Степанов Вадим

ПО СЛЕДАМ МЕЧТЫ

Глава 1

Выбор — проклятье его замечающего. Каждый день можно ходить одной и той же дорогой и все же свернуть не туда. Или туда. Кто знает, каким должен быть верный выбор? И лишь иногда, в предрассветное утро, с чашкой кофе на тихой кухне, возле холодного окна возникает то самое ощущение потерянной возможности.

В сутках двадцать четыре часа. Восемь на сон (бессонницу, мало чем отличающуюся от сна), восемь на работу (деятельность ее имитирующую), четыре на дом и домашних (это еще в лучшем случае), четыре на все остальное. И так двадцать пять тысяч дней срока. И это еще хороший график. И это так мало. Часы прикидываются, что отчитывают жизнь, но на самом деле считают только самих себя. А уже мы подстраиваемся под их ход. Часы неправы — жизнь короче.

Наука говорит, что я лишь совокупность отношений к чему-то, в своем довольно ограниченном периметре жизни. Я — именно такой, потому что по моим следам шел опыт и рефлексы. Но вот на предрассветной кухне я — другой. Как я стал таким? В какой момент я сделал этот выбор?

Глава 2

Это сложно было назвать квартирой: облезлые стены, когда-то крашенные серой краской. Интересно, какой оригинал решил использовать этот цвет? Впрочем, жаловаться было не на что. Это был свой угол, новый дом.

Когда оказываешься один, вдруг узнаешь, что столько всего нужно: чайник, мусорное ведро, стиральная машина, чайные ложки и даже кровать. Да, кровати не было. Был диван, из которого в первый же день меня поприветствовала мышь. А может это была крыса? В общем, неважно. От дивана я избавился. Причем, получилось даже лучше, чем я предполагал: с первого захода мне удалось доволочь эту рухлядь только до пятого этажа (хорошо, что вниз). Потом я весь потный и злой, вернулся в свою конуру выпить чай, из нового чайника за пятьсот сорок восемь рублей. Планировалось передохнуть и после протащить диван хотя бы до первого. Мысль о том, что его придется тягать через весь двор до мусорных баков, вызывала легкое чувство паники. Но, к счастью, подъездный дух сжалился надо мной и, когда я вернулся, дивана на пятом этаже уже не было. Почему и куда обитель грызунов дематериализовался — мне было не интересно. Обрадовавшись такой удаче, я сразу же побежал домой и… обнаружил, что спать больше не на чем. Вот такой я балда. Пока я возился с диваном, наступил вечер, и найти замену спальному месту я просто не успел. Но было же много тряпок: куртки, любовно уложенные мамой, толстовки, футболки и один вязаный свитер. Все это заменило мне на одну ночь и матрас и одеяло, а под голову я положил себе спортивный рюкзак. Было странно, но невероятно удобно. Единственное окно моей съемной квартиры выходило на дорогу. Две полосы налево, две полосы направо, столбы узкой зеленой ленты между направлениями дорог, и на той стороне другие дома. Дом напротив моего окна, хоть и был довольно далеко, но настойчиво, я бы даже сказал — агрессивно мигал вывеской букмекерской конторы, с обнадеживающим наименованием: «Шанс». Шанс не просто мигал ядовито-лиловым, он менял ритм пульсаций, заставляя щуриться даже за задернутыми шторами. Странно, что это вывеска еще жива. Раньше бы жители дома напротив, те, что помоложе и посмелее, расколотили бы ее к чертям, давая этим немудреным действием понять владельцу таких вот гирлянд, что сон трудящихся надо уважать. Но это было раньше. Теперь мы — цивилизованные и добропорядочные копим ненависть издалека, мечтая о славном варваре, который мог бы положить конец этим страданиям, но, конечно, сразу же его осудим. За смелость, честность и умение совершать поступки никого еще не наградили, ну, если только на словах за это. А так… Никто не может быть лучше нас, пусть даже это очень просто, пусть даже это нам на пользу. Растерзать каждого за злое добро!

Да, совсем забыл, одной из замечательных черт моего нового дома, был выход на крышу. Выход был в виде квадратного, ржавого люка, который хозяин очень расхваливал. Дескать, только в его квартире и еще в одной есть такие выходы. Правда особых преимуществ я в этом не видел, люк даже не открывался (я ободрал все пальцы пробуя это сделать), а если бы и открылся… Ну, что, скажите на милость, такого замечательного можно найти на современной крыше? Преимуществ не было, зато нашел один большой минус — голуби. Вот никогда бы не подумал, что птицы могут так громко топать. Мне и так-то не очень спалось на новом месте, учитывая отсутствие удобств, а тут еще и этот шум. Наверно я мог бы привыкнуть, люди ко многому привыкают. Я же привык работать финансовым аналитиком в папиной фирме? Правда, не долго. Через год сидения в душном офисе и общения с древними бухгалтершами я начал подвывать. Не так я видел свое будущее. А как я его видел, сейчас расскажу.

На первом курсе института взбрело мне в голову написать рассказ. Простенький такой, про то, как два друга гуляли по озеру и провалились. Видимо у меня еще тогда открылась страсть к мрачному взгляду на мир. Но ничего не поделаешь, заголовок местной газеты так вдохновил меня, что история не могла получиться доброй. Заголовок был поэтичен и мрачен, наверно тоже написан несостоявшимся писателем — «Лед матового цвета». Какая сила! Сразу понимаешь, что красиво и страшно. Рассказ понравился моим друзьям. Впрочем, тогда друзьями мы называли всех, с кем вместе пили на лужайках и с кем ходили драться за правду. С тех пор я нет-нет да выдавал пару рассказиков в месяц, не думая, что из этого что-то получится или как-то мне этот навык пригодится. Но как-то раз, одни человек творческой профессии сказал мне, что это писательство. Я не сразу поверил, но очень захотел, чтобы это было правдой. А потом появился самиздат и проза ру. И я целиком окунулся в эту мечту.

Но был институт, была фирма отца, и на меня были большие плану у всех. Я не мог стать «свободным художником». Я должен был стать человеком. И я стал. А к концу года, когда мне всучили заслуженный отпуск — запил. Мне всегда нравился вкус коньяка, но я не любил эффект алкоголя. В тот раз эффект был на руку. Я поругался со всеми друзьями, которые не хотели меня слушать, не хотели со мной говорить. По крайней мере, о том, о чем я хочу говорить. У них были семьи, сварливые жены, дети, машины, дома, дачи. А я смотрел на них и видел себя таким же. Таким же, как миллионы людей вокруг, таким же, как родители. Нет, в этом нет ничего плохого, у меня замечательные родители. Да и люди вокруг живут правильно, честно работают, отдыхают, даже путешествуют. Все кругом только и делают, что работают, копают картошку и путешествуют. Кто-то путешествует к родственникам в деревню, кто-то на родные черноморские курорты, а те, что побогаче на заморские пляжи разной удаленности. Конечно, много путешественников, которые избегают палящего светила и предпочитают набираться эмоций в красивых странах, где звучные названия из кино встречают за каждым поворотом. Страна путешественников и фотолюбителей. И одна на всех мечта — пожить красиво «как там». И в этом тоже нет ничего плохого, просто снова — как все.

В одно ужасное похмельное утро, заглянув в календарь, я понял, что пора выходить на работу. Но вот убейте меня, я не мог этого сделать. Я чувствовал, что если втянусь, меня это уже не отпустит. И я буду как все, копить на новую «Октавию», постить пальмы и анфилады в инстаграм, толстеть, хотеть жить красиво «как там» и, скорей всего, заведу дачный участок. Это, видимо, что-то в генах — тяга к земле. Уже сейчас, видели бы вы мое персиковое дерево, которое я посадил на родительской даче, и которое выросло в нашей полосе вопреки здравому смыслу. Вряд ли оно когда-нибудь будет плодоносить на таком холоде.

И когда я не вышел на работу — родился этот чудный план.

Зачем-то я придумал стать писателем. Снял все накопления со счета и уехал из дома.

Пишущие люди, в моем воображении, это особая каста. Они всегда на работе, но делают то, что хотят, что им нравится. Их все любят и уважают. Появляется статус, признание, известность. Посмеемся дружно. Я, в общем, понимал, что до олимпа известности мне как до Луны. И все-таки, это было так заманчиво. Так заманчиво, что я решил начать целую новую жизнь, в новом городе, с новым номером телефона. Я даже подумывал взять себе новое имя, но Горин Роман, уже звучит как писательский псевдоним. От добра добра, как говорится. Я сменил провинцию на провинцию. Москва мне была не по карману. Хотя моя новая провинция была гораздо ближе к столице.

Итак, новый я, со старым именем, роста чуть выше среднего, с серыми глазами и таким же цветом волос, среднего телосложения и среднего уровня смелости, пошел в магазин за матрасом. Какой-то я весь серый и средний получился. Но зато, если бы я был героем романа, то легко вписался бы в любое представление о себе. Терпеть не могу, когда в конце у главного героя обнаруживается косоглазие, рыжая борода или синие усы. Усы особенно, почему-то, бесят.

* * *

— А сколько может стоить самый дешевый матрас?

— Девять тысяч.

— Это самый дешевый?

— Да, но я вам его не рекомендую: слишком мягкое основание, слабые пружины и совсем никакая гарантия.

— А что бы вы мне порекомендовали?

— Есть прекрасный ортопедический матрас итальянской фирмы. В комплекте к нему идет «дышащий» чехол, который защитить ваш матрас и сделает очень простым уход за ним.

— Прекрасно! И сколько он стоит?

— У нас сейчас на них акция, так что вам он обойдется всего сорок семь тысяч.

— А, понятно. Покажите мне, пожалуйста, еще раз тот, что за девять.

Нет нужды описывать разочарование продавщицы-консультантки, которое навеки поселилось на ее прекрасном личике. Мне брезгливо разрешили прилечь, предложили еще какие-то хитрые услуги по гарантийному обслуживанию, которые делали стоимость матраса в два раза выше, и, поняв, что с этой овцы больше клоков не будет, покинули оформлять бумаги. Вот никогда не думал, что покупка матраса такой сложный и нервный процесс. Но это было еще что. Где-то в районе шести вечера в домофон позвонили доставщики. Вот тут уж вселенная на мне отыгралась за дешевый выбор. Каждый этаж — сто пятьдесят рублей, и мне сказали, что это по-божески. Правда жил я на двенадцатом, а в лифт эта бандура не влезла. Так мое ложе выросло в цене на целых две тысячи сто пятьдесят рублей, вместе с доставкой. Но когда его бросили в спальне, когда злые и потные грузчики убрались из моего дома, я рухнул на свое новое спальное место, даже не озаботившись снять с него упаковку. Я был на седьмом небе от счастья. Я тонул словно в облаке, глядя сквозь грязные окна на небо, и сам не заметил, как тут же уснул.

Правда, проспал я недолго. Разбудил меня очень необычный стук, сперва я подорвался с матраса (поняв сразу как неудобно вставать почти с пола), в сторону двери, а потом понял, что стук идет сверху. Собственно, единственное место, куда могли стучать, это люк на кухне. Люк, который ведет на крышу и который я так и не смог открыть. Но стучали настойчиво.

— Палыч, — прозвучал голос сверху, — открывай. Это я — Сокол.

— Прекратите стучать, — решил ответить я, потому что вежливый. — Какого хрена вам надо? Здесь нет никакого Палыча.

Мой ответ вызвал почти минутную паузу. Кто-то там наверху крепко задумался.

— Друг, — послышалось после долгой паузы, — открой, пожалуйста. Мой люк захлопнулся, а в подъездный я буду до ночи стучать. Замерзну же.

На улице было действительно прохладно. Прохладное лето, да и вечер уже. Вечер! — хорошо же я поспал на новом матрасе. Да, человека бросать на таком холоде было нельзя. Но вдруг это плохой человек? Как незнакомца впустить в квартиру? Почему-то смущало, что впустить его надо через крышу, а не через дверь. Вызывало когнитивный диссонанс.

