Если человек не отличается богатым воображением и сознание у него недостаточно податливое, чтобы следовать сценарию гипноза, загипнотизировать его очень трудно или невозможно. Очень старых людей, мысли которых уже задубели, тоже практически невозможно загипнотизировать. Так же не получится – да и нельзя – гипнотизировать маленьких детей, скажем, четырехлеток, потому что они постоянно в движении и у них короткие фазы внимания. Кроме того, у гипнотизера нет власти над загипнотизированным. Убийство под гипнозом происходит только в скверных фильмах и романах, потому что основу нашего характера невозможно изменить даже в этом состоянии. Если человеку под гипнозом дать в руки нож и приказать убить собственную мать, он просто откажется. С другой стороны, люди под гипнозом могут врать. Поэтому на суде в качестве доказательств не принимаются показания, сделанные под гипнозом. Важно отметить, что переход в нормальное сознание должен происходить медленно, чтобы можно было вернуться в мир без страха и, по возможности, в радостном ожидании. Но занятия этой темой принесли мне много неожиданностей. По объявлению, данному мной в газете, на пробы пришел один молодой музыкант, заметно сомневавшийся в нашем предприятии. Все приглашенные знали, что речь идет об эксперименте, по результатам которого произойдет отбор на съемки. Этот молодой человек попросил разрешения привести с собой подругу. Я посадил ее на самый задний ряд в качестве зрительницы и велел не слушать мой голос. Но уже через несколько минут она первой впала в глубокий транс. На съемках был еще и такой случай: один из актеров настолько хорошо себя чувствовал в гипнотическом сне, что стойко сопротивлялся моим указаниям, когда я пытался постепенно его разбудить. Спустя десятки лет пианистка Анна Гурарий, которая сыграла главную женскую роль в «Непобедимом», крайне скептически отозвалась о возможности гипноза перед работающей камерой. Мы пригласили несколько гостей в качестве свидетелей, и она за очень короткое время погрузилась в такой глубокий транс, что мне опять-таки потребовалось много времени, чтобы разбудить ее.

С помощью этого простого рисунка я всегда могу легко определить, есть ли у человека «талант» к гипнозу. Есть люди, которые могут научиться ездить на велосипеде мгновенно, – и ровно так же обстоит дело с гипнотической внушаемостью.

Перед вами раскрытая книга. Вопрос: книга развернута к вам переплетом или вы видите открытую книгу со страницами? Если вы видите книгу, раскрытую в вашу сторону, я на мгновение убираю рисунок, а потом показываю его вам снова и на этот раз предлагаю увидеть картинку по-новому, а именно так, чтобы вы увидели корешок книги. Если вам легко переключиться на другой способ восприятия, вы хороший кандидат для гипноза. То же самое верно и для тех, кто сначала видит книгу с корешка. Можете ли вы увидеть ее наоборот, развернутой страницами в вашу сторону?

Позже я проводил эксперименты: показывал фильмы публике, которую заранее гипнотизировал. Один из зрителей, например, почувствовал, что может облететь главного персонажа «Агирре» как бы на вертолете, и ландшафты виделись ему совершенно нереальными. Меня интересовало, как это получается, мы ведь очень мало знаем о процессах сна и видений. Но риск при работе с большими группами загипнотизированных слишком велик, как велика и ответственность, потому что в отдельных случаях у людей могут возникнуть психотические реакции.

По меньшей мере отчасти интонация, с которой я говорю в моих документальных фильмах, идет у меня от роли гипнотизера. И тут важен не просто сам голос, но и то, что этот голос говорит. Содержание речи заставляет публику прислушиваться. Все, что я пишу и потом произношу, никогда не появилось бы в фильме National Geographic. В конце моего фильма о вулканах, «В самое пекло», видны потоки лавы, поднимающиеся вверх из трещин в земле, а мой закадровый голос напоминает о том, что повсюду на Земле глубоко под ногами кипит раскаленная магма, стремящаяся вырваться наружу и расплескаться, без разбора уничтожая любые виды жизни на нашей планете, «глубоко равнодушная к судьбе снующих тараканов, слабоумных крокодилов или бестолковых людей». Для таких фраз нужна соответствующая интонация. При этом я мирюсь со своим южнонемецким говором, в котором слышен отзвук моего первого языка, баварского. И я также смиряюсь с тем, что говорю по-английски с сильным акцентом, – бывает акцент и похуже, например у Генри Киссинджера, – но и у меня он очень заметен, поэтому в интернете целый ряд людей подражает моему голосу, читает моим голосом книги сказок или дает жизненные советы. Этих пересмешников десятки, но ни один из них до сих пор не смог в точности повторить мою интонацию. У моего голоса масса поклонников: прибавьте к этому еще мои взгляды на мир, и будет уже невозможно удержаться от попыток меня спародировать. Я – благодарная жертва таких насмешек.

30. Негодяи

Очень скоро, уже после нескольких сделанных мной фильмов, меня стали звать на съемки как актера. Началось все с предложения Эдгара Райца, одного из первых режиссеров Нового немецкого кино, который поддерживал меня по-товарищески и прежде. В Ульме у них с Александром Клуге существовало что-то вроде киношколы, и вскоре они пригласили туда поучиться и меня, потому что были убеждены, что во мне что-то такое есть. Но я отказался. Я всегда был самоучкой до мозга костей, не верил ни в какие высшие школы. Тем не менее от Райца и Клуге я получил ценные советы для моей собственной работы. И что действительно важно, так это сотрудницы и сотрудники, которые от них перешли ко мне. Благодаря им я стал работать с Беатой Майнка-Йеллингхаус, которая смонтировала много моих фильмов. У Беаты было выдающееся чутье на отснятый материал, она сразу понимала, что надо выбрать для монтажа. Со мной она вела себя сурово, почти беспощадно. Во время работы над первой моей картиной «Признаки жизни» нам нужно было посмотреть трехсотметровую пленку с отснятым материалом, но оказалось, что пленка намотана наоборот, с конца. Беата все равно зарядила бобину в устройство на монтажном столе и отсмотрела все в обратном порядке, в ускоренном в пять раз режиме, к тому же еще и вверх ногами. Когда пленка кончилась, она сняла с крепежа бобину с отснятым материалом, а его там было минут на двенадцать, и выбросила в корзину для мусора. «Все плохо», – сказала она лаконично. Посмотреть снятое мной в правильном порядке и составить из этого короткую последовательность эпизодов она согласилась только после моих настойчивых просьб. И сказала, что все-таки этому место в корзине. А я проработал над фильмом еще три недели, пока не понял, что она была совершенно права. На этот раз я выбросил эту пленку сам. Беата все мои фильмы считала настолько скверными, что отказывалась присутствовать на премьерах. Так было со всеми лентами, включая «Агирре», за одним-единственным исключением, «И карлики начинали с малого». Этот фильм она сочла превосходным и была представлена публике на премьерном показе. Позже «Карликов» высоко оценили также Хармони Корин и Дэвид Линч – они приводят эту картину в числе своих самых любимых.

В то время для съемок использовали только целлулоид. Аналоговый звук записывали на широких, непослушных магнитных лентах, у которых была перфорация, как у кинопленки. Благодаря этим отверстиям в пленке удавалось механически совмещать картинку и звук. В студии Эдгара Райца был такой аппарат для записи кинозвука, размером со шкафчик в спортивной раздевалке, и мне разрешали пользоваться им бесплатно. Тогда, в конце шестидесятых, Райц снимал серию короткометражных фильмов «Рассказы девчонки из помойного бака»[48]. Он пригласил меня на роль убийцы-психопата. Я сыграл довольно убедительно, и с тех пор в ролях психов и подлецов я чувствовал себя как рыба в воде. Но я не застрял в одном амплуа. Эдгар Райц создавал «Родину» – целый цикл длинных сериалов о деревенской жизни в его родной земле Рейнланд-Пфальц, о Хунсрюке. Эта телевизионная история охватывала почти век жизни Германии. В завершение он снял еще один фильм, «Другая родина» (2013), о переселенцах, бежавших от деревенской нищеты в XIX веке. Он позвал меня на эпизодическую роль Александра фон Гумбольдта, ученого-путешественника, оказавшегося там проездом, и я принял предложение с условием, что он сам сыграет со мной в одном из эпизодов. Райц согласился и сыграл стоящего на краю поля крестьянина с косой, к которому Гумбольдт обращается с вопросом. Райц при этом говорил на местном хунсрюкском диалекте, который я едва понимал. Но я очень хотел, чтобы такая сцена была в фильме, потому что так мы замкнули круг нашей с ним истории длиной в сорок лет.

В 1988 году я снялся в научно-фантастическом фильме режиссера Петера Фляйшмана «Трудно быть богом» по знаменитому роману братьев Стругацких. Я сыграл роль оголтелого проповедника и пророка, которого, однако, вскоре устраняют с пути набирающие силу новые властители. Я погибаю, пронзенный копьем в спину. Каскадер ткнул меня копьем в спрятанную на спине деревянную дощечку, но довольно робко. Нам с Фляйшманом показалось, что удар был совсем неубедительным, и я попросил убийцу ударить как надо. Но я не знал, что он был чемпионом Советского Союза по боксу в среднем весе. Во второй раз он ударил с такой силой, что у меня вылетели две пломбы из коренных зубов. Этот фильм мы сначала снимали в Киеве, в огромной киностудии блестящей поры советского кино, а затем в Таджикистане, на отрогах Памира. Эта работа стала одним из немногих моих прямых вкладов в Новое немецкое кино. Когда меня причисляют к этой волне, я чувствую себя не вполне в своей тарелке. Мои фильмы всегда были чем-то иным.

Если быть совсем уж точным, то как актер я появился в своем первом же фильме «Признаки жизни», в самом начале, когда раненого Строшека, главного героя, сгружают с армейского грузовика и размещают в деревне. Статист, которого я нанял, на съемочной площадке не появился, и я был вынужден надеть солдатскую форму сам, так как больше она никому не подошла по размеру. Сейчас я с изумлением вижу, что вид у меня был как у гимназиста, такой я был юный. Много позже, в 2004 году, я сыграл самого себя, Вернера Херцога, в фильме Зака Пенна «Инцидент на Лох-Нессе». Я появился в роли себя самого как режиссера, которого бессовестный продюсер – его сыграл сам Зак Пенн – под дулом пистолета принуждает к компромиссу. Пистолет был сигнальным, никакой угрозы он не представлял. Но все в целом было так по-настоящему, что бóльшая часть публики приняла все за чистую монету. Люди встали на мою сторону, хотя с первых минут было понятно, что все это надувательство, точнее, что это надувательство внутри надувательства. То, что я делал в том фильме, было чистой самоиронией, которая всегда шла мне на пользу. Но поскольку в контексте было неясно, что из этого выдумано, а что нет, бóльшая часть зрителей не улавливала сатиры, не понимала, что все идет по сценарию и все срежиссировано. Этот фильм – прозорливое указание на то, что сейчас называют феноменом fake news.

В 2007 году я опять сыграл у Зака Пенна в фильме «Штука» (The Grand), в котором он снова выступил как сценарист и режиссер. Действие происходит на покерном турнире в казино в Лас-Вегасе, а я играю там «немца», который жульничает, и в конце концов его исключают из состязания. «Немец» – персонаж, вызывающий скорее жалость, он везде таскает с собой своего домашнего питомца, любимого кролика, но при этом постоянно хочет придушить каких-то чужих зверушек в переносках, чтобы напомнить самому себе, что сам он все еще жив. Здесь я хотел бы – for the record[49] – заявить, что во мне самом нет склонностей, которые могли бы вдохновить сценариста написать для меня именно такую роль. Это чистый вымысел Зака, а с моей стороны – чистый перформанс.