— Я не знаю, как его открыть, — решил я защищаться правдой.

— Гвоздь из петли вынь, — подсказал голос.

Необычный способ открывания люка, конечно. Я бы сам хрен допер. Можно сказать, в благодарность за подсказку, я достал из-за холодильника (пакетное место) спрятанную деревянную лесенку и приставил ее к люку. Действительно, петли были сломаны и держались на одном гвозде. Вернее на одной петле, где вместо отломанного шарнира был вставлен большой гвоздь. Соответственно, вынув этот гвоздь можно было открыть люк, который каким-то непостижимым образом другой стороной крепко держался на ушках замка.

— Привет! — Поприветствовал меня гость с крыши. — Я спущусь?

— Давай, — безнадежно пожал я плечами.

Было неприятно наблюдать, как сыпется голубиное дерьмо и ржавчина с подошв кед незнакомца. Но чего уж, подмету. И заварю люк, наверное.

— Ты извини, насорил, — стал смущаться гость, — я уберу.

— Да не надо, — заскромничал я. Чего я заскромничал? Надо было дать ему веник в зубы… А хотя, откуда у меня веник? Я его так и не купил.

— Ты родственник Палыча, — стараясь максимально съежиться под моим неприязненным взглядом, спросил гость, зачем-то поочередно поднимая ноги (наверно еще больше хотел насорить, гад!).

— Не знаю никакого Палыча, — ответил я. — Может раньше кто тут жил. Я вчера только въехал.

— А-а, — понимающе воскликнул гость. — То-то я смотрю, чайник появился. Палыч был истинным ретроградом — чай в кастрюльке варил. А ты и про люк ничего не знаешь, да?

— Чего там знать, люк да люк.

— Не, ну, понятно, — смутился гость. — Я в том плане, что только у тебя и у меня люки такие есть. Есть еще служебный, через подъезд, но там такой амбарный замок весит — хрен сорвешь, а у кого ключ, уже никто не помнит. Даже ТСЖэшники и прочие спутниковые зомби через наши люки ходят. В основном, конечно, через Палыча… Я хочу сказать, через твой. Теперь же это твой?

Прелесть!

— Вот, — продолжил гость. — Но зато можно на крышу в любое время. Там очень красиво, особенно летом.

— Учту, — мрачно ответил я.

— Вот, да. — Замялся гость, явно желая еще что-то сказать. — Если что, заходи. Как крышный брат к крышному брату.

Крышный брат!

— Вот. Меня, кстати, Сокол зовут. То есть, не Сокол, конечно, Виктор. Но фамилия Соколов. Вот. Поэтому все так и зовут. Вот. Мне нравится. Тоже меня так зови. Если хочешь.

— Роман, — представился я и мы мужественно, серьезно глядя друг другу в глаза, пожали руки.

— Приятно, — сразу улыбнулся голливудской улыбкой Сокол, и еще немного потряс мою руку. — Ну, я пойду, а то опять все краски вынюхают. Шучу. Ты заходи. В любое время. Я ночами не сплю почти. А… только утром не заходи. Ну, то есть, заходи… только я сплю утром.

Я смотрел на этого высокого плечистого парня и не понимал — откуда столько неуверенности. Он был выше меня как минимум на пол головы, да и чисто внешне… я бы не хотел с ним драться. Не потому что я трус, просто я реалист. Зачем драться, если ты очевидно отхватишь? Если бы я, конечно, воспользовался неожиданностью и термосом, который стоял на подоконнике… У мужчин много чего проносится в голове, когда на их территорию вторгается другой мужчина.

— Я постараюсь утром не беспокоить, — заверил я Сокола, подумав про себя, что и в другое время, пожалуй, буду придерживаться той же политики. А люк завтра же заварю. Нахрен!

— Договорились, — обрадовался чему-то гость и, еще раз широко улыбнувшись, раздражающе ровными зубами, наконец-то покинул мою квартиру.

Оставшись в одиночестве, я снова поднялся к люку, засунул гвоздь в петлю, убрал за холодильник деревянную лестницу и закурил. Хотел бы я, конечно, не курить. Так и пропустят быстрее. Но что поделаешь, я курю.

Покурив, затушил окурок в пепельнице, смел мусор, упавший с крыши, прямо под мойку подошвой кроссовка, поставил чайник.

Чего я жду? Либо я делаю обстоятельства, либо они меня. Если я не займусь делом, на меня так и будут сыпаться неожиданности, пока не вытянут все время и ресурсы. Надо начинать.

Глава 3

Чайник вскипел. Я принес на кухню свой ноут, навел чаю, открыл текстовый редактор и набрал первые слова:

«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой…»

Не, ну а что? Кто как расписывается.

Нет, первые слова были такие:

«Вечером почти всегда показывали боевики. Это было любимое время дня для Андрея. Он устраивался на полу возле кресла отца, и, не отрываясь, наблюдал как окровавленные герои с неестественным, но очень правдоподобным звуком ломают друг другу кости. Отец часто засыпал под конец фильма, потому что фильмы показывали поздно, а экшен за полтора часа только утомлял. Но все равно, это было удивительно и захватывающе — наблюдать за чужими жизнями. Не драки и погони восхищали Андрея, но музыка, атмосфера, красивые люди, красивые города. Почему-то действия в фильмах всегда происходили под солнцем, словно не было в тех волшебных странах другой погоды. И это захватывало и манило, особенно на контрасте с болотной грязью двора за окном. А еще в этих фильмах были красивые девушки, которые тринадцатилетнего Андрея уже очень даже интересовали. Отца они тоже интересовали. И когда очередная пышногрудая красотка появлялась на экране, особенно в постельной сцене, которых хватало в таких фильмам, любые комментарии по сюжету прекращались, атмосфера наполнялась напряженно-смущенным интересом. К счастью, мама Андрея не любила подобные фильмы, предпочитая в это время почитать хорошую книжку в другой комнате. После просмотра, Андрей шел спать на свой тесный диван, проигрывая перед сном в уме только что увиденную историю.

Как часто он представлял себя на месте главных героев. Героев, своей крутостью и уверенностью поражающих всех, героев перед которыми сами стелились красотки, героев, которым все было подвластно. Как часто Андрей мечтал, что вот так же, как „Кобра“ он войдет в свой класс, в темных очках и кольтом сорок пятого калибра, со спичкой в зубах и надменной улыбкой. И, конечно же, сразу он станет „крутым пацаном“, и даже местные хулиганы его начнут уважать, а самые красивые девочки будут искать внимания. На следующий же день, он старался подражать героям, копируя походку, фразы, улыбку. Только вот все равно, он совсем не выглядел круто. А спичка в зубах, так и вовсе глупо смотрелась. Андрей понял, что подражать — не интересно. Ведь это все внешние проявления, которые работают только когда за ними действительно что-то стоит. Вряд ли бы Андрей смог убить человека одним ударом, и уж тем более раскидать целую толпу. Он знал, что драка в кино, это совсем не то, что в жизни. В жизни, главное не улыбка со спичкой в зубах, а то как ты держишь удар, как не боишься начать и получить, как контролируешь свои дрожащие колени, и боишься показать слезы, которые сами вырываются наружу, когда ты вытираешь кровавые сопли.

Он, как и все в его классе, ходил на модное каратэ. К сожалению, чего-то путного их тренер дать не мог, заставляя делать бесконечные ката. А пацанам хотелось реальных боев, как в кино, с прыжками, „вертухой“ и ударом с двух ног. И, конечно, пацаны практиковали это на улице. Поэтому, когда показали азиатскую картину, где пьяные и не очень мастера разбивали камни руками, по всем дворам и, естественно, в школе начались настоящие состязания. Каждый практиковал свой киношный стиль, и у многих даже неплохо получалось. Вчерашние „вертухи“ казались уже детскими ударами. В фаворе был проникающий удар ладонью и стиль журавля. Лично Андрея поразил один момент в фильме, где герой — настоящий мастер кун-фу, потушил огонь свечи находясь от нее на довольно приличном расстоянии.

— Пап, а разве это возможно? — спросил он отца, который уже немного засыпал в кресле.

— Конечно, — ответил отец. — Если долго тренироваться, то можно очень многое сделать.

— И вот так же свечку потушить?

— А почему нет. Только тренироваться надо каждый день, и может, через пару лет получится.

— Ты серьезно?

— Серьезно, сын, серьезно. Пойду я, что ли. Вырубаюсь совсем.

— Подожди. А как тренироваться?

— Ну, как. Сперва на близком расстоянии. Возьми что-нибудь легкое. Вон фантик от конфеты, который ты на пол бросил. Возьми его и тренируйся, пока не сдвинешь. Когда научишься — переходи на свечи.

Этот фантик должен был оказаться в мусорном ведре, а потом в баке, а после на свалке. Но он надолго задержался в квартире Андрея. Вчерашний мусор, упаковка, выполнившая свое предназначение, стала спортивным снарядом. Даже больше — она стала проводником Андрея от простого дворового пацана к мастеру, обладающему суперсилой.

Каждое утро Андрей начинал с того, что пытался сдвинуть легкую бумажку волной воздуха, возникающей при ударе. Он бил в сторону фантика то правой рукой, то левой, пока не начинали болеть суставы. Ему казалось, что вот-вот и он поймет, как делать это легко и непринужденно, словно киношный герой. И какова была его радость, когда он в первый раз смог эту бумажку колыхнуть. Он сразу почувствовал эту уверенность, которая приходить при любом безнадежном деле, в момент микроскопического прорыва. И хоть Андрей дал себе зарок — тренироваться только по утрам, чтобы успели восстановиться уставшие мышцы, в тот день, он его нарушил, весь вечер упражняясь со своим невесомо-тяжелым снарядом. Он еще не понимал — зачем ему это и что даст, но чувство, что он на пути к чему-то великому, чему-то такому, что изменит его жизнь, его не покидало. И вот однажды фантик взмыл над столом и прокатился по полированной поверхности…»

Не знаю, получалось у меня что-то или нет. Когда я придумывал фразы, они казались волшебными, но вот я смотрю на них на экране, и они кажутся какими-то глупыми, наивными, искусственными. Я даже немного расстроился. Может, хватит играться, пора писать красивым и вычурным слогом?

«Невероятная вспышка вдохновения, вызванная приливом почти экзистенциального ощущения преодоления, сподвигла юношу поверить в себя…»

Ага-ага. Так и буду писать. А потом пойду и повешусь от умиления, какой я начитанный и витиеватый. Нет уж.

Ну вот. Теперь ступор. Надо бы сделать кофе-брейк, если это красивое название, конечно, применимо к сублимированному кофе. Впрочем, другого у меня все равно нет. А курить хочется и после этого, так что нечего выделываться. Только курить дома не хотелось. Табачный дым оседает затхлым запахом дрянной пыли. Почему бы, собственно, не воспользоваться возможностью, которая открывается с помощью простого гвоздя. И я полез на крышу.

Не сказать, чтобы я там наткнулся на какие-то дивные дивы. Ничего такого. Обычная крыша: торчащие ветки антенн, повисший на проводах сдувшийся шарик, какие-то металлические коробки с прорезями, птичий помет. Единственное, что здесь не вызывало брезгливую тоску — это вид. Вид на ночной город, который частично тонул в овраге и где-то далеко поднимался на холм, впечатлял. Я закурил, немного ежась от резкого ветра. Сигаретный дым, плотный и тягучий, почему-то не спешил за ветром, и лениво, словно делая одолжение, поднимался вверх. А наверху были звезды. Банальные такие, самые обычные, прозаически простые, великие звезды. Если кто считает, что Земля плоская, тот пусть поднимется на крышу, здесь он поймет, что Земля вообще не существует. Это лишь иллюзия в головах астрономов, потерявшихся в мириадах светил. Со всех сторон в тебя летят доказательства того, что ты даже не песчинка в масштабах мира.

Откуда-то со стороны послышалась музыка. Странная музыка, сперва показавшаяся очень знакомой. Это было похоже на звук барабанов бонго, а потом вдруг на мелодичное щебетание пианино. Прислушавшись, я понял, что это гитара. Я стал медленно пробираться на звук. Похоже, если я собираюсь и впредь путешествовать по крыше по ночам, мне надо будет обзавестись фонариком. Пока я добирался до источника звука, дважды успел врезаться в какие-то торчащие железки.

Звук, как и ожидалось, шел из открытого люка. Не моего, понятно, второго. Над тем люком, так же как и над моим, стоял маленький деревянный домик — видимо защита от осадков, только этот домик был совсем другим. Мой был наспех сколоченным из обрезков дерева, страшным вместилищем призраков и голубей. В этом же домике явно поработал кто-то с высшим евроремонтным образованием, и возможно когда-то внутри здесь жил сам Карлсон. Я помню, в каком-то музее видел такой старый светильник — керамический домик, в который ставилась маленькая свеча. Вот этот домик был таким же аккуратным и красивым.

Люк был открыт, луч света слабо бил наружу, словно уставший прожектор. По этому лучу лениво поднимались клубы дыма и сладковатый запах ацетона. Неужели наркоманы? Уже не так сильно хотелось идти на этот огонек. Но решение приняли за меня. Когда я уже собрался идти по темной полосе препятствий обратно, из люка высунулась блондинистая голова Сокола.

— О! Крышный брат! — обрадовано закричал он, и приветственно помахал гитарным рифом. — Молодец, что зашел. Давай, спускайся.

Черт! Ну, вот как теперь можно уйти? Я решил, что уйти все равно можно. В конце концов, ничего страшного, если я спущусь, а потом быстренько свалю, вряд ли мое появления вызовет какой-то ажиотаж в наркоманском притоне. Я же не в полицейской форме и не с мешочком радости. Очередной серый человечек в странном, вяло отслеживаемом измененным сознанием, мире.

Но я ошибся. Впрочем, не сразу это понял. Картина была вполне наркоманская: трое парней сидели на полу в огромной пустой комнате, единственной мебелью в которой был кожаный диван, на котором валялась девушка. Но, приглядевшись, я понял, что ребята играют в какую-то настольную игру (тоже дико, но приемлемо), рядом с ними дымится сандаловая палочка, смешно воткнутая в спину игрушечного ежа, а девушка на диване не просто валялась в наркоманской отключке, а вполне себе с книгой. Да и запах ацетона тоже быстро нашел объяснение — собственно, от самого ацетона он и исходил, стеклянная бутылочка которого сиротливо ютилась на подоконнике. А рядом с бутылочкой стояла вазочка с кисточками. Сузив расширенные адреналином глаза, я наконец-то заметил и картины на стенах. Много картин. На каждой стене не меньше десятка. Они висели на разном уровне, стояли прислоненными к стенам, а одна, видимо, недорисованная спряталась под белым полотном, который прятал так же и мольберт. Устав удивляться интерьером, я попробовал рассмотреть играющих. Когда я спустился, на меня сразу уставились шесть пар глаз (трое играющих носили очки), но не те, которые сразу же заинтересовали — глаза девушки. Она даже головы не повернула. Я вежливо поздоровался со всеми, после чего Сокол решил меня всем представить.

— Это Роман, — сказал он, ткнув в меня картой с драконом, — а это Лелик, Кир и Димон.

Лелик, Кир и Димон синхронно кивнули.

— А это Саша, — с придыханием представил мне девушку Сокол.

Почему-то сразу кольнуло. Когда смотришь на симпатичную девушку, почему-то сразу представляешь ее потенциально своей. И конечно, всегда колет, когда кто-то нарисовывается на это «твое» место. А, судя по придыханию Сокола, Саша была его.

— Мы тебя не приглашаем, — продолжил Сокол, — почти до финиша дошли. Но ты посиди, если хочешь, там пиво в холодильнике есть.

— Спасибо, — сказал я, но за пивом не пошел.

Сидеть с очкариками возле нарисованных на картонке замков было неинтересно. А вот поближе подсесть к единственной девушке — да. Я сел на ручку дивана, у ее ног.

— Что читаешь? — спросил я.

— Чушь какую-то, — лениво отозвалась Саша. — Что-то про мужика-ведьму, который сражается со всякой нечистью.

— Ведьмак, — понял я.

— Да. Ты читал? — Саша наконец соизволила на меня посмотреть. Ох, какая она была классная. Ну, то есть пока я искоса наблюдал ее фигурку и частично закрытый волосами профиль, было ясно, что хорошенькая. Но я не ожидал, что она прям красавица. Черные как смоль радужки зрачков огромных глаз словно пригвоздили меня к месту. Ее небольшое лицо, ярко выраженные скулы, острый, немного вздернутый нос, длинные ниже плеч черные волосы — я засмотрелся. И похоже спалился на этом — Саша чуть сжала свои пухлые губки в гримасе «все вы мужики притивы» и отвернулась обратно к книге.

— Читал, конечно, — вдруг спохватился я. — Все семь книг, — зачем-то решил я похвастаться.

— А, — разочарованно отозвалась Саша. — Стоило тратить время на эту ахинею — сплошная болтовня. Зато ты, похоже, в правильной компании. Сейчас мой бэнд закончит страдать этой детской игрой, и вы вдоволь наговоритесь про орков и гоблинов.

— Это совсем не детская игра, — отозвался Кир.

— Да и ты в нее тоже играла, — заметил Сокол. — Просто вылетела быстро, вот и злишься.

— Дурацкая игра, — сказала Саша и захлопнула книгу. — И вообще, — она села, — надоело мне тут с вами. Пойду.

— Куда ты пойдешь? — возмутился Сокол, — ночь уже. Подожди немного, и мы тебя проводим.

— Не хочу ждать, — наигранно насупилась Саша. — Хотите — играйте сколько влезет, а я пойду. Ничего со мной не случится. Или вон, меня Ромашка проводит.

Били когда-нибудь под дых? Меня били — похожее чувство. Волнующее.

— Проводишь? — Саша вопросительно посмотрела на меня.

— А… э… да, — ответил я.

— Саш, — Сокол укоризненно посмотрел на подругу, — мы с Ромой только познакомились, а ты сразу его уводишь.

— Хочешь сказать, что совсем его не знаешь, — шутливо-серьезно спросила она. — Типа может он маньяк?

— Я не это хотел сказать, — начал оправдываться Сокол.

— Ты не маньяк? — так же серьезно-игриво обратилась ко мне девушка.

А я настолько обалдел от развития событий, что сразу же неудачно пошутил:

— Только в полнолуние.

Зря, конечно, пошутил. Головы повернули ко мне все, а брови Сокола просто улетели к люстре. Но Саше, похоже, шутка зашла и она подыграла:

— Ну вот, а сегодня только зарождается, так что нечего беспокоиться. Пошли.

Девушки. Сколько сложностей, страданий. Прошлая жизнь. Но теперь я другой. Как бы мне описать эту часть своей жизни. Наверно самое правильное было бы это описание строить на последних отношениях. А они были у меня очень странными. С предыдущей девушкой я познакомился на пятом курсе. Я был на пятом, она — на втором. Познакомились на студенческой вечеринке по случаю Татьяниного дня. Девушку, к слову, тоже звали Татьяной. Не знаю, зачем этот факт, но пусть будет. Таня была скромной хорошисткой, с очень милой внешностью, приятной фигуркой и, временами, ужасно раздражающим голосом. Правда, к голосу я почти привык за восемь месяцев. А когда познакомился с мамой Тани, понял, что есть в мире голоса и попротивнее. Таня была как теплый чай — не резкая, но и не очень вкусная. Не было в ней какой-то остроты и совсем не было инициативы. Все что я предлагал, она принимала, правда с некой такой ленивой снисходительностью, мол, «ну если тебе так хочется». Сперва это даже нравилось — такая податливость, особенно в сексе. Но скоро это стало надоедать. А на вопрос «чего же хочешь ты», она как-то многозначительно молчала. Я-то думал, там какая-то загадка, которую я не могу разгадать. А оказалось, что там пустота. У Тани вообще не было мыслей. Ни по поводу чего. И когда я (зачем-то) сделал ей предложение спустя семь месяцев, она так же лениво-безразлично согласилась. Единственное, что я попросил, чтобы она назначила дату, хотя бы примерную. Хотя бы сезон года. Но за месяц она так и не решилась. Впрочем, меня добило не это. Как-то вечером я предложил ей на выбор два заграничных курорта для медового месяца. Я уже готов был ждать долго, поэтому заранее поинтересовался. Но в этот раз Таня преподнесла мне сюрприз, ответив на следующий же день. Оказалось, что она посоветовалась с мамой и мама выбрала. Я-то хотел, чтобы выбрала Таня. Я чуть психанул и высказался на тему неумения моей девушки принимать решения. Таня тоже психанула и выпалила, что если бы не мама, быть может, у нас и отношений бы не было. Оказывается, каждый раз, как ехать ко мне, она советовалась с мамой. А та уже оценивала, достаточно ли я перспективный для ее драгоценной дочурки. Это был финиш.

Зато моя новая жизнь не была обременена этими жуткими отношениями. А еще, кажется, в душе у меня зарождалось какое-то новое интересное ощущение. Чтобы не спугнуть, я не буду называть его влюбленностью.

Саша продолжала меня шокировать, взяв под руку, когда мы шли по улице. Не то чтобы я был робкого десятка с девушками, но это когда сам знакомишься, делаешь заходы, готовишь почву. А тут столько инициативы. Я не привык. Впрочем, это было понятно, потому что всю дорогу до ее дома, а мы шли несколько остановок пешком, я молчал как последний кретин. И только важно кивал и поддакивал ее щебетанию. Голос у нее был чудесный. Как это я так попал? Впрочем, я не то чтобы совсем молчал. Почти сразу же я выдал, что писатель. И еще какую-то дебильную шутку про уток. Как я на уток вышел? Откуда это в голове? В общем, ни мною выбранная стезя, ни идиотская шутка, не заинтересовали Сашу. И я предпочел заткнуться на весь путь до ее дома. Странно, но почему-то молчать с ней было хорошо. Это не казалось неловкость. Саша периодически что-то рассказывала, но между этим надолго замолкала. Казалось, она погружена в какие-то свои важные мысли. Иногда забывшись, она чуть сильнее прижималась к моему плечу, чуть притягивая к себе мою руку. Но потом быстро спохватывалась и с извиняющейся улыбкой отдалялась. Приятная была прогулка, в которой я узнал несколько интересных вещей о своих новых знакомых. Во-первых, Сокол, Саша и очкарики были группой. Музыкальной. Они играли в каком-то ДК по субботам. Саша была вокалисткой. Или солисткой? В общем, пела она. И очень любила это делать. Она всерьез занималась вокалом в музыкалке, но петь в хоре ей было совсем неинтересно. И вот они с Кириллом (Кир) познакомились с Соколом, который писал стихи, и с Леней, который сочинял музыку. Совсем недавно они записали насколько песен и разослали демки по студиям. Теперь вот ждут.

Мы слишком быстро дошли до ее дома. Подъезд был обычным, разве что не по канону чистым и ухоженным. На клумбах росли цветы, освещенные декоративными фонарями. Надо же, не воруют. Саша поблагодарила меня за то, что проводил.

— Ты же еще будешь заходить к Соколу? — спросила она.

— Конечно, — пообещал я, совсем забыв, как клялся совсем недавно, что заварю свой люк, дабы избежать подобных встреч.

— Хорошо, — мягко сказала она и улыбнулась. А потом как-то легко и естественно потянулась ко мне и чмокнула в щеку.

— Пока, — сказала она и исчезла за металлической дверью подъезда.

А я продолжал стоять. Какой интересный получился вечер. Я не помню, в какой момент ноги сами понесли меня обратно. Так бывает, когда погружен в свои мысли и совсем не знаешь, как добрался из точки «А» в точку «В». Так и я, опомнился только у двери квартиры Сокола. И тут же вспомнил, как он вздохнул, называя ее имя. М-да, тут надо бы кое-что прояснить.