Еще до моего сотрудничества с Заком Пенном, который был во мне заинтересован, потому что мои фильмы произвели на него глубокое впечатление, ко мне обратился Хармони Корин. Мы с ним познакомились на фестивале в Теллурайде, где он показывал свой фильм «Гуммо», – я был впечатлен и понял, что открыл совершенно новый голос в американском кино. Корин, в свою очередь, был потрясен моими фильмами, прежде всего «Карликами». Его отец, тоже кинематографист, брал его еще подростком с собой в кино, и у Хармони с моим фильмом связано глубокое переживание. Позже он описал это в одном интервью: «Я вдруг осознал, что и в кино тоже есть могучая поэзия, чего раньше я никогда не замечал». Для Хармони я был своего рода образцом для подражания в его собственной киноработе. В 1999 году я дал согласие сняться в качестве актера в его фильме «Осленок Джулиэн», прежде всего потому, что сам он обещал сыграть сошедшего с ума сына, а я его отца, который был эпицентром этой целиком и полностью больной семьи. Старший сын, которого должен был играть сам Хармони, по сценарию сходит с ума и совершает убийство, а прежде от него беременеет его сестра (ее сыграла Хлоя Севиньи). Младший сын в семье – неудачник, а у бабушки, которая тоже живет с ними, с головой совсем беда. Когда я приехал на место съемки в Куинс, выяснилось, что Хармони передал свою роль другому актеру, решив выступить только в качестве режиссера. Может быть, он так и планировал изначально, а может, просто испугался. Для его роли не было написано диалогов, только весьма приблизительно обрисованы ситуации. В первый же съемочный день стало понятно, что придется импровизировать прямо на площадке. За ужином старший сын должен был читать написанное им стихотворение, а я в присутствии остальных детей самым неприятным образом над ним насмехаться. Сцену снимали одновременно несколькими видеокамерами. Я уже сидел за столом, когда заметил, что на камерах загорелись лампочки «съемки». Я повернулся к Хармони, который возник на заднем плане, и спросил его, какой у меня текст, что мне надо сказать. Но Хармони ответил лишь: «Просто говори!» Мне ничего не оставалось, кроме как начать импровизировать. При этом я выдумывал, как его побольнее задеть, что заставило Хармони выйти из своего укрытия. Он встал позади одной из камер в поле моего зрения, и я каким-то образом понял, что он восхищен. Тогда я решил еще подбавить и по какому-то наитию начал орать сыну, сидящему за столом, что в настоящей поэзии должна быть не только глупость и всякие там «художественные» штучки-дрючки, как в его стихах, но и то великолепие, которое являет нам Клинт Иствуд в «Грязном Гарри». В конце фильма, когда идет финальная разборка, Гарри перестреливается с самым злобным негодяем. Злодей оступается и оказывается на земле с револьвером, направленным на нависшего над ним Гарри. Все ли пули он расстрелял или осталась еще одна? И Гарри говорит ему нечто удивительное: «Спроси себя вот что: “Думаешь, ты везунчик?”» Негодяй жмет на курок, но раздается лишь щелчок, барабан пуст. И тогда Гарри пристреливает его на месте. Хармони пришел в такой восторг от моего пыла, что завопил. Запись звука в конце была немного испорчена, но сцену мы отсняли. На семинарах всяких теоретиков от кино, которых я терпеть не могу, этот эпизод разбирался и комментировался так подробно, как будто мы, я и Хармони, хотели сказать в нем нечто глубокомысленное о том, что есть история кино, при том что все это возникло из чистой необходимости, без всяких предварительных обсуждений.

Работу над фильмами Хармони Корина я прежде всегда считал «партизанской», но благодаря участию в ней для меня стали очевидны вещи, которые так крепко держат за горло киноиндустрию. Команда Хармони, сплошь молодые, увлеченные люди, желавшие участвовать в чем-то совершенно новом, в страхе разбежалась, когда однажды за картиной, которую сняли со стены, обнаружилась дюжина тараканов. Сотрудники согласились вернуться к работе, только когда студия привезла для них пластиковые комбинезоны вроде тех, что используют в зоне радиоактивного заражения. Хармони и его оператор, напротив, разделись почти догола и продолжили работу в плавках. Второе, что я заметил: в довольно тесном доме было огромное количество мобильных телефонов и раций. Сотрудники, которые стояли почти рядом, разговаривали по ним друг с другом. Когда после двухминутной отлучки к холодильнику я возвращался с первого этажа в комнату, где проходили съемки, я услышал, что меня вызывают по рации, и сразу со всех приборов эхом понеслось, что я на лестнице, что я в трех ступеньках, что я вернулся на площадку. В любовных сценах на съемках больших картин в Голливуде сегодня непременно присутствует «Intimacy Consultant», «консультант по близости», а семьдесят человек, чье основное занятие – толпиться вокруг съемочной площадки, в это время болтают по рациям.

Позже, в 2007 году, я сыграл у Хармони Корина в фильме «Мистер Одиночество» («Mister Lonely»), съемки проходили на тропическом острове у восточного побережья Панамы. У меня была роль миссионера-фанатика, который вместе с католическими монахинями доставляет на самолете провиант в труднодоступные районы и сбрасывает его бедствующему индейскому населению. Одна из сестер-монахинь при этом по неосторожности выпадает из самолета, однако благополучно выживает, потому что сила веры плавно опускает ее на землю. Остальные сестры следуют ее примеру, желая испытать силу своей веры, а одна из них даже выпрыгивает из люка самолета на велосипеде и, приземлившись, продолжает крутить педали.

Однажды группа снимала какую-то сцену на аэродроме. Моего участия в ней не требовалось, но я был в костюме для роли. Мое внимание привлек один человек, которого я приметил еще за несколько часов до этого. Он стоял за высоким проволочным забором у маленького здания аэропорта в толпе людей, которые ожидали прибытия внутреннего рейса. Это был еще довольно молодой чернокожий парень, очень печальный на вид, в руках он сжимал увядший букет. Я попробовал заговорить с ним, а он спросил, могу ли я исповедовать его, даже не будучи взаправдашним священником, – как-никак, я в сутане. Мне показалось, что это для него очень важно, и я спросил, не хочет ли он исповедаться в своих грехах перед камерой. Идея ему понравилась. Я позвал Хармони и операторскую группу. Спросил у Хармони: «Ты готов?» Ни Хармони, ни я понятия не имели, как все это надо делать. Включили камеру. Я начал исповедовать этого человека. Он признался, что от него сбежала жена с тремя детьми и он вот уже два года ходит на аэродром в надежде, что они вернутся следующим рейсом. Причину побега жены он назвать не решался, и я напомнил ему, что вот здесь и сейчас у него есть возможность облегчить душу перед всем миром. Но он все еще уклонялся от ответа. «Ты предавался разврату с другой женщиной?» – задал я прямой вопрос. И снова в ответ он молчал. Я попытался разгадать его мысли, и вдруг меня осенило: «Сын мой, ты предавался разврату с другими женщинами, и таких женщин было не менее пяти». Он с облегчением вздохнул и признался: «Да, все так и было». Я отпустил ему грехи и благословил. После съемки он сказал мне: пусть это всего лишь фильм, но так вышло гораздо лучше, чем если бы он покаялся священнику в исповедальне.

Случалось, что мой актерский вклад был очень маленьким. Камео мне доставались задолго до фильмов Зака Пенна и Хармони Корина, а именно в двух фильмах Пола Кокса в Австралии в середине восьмидесятых годов. Один из них – «Человек цветов», где я опять-таки играл отвратительного папашу, без которого всем было бы лучше. В 1996 году у меня была маленькая роль в «Пылающем сердце» австрийского режиссера Петера Патцака, но о самом фильме у меня нет никаких воспоминаний, потому что я его так и не посмотрел. Меня частенько спрашивают о двух документальных фильмах Вима Вендерса, в которых я появляюсь, «Комната 666» и «Токио-га», но и эти два фильма я тоже до сих пор не видел. О съемках «Пылающего сердца» у меня осталось одно яркое воспоминание. Моя сцена происходит в конце Второй мировой. Я сижу в погребке с одним генералом. Во время нашего с ним разговора рядом взрывается бомба, и взрыв сотрясает все помещение. Рядом с генералом на стене висит большое зеркало, и оно трескается. Ребята, которые отвечали за спецэффекты, заложили за зеркалом небольшой заряд, и я заинтересовался, как это будет выглядеть прямо посреди фразы моего визави. Поэтому я попросил разрешения сесть почти рядом с камерой, чтобы у моего собеседника сохранялся зрительный контакт со мной. Меня в кадре в этот момент не видно, но разделял нас только стол, и я следил за зеркалом, которое находилось еще на метр в глубине от нас. Но вдруг что-то внутри подсказало мне, что надо отвернуть голову. Раздался взрыв, и сотни мелких осколков, как острые зернышки риса, впились мне в голову. Заряд оказался слишком мощным. Около часа из моей кожи пинцетом вынимали осколки. Глаза удалось сохранить только потому, что я отвернулся.

Моя манера шутить ближе к черному юмору, и в США эту мою склонность уловили раньше, чем где бы то ни было. Поэтому меня не застало врасплох то, что в 2002 году создатель «Симпсонов» Мэтт Грейнинг протянул ко мне свои щупальца и спросил, не хочу ли я сыграть в одной из серий. Сначала я колебался. Я думал, что видел «Симпсонов» где-то в газетах, что это комиксы, но оказалось, что их никогда не издавали на бумаге. Мультфильм по телевизору я тоже никогда не смотрел. Мэтт Грейнинг звонко расхохотался и сказал мне, что «Симпсоны» знамениты на весь мир уже лет двадцать. Он решил, что я его разыгрываю, когда я попросил прислать какую-нибудь из ранних серий на DVD, чтобы я мог посмотреть и понять, насколько «мультяшно» говорят герои. Ему был нужен только мой голос на английском, неискаженный, это само по себе должно было быть достаточно смешно. Прямо он этого не сказал, но я понял, что он имеет в виду.

Я задавал себе в те времена принципиальный вопрос, что мне, собственно, нужно в поп-культуре, но при этом не мог отделаться от ощущения, что и сам нахожусь в мейнстриме. Различий в течениях я до конца не понимал. Со мной хотели связаться рок-музыканты, скейтбордисты и профессиональные футболисты. Прежде всего я задался вопросом, почему такой человек, как Стивен Хокинг, знаменитый физик, прикованный к инвалидному креслу, поучаствовал в одном из эпизодов «Симпсонов». Однако в «Симпсонах», когда я посмотрел несколько серий, оказалось столько всякого безобразия и анархии, что я почувствовал с ними некое родство. Ходили разговоры, что я согласился работать лишь из-за денег, но на «Симпсонах» много не заработаешь, гонорар близок к минимальному тарифу актерского профсоюза и составляет ровно столько же, сколько и гонорар за один день съемок в эпизодической роли в любом телефильме. В конце концов, выслушав несметное количество комплиментов в адрес моих фильмов от всей команды «Симпсонов», я дал себя уговорить. Я озвучил Уолтера Хоттенхоффера в «Сказке скорпионов», затем безумного доктора Лунда, а совсем недавно – еще одного персонажа. Что меня особенно заинтересовало, так это методичная работа над каждой отдельной серией. Команда авторов пригласила меня на свое собрание. Идеи так и носились в воздухе, в этом обсуждении были и хаос, и безумие, и поэзия. Я ничего подобного раньше не видел. Кроме того, как-то раз я побывал на тестовых чтениях сценария и тоже впечатлился. Вот как это было. Все исполнители собрались на так называемую читку, table-reading, на которой проверялась действенность истории и гэгов. В большом помещении вокруг стола с чтецами сидели тщательно отобранные люди, тестовая аудитория, их было около сотни. Они представляли разные возрастные группы, были разного пола, социального статуса, уровня образования, расовой принадлежности – не забыли никого. Но кроме того, там произошло нечто для меня удивительное. Перед тем как исполнители начали читать диалоги из сценария, появился комик и чуть ли не целый час травил шутки. Только когда публика достаточно разогрелась, началось чтение, во время которого с точностью до долей секунды измерялось, когда смех начинается, насколько он громок, сколько длится, а следовательно, и как быстро можно переходить к следующей реплике. Я поинтересовался, какова же задача комика. Как выяснилось, его нанимают, потому что зритель, который включает передачу дома, внутренне уже готов смеяться, но тест-группа в незнакомой обстановке, в окружении чужих людей, слишком сдержанна для того, чтобы реагировать непосредственно.

Я по-настоящему обрадовался, когда узнал, что все сделал хорошо. На студии озвучки у «Симпсонов» все очень технологично; движения персонажей и то, как они шевелят губами, прорисовываются только после начитки текста. Порой вносятся правки, тогда прямо на ходу звук приходится перезаписывать, и в этом случае ты смотришь короткие клипы со своим персонажем, которые проигрываются по кругу, как при постсинхронизации. Обычно звукооператоры с режиссером сидят отдельно, за пультом, но тут режиссер захотел быть рядом со мной. Еще до того, как я договорил свой текст, он рассмеялся, прямо посередине записи. Ее пришлось повторить, а я воодушевился и добавил градуса. Он еще громче залился смехом, хотя требовалась тишина, и был изгнан в операторскую, но я знал, что у меня все получилось.

Ни на одну из своих ролей я никогда не пробовался, не участвовал в кастингах. Так было и когда ко мне обратились режиссер Кристофер Маккуорри и его звезда Том Круз. Я им непременно понадобился в роли злодея в первом «Джеке Ричере». Шел 2011 год, премьера состоялась в 2012-м. Прежде чем согласиться, я внимательно просмотрел сценарий и обнаружил, что он много умнее сценариев других боевиков. Роль этого гада Зэка была для меня своего рода вызовом. По сценарию там кишмя кишат негодяи, все они размахивают кулаками, рычат и палят друг в друга без разбора из автоматов. При этом я в фильме был без оружия. Почти все свои пальцы я потерял в ГУЛАГе, к тому же был слеп на один глаз. Что у меня оставалось – это тихий голос, внушавший окружающим ужас. Была сцена, в которой я дружелюбно объясняю одному из своих головорезов, как исправить опасную ошибку, которую тот совершил. Этот бандит должен был прямо на месте отгрызть собственные пальцы, как это сделал когда-то я, чтобы избежать отправки на гибельные свинцовые рудники в Сибири. Разумеется, сделать он этого не смог и был без дальнейших церемоний убит на месте. Я заметил во время съемки, что съемочную группу корчило от ужаса, и потом, во время монтажа, сцену смягчали два раза, потому что ее нельзя было показать младшей аудитории. Обычно так и делается в кино, когда в сценах есть прямое насилие, откровенный секс или забористая брань. Но и безо всего этого в окончательном варианте фильма я в этой сцене наводил такой ужас, что моей жене позвонила ее подруга из Парижа со словами: «Лена, ты в самом деле замужем за этим человеком? Помни, что ты от нас в нескольких часах лёта. У нас есть комната для гостей, мы сумеем тебя защитить».

Том Круз обходился со мной в высшей степени уважительно, меня же впечатлил его безусловный профессионализм. Круз был всегда готов к съемкам, физически натренирован, бодр. В его многочисленном окружении имелся специалист по питанию, который регулярно, каждые два часа, готовил ему крошечную порцию еды с точным балансом жиров и углеводов. Я в шутку спросил его, не возит ли он с собой психиатра для своих собак. Такой вопрос ему никто не осмелился бы задать, и, кажется, ему было приятно, что нашелся кто-то, кто не замирает благоговейно в его присутствии. В таком же стиле я много лет назад общался с Джеком Николсоном, когда он заинтересовался «Фицкарральдо». Иногда он приглашал меня к себе на Малхолланд-драйв, и мы смотрели трансляции с выездных матчей «Лейкерс». Как-то при просмотре он растянулся на кровати со своей тогдашней женой Анжеликой Хьюстон, а я, устав от долгого перелета, уснул у них в ногах. В итоге ему пришлось мягко растолкать меня и напомнить, что баскетбол давно уже закончился и что кровать ему теперь нужна для другого. Я уснул поперек кровати на его ногах, а он ухмылялся своей фирменной ухмылкой! Где-то рядом в то время были владения Марлона Брандо; он захотел со мной познакомиться. Высокий железный забор бесшумно раздвинулся, но внутри повсюду были расставлены таблички с предупреждением, что следует держать окна в автомобиле закрытыми и не выходить из машины, пока кто-нибудь не отзовет собак. Я увидел четырех презлющих овчарок, настроенных весьма решительно. Они были готовы растерзать всякого непрошеного гостя. С Брандо, который готовился к тому, что я буду предлагать ему сняться в каком-нибудь своем фильме, я говорил исключительно о литературе и его острове в Тихом океане[50]. Он попрощался со мной с благодарностью, как с редким гостем, которому, в отличие от всех прочих, ничего от него не было нужно.

Режиссер Джон Фавро пригласил меня сыграть в «Мандалорце», ответвлении «Звездных войн». Он был большим поклонником моих фильмов, и, когда я признался, что ни одной части саги о звездных войнах не видел, предложил познакомить меня с этим миром. Он показал мне костюмы, эскизы раскадровок и потрясающие модели далеких планет. В этом фильме использовалась новая технология с панорамными видеостенами[51], которая позволяет отказаться от хромакея. Актеры на съемочной площадке «Мандалорца» видели вокруг себя планету, по которой они идут, или свой космический корабль, и ровно то же фиксировала камера. Больше не нужно было, стоя перед зеленым экраном, делать вид, что видишь пикирующего на тебя дракона. Кино вернулось туда, где оно было всегда и где ему следует быть.

Степень секретности на съемках «Звездных войн» потрясала. Чтобы запутать следы, со мной заключили контракт на работу в фильме про Гекльберри Финна. Во время съемок нельзя было выходить из студийного павильона на улицу, даже на ланч, пока не наденешь тунику, полностью скрывающую костюм. Специальный сотрудник из службы безопасности внимательно следил за этим на выходе. Снаружи в засаде сидели фанаты, которые, каким-то образом пробравшись на студию, держали камеры мобильных наготове, надеясь исподтишка разжиться фотографиями. Внимание и ожидание фанов со всего мира к этим фильмам поражали. На премьере, когда завесу тайны можно было уже приподнять, я произнес речь, упомянув в том числе великолепно сделанного механического Малыша Йоду. И уже через час в сети было десять миллионов комментариев.

Для меня в таком сотрудничестве был лишь один очевидный недостаток: оно отвлекало внимание публики от моей собственной работы, от моих фильмов и книг. В медиа появлялись сообщения, что своим гонораром, который и в случае «Звездных войн» был не особенно велик, я якобы оплатил свой игровой фильм «ООО “Семейный роман”», но эта картина к тому моменту уже была и снята, и смонтирована.

В моих собственных фильмах роли негодяев с давних пор исполнял Клаус Кински. Его обаяние на экране почти не с чем сравнить в истории кино. Но в негодяйских ролях у меня снимался и Майкл Шеннон, да и Николас Кейдж. Сам Кейдж считает выдающейся нашу работу в «Плохом лейтенанте» и ставит ее выше роли в «Покидая Лас-Вегас», за которую ему вручили «Оскар». Я безоговорочно с ним согласен. Из всех больших актеров и актрис, с которыми я работал, мне хочется выделить одного: Бруно С. Вид у него был всегда запущенный, как у тех, кто ночует под мостом, хотя у него была квартира. Но его лицо и убедительная манера говорить придавали ему безусловное достоинство. Он был как тот изгой, что бредет тебе навстречу, пошатываясь, из долгой, скверно проведенной ночи в еще более дрянной ясный день. В нем были такая глубина, трагизм и правдивость, каких я на экране больше не встречал. Он сам не захотел именоваться полным именем ни в фильме про Каспара Хаузера, ни в «Строшеке», желая быть не звездой, а скорее неизвестным солдатом кинематографа. В полицейских отчетах, когда он подростком совершал что-то подсудное, он фигурировал как Бруно С. Его детство и юность – сплошная катастрофа, настоящая трагедия. Для матери, берлинской проститутки, он был нежеланным ребенком. Она колотила его с младенчества и, наконец, в возрасте трех или четырех лет избила так, что он перестал разговаривать. Мать сдала Бруно в приют для слабоумных детей, где ему было совсем не место. С девяти лет он начал сбегать оттуда. Затем были годы пребывания во все более суровых приютах и воспитательных учреждениях, потом – серия правонарушений. Однажды лютой зимой он взломал машину, чтобы там поспать, был арестован и четыре месяца провел в тюрьме. Никто не знал, что с ним делать. Его определили в сумасшедший дом, но оттуда его, уже двадцатишестилетнего, просто выставили на улицу с заключением «выздоровел». Когда я с ним познакомился, он работал на автопогрузчике на металлургическом заводе и подрабатывал уличным певцом, распевая баллады в темных дворах.

Актерская работа принесла ему внимание и известность как со стороны коллег по кино, так и со стороны совершенно чужих людей, что пошло ему на пользу. Он опубликовал книгу собственных изречений, устроил в галерее выставку своих работ в стиле наивного искусства, издал альбом с авторскими песнями. И начал именоваться полным именем, поэтому и я теперь могу поступить так же: его звали Бруно Шляйнштайн. Он умер несколько лет назад. Подобного ему в кино больше не будет никогда.

31. Превращение мира в музыку

В мир оперы меня затянуло точно так же, как и в актерство. В 1982 году я снял «Фицкарральдо», картину об опере в джунглях, но сам пришел в оперу скорее вследствие моего подхода к музыке в фильмах. В моем кино музыка – не второстепенное явление, ее задача – превращать образы в более стихийные видéния. И вот в 1985 году интендантка «Театро Комунале» в Болонье вдруг захотела, чтобы я поставил у них в театре оперу Ферруччо Бузони «Доктор Фауст». По большому счету это не совсем опера, а ее незавершенный обрывок, потому что композитор умер, не успев ее дописать, а либретто к тому же довольно беспорядочно, так что долгое время считалось, что это произведение исполнить нельзя. Однако мой брат Луки изо всех сил побуждал меня этим заняться, к тому же у него в союзниках был весьма прозорливый театральный агент Вальтер Белох. В конце концов они уговорили меня осмотреть «Театро Комунале», и я был впечатлен его техническими возможностями. В экскурсии по театру меня поначалу сопровождали только техники, но постепенно, как я заметил, эта группа становилась все больше: здесь были осветители, рабочие сцены, билетеры. Закончив обход, я обнаружил себя стоящим в плотном кольце как минимум из тридцати человек. Один из них вышел вперед и сказал, что группа назначила его представителем и они, мол, хотят, чтобы я пришел в театр, хотят работать со мной. А потом очень лаконично, в одной фразе выразил общий настрой: меня просто не отпустят домой, если я не подпишу договор прямо сейчас. Я был тронут и, прихватив с собой этого переговорщика в качестве свидетеля, тут же подписал бумаги в интендантском кабинете.

Несмотря на то что сам я ноты едва читаю, я сразу почувствовал себя уверенно в новом ремесле, в котором у меня не было никакого опыта. Я посмотрел оперную постановку в «Ла Скала» в Милане – впервые в жизни – и, вообще говоря, понятия не имел, как должна выглядеть опера на сцене и каковы тут актуальные тенденции. А поскольку с миром оперы я никак не был связан, постановка вышла совершенно непохожей на другие, которые можно было тогда увидеть на оперной сцене. У меня все начинается с доктора Фауста, который в своих ученых штудиях неизбежно сбивается с пути, и, чтобы это показать, я попросил художника-декоратора Хеннинга фон Гирке построить скалу, которая устремлялась бы в небеса, под тяжело нависшие облака. Хеннинг вообще-то живописец, но он очень успешно работал со мной над сценографией во многих фильмах, например в «Носферату» или «Фицкарральдо». Доктор Фауст у меня забирается на скалу, откуда не может сдвинуться ни назад, ни вперед. Я хотел открыть занавес уже во время увертюры, чтобы на фоне музыки вдруг, словно из ниоткуда – сверху, из-под крыши, – сваливался рабочий и улетал в бездну: он должен был скрыться в облаках над самой поверхностью сцены. Мне хотелось, чтобы даже оркестранты на мгновение усомнились: мы и в самом деле видели это? Не случилась ли какая-то авария? Куда он исчез? А в полу сцены я хотел проделать дыру, которую скрывал бы туман, – через эту дыру пострадавший мог бы уйти вниз, в подвальные коридоры театра. Но руководство театра сочло этот замысел слишком рискованным, а привлечение каскадеров – чересчур дорогим удовольствием. Тогда я предложил выполнить трюк сам, хотя бы на премьере, и приступил к испытаниям, раз за разом поднимаясь все выше. Мы раздобыли большой надувной матрас, какие используются на съемочных площадках. Осталось несколько фотографий, на которых я в свободном падении, но в конце концов затею пришлось оставить: после того, как я сильно вывихнул шею, приземлившись на воздушную подушку с высоты двенадцати метров. Разумеется, это была глупость, и меня не пришлось долго убеждать, что надо от нее отказаться. В конце оперы происходит превращение: на кресте Голгофы вместо Спасителя оказывается прекрасная Елена, Мефистофель выходит на сцену в образе доброго пастыря, а на плечах у него ягненок, которому всего несколько дней от роду. Была как раз весна, время, когда овцы дают приплод. Мефистофель оставляет ягненка на сцене одного, музыка еще не закончилась, хотя становится все тише, а в последние девять минут звучит один-единственный струнный инструмент. Ягненок тем временем бродит по сцене в поисках матери, потом долго просто стоит и, обратившись к публике, блеет…

В этой постановке, как и во всех последующих, главную роль играла музыка. Мне было ясно, что опера получается тогда, когда удается превратить в музыку целый мир. Я также хорошо понимал, что мир чувств на оперной сцене – совершенно особый: в таком концентрированном виде его не существует ни в человеческой жизни, ни вообще в природе. В опере чувства сгущены и утрированы, но для зрителя они подлинны, потому что сила музыки придает им правдивость. Чувства в большой опере – это своего рода аксиомы чувств; как и математические аксиомы, это общепринятые, исходные истины, которые невозможно изложить еще более кратко и концентрированно или выразить яснее.