У Сокола была самая обычная деревянная дверь, резные канавки в ней давно уже выцвели, а номер квартиры — три позолоченные буквы, видимо, были изначально криво прикреплены. Я стоял у двери и не решался постучать. Как начать разговор? Кто он ей, а мне. Ой, как все запутанно. Еще несколько часов назад «их» вообще никого не было. Я постучал.

— Проводил? — сразу спросил открывший дверь Сокол.

— Угу, — ответил я.

— Заходи, — Сокол впустил меня в квартиру. — Ребята уже разошлись, так что нормально пообщаемся.

— Ага, — я был немногословен.

— Как тебе Саша? — Сокол впился в меня взглядом, и при этом очень напрягся.

— Ну…

— Наверняка тоже понравилась. Она всем нравится. Мне кажется, что и пацаны ко мне приходят, только чтобы в ее компании побыть. Пиво будешь?

— Да.

Сокол прошел на кухню и я вместе с ним. Кухня была самой обычной, даже немного слишком. Судя по залу, завешанному картинами, кухня должна была представлять из себя более убогое зрелище. Ну, не убогое — богемное. Сокол достал из холодильника туборг (тоже, блин, напиток для творца) и вручил мне. Тут же на кухне мы и расположились.

— Как тебе мое логово? — спросил Сокол.

— Необычное, — я пытался подобрать слова. — Судя по картинам — ты рисуешь.

— Картины пишут, — поправил меня Сокол. — Но да, я пишу. Правда, большинство картин, которые ты видел в комнате — это отцовская работа.

— Ты с отцом живешь?

— Да, — Сокол как-то вяло кивнул. — С отцом и сводным братом. Они сейчас в Небуг укатили, это село под Туапсе. Там у отца домик есть, они на все лето туда сваливают.

Судя по паузам и подбору слов «у отца», а не «у нас», я понял, что отношения с родителем у Сокола не очень клеятся. А тут еще сводный брат.

— Хочешь, покажу свою работу? — вдруг решил прервать паузу Сокол. — Правда, я ее еще не закончил.

— Конечно, — согласился я.

Работа оказался той самой закрытой тканью картиной, на которую я обратил внимание сразу, как спустился с крыши. Сокол, немного рисуясь, сдернул ткань, и на мой суд предстал пейзаж у моря.

— Красиво, — сказал я, но как ни пытался, так и не смог понять, в каком месте она незакончена. — Это ты тот самый поселок в Туапсе нарисовал?

— Да, — почему-то погрустнел Сокол, и накрыл картину снова. — А ты чем занимаешься?

— Я пишу.

— Что пишешь?

— Пока еще не решил. Прозу наверно.

— Покажешь?

— Покажу. Только надо дописать.

— Давно пишешь?

— Только начал.

— Ясно.

А незаданный вопрос так и висел в воздухе.

— Саша твоя девушка? — решился я.

— Нет, — как-то даже расслабился Сокол, он словно тоже хотел этот разговор начать. — На самом деле, у нее есть жених, крутой.

— «Крутой» это как — бандит?

— Да кто знает, может и бандит. Может просто мажор, а может в бизнесе хорошо разбирается.

— Богатый, то есть.

— Судя по новой Ауди — да.

— Понятно.

— Самое обидное, что мы почти начали встречаться, как вдруг этот кекс на своей иномарке нарисовался. Родители ее, что ли, познакомили. Неважно. Короче, наша Саша, конечно же, сразу на всю эту роскошь повелась.

— Зря ты так, — мне очень не понравились его слова, но возможно в нем говорила обида отвергнутого парня. — Мне она такой не показалась.

— Да все они «не такие». — Сокол надолго приложился к бутылке и оторвал от губ, только осушив. — Еще будешь?

— Я это еще не допил.

— Пойду себе принесу.

Пока Сокол рылся в холодильнике, я решил более внимательно изучить другие картины. Там было на что посмотреть. Тут были не только пейзажи, но и портреты. Очень хорошие, живые портреты. Наверно то были картины отца Сокола. И как-то у них это получается в судьбе? Я имею в виду творческих людей. Всегда какие-то проблемы с отцами. Чью биографию не почитай, у всех одна и та же история — папа бил, папа пил, папа застрелился, повесился, пропал. И после этого у них начинался творческий подъем. То же, кстати, у супергероев — папу грохнули, надо за папу мстить. Почему-то кажется, что и комиксы пишут такие же недолюбленные отцами дети. А может в этом и есть секрет творческого прорыва и последующего успеха? В таком случае мне тут ловить нечего. С моим папкой мне в надрывные создатели не прорваться, только в клерки. Впрочем, может так и выйдет, если я буду распивать пиво на чужих диванах, вместо того, чтобы писать.

Я допил свой «туборг» и спешно попрощался с Соколом. Тот так и застрял на кухне, видимо, увлекшись поиском пива в холодильнике, и не особо протестовал моему уходу. Где-то, похоже, я неправильно себя повел, а, может, наступил на какую-нибудь больную мозоль. Разве так сразу поймешь. У нового знакомого порой мозоли находятся в таких неожиданным местах, что наступить на них по незнанию — легче легкого.

Я выбрался на крышу и с облегчением закурил. Странный вечер. Как раз то, что надо, чтобы продолжить писать.

Глава 4

«Андрей не был самым сильным в своем классе. Это как-то исторически сложилось, путем тщательной проверки на прочность. В его классе было тринадцать пацанов, и „по силе“, а значит, по авторитету и значимости он был седьмым. Не чмошником, которого каждый мог пнуть, но и не на вершине. Справедливости ради надо сказать, что Андрей и не стремился на эту самую вершину. Место вожака было очень шатким и уязвимым. Не было года, чтобы это самое место не проверялось на прочность. Последние три года, а это шестой, седьмой и восьмой классы, было прочно занято Сизым (Колей Сизовым), и казалось, останется за ним до конца школы. На самом деле, Сизый был не худшим вожаком, может, еще и поэтому на его место особо не претендовали, а порой и даже защищали. А драться за второе или третье место было глупо. Иерархия, сложившаяся путем естественного отбора с пятого класса, была устойчива и понятна. Пока вдруг в начале первой четверти девятого класса не появился новенький. Новенького звали Вадимом, но он просил называть его Шмелем, мол, такая кличка прикрепилась к нему в прошлой школе. Почему прикрепилась, не было понятно, фамилия у него была Игнатов. Но мы особенно не углублялись — Шмель и Шмель, тоже смешно. Вопрос стоял в том, на какое место в иерархии он метит. Но оказалось, что, так же как и выбор клички в новой школе, с этой проблемой Шмель тоже решил разобраться самостоятельно. Он ненавязчиво выяснил, кто самый сильный в нашем классе и на той же неделе, при очередной уборке листьев в школьном дворе, как бы случайно задел граблями Сизого. Тот, конечно, возмутился, и сам не заметил, как оказался втянут в драку. Хотя дракой это было сложно назвать. Сизый по своему обыкновению начал с захвата отворота соперника — так он пытался деморализовать врага, который был вынужден вырываться. Но со Шмелем этот номер не прошел. Как только руки Сизого оказались на отвороте пиджака, он, не мешкая, ударил в подбородок нашего лидера. Руки Сизого от неожиданности разжались, а Шмель, не давая ему опомниться, нанес еще несколько сильных ударов по лицу. Так кончилась власть Сизого, и снова начался разброд и шатания. Правда, Шмель до третьей четверти в нашем классе больше ни с кем не дрался, посчитав, что, победив самого сильного, он и так уже все доказал. Теперь он взялся за другие вершины. Он решил стать самым сильным среди девятых классов. И до конца полугодия вся школа наблюдала гладиаторские бои на старом крыльце за спортзалом. Правда у такого развития событий появился и другой нюанс: побежденный Сизый решил, что второе место может быть тоже почетным, и главное, надо бы всем объяснить — то, что его побили, во внутренней расстановке сил ничего не значит. Правда, некоторые ребята из класса с этим не согласились, и то, что было незыблемо на протяжении трех лет, вдруг тоже стало подвергаться сомнению. Школа превратилась в боевой лагерь, где все девятые дрались со всеми. Как назло в это время в школе решили возобновить старую традицию — игру в Зарницу. Школа делилась на два лагеря (синие и зеленые), все надевали соответствующего цвета погоны и после основных уроков начинались состязания. Особенно удались состязания на местности, которые проводились в лесу. Вот уж где все старые счеты и обиды проявились в виде нечеловеческих баталий. Скорая не успевала увозить окровавленных мальчишек, со сломанными носами, выбитыми зубами и сотрясениями мозга. Перед новым годом должна была состояться финальная часть соревнований, как раз в лесу. Причем эта часть состязаний обещала быть самой злой: чтобы заработать очки, надо было не просто найти флаг другой команды, но и сорвать погоны, которые носились на протяжении полугода, с противника.

Именно во время подготовки к этому страшному побоищу произошли сразу несколько событий. Во-первых, Шмель таки получил отпор, правда, аж от одиннадцатиклассника. То есть, пройдя девятый и десятый, он решил не останавливаться. И вот, получив отпор, он снова вернулся в свою вотчину, в свой девятый „А“ класс, где уже кипели нешуточные страсти. Оказывается, все-таки были ребята, которые хотели сместить Сизого и тому приходилось драться почти каждый день, чтобы остаться хотя бы на втором месте. Но то ли его сломила драка со Шмелем, то ли навык он с шестого класса потерял — сместили бывшего вождя аж до шестого места. Ниже по иерархии был Андрей, который сразу дал понять, что его не интересует дальнейшее падение рейтинга Сизого, да и вообще весь этот рейтинг не очень интересует. У Андрея были заботы поважнее, родители насели на него с требованием хорошо закончить девятый класс, чтобы потом перевести в какой-то блатной лицей с перспективой в дальнейшем пойти учиться в школу милиции. И меньше всего ему нужны были проблемы дисциплинарного характера и плохие отметки. Он сделал попытку отказаться от участия в Зарнице, но директор школы даже слышать не хотел о таком отлынивании. Директору вообще, почему-то, очень нравилась вся эта идея, даже после того, как на организованных стрельбищах, вполне себе боевыми патронами, был сильно ранен один из восьмиклассников. Но, видимо, „престиж“ школы, которая первая в городе возобновила патриотические игры, был важнее. Андрей не мог не участвовать, но делал это без особого фанатизма, ровно настолько, чтобы не привлекать внимание. А в самом начале игр он вообще записался оформлять стенгазеты, так что большая часть идиотизма его не коснулась. К его сожалению на финальной части этих игрищ должны были присутствовать все, в том числе и те, кто занимался важным стенгазетным трудом. И тут-то, на жуткой заснеженной поляне, он столкнулся с действительностью — Шмель, понимая, что, оказывается, победил не самого сильного, а лишь шестого в рейтинге, решил вернуть статус-кво, победив всех по очереди. И вроде бы, Андрею нечего было бояться, так как он находился лишь на седьмом месте и ни на что не претендовал, но выяснилось, что одноклассники, да и ребята из других классов на беду Андрея, оценивали его выше. Видимо все помнили, что Андрей хоть и не проявлял инициативы в драке, не особенно позволял себя бить. И вот когда начался финал зарницы, и все ребята разбрелись по позициям, перед Андреем появился Шмель и прямо, без обиняков, объяснил, что бой необходим и состоится в любом случае. Андрей знал, что перед финалом Шмель уже прошелся по всей великолепной шестерке их класса, оставив на каждом довольно ощутимые отметины. Он попытался вразумить агрессора, что ни на что не претендует и готов публично признать его превосходство. Но Шмелю почему-то этого было мало. Ему не нравилось, что к Андрею относятся как к равному в классе, хотя тот не прилагает никаких усилий для этого. Шмелю казалось это несправедливо, к тому же ему было интересно узнать, на что способен Андрей. Он скинул куртку и встал в боевую стойку. Андрею ничего не оставалось, как только повторить его действие. Как по волшебству, рядом с ребятами собралась толпа одноклассников, в которой правда мелькали лица ребят постарше.