Вольфганг Вагнер, внук Рихарда Вагнера, видел мою постановку в Болонье и настойчиво приглашал меня поставить «Лоэнгрина» на открытии Вагнеровского фестиваля в Байройте в 1987 году. Но я сразу же отказался. Моя профессия – это кино. После долгих уговоров Вагнер прислал мне свою любимую запись этой оперы, тогда еще на кассете: до того я вообще не был с ней знаком. Увертюра поразила меня, как удар молнии. В этот момент я ехал по автобану в Австрии и просто съехал на обочину, чтобы послушать. Никогда не слышал ничего столь же прекрасного. Я позвонил Вольфгангу Вагнеру и сказал, что берусь: это великое произведение, хочу попробовать. Заглавную партию у меня исполнял Пол Фрей, канадец, тоже почти новичок на оперной сцене. Он был родом из семьи меннонитов, живших в Онтарио, и объездил вдоль и поперек всю свою бескрайнюю страну, перевозя поросят с родительской фермы. В дороге он подпевал Элвису, а позже, когда кто-то подарил ему пластинку оперного певца Марио Ланцы, пел арии вместе с ним. Голос Пола Фрея поражал чистотой и красотой, его приглашали петь в мюзиклах. Я побывал на представлении «Лоэнгрина» в Баденском государственном театре в Карлсруэ, где он исполнял заглавную партию. Отправил меня туда Вольфганг Вагнер – на разведку. В момент первого появления Лоэнгрина произошла авария: прямо за спиной Фрея рухнула декорация восьмиметровой высоты, но он продолжал петь, невзирая на вопли испуганной публики. Позже выяснилось, что Пол Фрей, как и я, не умеет читать ноты: свои роли он выучил на слух, по пластинкам. Это был мой человек. Позднее он сделал яркую карьеру в Байройте и в нью-йоркской «Метрополитен-опере».

Там, в Байройте, моя постановка тоже не походила на другие. Второй акт, например, начинался с того, что море волнами накатывает на публику. На сцене было не менее шестидесяти тонн воды, которые колыхались вверх и вниз при помощи установленной за сценой гидравлики. Как бы странно это ни показалось, такой эффект ранее никогда не использовали. Затем вся вода должна была за несколько минут уйти, но, как и при сливе в ванне, издавала бы громкие хлюпающие звуки. Техники нашли простое решение, чтобы этого звука не было слышно, а зрители просто не могли понять, как это так, что моря вдруг не стало. Во время репетиций я почти никогда не сидел за пультом в зрительном зале, а всегда был на сцене, пользуясь уникальной режиссерской привилегией. Например, я расхаживал между участниками большого хора на сцене, чтобы правильно рассчитать хронометраж. В Байройте половина хористок и хористов были так хороши, что могли петь большие оперные партии, и то чувство, которое испытываешь, окруженный всеми этими голосами и увлекаемый ими, я просто не могу описать. Мне невероятно повезло. Я работал тогда с лучшими мастерами в мире.

Я ставил оперы Верди, Беллини, Вагнера, Моцарта, Бетховена. Работая с музыкой в ограниченном временнóм пространстве, дыша ею, превращая в музыку окружающий мир, я и сам постепенно приходил в уравновешенное состояние, возвращался к самому себе. Но опера требует особого восприятия. Оперный мир – искусственный, драмы в нем – искусственные, интриги и скандалы тоже. Здесь все по-настоящему безопасно: музыка написана, у здания крепкая крыша; грозы, возможной при съемках в джунглях, точно не будет. Оркестр знает партитуру наизусть, певцы тоже. Только вот без таинственного предчувствия грозящей гибели или захватывающей интриги все здание делается безжизненным. Постановка кажется мертвой. Я подозреваю, что постоянная готовность к скандалу рождается у певцов из глубокого страха, который охватывает их, когда, едва оказавшись на сцене, они должны с точностью до десятой доли секунды взять нужную ноту. Дублей тут никаких нет, а публика, со сцены лишь смутно различимая в полумраке, как последний пережиток гладиаторских арен древности, жаждет крови. В миланской «Ла Скале» я был свидетелем того, как лучшего баритона в мире безжалостно перекрикивали посреди арии, потому что у него возникли небольшие проблемы с голосом: «Придурок, кретин! Stronzo, cretino! Иди в официанты!» Правда, потом, после перерыва, когда тот собрался, им уже без конца восторгались. Лучано Паваротти, однажды освистанный, больше никогда там не пел; Мария Каллас после аналогичного происшествия тоже не выступала в «Ла Скале».

И я взял себе за правило иногда вносить в репетиции искру жизни, когда замечал, что все идет слишком гладко, но без огонька, без страстных перешептываний и скандалов. В Вашингтоне в 1996 году я ставил «Иль Гуарани», где главную партию пел Пласидо Доминго. Это он решил пригласить именно меня ставить мало кому известную оперу бразильского композитора конца XIX века. Репетиции проходили гладко, все брали нужные ноты, но музыка получалась ненастоящей. И, выбрав день, когда у Пласидо Доминго был выходной, я решил запустить ложный слух. Я тогда небрежно спросил у кого-то из администраторов, уведомлены ли уже певцы о том, что Доминго не будет выступать в день премьеры, поскольку принял приглашение петь в тот вечер в нью-йоркской «Метрополитен-опере». Всего через несколько минут весь театр охватило возбуждение, певцы перешептывались, и музыка в один миг зазвучала живее. Премьера, да и последующие спектакли, без таких вот искусственных драм идет наперекосяк. Но этот глубоко укоренившийся страх следует изгонять при помощи таких манипуляций.

Однажды во время генеральной репетиции вагнеровского «Тангейзера» в Палермо раздался сигнал тревоги из-за будто бы заложенной в театре бомбы, и все здание немедленно пришлось освободить. На сей раз подстроил тревогу не я. Та постановка была в значительной степени «бесплотной», потому что в «Тангейзере» почти нет действия, только противоборство душ. Декораций в этой постановке тоже почти не было. Все было соткано из света и воздуха, который в точно рассчитанных объемах гоняли вентиляторы. Костюмы, сшитые великим художником и моим другом Францем Блумауэром, были из самого легкого материала, особого парашютного шелка, и при малейшем ветерке, обдувавшем исполнителей, их белые души будто бы трепетали и становились видны. В драматические моменты, когда в душах героев свирепствуют бури, вентиляторы, спрятанные в тридцати местах на сцене и в зале, начинали дуть на полную мощность, и вокруг певцов бурливо взвивались полотнища красного тюля. До сих пор помню, как после эвакуации театра все певцы, включая Венеру, вокруг которой развевалась большая красная пелена, бродили по совершенно безлюдным улицам Палермо. Полицейский гусеничный робот-сапер медленно карабкался в здание театра по лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, и все это в совокупности казалось грандиозным сюрреалистическим действом. Тогда я заметил компании, столпившиеся возле баров, и вдруг понял, что в этот день Италия играет на чемпионате мира и все хотят посмотреть матч. Думаю, что ложную тревогу по этой самой причине поднял кто-то из хористов. Наша премьера состоялась через два дня и прошла с большим успехом.

32. Чтение мыслей

Вопрос о передаче мыслей на расстоянии занимает меня давно и не только в связи с историей близняшек, которые говорили хором, – и совсем не случайно то, что сейчас я работаю над документальным фильмом о «чтении» мозговой деятельности[52]. При помощи электромагнитных волн, излучаемых мозгом, в наши дни уже научились передавать роботу волю человека. Я видел, как парализованная женщина исключительно своими волевыми импульсами направляет механическую руку, которая берет стакан с водой и подносит его прямо к ее губам. Благодаря магнитно-резонансной томографии деятельность мозга стала понятна до такой степени, что по ней можно достоверно судить, на английском или испанском языке написан текст, который человек в эту минуту читает про себя, а если вы только представите в воображении, например, двух слонов, пересекающих саванну слева направо, хороший компьютер на основе анализа мозговых волн уже может создать хотя и размытое, но вполне понятное изображение этих животных. Опираясь на графическое представление сложной мозговой деятельности, можно с высокой точностью определить, лжет испытуемый или нет, причем гораздо надежнее, чем на детекторе лжи, который регистрирует только пульс, кровяное давление и частоту дыхания. По правде говоря, измерения детекторов лжи, чреватые ошибками, не должны приниматься в судах в качестве доказательства, и наоборот, нынешние очень быстро развивающиеся возможности исследования мозга уже требуют параллельной разработки юридических определений и принципов защиты автономии и неприкосновенности наших мыслей в будущем. Уже написаны тексты для Хартии о праве личности на неприкосновенность мыслей, подобно тому, как существует и Хартия о запрете биологического и химического оружия. Чили – первая страна в мире, которая уже добавила эти положения в свою Конституцию. Наверное, это как-то связано с нарушениями прав человека при военной диктатуре Пиночета. Мне разрешили через Zoom записывать выступления и совещания сенаторов и парламентариев по этому вопросу.

Однажды я посетил место захоронения ядерных отходов в Нью-Мехико, где в огромных соляных шахтах хранятся сосуды с радиоактивными веществами. Местное население категорически против проекта, хотя туннели очень глубоки и за прошедшие 250 миллионов лет геологически почти не изменились. Но возникает вопрос: как нам предостеречь далекие будущие поколения от проникновения в туннели? Через какие-нибудь несколько тысяч лет никто уже не будет говорить на наших языках или понимать их. Не исключено, что почти все они вообще исчезнут. Ведь и сейчас каждые десять-четырнадцать дней навсегда исчезает один из примерно 6500 существующих языков, причем никаких письменных документов обычно не остается, и такая динамика вымирания представляется еще более пугающей, чем исчезновение млекопитающих – китов, снежных барсов – или других позвоночных, например лягушек. Вопрос в том, какие предупредительные обозначения радиоактивных ядов будут в общем и целом понятны также и людям будущего. В Нью-Мексико провели даже конкурс идей на этот счет, однако все предложенные графические или анимированные предупреждения по умолчанию основывались на том, что люди из будущего, пусть и с иной культурной историей, смогут их «прочесть». Однако еще в 1969 году в фильме «Летающие врачи Восточной Африки» (эпизод о мерах профилактики заболеваемости в Уганде) я показал, в какое замешательство привели жителей отдаленной африканской деревни плакаты, сделанные для их обучения. У них не было ни газет, ни книг, ни телевидения. Тогда я специально расспрашивал жителей, что, по их мнению, изображено на плакате с гигантским глазом, и ответы сильно разнились – одни говорили, что это восходящее солнце, другие – что перед ними здоровая рыбина, хотя на самом деле картинка должна была показать, как защитить глаза от пыли и грязи. В конце концов я повесил четыре обучающих изображения рядом, намеренно перевернув одно из них вверх ногами, и попросил нескольких человек определить, какое изображение перевернуто, – это удалось лишь трети опрошенных. Кажется, они видели эти плакаты примерно так же, как мы воспринимаем абстрактную живопись. И мне стало ясно, что глупы не жители деревни, а приехавшие издалека медработники, которые не могут представить себе, что образы нашей цивилизации совершенно непонятны местным жителям. Или вот почему молодые воины масаи, сильные крепкие мужчины, не могут подняться по небольшой лестнице из четырех ступеней в передвижной лазарет, где разместили небольшую лабораторию и рентгеновский аппарат? Они ощупывали ногами ступени и со страхом продвигались вверх так, будто им пришлось шагать по сырым птичьим яйцам. Возможно, они ступали именно так, руководствуясь своими представлениями о табу и преградах, которых не понимали медики, да и я тоже.

Мысль о том, как формировать образы для далекого будущего, никогда не оставляла меня. Может случиться и так, что в будущем не останется письменности, да и вообще никакого представления об исторических связях. Я говорю об интервале примерно в сорок тысяч лет – таком, какой разделяет пещеру Шове и наше время. Исчезнут книги, интернет, изменятся созвездия, ковш Большой Медведицы будет казаться заметно более растянутым. Для предупреждения об опасности ядерной свалки в Нью-Мехико кто-то придумал генетически изменить местные кактусы, чтобы они стали кобальтово-синими и сами превратились в предостережение, но ведь за десятки тысяч лет эти кактусы могут распространиться по всей Северной и Центральной Америке.

Чтение знаков, считывание игры футбольной команды-соперника, чтение мира в самых разных аспектах занимали меня всегда. Эта тема звучит уже в истории о Каспаре Хаузере (фильм «Каждый за себя, а Бог против всех», 1974), где главный герой только подростком попадает в общество, как если бы он свалился с луны и не подозревал ни о деревьях, ни о домах или облаках и не имел понятия о языке и о том, что существуют другие люди помимо него самого. В фильме «Земля молчания и тьмы» (1971) я старался передать, как слепоглухие люди воспринимают мир, и позднее со мной связался невролог и писатель Оливер Сакс. Он был настолько впечатлен фильмом, что приобрел собственную 16-миллиметровую копию, чтобы показывать кино студентам. Еще раньше я прочитал его книгу «Пробуждения», где он описывает пациентов, сорок лет находившихся без сознания – после перенесенного гриппа, испанки, – а потом внезапно, благодаря новому лекарству, проснувшихся в реальности, где уже произошла следующая мировая война, где огромное множество пассажиров летает самолетами, где есть телевидение и атомная бомба. Я расспрашивал Сакса о природе сна, о гипнозе. Он видел мой фильм «Стеклянное сердце» (1976), где показано мое видение гипноза. С ним, как ни с кем другим, я мог во всех тонкостях обсуждать расшифровку и понимание знаков линейного письма Б.

Линейное письмо Б – письменность бронзового века, известная по табличкам из обожженной глины с острова Крит и некоторых материковых поселений – Пилоса и Микен. Вот пример этого письма, взятый из опубликованной в 1956 году книги Майкла Вентриса и Джона Чедвика «Документы на греко-микенском языке»[53]:

На мой взгляд, расшифровка линейного письма Б – одно из величайших культурных и интеллектуальных достижений человечества. Поначалу было неясно, к какому языку относятся знаки, но среди них встречались повторяющиеся сочетания с различными окончаниями, в которых были распознаны падежи, указывающие на принадлежность языка к индоевропейской группе. На этрусском, например, алфавит которого очень близок к латинскому, мы умеем читать, произносить звуки вслух, но самого языка при этом не знаем. Скорее всего, это язык не индоевропейский, и мы никогда его не поймем, если только к нам в руки не попадет что-нибудь наподобие Розеттского камня. В линейном письме Б более семидесяти различных символов, и поэтому ясно, что оно должно быть слоговым. Есть в этом языке и некоторые идеограммы: например, чтобы обозначить кувшин или колесную повозку, соответственно рисуют одно или другое. Обозначения цифр в десятичной системе были распознаны довольно быстро. Оставалось ответить на два вопроса: какие звуки соответствуют слогам и на каком языке написаны таблички? Майкл Вентрис, архитектор, участвовавший в расшифровке секретных сообщений немецких люфтваффе во время Второй мировой, использовал логические сетки, которые постепенно заполняли все больше пробелов, а Джон Чедвик, изучавший ранние древнегреческие тексты и диалекты, позднее пришел к убедительному логическому заключению, что это должна быть какая-то архаическая форма древнегреческого языка, имевшая хождение за семь-восемь веков до Гомера.

К сожалению, сами надписи оказались далеки от текстов Гомера или Софокла и передавали не поэзию, а бухгалтерию: кто кому сколько должен мер зерна или оливкового масла и в уплату за что, кто что пожертвовал на религиозный праздник, кто сколько должен заплатить за те или иные полевые работы. Не все было понято и переведено полностью, но ведь предшествующее хронологически линейное письмо А до сих пор сопротивляется всем попыткам расшифровки – предположительно как раз потому, что это другой, неизвестный, пока не поддающийся классификации язык. Мой дедушка Рудольф, Майкл Вентрис, Джон Чедвик, Оливер Сакс и где-то с краю я сам в роли очарованного зрителя – вместе мы могли бы составить прекрасную команду расшифровщиков в каком-нибудь невообразимом мире мечты и волшебства. А величайшая из всех подобных загадок – Фестский диск: это глиняный диск, тоже с Крита, покрытый знаками оригинального спиралевидного письма, которое ни в каких находках более не встречается, кроме нескольких крошечных фрагментов. Для меня он символизирует ограниченность наших возможностей в чтении мира – мира в целом таинственного. Были шарлатаны, утверждавшие, что расшифровали текст диска, но прочитать его в действительности не смогут и самые мощные суперкомпьютеры будущего. И когда приходит некто и заявляет, что расшифровал текст Фестского диска, мы точно знаем, что перед нами мошенник или безумец.

33. Медленное чтение, долгий сон

В моих увлечениях нет ничего эзотерического. Все они связаны с фундаментальными проблемами того, кто мы такие, – ведь и когда мы говорим о близнецах, мы исходим из того, что как личности все мы уникальны. Чтение знаков в линейном письме Б, как и вообще «чтение мира», даже если представляется нам чем-то исключительным, на самом деле свойственно всем людям. Однако каковы же мои будни? Кто мои друзья? Что такое вообще моя жизнь? Всякое самоописание дается мне с трудом, потому что у меня проблема с зеркалами. Когда я бреюсь, я, конечно, гляжу на себя в зеркало, потому что стараюсь не порезаться, но вижу только свою щеку, а не человека. До сих пор не могу точно сказать, какого цвета у меня глаза. Раздумывать о себе, да и в целом кружить вокруг собственного пупка мне крайне неприятно. Но некоторые обыденные вещи я про себя знаю и могу их назвать. С близняшками Фридой и Гретой меня роднит внимательность к собственному расположению в пространстве по отношению к другим. Я особенно остро ощущаю его, когда выступаю перед большим количеством зрителей. Участвуя в круглых столах и публичных дискуссиях, я могу ясно мыслить и рассуждать только в том случае, если собеседник сидит справа от меня. Когда он оказывается слева, я всегда чувствую, что мне приходится принимать неестественную позу. То же самое происходит и в кинотеатре. Если я смотрю фильм вместе с кем-то, то пусть он лучше сядет справа от меня, иначе совместный просмотр превратится для меня в пытку. Лучше всего я воспринимаю экран, когда смотрю на него немного левее центральной оси, то есть слегка повернувшись вправо. Хотя вообще-то я очень редко хожу в кинотеатр: смотрю не более трех-четырех фильмов в год.

Живу я в Лос-Анджелесе. Когда нам с женой Леной пришлось решать, где обосноваться в Штатах, ответ пришел сразу – в городе с самым большим символическим капиталом. Несмотря на то что Лос-Анджелес в основном ассоциируется с гламуром и поверхностным блеском Голливуда, это также и родина интернета, и все значительные художники работают теперь не в Нью-Йорке, а именно здесь, равно как и писатели, музыканты, математики. Большое число мексиканцев своей невероятной энергией окрылили здешнюю музыку и литературу. Здесь проектируют электромобили, а в южной части города строят ракеты многоразового использования. Центр управления полетами ряда космических компаний находится к северу от Лос-Анджелеса, в Пасадене. Но и многие банальные и заурядные явления тоже имеют истоки в этом городе – студии аэробики, роликовые коньки, безумные секты. Список можно продолжить.

У Лос-Анджелеса есть и темные стороны. Однажды во время съемок интервью для BBC в меня выстрелили, и я был легко ранен. Но эта история также помогла мне понять, что легенды здесь носятся в воздухе. Буквально через несколько дней мне пришлось вытаскивать из перевернувшейся машины Хоакина Феникса, угодившего в аварию на дороге прямо передо мной. Кажется, Хоакин тогда был лишен водительских прав, и ему, наверное, не следовало садиться за руль. Зажатый головой вниз сработавшими подушками безопасности, он никак не желал отдать мне зажигалку, от которой пытался прикурить, не замечая, что вокруг отовсюду капает бензин. Я никогда не рассказывал об этом происшествии публично и подтвердил свое участие в нем только после того, как Хоакин сам рассказал об этом прессе.

Читаю я медленно, потому что часто отвлекаюсь от текста: перед моим внутренним взором сами собой возникают образы и ситуации, связанные с прочитанным, – но я отвлекаюсь лишь для того, чтобы потом снова сосредоточиться на чтении. У меня может уйти две недели на то, чтобы освоить первый абзац, – так было, например, при чтении «Ходить» Томаса Бернхарда. Первые строки этой книги настолько колоссальны, что я не перестаю им удивляться. По-настоящему я могу читать только лежа. Отчасти из-за того, вероятно, что в детстве, обитая в одном помещении с братьями и мамой, я никогда не имел удобного места для чтения за столом и читал лежа на полу с подушкой под головой, ощущая вокруг неограниченное свободное пространство. А вот работаю я быстро и качественно, без бесконечных дублей на съемках. Поэтому съемочный день у меня почти всегда заканчивается раньше намеченного, часа в три-четыре, хотя можно было бы работать и до шести. Не помню, чтобы хоть когда-нибудь в жизни работал сверхурочно. Ведь я кто угодно, только не трудоголик. Ночные съемки для меня жуть, потому что я не полуночник. Сценарий начинаю писать, когда уже полностью представляю себе весь фильм, и редко сижу над ним дольше недели. Тишина мне для этого не нужна: могу писать в набитом автобусе или под крики малышни на детской площадке. Но мне всегда важно было развивать киносценарий как особый литературный жанр. Вот, например, первые фразы моего сценария для фильма «Кобра Верде» (1987), который начинается в жаркой и засушливой местности Бразилии – сертане: «Свет ослепляющий, убийственный; небо без птиц; собаки лежат, измученные жарой. Обезумевшие от ярости металлические насекомые вонзают жала в раскаленные камни». Для киноиндустрии это довольно необычно.

Когда есть возможность, я встаю поздно. Снов не вижу. И это совершенно противоречит учению о том, что все люди видят сны по столько-то часов или минут каждую ночь, – я живое доказательство того, что это не так. Причем меня можно разбудить в любой момент, и окажется, что никаких снов я не видел. В среднем я вижу сон не чаще одного раза в год, и это вечно какая-нибудь ерунда: например, мне снится, что я съел сэндвич. Зато погружаюсь в грезы средь бела дня, особенно когда хожу пешком. И тогда я проживаю целые романы, но в конце концов оказывается, что я следовал в верном направлении. А вот проснувшись утром, каждый раз заново разочаровываюсь, что опять не видел снов, и совсем не исключаю, что это разочарование и заставляет меня снимать фильмы. В детстве у меня было несколько ярких эпизодов лунатизма. Вот я в большой армейской палатке, плотно заставленной раскладушками, потому что общежитие переполнено, тормошу брата Тиля, требуя, чтобы он продолжал, отталкиваясь шестом, вести свою плоскодонку по озеру Нойзидль. В ответ он тряханул меня с такой силой, что я проснулся. Вокруг была кромешная тьма, а я – по грудь в своем спальнике, и потом еще долго и бестолково я скакал в нем, не соображая, где мое спальное место, и будил спящих, стукаясь о края их кроватей. Подобное иногда случалось со мной и в более старшем возрасте. Я никогда не принимал наркотики. Культура вокруг них всегда отталкивала меня. К тому же думаю, что для меня наркотики были бы особенно вредны, потому что внутри меня и так бушует слишком много бурь.

Я избегаю общения с поклонниками. Время от времени смотрю всякий трэш по телику, потому что считаю, что поэту необходимо смотреть вокруг: я хочу знать, в мире каких желаний я живу. Я хорошо готовлю, но мой кулинарный репертуар ограничен. Мои стейки и вправду хороши, но я знаю, что они не сравнятся с теми, что подают почти везде в Аргентине. Я с подозрением отношусь к людям, которые обнимают деревья. Мне подозрительна и йога для малышей, получившая распространение в Калифорнии. У меня нет смартфона. Я не пользуюсь соцсетями. Если вы нашли там мой профиль, то это точно подделка. Я никогда полностью не доверяю масс-медиа и по важным политическим вопросам составляю более полное представление о ситуации из разных источников, включая как западные СМИ, так и «Аль-Джазиру» и российское телевидение, а иногда даже нахожу речи политиков целиком где-нибудь в интернете. Зато доверяю Оксфордскому словарю английского языка, одному из великих культурных достижений человечества. Я говорю об издании в двадцати огромных томах, в которых уместилось около шестисот тысяч словарных статей и более трех миллионов цитат из текстов, созданных на протяжении более чем тысячелетней истории английского языка. Мне представляется, что составители этого словаря, которых были десятки тысяч, в том числе энтузиасты-любители, прошерстили все, что было опубликовано на английском за последние сто пятьдесят с лишним лет. Для меня это книга книг, которую я возьму с собой на необитаемый остров. Это неиссякаемое чудо. Когда я впервые приехал к Оливеру Саксу на остров Уордс, расположенный к северо-востоку от Манхэттена, я забыл точный адрес, но помнил название улочки. Была зима, дорога в этом месте шла под уклон и была покрыта ледяной коркой. Припарковав машину, я скользил вниз по обледенелому тротуару, заглядывая во все освещенные электрическим светом окна. Ни на одном из окон не было занавесок. И вот через одно такое окно я увидел мужчину, растянувшегося на диване с одним из массивных томов Оксфордского словаря. Я понял, что это, скорее всего, Сакс, и так оно и вышло. Наш разговор начался с этого самого словаря: для него это тоже была книга книг.

С этим словарем может соперничать только одна книга, если речь идет о выборе чтения, которое можно взять на необитаемый остров: это Флорентийский кодекс в английском переводе Артура Андерсона и Чарльза Диббла. Во времена разграбления и уничтожения империи ацтеков испанской короной нашелся один-единственный человек, который тогда же предпринял попытку спасти исчезающую культуру и сохранить как можно больше знаний о ней. Его звали Бернардино де Саагун, он был монахом-францисканцем. Он начал собирать все, что мог найти об истории ацтеков, их религии, сельском хозяйстве, медицине, воспитании детей. Изначально все тексты созданы на одном из вариантов языка науатль, но уже тогда они были записаны в две колонки с испанским переводом. Я держал оригинальный Кодекс в руках в Амброзианской библиотеке в Милане, и мне даже разрешили снять несколько страниц из него для фильма «Бог и обремененные» (1999) о двухтысячелетней истории христианства. Над переводом Кодекса работали два великих исследователя из Университета штата Юта – Артур Андерсон и Чарльз Диббл. Именно в Юте исследования доиспанской культуры находятся на исключительно высоком уровне, поскольку мормоны считают ацтеков одним из потерянных племен Израиля. Андерсону и Дибблу понадобилось более двадцати пяти лет на то, чтобы перевести все, но их текст обладает силой и глубиной перевода Библии короля Якова. В то время я участвовал в проекте по реконструкции завоевания испанцами Мексики, увиденного глазами ацтеков (этот проект так и не получил финансирования), а для этого пытался освоить начала классического науатля с помощью грамматики и словаря. Тогда же я совершил своего рода паломничество в Солт-Лейк-Сити, чтобы встретиться с Чарльзом Дибблом, тогда уже вышедшим на пенсию – ему было около восьмидесяти четырех. Профессор Андерсон к тому времени умер. Диббл – удивительный тихий и глубокий человек – был поражен тем, что его разыскал немецкий режиссер, который к тому же в восторге от их работы. Двенадцать билингвальных томов «Флорентийского кодекса, или Общей истории дел Новой Испании» на науатле и английском закончили публиковать в издательстве Университета Юты[54] в 1982 году. В тот единственный долгий день мы с ним подружились, но больше никогда не виделись: Чарльз Диббл умер вскоре после нашей встречи.