Шмель не стал тянуть, он сразу направил кулак в челюсть Андрея, но тот сделал шаг назад, и кулак прошел мимо лица. Андрей успел заметить в предыдущих драках, что Шмель всегда начинает одинаково — он бьет правой рукой прямой удар, а потом добивает хуками. Именно это знание помогло Андрею увернуться от первого удара. В глазах Шмеля прочиталось „я знал“, и теперь он решил сменить тактику, он чуть опустил руки и стал подкрадываться к Андрею, готовый ударить в любой момент, но, в то же время, и отразить удар. Андрей видел, что делает Шмель, и ему было очень страшно. Он понимал, что следующий удар будет более выверенным и возможно более сильным. Теперь Шмель захочет не просто подтвердить свое положение, он захочет наказать Андрея. На этот раз Шмель ударил ногой по внешней стороне бедра Андрея. Это было очень больно. Андрей слышал, как кто-то прокомментировал: „смотри, отбил тягу“. Он понимал, что надо что-то делать. Само ничего не разрешится. Пусть лучше он получит в драке, чем его испуганного при всех побьют. Когда Шмель выкинул вперед ногу, чтобы ударить противника в лицо, Андрей пригнулся, и что было сил, ударил кулаком в солнечное сплетение. Его рука знакомым движением пролетела вперед, такое движение он делал каждое утро, двигая воздухом маленький фантик. Кулак Андрея с гулким звуком врезался в тело. Шмель от неожиданности охнул, потом согнулся и упал на колени. Казалось, он не мог вздохнуть, его крючило и прижимало к земле, правая рука была прижата к груди, а левая упиралась в снег. Вдруг Шмеля начало тошнить. Андрей, перепуганный своей смелостью, а потом и последствиями своего удара бросился к Шмелю, постоянно спрашивая, что с ним. Но организм агрессора не давал ему даже взодхнуть нормально, не то что ответить. Шмель не мог остановиться, и даже когда тошнить стало нечем, он еще долго сидел на земле и пытался что-то из себя выдавить. Это было жуткое зрелище. В какой-то момент к дерущимся подбежал обэжешник, который отвечал за безопасность мероприятия. Он отругал всех, потом выдернул двух ребят покрепче из толпы и приказал, чтобы те взяли под руки Шмеля и оттащили в импровизированный медицинский пункт, который был развернут здесь же в лесу.

Как только Шмеля увели в сторону, в Андрея полетели поздравления. Все-таки новенький успел порядком всех достать, и успех в драке „своего“, можно сказать „коренного“ участника баталий многие восприняли как личную победу. Андрей смущенно отмахивался от поздравлений, однако же, ему было приятно. Он вдруг почувствовал, что сделал что-то действительно стоящее, что-то по-настоящему сильное и крутое. Он понимал, что Шмель так это дело не оставит, но сегодня Андрей был герой. Вместе с остальными ребятами он отправился на поляну, где должна была состояться финальная битва, с отрыванием погон.

Побоище было знатным. Конечно, одним отрыванием погон здесь не ограничилось. Во-первых, многие отнеслись слишком серьезно к этой игре и пришили погоны к одежде так сильно, что оторвать их можно было только с помощью ножа. Поэтому ножи тоже были. Временами это выглядело очень жутко, мальчишки, вооруженные корягами, кастетами и ножами, бросались друг на друга, отрывая порой вместе с погонами и куски одежды. Почему-то возле Андрея сплотилось несколько человек, причем двое были из десятого класса. Получился такой отряд — „Андрей и его команда“, в котором оказалось человек пятнадцать. Так уж вышло, что именно таким маленьким взводом воевать было легче всего. Ребята выхватывали из толпы одно-двух врагов, тут же валили на землю и срывали погоны, сами при этом, оставаясь неуязвимыми, так как были защищены со всем сторон. Скоро этот летучий взвод стали обходить стороной, дело пошло быстрее. Андрей с ребятами почти уже не защищались, только нападали. Когда битва была закончена, именно их маленький взвод принес самое большое количество оторванных погон в общий котел.

Домой Андрей возвращался с настроением победителя, пока не увидел возле своего подъезда знакомую фигуру Шмеля».

Глава 5

Я уже начинал привыкать реагировать на стук в квартиру поднятием головы. Нет, ну правда, в дверь в этом городе мне некому было стучать, а вот в люк на потолке — было. Так получилось, что Сокол стал заходить часто. Не то чтобы я сильно раздражался из-за этого, но такое редкое желание общаться со мной немного настораживало. К чести моего нового друга надо сказать, что навязчивым он не был. Он мог просто позвать покурить вместе на крыше, или пригласить на чай, легко принимал отказы и, вообще, вел себя исключительно тактично. Про Сашу мы не разговаривали, хотя тема как бы висела в воздухе. Друзей Сокола я больше не видел, впрочем, как и мою новую знакомую. Видимо мы посещали квартиру-мастерскую в разное время. Не думаю, что Сокол прятал от меня Александру, просто не пересекались. Хотя пересечься хотелось. Чем-то эта девушка зацепила. И даже то, что, по словам моего «крышного брата», у нее есть парень, меня не очень смущало. Да и не могло. Вся эта история вообще была невесомой, пару часов прогулки и я уже весь в мечтах о девушке, которую совсем не знаю. И уж тем более, совсем каким-то эфемерным казался ее парень. Где тот-то парень, а есть ли он вообще? А девушка была. И за руку меня держала, мило очень. Часто меня будили мысли о ней.

Правда, в это утро меня разбудил Сокол. Он настойчиво тарабанил в люк, чем заслужил: «Чего тебе?», вместо, — «Доброе утро». А Соколу надо было узнать, пойду ли я на «сейшн». Это я потом понял, он все увеселительные события так называл. Иногда чтобы событию стать «сейшеном», достаточно было появиться паре бутылок пива. Но тусовка, на которую меня звал Сокол утром, как позже прояснилось, воскресного дня, обещала быть действительно грандиозной. Местные рокеры решили организовать свой маленький «грушинский фестиваль» на просторной поляне бывшего военного полигона. Само собой с девчонками, выпивкой и гитарами. Заманчивое предложение было. Однако, после я узнал, что Сокол меня так настойчиво звал не из вежливости и сильного желания приобщить к разгульной жизни. Ему просто нужен был помощник и финансовый донор. Но я тогда этого не знал и очень обрадовался. Скоренько собравшись, и нарядившись в лучшее «casual» (все-таки обещаны были дамы), я был готов с самого утра постигать принципы свободы, любви и рок-н-ролла. И тут же выяснилось, что Соколу была поручена очень важная миссия — привести как можно больше новых девчонок (старые, видимо, совсем поистрепались), и минимум «цистерну бухла». И если про «бухло» я все понимал, то как добыть на сомнительную тусовку «новых» девчонок для меня было загадкой. Однако же, оказалось, сложности возникли именно с выпивкой. Но по порядку.

Первым делом Сокол решил «добыть» девчонок, чем вызвал у меня дикий ужас. Я и так-то не очень в знакомствах, а вот так, без подготовки, сразу чтоб много, да еще и до полудня, мне казалось, что это за гранью. Но это я так думал. Просто недооценил внешность и обаяние своего нового друга, которому, казалось, и делать-то ничего не надо, просто подходи и забирай. То, что происходило с десяти сорока утра до начала первого очень мне напоминало один эпизод из детства.

Летом я часто бывал в деревне, где мы с дедом ходили на рыбалку. Дед не признавал удочки или сети и ловил рыбу преимущественно руками, приличия ради таская с собой большой рыболовный «экран». Рыбалка проходила так: мы шли по мелкой речушке вдоль берега, я с «эрканом», дед с внутренним радаром и чутьем рыбака. Возле камышей или коряг мы останавливались, я натягивал сетку «экрана» пальцами, чтобы чувствовать, когда рыба ударится о стены ловушки. Дед в это время водил руками под водой, в районе тех самых кустов или коряг. Часто он успевал схватить рыбу руками быстрее, чем она попадала в подготовленную мною «корзину». И вот однажды мы наткнулись на одну корягу, я выставил экран, дед полез руками под воду. И вдруг он вытаскивает хорошую плотвичку. Я поднес сумку, в которую мы складывали рыбу, чтобы дед бросил туда свой улов. Затем я решил вернуться на свое место, но дед меня остановил, и снова полез руками под корягу. И тут он меня удивил, вытащив не одну, а сразу две хорошие плотвички — по одной в каждой руке. Я послушно распахнулся сумку и принял новый улов. А дед снова полез под корягу и достал уже три рыбины: две плотвы и одного карасика с ладонь. Если бы кто-то рассказал мне эту историю рыбалки, я бы не поверил. Но как не верить, когда сам участвовал в этом шоу. Дед виртуозил, он доставал уже по четыре рыбехи, а мне оставалось только держать открытой все тяжелеющую сумку. В тот день мы набили пятнадцать килограммов рыбы на одном месте. И почти таким же образом Сокол «наловил» двадцать новых девушек. Мы просто прошлись по центральной улице города. Моей задачей, как и в тот день на рыбалке, было просто подносить свое тело к очередной добыче и распахивать улыбку. Сокол все делал сам. Этот плечистый блондин просто не давал девушкам опомниться. Он подходил, широко улыбался, делал довольно примитивные комплименты, представлялся настоящим (не соколиным) именем, и затем, после того, как девушка (или девушки) таяла и называла свое имя, как-то легко и «само собой» приглашал на «пикник с известными музыкантами». В то утро я все понял про свою жизнь. Есть люди, которым дано, а есть — вроде меня. Я никогда не видел столько радостных улыбок и счастливых согласий. Ни одна из тех к кому мы подходили не отказалась, хотя одна недвусмысленно дала понять, что замужем. Но, по-моему, ни Сокола, ни ее это не смутило. Короче, с девушками мы справились довольно быстро. Даже успели слопать не очень противную шаурму в процессе, и подогреться коньком из походной фляжки Сокола. В общем, начало дня было многообещающим. И тут выяснилось, что со второй частью задания, моему другу справиться будет сложнее. Особенно учитывая, что денег на то самое «бухло» распорядители дать забыли, а значит, обеспечение алкоголем должно было произойти за средства Сокола, и, видимо, моих. Я не горел желание тратить свои стремительно истощавшиеся средства, мой друг, похоже, тоже. Но Сокол меня успокоил, сказав, что публика на тусовке соберется хоть и солидная, но не слишком притязательная в отношении спиртного. Это сразу открывало простор для экономии.

Я сразу потащил моего друга «во дворы». В общем-то, «дворы» начинались сразу за красивыми домами центральной улицы, так что идти было недалеко. По опыту бедной студенческой жизни я знал, что самый вкусный виски можно купить именно во дворах, там же граппу, коньяк и мартини. Надо было только чуть-чуть напрячь фантазию, закрыть глаза и ноздри, когда принимаешь на грудь. Сокола моя идея впечатлила. Бедный мальчик знал, что где-то на свете существует самогон и даже (по его словам) пробовал, но вот шанс поучаствовать в практически бутлегерской сделке ему выпал впервые. Я уверенным шагом направился к ближайшей беседке, где заседали лучшие (судя по разговорам) умы человечества, буквально «белая кость», «золотая сотня». Вид «сотни», правда, был не очень презентабельным, да и запах, надо сказать, фраппировал, однако же, право слово, богатым духом не престало обращать на такое внимание. Ну и мы не стали. Мужики подсказали нам «Зойку», которая жила в пятом подъезде и, судя по отзывам, готовила лучший в мире напиток, по сравнению с которым достопочтимый «Далмор» просто ослиная моча. Реклама великая вещь! Мы сглотнули слюнки и побежали за божественным напитком. В подъезд мы попали сразу, благо код был нацарапан прямо рядом с металлической дверью огромными цифрами. А вот подняться на второй этаж, где промышляла самогонщица, нам удалось не сразу. Первый этаж дома, видимо раньше был отдан под магазин и жилых помещений не имел, поэтому первый этаж подъезда получался как бы цокольным — проходным. Но эту особенность, похоже, заприметили и местные шпанята, которые развернули на трех квадратным метрах казино, бар, и, кажется, дом свиданий. Сразу было видно, что чужаков зверьки не привечали, что было понятно по вопросительно — суровым взглядам и брошенному одним из игроков в карты нам под ноги окурку.