34. Друзья

У меня не так много друзей. По сути я, наверное, из одиночек. И потом, с большинством просто трудно поддерживать связь, ведь мы живем далеко друг от друга. Вольфганг фон Унгерн-Штернберг живет в Регенсбурге, Джо Кёхлин – в Лиме, Ули Бергфельдер – в Италии и в Берлине. Ули много лет делал декорации для разных моих фильмов, участвовал в создании корабля для «Фицкарральдо» и часто в числе первых приезжал на новое место съемок – например, в Австралию, когда мы снимали фильм «Там, где мечтают зеленые муравьи» (1984). Прибыв на место, он решал любую проблему в ручном режиме. Иногда по моей просьбе Ули куда-то выезжал – в частности в Казахстан, где в песках пустыни, на прежнем дне пересохшего теперь Аральского моря, ржавеют корабли. У нас была идея снимать там «Соль и пламя» (2016), но после его отчета я отказался от этой локации и в итоге снимал на солончаке Салар-де-Уюни в Боливии. По своей первой профессии Ули – специалист по старинной провансальской поэзии, но на деле ему очень подходит жизнь на старой ферме неподалеку от Вольтерры, где у него растет девять сотен оливковых деревьев. За долгие годы труда он восстановил там для себя обветшавший дом. С Ули всегда было легко и приятно общаться. Его можно увидеть в эпизоде в «Носферату», когда кишащий крысами корабль-призрак из Черного моря причаливает к берегу в Висмаре: Ули – тот самый моряк, который освобождает от веревок привязанного к штурвалу мертвого капитана.

Я считаю своими друзьями и Херба Голдера, и Тома Ладди, и монтажера Джо Бини, и оператора Петера Цайтлингера с женой Сильвией, и коллег-режиссеров – Терренса Малика, Джошуа Оппенхаймера и Рамина Бахрани: все они далеко, только Анджело Гарро живет немного поближе ко мне – в Сан-Франциско. Вообще-то Анджело – сицилианский кузнец, мастер по работе с бронзой, а в Сан-Франциско он открыл свою мастерскую. Но главное – он персонаж из другой эпохи: он путешествует как охотник и собиратель; производит собственное вино, оливковое масло, макароны, бекон и колбасы. Раз или два в год он охотится на кабана, затем жарит его на углях своей кузни. Сам изготавливает соль с особыми приправами и сицилийские соусы по бабушкиным рецептам. Я снял с ним ролик для его кампании на платформе Kickstarter, где она имела огромный успех. Все известные повара Соединенных Штатов бывали у него в кузнице, и я не знаю никого, кто не восхищался бы им. У него все хорошо, правильно и по делу.

Вернер Жану – один из самых близких моих друзей, а поскольку зовут его так же, как меня самого, я зову его просто Жану. Он вырос в ГДР, в саксонском Фогтланде, в самых скромных условиях – без отца, пропавшего под Сталинградом, и уже в четырнадцать лет начал работать шахтером. Трудился на вольфрамовой шахте в тяжелейших условиях, а когда ему стукнуло девятнадцать, попытался бежать на Запад. Но с поезда в сторону Западного Берлина его сняли, поскольку он вызвал подозрения: он имел все свои бумаги при себе. Паспорт отобрали. Но через несколько дней ему все-таки удалось сбежать – с паспортом брата-близнеца. В Кёльне он работал на сталепрокатном стане, а параллельно – на консервном заводе. И рвался в большой мир. Вскоре накопил достаточно денег, чтобы купить велосипед и билет на пароход до канадского Монреаля. Поначалу он был вместе с другом, но тот уже через несколько дней повернул назад. А Жану проехал на велосипеде через весь Американский континент на запад к Тихому океану. По дороге работал – собирал урожай – и в разговорах выучил английский. Неграмотным он не был, читал хорошо, но проблемы с письмом у него оставались. Он ехал дальше на юг, в полном одиночестве – через США и Мексику в Центральную Америку, где выучил испанский и начал фотографировать. Его фотографии этого периода очень своеобразны, выразительны и весьма далеки от любых модных веяний, поскольку об актуальных направлениях он тогда не имел ни малейшего понятия. Через три с половиной года пути Жану осел в Лиме: стал работать фотографом для местных газет. Там меня и познакомил с ним футбольный тренер Руди Гутендорф, который на заре Бундеслиги тренировал пять разных команд, а позже национальные сборные по всему миру. Когда я наездами бывал в Лиме, готовясь к съемкам «Агирре», я принимал участие в разминках его команды «Спортинг Кристал». Однажды для тренировочной игры первой команды – команда A против команды Б – не хватало одного человека, и Гутендорф поставил в команду Б меня. На какой позиции я хочу играть? Я сказал, что мне все равно, но хочу попробовать сыграть против Гальярдо. Этот нападающий сборной Перу после чемпионата мира в Мексике вместе с Пеле и другими великими футболистами того времени был включен международным сообществом журналистов в число лучших одиннадцати игроков в мире. Гальярдо был спринтером, причем совершенно сумасшедшим, и на поле всегда вел себя непредсказуемо. Мне хотелось хотя бы осложнить ему жизнь, стать для него препятствием, поэтому я старался везде следовать за ним. Через десять минут я получил мяч и к тому моменту совершенно перестал понимать, кто в каких футболках играет и в каком направлении мы двигаемся, а еще через пятнадцать минут с судорогами в желудке я уполз с поля, и меня несколько часов рвало в зарослях олеандра. Жану вытащил меня из этих кустов, и мы с ним сразу же подружились. В «Агирре» он, стоя на плоту, кружит по порогам, пока Агирре не сшибает его выстрелом из пушки. Жану – человек, не поддавшийся цивилизации, он сформировал себя сам целиком и полностью – единственный из всех моих знакомых, который и в самом деле не был переформатирован обществом.

Жану участвовал и в съемках «Фицкарральдо». Пока команда снимала в других местах, он неделями жил с подругой в нашем лагере в джунглях, чтобы местное население не растащило лагерь на строительные материалы. А в ходе первого этапа наших съемок он очень впечатлил Мика Джаггера тем, насколько уникален его жизненный опыт, а значит, и стиль жизни. Однако этот опыт не включал никаких познаний о Rolling Stones. И он много раз спрашивал у Мика его имя, и тот терпеливо пытался его исправлять. «Нет, не Ник, нужно М, как в слове “мать”: Мик». Но Жану так и не усвоил, он сказал: «Да-да, Миг, как мигрень». И тут он заржал в голос, по-ослиному, а Мик подхватил его вопли. Неужели Ник правда может зарабатывать деньги пением, интересовался Жану и просил его что-нибудь сыграть на гитаре. Мик сразу схватил свою электрогитару и спел только для Жану. Позднее Жану переехал из Перу в Мюнхен и несколько лет жил у нас в арендованном доме в районе Мюнхен-Пазинг – это было еще до того, как я уехал в Америку. Там он стал прекрасным товарищем моему сыну Рудольфу, который тогда был еще совсем маленьким. А годы спустя, чтобы отпраздновать окончание детства Рудольфа, мы втроем отправились на Аляску, сев на небольшой гидросамолет, который высадил нас на озере к западу от горного хребта. Палатки не было, мы сами построили себе укрытие. У нас были топор, пила, гамаки, резиновая лодка и удочки. Все самое необходимое мы привезли с собой: рис, лапшу, лук, соль, чай, потому что ближайшее жилье осталось в четырехстах километрах. Голод нам не грозил, но приходилось самим добывать себе ягоды, грибы и рыбу. Через шесть недель за нами прилетел самолет. Опыт оказался так необычен, что через год мы повторили его, только на другом озере. В 1994 году, когда я ставил оперу «Норма» Беллини в амфитеатре «Арена ди Верона», ко мне в Верону приехал Жану. Его девушка-перуанка работала тогда в Болонье, и от нее он приезжал ко мне. Несколько дней он казался подавленным и замкнутым. В конце концов я спросил, что с ним. Выяснилось, что его девушка беременна и из-за этого он чувствует себя несчастным. Было утро, мы сидели в кафе рядом с Колизеем. Я подал знак официанту и заказал шампанское. Как здорово, что он будет отцом, да это самое лучшее, что могло с ним случиться! – я поздравил его, мы выпили, и вдруг Жану увидел свое отцовство как весьма захватывающую перспективу. Потом он женился на Розе, своей подруге, а его дочь, Гретель, теперь уже выросла.

35. Моя старушка-мама

В последние шесть лет жизни мама учила турецкий, потому что в Мюнхене у нее появилась подруга, перебравшаяся туда из восточной Турции. Мама ездила к ней и в Турцию, совершенно самостоятельно, без всяких турагентств; она путешествовала по восточной Анатолии в маленьких тряских автобусах, перевозивших также живых овец. На протяжении многих лет ее здоровье медленно ухудшалось. Когда ей оставалось уже совсем недолго, мне пришлось уехать в США, потому что продюсер Дино Де Лаурентис предложил мне участие в большом кинопроекте. Я сказал маме: «Останусь с тобой. Не поеду». Но она ответила: «Тебе надо ехать, надо ехать. Жизнь нужно жить». Я прилетел в Нью-Йорк и сразу узнал, что она умерла в ту же ночь. Я поехал к своему другу Эймосу Фогелю, который тут же отменил все дела и целый день сидел со мной, молчал и даже читал какие-то молитвы. В тот же вечер я улетел назад.

36. Конец образов

Я пытаюсь представить, каким бы стал мир, если бы исчезли такие книги, как эта. На протяжении последних десятилетий все чаще случается так, что молодые люди, даже студенты университетов, почти не читают книг. Эта тенденция усилилась с появлением твиттера и его формата коротких текстов, с ростом популярности мессенджеров и видеороликов длиной в минуту. Каким будет мир без живых языков, разнообразие которых быстро и необратимо сокращается? Каким будет мир без глубокого образного языка – а значит, и без моей профессии? Такому миру может прийти конец, после которого уже не будет никакого возрождения. Я могу вообразить себе радикальный отход от мышления, аргументации, образов, то есть не просто грядущую тьму, которая еще позволяет ощущать объекты, но такое состояние, когда и самих объектов больше нет, – сплошную черноту, наполненную только страхами, воображаемыми чудовищами. Мне приходит в голову один отрывок из Флорентийского кодекса, в котором автор текста словно пытается в условиях разрушения культуры найти опору в своем языке: «Пещера пугает, место страха, место смерти. Ее зовут местом смерти, потому что здесь умирают. Она – место тьмы; темнеет; всегда темно. Стоит с распахнутым ртом». Как можно устроить отсутствие образов? Не просто отмену, пусть даже и радикальную, а окончательный отказ от их сути – от-сутствие. Я могу представить себе два зеркала, стоящие друг напротив друга настолько точно, что они не отражают ничего, кроме самих себя, и так до бесконечности. И нет больше ничего, что они могли бы отражать… Если посмотреть сквозь прозрачные с одной стороны зеркала, используемые отделом убийств во время допросов, в зеркале перед собой можно увидеть Ничто. Ни преступника, делающего признание, ни стола, ни стула, ни лампы: только пространство, где все это отсутствует, и отсутствие воспроизводится в бесконечных отражениях. Ничего больше нет, нет ни жизни, ни дыхания. Нет француза[55], доедающего свой велосипед. Нет и другого француза, переключающего свою неуклюжую колымагу на заднюю передачу, чтобы затем пересечь на ней всю Сахару задом наперед. Нет больше ни правды, ни лжи. Нет реки, которую зовут Рекой Лжи, Юяпичис, реки, которая обманывает вас, притворяясь большой рекой Пичис. Нет японского свадебного агентства, которое создавало в небе метеоритный дождь (опрокинув со спутника ведро песка), чтобы восхитить невесту. Нет никаких близняшек, живущих в отдельных телах, но думающих и говорящих синхронно. Нет попугая из путешествия Александра фон Гумбольдта – в 1802 году Гумбольдт наткнулся на деревню на реке Ориноко, все жители которой умерли от эпидемии: вместе с ними исчез их язык, но в соседней деревне еще холили и лелеяли попугая, попавшего к ним из того поселения сорок лет назад. Так вот, этот уцелевший попугай все еще вполне разборчиво произносил шестьдесят слов на мертвом языке жителей погибшей деревни. Фон Гумбольдт записал эти слова в свой дневник. Что, если мы сегодня обучим двух попугаев, чтобы они обменивались этими словами? Или давайте представим в далеком будущем какие-нибудь рукотворные сооружения – пусть даже они простоят не вечно, а допустим, двести тысяч лет. За это время человечество может исчезнуть совсем, но некоторые из наших памятников и тогда стояли бы несокрушимо. Плотина в ущелье Вайонт выстояла при сходе огромного оползня – двести пятьдесят миллионов кубометров камня, щебня и земли. Ее фундамент толщиной 28 метров отлит из особым образом закаленного железобетона. Так вот, этот фундамент почти наверняка все еще стоял бы там – величественно пребывал бы, ничего не провозглашая и не будучи посланием никому. И там, у подножия гладкой бетонной стены, со скал сбегал бы наискосок кристально чистый ручей, который ищут стайки оленей так, как будто

Фильмография

1961 Геракл

Короткометражный фильм. История о культуристе – сможет ли он повторить подвиги мифического героя Геракла?