— Кто такие? — растягивая слова, спросил один из песиков.

— Бродяги, — ответил я, уже зная правильные ответы, спасибо моему дворовому детству.

— К Зойке, чтоль? — диалог с нами вел все тот же юноша, и складывалось ощущение, что он здесь главный.

— Ага, — ответил я.

— Лано, проходите, — вальяжно чуть отодвинув ногу, разрешил нам местный дон.

Я знал, что в таких случаях мешкать не стоит и, легонько пнув в бок вросшего в подъездный пол Сокола, поспешил пройти на лестницу.

— Фух, пронесло, — сказал я, когда мы оказались у искомой двери.

Но Сокол моей радости не разделял. Он покрылся мелкой испариной, его трясло, а лицо стало белее мела.

— Как мы обратно пойдем? — шепотом спросил мой друг.

— Так же, — пожав плечами, ответил я. — Не ссы, если бы они хотели нас отоварить, ждать бы не стали. Когда обратно пойдем, держись спокойно, не трясись — они это чувствует. И… это. В глаза, на всякий случай, лучше никому не смотри.

Сам не понял как получилось, но нагнал жути еще больше.

Наконец мы собрались духом и позвонили в дверь. Нам открыла сильно сдавшая женщина, в засаленном халате, с бегающими глазками и жуткой косынке.

— Здрасьте, — поприветствовал я, — нам бы «поллитру».

— Полтинник, — с усиленным ударением на втором слоге, произнесла Зойка, явно показывая, что ее товар не дешевка какая-то, а потому стоит соответствующе.

— Идет, — кивнул я и протянул заранее заготовленную купюру.

Зойка придирчиво оглядела бумажку, словно кому-то в мире может прийти в голову подделывать пятьдесят рублей. Но я не возражал, хотя вид хозяйки квартиры уже не вызывал желания покупать хоть что-то, что можно употребить внутрь. Проверив бумажку, бутлегерша удалилась, закрыв предварительно перед нами дверь.

— А чего ты так мало попросил? — ожил Сокол. — Нам же литров двадцать надо.

— Сначала попробуем, — ответил я. — Выкинуть пятьдесят рублей не так жалко, как две штуки.

— И что, — снова задрожал Сокол, — нам придется сюда снова возвращаться?

— Ну, можем здесь продегустировать, — пожал я плечами. — Только придется из горла пить. Ты как?

— Да хоть с пола, лишь бы через этих не ходить.

Появилась Зойка с пластиковой бутылкой, в которой плескалась мутная жидкость.

— Вот, — протянула она бутылку.

— Послушайте, — сказал я, не торопясь забирать купленное, — мы с другом идем на праздник и нам нужно больше алкоголя. Литров двадцать сможете нам налить.

— Двадцать, — глаза Зойки округлились от жадности. — Это две тыщи.

— Деньги есть, — уверенно сказал я, и достал две зелененькие бумажки. — Но мы же не можем вслепую покупать, надо сперва попробовать.

— Поняла, — засуетилась Зойка и снова захлопнула дверь.

— Ты чего? — удивился Сокол.

— Сейчас увидишь, — успокоил я его.

И правда, бутлегерша появилась с нашей бутылкой самогона, но в этот раз она в придачу передала нам маленький пакет.

— Только не шумите, — попросила она и захлопнула дверь.

Мы спустились на цокольный этаж, и устроились на подоконнике. Щедрая Зойка положила нам в пакет четвертушку черного хлеба, четыре стрелки зеленого лука и маленький кусочек сала, а на самом дне — о чудо! — нас радостно приветствовали два пластиковых стаканчика.

— Живем, — радостно сказал я и разлил по первой.

Ну, что сказать, Долмаром и не пахло. Пахло тухлыми овощами и чем-то неуловимо убийственным с химическим оттенком.

— Господи, какая гадость, — прохрипел Сокол и стал отчаянно заедать проглоченное.

— Ну, вот, а ты говорил двадцать литров, — ухмыльнулся я и закурил. Послевкусие было еще хуже, чем привкус.

— Что будем делать? — спросил меня приятель, тоже закуривая.

— Надо думать. С одной стороны — сивуха, не уверен, что все после такого доживут до утра. С другой стороны, если тебе эти люди не очень близки, а мне, например, именно так, я бы не парился. Ведь за две тысячи мы сможем купить максимум три литра водки. Охота тратиться?

— Нет, — покачал головой Сокол. — Я так не могу. Там и друзья мои будут, и девушки. Да и все сразу почувствуют эту вонь.

— Смотри сам, — пожал я плечами. — У меня две с половиной, за остальным надо домой идти. А как-то не хочется.

— У меня пятера, но мне еще жить на нее, — пожаловался Сокол.

— Зачем же ты соглашался на себя спиртное брать?

— Да это, в общем, я предложил всем собраться.

— Ясно. Ладно, пойдем отсюда. Есть еще один план, правда не знаю, насколько он удастся.

— Какой? — обрадовался Сокол. Но ответить я не успел.

На лестничную площадку цокольного этажа нетвердой походкой поднялось совсем юное, сильно потрепанное и неприятно пьяное создание. Создание, видимо, имело лишь поверхностное представление о красоте, и совсем не разбиралось в одежде. Про мейкап лучше вообще промолчу. Если бы она просто упала в ведро с краской — было бы краше. Но создание не понимало всей чудовищности своего появления и стало приставать к Соколу.

— Мальчик, — ужасно писклявым, да к тому же наигранно жеманным голосом, обратилось создание к моему приятелю, — я тебя хочу.

Бедный Сокол. В нем боролось столько разных эмоций. С одной стороны галантность из человека выбить сложно, если она природная, даже если приходится ее проявлять к столь отталкивающему существу. С другой — создание явно «мутило» с кем-то из тех зверьков, что поджидали нас всего несколькими ступеньками ниже, а получить (надо сказать, совсем незаслуженно) за то, что положил глаз на чью-то «телку» Соколу совсем не хотелось. Поэтому, собрав все свое мужество и чувство достоинства в кулак, мой друг заявил:

— Извините, девушка, но это ваши проблемы.

— Что! — возмутилось создание. — Ты меня не хочешь?

— Абсолютно определенно — нет.

Столько искренности было в словах Сокола, что создание сразу обиделось и нервно подергивая ручкой, поплелось «к своим». Мы с тревогой смотрели, как нетвердым шагом это чудо преодолевает лестничный пролет. Можно бесконечно смотреть на три вещи: как течет вода, как горит огонь, и как бэмби учится ходить. Но как только наш олененок добрался до стада, началось что-то непонятное. Она пискляво завопила, и на лестничную площадку тут же выскочил вожак, ну, тот который нас благородно пропустил. Мы уже раскрыли рты, чтобы начать оправдываться, ведь жестокосердная гусеница на нетвердых лапках наверняка сочинила своему бойфренду, что мы к ней приставали. Но то, с чем пришел песик, заставило нас сильно призадуматься.

— Ты что, — обратился он преимущественно к Соколу, — мою телку не хочешь?

И вот что тут ответить? Честно говоря, за свою довольно богатую дворовую жизнь в такую ситуацию я попадал впервые. Нет, понятно, получить за то, что приставал к чужой даме, это достойно, это по Шекспиру. Но отхватить за то, что даже не собирался этого делать — просто какой-то паноптикум. На Сокола так вообще было страшно смотреть. Все его программы сбились, процессор дымился, блок питания обещал сгореть. Поняв, что от моего друга толку мало, я решил взять партию на себя.

— Ты чего, друг, — начал я как можно спокойнее. — Мы исключительно с уважением относимся к тебе и твоей девушке.

— Умный чтоль? — перевел зверек на меня злобный взгляд.

А вот это уже было плохо. Когда человек даже не пытается слышать аргументов — быть беде. А зверьку просто хотелось почесать кулаки. А диспозиция такова, что избежать боя было нереально, а численный перевес на их стороне, да и в Соколе я не был уверен, кто их викингов знает, может обратиться в берсерка, а может съежиться как маленькая девочка. И я достал последний козырь.

— Братан, — как можно душевнее сказал я, — да мы ж к тебе шли, угостить тебя хотели. По-братски.

И, о чудо! сработало. Названный брат мой захлопал губами, как лошадка ноздрями потянул воздух, разглядел на подоконнике едва початую «поллитру» и заулыбался.

— Так че вы… сразу бы.

Зверек схватил пластиковою бутылку и пошел к друзьям. А мы за ним. Но только мы не стали останавливаться на площадке, а рванули к двери, типа «покурить», но обещали, конечно же, вернуться, и разделить благородный напиток с не менее благородными мужами. И лишь наш олененок остался недоволен, он забился в угол под почтовыми ящиками и куксился, впитывая несправедливость всего мира.

Попав на улицу, мы из последних сил старались не бежать. Но адреналин гнал, и мы все же ускорились.

— И что нам теперь делать? — спросил меня Сокол, когда мы отошли на достаточное расстояние от злосчастного дворика.

— Я думаю пора воспользоваться помощью фармацевтов.

— Спирт, — понял мой друг. — Гнилая затея, нам не продадут.

— Ой, перестань. Всем продают, а нам нет?

Справедливости ради, надо сказать, что нам пришлось обойти целых три аптеки, пока мы не нашли понимающего аптекаря. Женщина с ядовито-розовыми волосами долго нас изучала, а потом выдала сакраментальное:

— Это называется «Антисептический раствор».

— Вот-вот, — согласился я. — Нам, пожалуйста, восемьдесят пузырьков.

Мне даже показалось, что в глазах продавщицы сверкнуло уважение. Мол, не алконавты сшибающие десюнчики пришли, а вполне себе достойные оптовики. Выйдя из аптеки, мы сразу направились в магазин за водой. Купили одну литровую бутылку прекрасной талой воды с северного склона Эльбруса, и двадцать «полторашек». В том же продуктовом, рядом со стеклянными банками мы наткнулись на «воронку», что было очень кстати. Набрав жидкостей, гордые и счастливые, что потратили так мало денег и выполнили миссию, мы пошли разводить спирт.

— Ну как? — спросил я Сокола, который решил первым продегустировать напиток.

— А ты знаешь, очень даже. А главное, никого не потравим.

— Надо будет только в реку поставить, прежде чем употреблять.

— Ох, боюсь, мы ее даже до берега донести не успеем.

— Но она же теплая! Реакция, там, все дела.

Но мой друг оказался прав. Лишь пять из двадцати бутылок добралось до воды, остальные были расхвачены, как только мы появились на поляне.

Вообще, место было красивое, живописное. На речном берегу, конечно, заиленном и заросшим камышом, начинался пролесок, перемежающийся полянками. На одной из таких полянок мы и расположились. Потихоньку разожгли костер, запели гитары, девчонки стали шустрить с закусками.

— Поможешь мне? — протянув не открывающуюся бутылку кетчупа, обратилась ко мне Ольга, девушка с которой мы познакомились во время утренней «рыбалки». Очень красивая девушка, и, похоже, сразу была неравнодушна к Соколу. Когда мы подошли к месту сбора, она сразу показала свой интерес моему другу, и как-то запросто умудрилась узурпировать его внимание. Правда, Сокол тоже был не лопух — при таком количестве девчонок он не собирался кидаться на первую попавшуюся. Тем более, что в нашей стайке присутствовали и более яркие представительницы. Надо отдать ей должное, она сразу поняла ситуацию и не стала навязываться. Но и не оставила стратегических планов. Теперь она решила активно заигрывать со мной. Но, по-моему, только чтобы подразнить Сокола. Я был не против, тем более, что она мне тоже сразу понравилась, хоть я и старался сильно этого не показывать. Может, потому что не люблю быть запасным вариантом, а может, потому что Ольга была замужем. И все же, быть в ее обществе было приятно.