1964 Игра в песке

Короткометражный фильм. Не демонстрировался.

1966 Беспримерная защита крепости Дойчкройц

Короткометражный фильм. Бессмысленная оборона крепости от несуществующего врага.

1967 Последние слова

Короткометражный фильм. Последнего обитателя острова, зараженного проказой, насильственно возвращают в цивилизацию. Он отказывается от любых разговоров.

1968 Признаки жизни

Игровой. Раненый немецкий солдат после Второй мировой теряет разум и стреляет из ракетницы без разбора по чужим и своим.

1969 Меры против фанатиков

Рантье думает, что он должен защитить беговых лошадей на ипподроме от фанатиков.

Летающие врачи Восточной Африки

Документальный. Врачи оказывают медицинскую помощь в удаленных областях Восточной Африки.

1970 И карлики начинали с малого

Игровой. Восстание малоросликов приводит к разрушениям в тюремной колонии.

Фата-моргана

Вне категорий. Поэтический реквием по планете, потерявшей себя в миражах.

1971 Ограниченное будущее

Документальный. Мечты детей с особенностями.

Земля молчания и тьмы

Документальный. Фильм о мире слепоглухой Фини Штраубингер, судьба которой переплетается с судьбами других слепоглухих.

1972 Агирре, гнев божий

Игровой. Лопе де Агирре возглавляет отряд испанских конкистадоров, и в поисках страны золотых приисков Эльдорадо они бесследно исчезают в джунглях. История о власти и безумии.

1973 Великий экстаз резчика по дереву Штайнера

Документальный. Молодой резчик по дереву Вальтер Штайнер так сильно увлекается прыжками с трамплина, что на чемпионате мира в Планице несколько раз прыгает дальше всех и долетает до зоны, грозящей лыжникам смертельными повреждениями. Фильм об экстазе и смерти.

1974 Каждый за себя, а Бог против всех

Игровой. Найденыш Каспар Хаузер появляется в Гамбурге. Он не знает ничего о мире, о языке и о других человеческих занятиях. Повесть о трагическом убийстве единственного в своем роде исторического персонажа.

1976 Стеклянное сердце

Игровой. В XVIII веке пастух Мюльхиазль в видениях зрит конец света. Жители его деревни, словно лунатики, устремляются к гибели, которую он напророчил. Все актеры играют под гипнозом.

Никто не хочет со мной играть

Короткометражный. Необычный мальчик со своим говорящим вороном.

Заметки о новом языке

Документальный. Чемпионат мира среди аукционистов крупного рогатого скота в Пенсильвании. Фильм о пределах языка и последней поэзии капитализма.

Строшек

Игровой. Строшек освобождается из тюрьмы и мечтает о новой жизни в Америке. В компании старика и проститутки Евы он бежит в Висконсин. Баллада.

1977 Ла-Суфриер

Документальный. Остров в ожидании неизбежной катастрофы – извержения вулкана. Лишь один бедный фермер отказывается эвакуироваться.

1979 Носферату – призрак ночи

Игровой. Граф Дракула и десять тысяч крыс движутся к Висмару. И только любовь молодой женщины приносит ему погибель.

Войцек

Игровой. По мотивам драмы Георга Бюхнера. Войцек, забитое существо, в приступе безумия убивает любимую.

1980 Вера и валюта

Документальный. Телепроповедник доктор Джин Скотт угрожает своей пастве, что закроет свой телеканал, если они в ближайшие несколько минут не переведут ему деньги.

Проповедь Хьюи

Документальный. Епископ Хьюи Роджерс проповедует и устраивает рок-концерт для своих прихожан.

1982 Фицкарральдо

Игровой. Брайан Суини Фицджеральд мечтает построить оперный театр в джунглях. Чтобы добраться до труднодоступной каучуконосной области, он перетаскивает пароход через гору с помощью сотен индейцев.

1984 Там, где мечтают зеленые муравьи

Игровой. Австралийские аборигены пытаются защитить святое обиталище зеленых муравьев от вторжения бульдозеров горнодобывающей компании.

Баллада о маленьком солдате

Документальный. В дороге с детьми-солдатами на границе Гондураса и Никарагуа.

1985 Гашербрум – сияющая гора

Документальный. Альпинисты Райнхольд Месснер и Ханс Каммерландер покоряют два восьмитысячника в Каракоруме.

1987 Кобра Верде

Игровой. Бразильский бандит Мануэл да Силва в Западной Африке становится вице-королем Дагомеи. По роману Брюса Чатвина.

1988 Французы глазами…

Эпизод в альманахе о Франции глазами разных режиссеров.

1989 Водабе: пастухи солнца

Документальный. Встреча кочевников племени водабе в южной Сахаре. Женщины выбирают самого красивого мужчину.

1990 Эхо темной империи

Документальный. Генерал Жан-Бедель Бокасса в ходе церемонии, наполеоновской по размаху, коронуется в качестве императора Центральноафриканской империи.

1991 Крик камня

Игровой. Два альпиниста состязаются в восхождении на самую сложную гору в мире, Серро-Торре в Патагонии. В этой схватке они подталкивают друг друга к гибели.

Эксцентрический частный театр махараджи из Удайпура

Документальный. Австрийский художник Андре Геллер приглашает лучших индийских фокусников, танцоров и заклинателей змей в большой театр в Удайпуре.

Киночас

Серия из четырех документальных фильмов. Во время Венского кинофестиваля в шатре варьете проходят встречи с разными гостями.

1992 Уроки темноты

Документальный. Апокалиптическое видение нашей планеты, представшее перед нами в результате того, что иракские войска подожгли все нефтяные скважины в Кувейте.

1993 Колокола из глубины

Документальный. О вере и суеверии в России. Утонувший град Китеж, в котором исчезнувшие молельцы звонят в колокола.

1994 Превращение мира в музыку

Документальный. Что происходит за кулисами Вагнеровского фестиваля в Байройте.

1995 Смерть для пяти голосов

Документальный. Карло Джезуальдо из Венозы, Князь тьмы, сочиняет музыку, которая на четыре века опередила свое время и вдохновила Стравинского.

1997 Малыш Дитер должен летать

Документальный. Дитер Денглер хотел только летать, однако во вьетнамской войне был взят в плен. Он – единственный американец, которому удался побег из вьетконговской тюрьмы в Лаосе.

1999 Мой лучший враг

Документальный. Снятый после смерти Клауса Кински киноочерк об одном взрывоопасном товариществе, приведшем к созданию пяти игровых фильмов.

Бог и обремененные

Документальный. В Гватемале майя поклоняются божеству, одетому как богатый ранчеро.

2000 Крылья надежды

Документальный. Юлиана Кёпке – единственная из выживших после крушения пассажирского самолета в джунглях Перу. Автор фильма также мог оказаться в этом самолете, но избежал этого лишь благодаря цепочке случайностей.

2001 Паломничество

Боль и экстаз верующих перед базиликой Девы Марии Гваделупской в Мехико.

Непобедимый

Игровой. Подмастерье кузнеца, польский еврей, выступает в берлинских варьете как самый сильный человек мира, что вызывает негодование нацистов. Однако семья парня не желает слышать его предупреждений о надвигающейся опасности.

2002 На десять тысяч лет старше

Документальный. За несколько минут первого контакта с людьми индейское племя уру-эу преодолевает 10 тысяч лет истории.

2003 Колесо времени

Документальный. Далай-лама созывает буддистов со всего мира на церемонию в Индии. На его призыв откликаются 500 тысяч паломников.

2004 Белый бриллиант

Документальный. После крушения прототипа своего первого дирижабля Грэм Доррингтон тестирует новую модель над джунглями Гайаны.

2005 Человек-гризли

Документальный. Тимоти Тредуэлл хочет защищать медведей Аляски от браконьеров. Его трагическое непонимание дикой природы стоит жизни ему и его спутнице – обоих растерзали гризли.

Далекая синяя высь

Игровой. Инопланетянин, потерпевший крушение на своем звездолете, застревает на Земле. Он хочет вернуться домой, на свою планету.

2006 Спасительный рассвет

Игровой. Дитер Денглер, выросший в послевоенной Германии, становится узником Вьетконга. Он бежит из концлагеря и выживает лишь чудом.

2007 Встречи на краю света

Документальный. Мечтатели и изобретатели встречаются на краю света, во льдах Антарктики. Ода континенту и его временным обитателям.

2009 Плохой лейтенант

Игровой. Новый Орлеан, опустошенный коррупцией, наркоторговлей и ураганом, – идеальное место работы для детектива из отдела убийств. Повесть о радостях злодейства.

Богема

Короткометражный фильм. Снят в Африке к церемонии открытия оперного сезона в Лондоне

Мой сын, мой сын, что ты наделал

Игровой. Одаренный молодой актер сходит с ума на репетициях эсхиловской «Орестеи». Он уже не различает действительность и театр и убивает свою мать мечом из театрального реквизита.

2010 Пещера забытых снов

Документальный. Снимался в недавно открытой пещере Шове. Ее наскальные рисунки, созданные примерно 30 тысяч лет назад, хорошо сохранились и выглядят невероятно современно.

Счастливые люди: год в тайге

Документальный. Фильм собран из четырехчасовой эпопеи Дмитрия Васюкова и рассказывает об охотниках за пушным зверем на бескрайних сибирских просторах.

2011 Ода заре человечества

Короткометражный фильм. Голландский виолончелист Эрнст Рейзегер, играя на своем инструменте, переносится в другой мир.

В бездну

Документальный. Майкл Перри в камере смертников в Техасе за неделю до исполнения приговора. История преступления, поражающего своим нигилизмом.

2012–13 Смертники

Восемь документальных фильмов о безднах, которые таятся внутри человека. Сериал снят в камерах смертников Флориды и Техаса.

2013 От одной секунды до следующей

Документальный. Трагедии, возникающие в результате того, что водители пишут СМС за рулем.

2015 Королева пустыни

Игровой. Писательница и археолог Гертруда Белл сыграла большую роль в формировании современного Ближнего Востока после распада Османской империи.

2016 О интернет! Грезы цифрового мира

Документальный. Интернет с момента своего рождения до нынешних беспокойных времен.

Соль и пламя

Игровой. Женщина-биолог похищена и оказывается в соляной пустыне с двумя слепыми мальчиками.

В самое пекло

Документальный. Путешествие вокруг света с вулканологом Клайвом Оппенхаймером. Извержения вулканов и их влияние на культуру.

2018 Встреча с Горбачевым

Документальный. При участии Андре Сингера. Жизнь и политика последнего генсека СССР, с авторским интервью.

2019 ООО «Семейный роман»

Игровой. На японском языке. По заданию кастингового агентства актер изображает отца для восьмилетней девочки – ей не хватает отца, но настоящего она никогда не видела.

Кочевник: по следам Брюса Чатвина

Документальный. Автор рассказывает о встречах с великим английским писателем.

2020 Кометы и метеориты: гости из далеких миров

Документальный. Вокруг света с Клайвом Оппенхаймером по местам падения самых крупных метеоритов. Влияние метеоритов на жизнь и культуру.

2021 Театр мышления

Документальный. Ученые на пороге величайших открытий – как работает мозг, что такое мысль и откуда берутся наваждения.

2022 Огонь внутри

Вне категорий. Реквием по французским вулканологам Морису и Кате Крафт. Их апокалиптические видения и история их гибели на съемках извержения вулкана в Японии.