А Сокол клюнул. Он сверлил меня и мою спутницу взглядом, пока мы весело щебеча, готовили шпикачки. Наконец, оставив в недоумении своих уже поклонниц, он бросился на крепостные стены. Пару тупых шуток, две яркие улыбки и Ольга, которая итак-то не особенно сопротивлялась осаде, легко сдалась, бросив меня дожаривать маленькие сосиски на вялом огне. Это было немножко обидно. Впрочем, чего я ожидал? Я снял решетку с огня, на кусок хлеба накидал положенную «делящему» долю, налил полстакана разбавленного спирта и пристроился на пенек, недалеко от гитар.

Было хорошо: вкусные шпикачки, спирт, согревающий желудок, старые песни «Чижа». Я уже даже перестал злиться на Сокола, который, похоже, успел устать от трофея и пытался «сплавить» Ольгу Кириллу. Что примечательно — не мне, видимо, так победа была бы не полной. Странный он этот Сокол. Вроде не такой уж и собственник, а, поди ж ты, не любит когда кто-то покушается на его территорию. Самое печальное для меня было то, что и Сашу он таковой считал. Я не мог забыть эту девушку, вроде мы и не общались особо, лишь один вечер, и то — на ходу. Но каждый раз вспоминая о ней, что-то екало у меня в груди.

— Привет! — прервала мое уединение прекрасная юная дева.

И это я не просто так красиво описал, девушка была явно в образе: какое-то замысловатое длинное платье с вышивкой, браслеты, повязка на голове с кольцами. Только весь этот фольклор портили пирсинг на лице и зеленые волосы. Хотя, в целом, девушка была очень даже ничего.

— Угостишь элем? — спросила она, взглядом показывая на мой бокал.

— Угощу, — легко согласился я, — только вряд ли это можно назвать элем, по крепости это скорее джин.

— Ну, что делать? — не стала спорить юная дева.

Я церемонно налил в ее пластиковый стакан, лично приготовленной, бадяги, из пластиковой же бутылки, и поднял тост:

— За знакомство? Роман.

— Сандра, — представилась дева. — Это эльфийское имя.

— Очень красивое, — проникнувшись, сказал я. — За тебя.

— За знакомство надо пить на брудершафт, — неожиданно заявила девушка — эльф, и сама закинула руку за мою кисть.

— Прекрасная традиция, — согласился я, и тут же осушил свой бокал (ну, не бокал — стаканчик).

Сандра тоже выпила, лихо так и сама потянулась ко мне. Вот не думал, что так быстро смогу овладеть эльфийским языком, но факт. Культуру своего языка я тоже хотел продемонстрировать, но тут же вскрикнул от боли.

— Ты чего? — отпрянул я, чувствуя вкус крови.

— Думаешь, я такая доступная? — спросила меня коварная дева.

— И в мыслях не было. Просто мне показалось, что у нас есть что-то общее, близкое. Да еще такой вечер, луна, костры, и ты так невероятно прекрасна, трудно было устоять.

Про луну я вообще ляпнул наугад, по-моему, на небе вообще было облачно. Но моя речь попала в десятку. По глазам девушки было видно, что мои слова растопили эльфийское сердце. Она мягко улыбнулась чуть хмельной улыбкой и придвинулась ко мне.

— У тебя резинки есть? — томно спросила она мне в ушко.

— Конечно, — севшим, от волнения и дыма костра, голосом ответил я. — Я же джентльмен.

— Пошли.

Сандра нежно, но уверенно взяла меня за руку и повела «в деревья», подальше от праздничной поляны. В голове пронеслось: «и в лес ягненка уволок». Правда, ягненком, как это ни странно, чувствовал себя я. А где-то за спиной у костра нестройными голосами орали: «Такие дела, брат — любовь». На секунду я вспомнил о Саше, о том, как я ее провожал, и как в ту ночь она нежно прикоснулась к моей щеке губами. Но это была секунда, ровно столько понадобилось Сандре, чтобы легким движением скинуть платье. А дальше мыслей больше не было. Впрочем, одна была — как должно быть удобно эльфийкам ходить без белья.

Глава 6

— Ты занимаешься чем-то? — спросил Шмель, поглаживая ушибленные ребра.

— Нет, — ответил Андрей, мысленно прикидывая свои шансы проскочить в подъезд, не попав в лапы самого страшного девятиклассника школы.

— Да ты не бойся, — понял состояние Андрея Шмель. — Давай присядем, поговорим.

Андрей нерешительно приземлил свою пятую точку на холодную скамейку, рядом же примостился Шмель.

— У меня к тебе претензий нет, — сказал спокойно гроза района. — Конечно, я тебя просто недооценил, и если бы мы сейчас схлестнулись, у тебя бы не было шансов. Понимаешь?

— Конечно, — Андрей понимал, что в этом «понимаешь» было зашифровано. Он «понимал», а значит, признавал случайность своей победы, и, соответственно, более высокое положение Шмеля в иерархии.

— Но удар у тебя отличный, — сказал Шмель и снова потер ушибленные ребра. — Наверно еще неделю будут болеть. А я ведь их набивал.

— Извини.

— За что ты извиняешься? Ты честно победил. Если бы мы не учились в одном классе, и если бы я тебя не знал, то просто бы признал, что ты сильнее. Хотя, может и сильнее. Только стержня у тебя нет и злости. Понимаешь? Чтобы по-настоящему драться, злость нужна. А у тебя ее нет.

— Я вообще, не очень люблю драки, — сказал Андрей.

— А кто их любит? Получать по морде нравится только дегенератам, а бить слабых — садистам. Дело же не в драке как в таковой. Дело в уважении. Часто тебе даже кулаки развязывать не надо, другой уже чувствует, что ты сильнее. Потому что уверенность есть, что можешь вломить. И страха нет, что получишь. Только не говори мне, что ты из тех, которые начинают ныть про то, что словами можно все решить. Не все можно решить словами. Вот не все. И ментами не все. А чтобы ходить по этим улицам, чтобы жить спокойно, чтобы девчонку не бояться домой проводить — нужна эта уверенность и спокойствие. Ты меня, конечно, извини, но пока ты меня не двинул, я думал ты обоссышься от страха, так у тебя колени тряслись.

— Это от стресса, — решил зачем-то оправдаться Андрей, хотя понимал, что Шмель прав — ему было очень страшно.

— С другой стороны, — продолжил рассуждать Шмель, — ты из той породы людей, которые во время страха не прячутся, а пытаются действовать. Ты испугался, но ты ударил. Это очень хорошее качество.

— Спасибо, — Андрею было приятно, что его так высоко оценил главный боец школы.

— Себе спасибо скажи, — рыкнул Шмель. — Я тут причем? Но я хочу тебе кое-что предложить, за что ты действительно мне потом спасибо скажешь.

— Что?

— Ты же понимаешь, что мне теперь придется заново выстраивать главенство в школе. Кто-нибудь наверняка снова захочет проверить меня на прочность, после того, как ты меня вырубил. Как бы и хрен с ним, не страшно. Но авторитет мой ты подпортил.

— Я не хотел…

— Еще бы ты хотел, — усмехнулся Шмель. — Но я тут пока тебя ждал, такую штуку придумал. Сперва, конечно, я хотел тебя наказать, да так, чтобы потом вся школа знала, чем грозят такие попытки сопротивления. Но потом передумал. Это неинтересно, да и потом совсем меня извергом начнут считать. Все-таки есть разница между уважением и ненавистью, а я совсем не хочу, чтобы меня ненавидели. Да и в школе проблемы не нужны. Знаешь нашего участкового — Брылю?

— Нет.

— Во-от, а я знаю. И родители мои его тоже хорошо знают. А я бы хотел, чтобы они его навсегда забыли, понимаешь?

— Думаю, да.

— И поэтому мы с тобой побратаемся. Как тебе идея?

— Это как — «побратаемся»? — не понял Андрей. — Типа, как друзья?

— Типа того, — кивнул Шмель. — Я думаю, это отличный ход. Во-первых, это многих собьет с толку. Все будут думать, почему так получилось: то ли ты такой крутой, то ли что-то предложил мне на откуп. В этом случае желающих со мной драться поубавится. Да и тебя никто трогать не будет, а значит, не будет нарушен паритет.

— Почему меня никто не будет трогать? — не понял Андрей. — Не то чтобы я против, просто хочется понять.

— Ну как, — стал объяснять Шмель, — мы побратаемся. И теперь кто на тебя пойдет, значит пойдет на меня. Но ты только учти, что наоборот это тоже работает.

— Да разве ж я тебе могу помочь, — немного успокоился Андрей. — Ты сам любого в этой школе положить можешь.

— Да вот не любого, — сморщился Шмель и снова потер ребра. — Есть тут один с одиннадцатого «Б» — Гриша, может, слышал о таком?

— Гриша! — в груди у Андрея сразу похолодело. Велика радость вырваться из западни, устроенной Шмелем, чтобы попасть под каток, которого все зовут Гриша.

Павел Гринев был не просто старшеклассником с хорошо развитой мускулатурой, он был призером по рукопашному бою на районных соревнованиях. В свое время он тоже хорошо прошелся по старшакам, отстаивая свое превосходство в школе. И отстоял его, да так прочно, что с начала десятого класса ни с кем больше не дрался. Поговаривали, правда, что Гриша уже не тот, и под выпускной неплохо было бы ему навалять, за старые обиды. Но смелых пока не находилось, до Шмеля. Новенький альфач просто не видел, какие чудеса творил рослый Гриша на старом крыльце школы — месте всех школьных баталий. Он походя ломал носы, выбивал зубы, а одному несчастному из десятого А, даже умудрился сломать ногу, просто на нее наступив. Это был любимый боец школы, и когда у него закончились противники, драки стали проходить очень грустно и совсем неинтересно, что, конечно, сильно поубавило количество зрителей этих боев. Ну, кому захочется смотреть, как дерутся Сопля и Кролик? Скука смертная. Все ждали, когда школе объявит войну соседний лицей — были предпосылки. Но лицей неожиданно объявил себя колледжем, и драться с «какими-то школьниками» считал ниже своего достоинства. И так бы и скис бойцовский дух среднего учебного заведения, если бы не появился Шмель. Он снова вернул интерес к учебному заведению, практически каждый день устраивая новое шоу. А носов и зубов в его исполнении летало не меньше чем у Гриши. К тому же по школе пошел передел, и поединки приобретали серийность. Пары соперников вынуждены были ждать своей очереди, подгоняя и обозляя текущих бойцов, чтобы быстрее занять импровизированный ринг. Учителя не могли нарадоваться посещаемости их уроков, хоть и смущал внешний вид отдельных мальчишек. А трудовик, завсегдатай уединенного досуга с бутылкой, даже приходил посмотреть со всеми, радовался удачным боям и часто подмигивал, чтобы его не спалили.

— Что я могу сделать с Гришей? — голос Андрея предательски дал петуха.

— Да не ссы, — усмехнулся Шмель. — Гриша уже не тот боец, что был раньше, уж ты поверь. В нем злости не осталось. Он теперь весь в будущем — репетиторы, курсы, папочку носить стал, туфельки лакированные.

— И, тем не менее, — заметил Андрей, — ты не смог ничего с ним сделать.

— Не смог, — согласился Шмель. — Но он был готов к нашей встрече. К тому же, чего уж, он взрослее, сильнее, знает больше. У меня практически не было шансов. Другое дело — ты.

— Я?

— Да, — Шмель по-дружески положил руку на плечо Андрея, — ты наше секретное оружие. Он не будет ожидать от тебя прыти, как и я не ожидал. А только мы знаем, какой хороший у тебя удар, другие это вряд ли поняли. Конечно, тебе надо еще потренироваться бить по живой мишени, ударь ты чуть левее, и я бы вообще не встал. Но это мы исправим.

— Подожди-подожди, — подскочил с лавки Андрей, — ты что, хочешь, чтобы я с Гришей дрался?