Оперные постановки

1985 Доктор Фауст (Бузони)

«Театро Комунале», Болонья

1987 Лоэнгрин (Вагнер)

Фестшпильхаус, Байройт

1989 Жанна д’Арк (Верди)

«Театро Комунале», Болонья

1991 Волшебная флейта (Моцарт)

«Театро Беллини», Катания

1992 Дева озера (Россини)

«Ла Скала», Милан

1993 Летучий голландец (Вагнер)

Опера Бастилии, Париж

1994 Иль Гуарани (Гомеш)

Оперный театр Бонна

Норма (Беллини)

«Арена ди Верона»

1996 Иль Гуарани (Гомеш)

Вашингтонский оперный театр

1997 Тюсингура (Саэгуса)

Опера Токио

Тангейзер (Вагнер)

«Театро де ла Маэстранца», Севилья

Королевская опера Валлонии, Льеж

1998 Тангейзер (Вагнер)

«Театро ди Сан-Карло», Неаполь

«Театро Массимо», Палермо

1999 Тангейзер (Вагнер)

«Театро Реал», Мадрид

«Театро Массимо», Палермо

Волшебная флейта (Моцарт)

«Театро Беллини», Катания

Фиделио (Бетховен)

«Ла Скала», Милан

2000 Тангейзер (Вагнер)

Балтиморская оперная компания

2001 Жанна д’Арк (Верди)

«Театро Карло Феличе», Генуя

Тангейзер (Вагнер)

«Театро Мунисипал», Рио де Жанейро

«Гранд-Опера», Хьюстон

Волшебная флейта (Моцарт)

Балтиморская оперная компания

2002 Летучий голландец (Вагнер)

Соборная площадь в Эрфурте (в рамках фестиваля Domstufen-Festspiele)

2003 Фиделио (Бетховен)

«Ла Скала», Милан

2008 Парсифаль (Вагнер)

«Палау де лес Артс», Валенсия

2013 Двое Фоскари (Верди)

Римский оперный театр, Рим

Благодарности

Во многих семьях родные братья и сестры – самые суровые критики. Я благодарен своим братьям Тилю и Луки за то, что они просмотрели рукопись, за их замечания и исправления. Я согласился с их исправлениями там, где это было необходимо.

Все сотрудники издательства Carl Hanser подошли к работе над моей книгой с вниманием и энтузиазмом – раньше я не испытывал подобного опыта ни с одним издательством. Я хотел бы выделить среди всех Йо Лендле, потому что он привел на этот проект выдающегося редактора Флориана Кесслера. Благодаря его замечаниям текст добрал очень многое в плане содержания и языка. Он перелопатил всю книгу, не оставив в ней ни одного нетронутого места, и нет ни одного словосочетания, которое мы бы не прочли вслух вместе, чтобы все встало по местам.

Я хочу также упомянуть романистку Элизабет Эдль, которая с этой книгой вообще-то никак не связана. Однако ее необыкновенные переводы Флобера на немецкий снова привели меня к гармонии с моим родным языком, на котором я в течение долгих лет говорил уже не так много.

Хочу поблагодарить также и Михаэля Крюгера – именно он еще в начале моей работы заставлял меня писать и нисколечки не щадил. Мои первые книги, вышедшие в издательстве Carl Hanser, в противном случае просто не были бы написаны. Я также благодарю Дренку Виллен за мудрые советы и за ее замечания о переводах на другие языки.

Столь же благодарен я и своей жене Лене. Это она предложила мне написать эту книгу, но за написанное здесь отвечаю только я сам – и не боюсь в этом показаться односторонним.

Лос-Анджелес, июль 2021

Сноски

1

Престижный район Мюнхена с большим лесопарком. – Здесь и далее прим. ред.

2

Александр фон Гумбольдт (1769–1859) – знаменитый немецкий путешественник и ученый-универсал, один из основателей современной науки о природе, оставил сочинения по ботанике, географии, зоологии, климатологии и геологии. В 1829 году побывал в России, объехав ее от Петербурга до Барнаула.

3

Невысокая и выносливая порода лошадей, выведенная в горной деревне Хафлинг (современная автономная провинция Больцано – Южный Тироль, Италия).

4

Дети оккупации (Besatzungskinder) – дети, родившиеся у немок от солдат оккупационных армий между 1945 и 1955 годами; по новейшим оценкам, их было не менее 400 тысяч. В фильме Билли Уайлдера «Зарубежный роман» (1948), действие которого происходит в разрушенном послевоенном Берлине, в центре сюжета – любовная связь немки и американца.

5

Немецкий общественный телеканал, работающий с 1950-х годов. Основной бюджет вещательной сети ARD составляют обязательные взносы зрителей.

6

Ольберг (букв. Масличная гора) – распространенное название гор в Германии и Австрии.

7

Путто (мн. ч. путти, от итал. putto – младенец) – маленький мальчик (обычно с крылышками), распространенный персонаж в искусстве итальянского Возрождения.

8

Пакеты гуманитарной помощи от организации CARE International. Впервые появились в 1945 году в качестве продовольственной помощи странам Европы.

9

Олимпийская гора (Olympiaberg, высота 56 метров) в мюнхенском Олимпийском парке, сооружалась из обломков разрушенных зданий с 1948 по 1957 год.

10

В год выхода «Агирре» на экраны (1972) была опубликована книга географа-любителя Р. Рамсея «No Longer on the Map» (русский перевод: Рамсей, Р. Открытия, которых никогда не было. М., 1982). Основной сюжет этой книги – ложные географические открытия, и в ней также коротко упоминается Агирре.

11

«Перелетные птицы» (Wandervögel) – молодежное движение в Германии, объединявшее школьников от 12 до 18 лет и возникшее в конце XIX века. «Птицы» устраивали загородные походы, в их идеологии были смешаны национализм, культ природы и юности, дух приключений и собирательство народных песен.

12

Наследие (фр.).

13

Патрис Лумумба (1925–1961) – первый премьер Демократической Республики Конго, поэт и символическая фигура борьбы с колониализмом. Его дело широко освещалось в советской прессе, именем Лумумбы были названы улицы во многих городах бывшего СССР и московский Университет дружбы народов (в настоящее время – РУДН).

14

Тропическое паразитарное заболевание, сопровождающееся лихорадкой, дерматитом, кашлем, в более тяжелых случаях – поражением почек, печени и селезенки.

15

Для сравнения, бюджет первой части «Крестного отца» составил 6,5 млн долларов, (запланированный) бюджет «Челюстей» – 3,5 млн.

16

В поддельных декретах Юлия Цезаря и Нерона речь шла об особых правах кельтского королевства Норикум, входившего в состав Римской империи и территориально в значительной степени совпадающего с Австрией.

17

Зигфрид (Зигфрид Фишбахер) и Рой (Уве Людвиг Хорн) – дуэт немецких фокусников, впервые представивших свое шоу на пароходе «Бремен» и впоследствии долго и успешно работавших в США. Оба были уволены с «Бремена» за то, что провели на борт живого гепарда.

18

Шаффлборд – игра, в которой от игроков требуется толкать утяжеленные диски на размеченные участки игровой поверхности (при игре на корте диски толкают киями, на столе – руками).

19

Древнегреческий храм, посвященный богу медицины Асклепию.

20

«Капустник», презрительное название немца.

21

Магазин недорогих товаров повседневного предназначения.

22

Скорее всего, Херцог был на концерте The Rolling Stones в ноябре 1965 года, когда они во второй раз приехали в США.

23

Wiener – здесь: сосиска (нем.), Orphan – сирота (англ.).

24

Настоящее название получил в 1997 году, до этого назывался «Постамт 13» и «Постамт 40».

25

В 2018 году Эррол Моррис (в наши дни считающийся уже признанным классиком американской документалистики) опубликовал книгу о своих университетских годах. Его научным руководителем был историк науки Томас Кун, автор знаменитой работы «Структура научных революций». Моррис утверждает, что однажды в разгаре спора Кун запустил в него пепельницей, а его книга так и называется: «Пепельница, или Человек, который отрицал реальность» (The Ashtray, or The man who Denied Reality).

26

Имеется в виду текст книг XXI–XXX. На русском языке: Тит Ливий. История Рима от основания города / пер. Ф. Ф. Зелинского. Т. II. М.: Наука, 1991.

27

4,87 и 5,48 метра соответственно.

28

Мать твою (исп.).

29

Бушмейстер, или сурукуку – самая крупная ядовитая змея Южной Америки из семейства гадюковых.

30

В 1970-е годы в Перу правила военная хунта, и лишь в 1979 году страна вернулась к гражданскому правлению.

31

Карнак – небольшой город в Бретани, в департаменте Морбиан. Возле него находится старейший в Европе комплекс мегалитов, возведенный в эпоху неолита, около 3300 г. до н. э.

32

Английский физик и математик, автор так называемой «мозаики Пенроуза», в которой фигуры, основанные на пятиугольниках, дают бесконечное многообразие узоров. Такая же нетрадиционная симметрия встречается в квазикристаллических структурах, а также в орнаментальных произведениях арабских художников.

33

Также известна как Чогори, «большая гора» на языке балти.

34

В этом эпизоде альпинисты избавляются от снаряжения, чтобы не оставлять его за собой и не нести обратно.

35

Легковой автомобиль игрушечных пропорций весом всего в 560 килограммов без пассажиров и багажа, впервые выпущенный в 1949 году.

36

Командный вид спорта на ледяной площадке, аналог керлинга.

37

Steinernes Meer, часть Северных Альп.

38

Австрийский архитектор и «охотник за нацистами». После окончания Второй мировой войны занимался поиском и разоблачением нацистских преступников, которые не понесли наказания за свои преступления, в том числе среди политической элиты страны.

39

На месте преступления (лат.).

40

Kinski, P. Kindermund, 2013, Insel Verlag.

41

Исх. 2:11–12.

42

Букв.: Северный полюс (англ.).

43

В названии «Kühlpsalter» заключена скрытая игра: его можно понять и как «Псалтирь Кульмана», и как «Псалтирь охлаждающая» – охлаждающая от адского пламени. Поэт хочет сказать, что каждый, кто погрузился в его «Псалтирь», уже находится на пути к спасению. Современное издание двухтомного оригинала: Der Kuhlpsalter: Band 1 und 2, sowie Paralipomena, hrsg. von Karl-Maria Guth. Berlin, 2013, 654 S.

44

Пер. Е. Соколовой.

45

В основе этого замысла Херцога – ирландская сага «Безумие Суибне», русский перевод саги в кн.: Михайлова Т. Суибне-гельт: зверь или демон, безумец или изгой? М., 2001.

46

«Как вам это понравится», акт III, сцена 3, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

47

Bayerwald – горный хребет на юго-востоке Германии.

48

Geschichten vom Kübelkind (1971).

49

Для протокола (англ.).

50

Атолл Тетиароа в 53 километрах к северу от Таити состоит из 12 островов и был куплен Марлоном Брандо в 1966 году. Брандо стремился сохранить пляжи и леса на атолле и построил всего несколько хижин для своих друзей (одному из них, Майклу Джексону, Марлон позднее подарил остров). После смерти Брандо наследники продали атолл бизнесмену, открывшему на нем дорогую гостиницу.

51

В «Мандалорце» использовалась система The Volume – виртуальные дорисовки с выводом на экран в реальном времени.

52

Европейская премьера документального фильма «Театр мысли» (Theater of Thought) состоялась в ноябре 2022 года, во время подготовки перевода этой книги.

53

На русском языке работа Чедвика и Вентриса опубликована в сборнике: Тайны древних письмен. Проблемы дешифровки: сб. ст. М.: Прогресс, 1976.

54

На русский язык переведены только отдельные книги и главы Кодекса, в том числе см.: Сказания о Солнцах. Мифы и исторические легенды науа / под ред. и в пер. С. А. Куприенко, В. Н. Талаха. Киев, 2014.

55

Мишель Лотито, также известный как Месье Съешь-Все (1950–2007) – французский артист, прославившийся поеданием несъедобных объектов (в том числе он съел велосипед, 15 магазинных тележек, шесть канделябров, семь телевизоров и один одномоторный самолет).

Content

Вернер Херцог
Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары

Предисловие

1. Звезды, море

2. Эль-Аламейн

3. Мифические герои

4. Летать

5. Фабий Максим и Зигель Ганс

6. На границе

7. Элла и Рудольф

8. Элизабет и Дитрих

9. Мюнхен

10. Встреча с Богом

11. Пещеры

12. Долина десяти тысяч ветряных мельниц

13. Конго

14. Доктор Фу Манчу

15. Джон Окелло

16. Перу

17. Privilegium maius, Питтсбург

18. NASA. Мексика

19. Pura vida

20. Танец на канате

21. Менгиры и загадка исчезающей клетки

22. Баллада о маленьком солдате

23. Рюкзак Чатвина

24. Арльшарте

25. Жёны, дети

26. В ожидании варваров

27. Несделанное

28. Истина океана

29. Гипноз

30. Негодяи

31. Превращение мира в музыку

32. Чтение мыслей

33. Медленное чтение, долгий сон

34. Друзья

35. Моя старушка-мама

36. Конец образов

Фильмография

Оперные постановки

Благодарности

Сноски