— Не ты, — ответил Шмель и тоже поднялся, — а мы. Нам нужен только эффект неожиданности. Рубанешь его, как давеча меня, и отойдешь в сторонку. А пока этот амбал будет очухиваться, я его и уработаю. Уж ты поверь, ему мало не покажется.

— Но это же не честно — вдвоем на одного.

— А жизнь, вообще, не честная штука. Да и потом, что нечестного в том, что двое девятиклассников встали против профессионального бойца, который на два года их старше? Никто такое не осудит.

— Это все равно не правильно, — сказал Андрей. — Зачем тебе это вообще надо? Он через полгода закончит школу и ты останешься один такой.

— Не совсем так, — ответил Шмель и очень зло посмотрел на Андрея. — Всегда могут нарисоваться другие. Новенькие в старших классах часто приходят. Вот придет такой кекс и спросит, а кто, мол, тут самый крутой. И ему скажут, вот он — Шмель, его только Гриша и смог побить. Но Гриша ушел, а Шмель остался. И новенький подумает, что не заслужил я быть первым, получил это место будто бы в наследство. И давай проверять меня на прочность. А на хрена мне это надо? Сегодня я в хорошей форме, а кто знает, что будет завтра. А вот если ему скажут, что вот, мол, Шмель, не отпустил даже Гришу-бойца ненаказанным, такой лютый, что даже не лезь. Вот тогда даже мысли у новенького не появится на меня рыпаться, понимаешь?

— Понимаю, — ответил Андрей. — Ты отомстить хочешь. Придумал тут целую историю с новенькими. А если я откажусь?

— Твое дело, — легко согласился Шмель. — Только тогда я реванша захочу, и ребятам подскажу, чтобы твой ранг пересмотрели. Ты ж меня типа победил, значит вознесся. Теперь, стало быть, надо снова тебя на землю возвращать. А, я тебе скажу честно, пацаны тебя совсем не боятся. И с радостью примутся тебя дубасить. Так что сам выбирай: снова я, куча одноклассников, а то, может, и не только они, или один Гриша, которого ты к тому же вместе со мной одолеешь. Это уже другой уровень, другое отношение, и, если тебе так нравится, гораздо спокойнее жизнь.

Было о чем Андрею подумать. Конечно, всегда можно забрать документы из школы и перевестись в другую, только где гарантия, что слава труса за ним не потянется. К тому же, Шмель от него вряд ли просто так отстанет, стоит ведь вот перед домом. Да и в новой школе придется отстаивать заново свое место, там свои Шмели наверняка летают. А если он согласится, то все изменится в его жизни. Он будет не просто невидимым серым школьником, он будет почти суперменом — девятиклассник, которого все будут уважать, даже старшаки. Не за этим ли он так долго отрабатывал свой удар, не для того ли он хотел иметь суперсилу? У каждого мужчины наступает такой момент, когда он делает выбор. И Андрей сейчас чувствовал, что это именно он — его настоящий мужской выбор.

— Хорошо, — тихо сказал он.

— Хорошо? — переспросил Шмель, и Андрей утвердительно кивнул. — Молодец. Скоро сам поймешь, что сделал правильный выбор.

— И когда мы…

— Пойдем на Гришу? — усмехнулся Шмель. — Нет, друг, тебя еще рано на Гришу выпускать. Ты к нему даже подойти не сумеешь. Сперва мы тебя немного потренируем.

— Мы? — не понял Андрей.

— Мы-мы, — ответил Шмель, и снова потер свои ребра. — Хорошо же ты меня приложил. Ладно, завтра в школе договорим. Я еще обмозгую как лучше все сделать и тебе расскажу. Только ты не трепись никому, понял?

— Понял, — ответил Андрей, так естественно, словно каждый день договаривался о совместном походе на старшака. Но он так сейчас чувствовал. Возможно, он впервые ощутил как серьезна и опасна бывает реальность, которая неожиданно наткнулась на незаметного мальчишку, и сбила его защитный, невидимый покров. Он вдруг стал заметен и хорошему и плохому, и от этого одновременно было радостно и страшно.

Глава 7

Писалось не просто. Наверно, чтобы писалось хорошо надо было меньше есть, меньше пить, точнее выпивать, и меньше думать о девушках. Но как о них не думать, когда тебе двадцать пять? После последней вечеринки на природе, а вернее после событий предшествующих ей, Сокол увидел во мне настоящего друга. Он теперь не просто приходил без приглашений, он еще, к тому же, начал звонить. Причем часто эти звонки раздавались в моей берлоге далеко за полночь, что, конечно, сильно сказывалось на моем настроении и отношении к обретенному крышному брату. Но его это не останавливало. И вот, полтретьего, у нас произошел такой разговор:

— Сокол, не звони мне больше. Никогда мне больше не звони.

— Поздно, да?

— Нет, блин. Поздно было час назад, а сейчас уже рано. Так рано, что я готов подняться к тебе и придушить.

— Ясно…

— Сокол?

— Аю?

— Не трепи мне нервы, ты помолчать звонил?

— Нет. Ой, я тебе не говорил, что я Маринке твой номер дал?

— Какой Маринке?

— Ну, с которой ты в посадки ушел.

— Мне казалось, ее как-то иначе звали.

— Да нет, Маринка, точно.

— Подожди, я еще не окончательно проснулся. Маринка? Нет, Сокол, я точно помню какое-то дурное имя: Саламандра, Саманта, Элантра…

— Сандра! Так это ее эльфийское имя.

— А в миру, значит, Маринка.

— Точно. Так я ей твой телефон дал. Ты не против?

— Спасибо, что спросил.

— Да без проблем. Она тебе не звонила?

— А ты как думаешь?

— Наверно, нет. Я только сегодня номер дал, когда мы на фонтане встретились. Она, прикинь, тоже твоего имени не помнит.

— У нас, похоже, много общего.

— Ага.

— Сокол?

— Чего?

— Три ночи.

— Мм?

— У тебя что-то еще?

— А, да. Я хотел тебя завтра позвать на репетицию.

— На какую репетицию?

— На нашу репетицию.

— Что за «ваша репетиция»?

— Где мы играем.

— Сокол, три ночи. Можно сразу всю информацию.

— Ромыч, ну чего тут непонятного. Ты же знаешь, что у нас группа, мы собираемся и играем.

— А я вам зачем?

— Просто хотел показать тебе, как мы играем. Придешь?

— Не знаю.

— Ты же помнишь, что у нас Саша солистка.

— Приду.

— Ромыч?

— Да?

— А ты с ней хочешь замутить?

— Сокол, блин. Это слишком сложный вопрос для такого времени суток. Давай завтра обсудим?

— Хорошо, я тогда завтра в десять зайду?

— Чего так рано? Выходной же.

— Потому и рано, нам зал на четыре часа всего дают.

— Ладно, хрен с тобой, заходи.

— А может, я сейчас зайду, а то что-то не спится совсем.

— Тебе не спится, а другим спится. Сокол, не будь эгоистом.

— Но…

— Все, спокойной ночи!

Я завершил звонок, отключил телефон и даже зачем-то сунул его под матрас. Видимо, для верности. Ох, Сокол. Ненавижу полуночников. Все, голову на подушку, принять удобную позу и спать.

Как я мог забыть, что Саша поет? Ну, конечно же, она поет. Это ведь совсем нормально для принцесс обладать каким-нибудь талантом. И завтра я ее увижу. Чертов Сокол наверняка ей расскажет про эльфийку. Маринка, надо же. И что делать, если она позвонит? Нет, секс был отличный, но вряд ли я захочу увидеть ее снова. Представляю, как мы пьем чай в каком-нибудь кафе, я и это чудо сказочное. Впрочем, зачем я такой злой, может она прекрасный человек, интересный, порядочный. А я ей просто очень понравился. Да и эльфийские штучки — просто невинное хобби, редкое и благоразумное. Ой, вряд ли. Вот, блин, поспал.

Я пошел наводить себе кофе. Мысли крутились в голове, разные. Я мог бы, конечно, попенять на своего крышного брата за бесцеремонность и бессонницу. Но кого я обманываю, мне было не уснуть, зная о том, кого я ее увижу. Странное чувство, давно забытое, школьное. Неужели я влюбился? Глупости, просто очарован. Да и как это обычно бывает: западаешь на образ в голове, а там оказывается, что и поговорить не о чем. Но с Сашей есть о чем, да и говорить не хочется. Хочется быть рядом, смотреть на нее, касаться. Да, барин, пора вам жениться. Я налил себе кофе, сел за стол и открыл ноутбук. На чем я там закончил? «…и от этого одновременно было радостно и страшно». И это все в моей голове, беда. Но как подходит. Я закрыл ноут и посмотрел в окно. Проклятая вывеска красным вспышками отсчитывала биение моего сердца, и очень напоминала сигнал тревоги. Куда прятаться? Куда бежать?

Так и просидев до назначенного времени у окна, я очнулся только от стука свыше. Это уже стало привычным занятием — спрашивать «кто там» в потолок. Хотя, зачем спрашивать? Кто это еще может быть. Сокол спустился на мою кухню и стал вопросительно таращиться.

— Да идем мы, идем, — ответил я.

Голова трещала, как бывает с недосыпа. Не хотелось говорить, тем более не хотелось куда-то ехать и слушать любительский рок. И даже будущая встреча с Сашей скорее раздражала. Сокол говорил, что у нее есть парень, так какого хрена мне забивать себе голову. Еще одна «та самая»? Очередная любовь навсегда? Да и любовь ли?

Троллейбус гудел электричеством, наполняя пустой салон хотя бы звуком. Интересно, электромобили так же гудят? Что за идиотизм эти электромобили? Очередной способ добить планету, засрав ее аккумуляторами. Настроения не было совсем.

— Ты чего? — Сокол явно не хотел, чтобы я в таком состоянии стал оценивать его музыку. — Не выспался?

— Не выспался, — согласно кивнул я. Хотя «чего я» на самом деле, было труднообъяснимо.

В окно проносился пыльный утренний город. Что я тут делаю?

В здании, где репетировала группа Сокола, раньше размещался детский сад.

— Зато актовый зал здесь отличный, — прокомментировал Сокол, когда я остановился возле детской беседки. — А какая там акустика — вообще сказка.

— Про сказку понятно, — не стал я сильно шутить на эту тему. — Слушай, Сокол, а как ваша группа называется? Ты, по-моему, никогда не говорил.

— Ну, — замялся мой друг, — у нас есть несколько вариантов. Крупных выступлений пока не было, поэтому мы не очень-то паримся на эту тему. Я придумал название «Лиловый закат», но никто не поддержал. Кир предложил «Кислые», а Саша — «По следам мечты».

— По следам мечты? — произнес я название. Приятно звучало, романтично.

— Ты просто не объективен, — обиделся Сокол. — «Лиловый закат» красивее звучит.

— Как скажешь, — не стал я спорить. — Это ваши уже разогреваются?

Из открытых окон актового зала доносился рев гитарного рифа.

— Ага, — подтвердил Сокол, — Димон настраивается. Увидишь, тебе понравится.

Мы вошли в актовый зал. За барабанной установкой курил Кирилл, рядом, возле усилителя, возился Лелик. Саши не было.

— А ты на чем играешь? — спросил я Сокола, чтобы как-то скрыть разочарование.

— Вообще-то, я на акустике бренчу. Но в группе на клавишах.

И точно, за усилителем притаился весьма потрепанный синтезатор.

— Сокол, ты задолбал опаздывать, — возмутился Димон. — Опять аппаратуру без тебя разгружали. Твоя ямаха, между прочим, здесь самая тяжелая.

— Это в последний раз, — извинился Сокол.

Мы поочередно пожали друг другу руки.

— А ты на чем-нибудь играешь? — спросил меня Лелик, пожимая руку.

— Только на нервах, — пошутил я.

— Не хочешь на трубе попробовать? У нас труба свободная есть, было бы круто.

— А, — я пытался подобрать слова, чтобы не обидеть отказом, — ты знаешь, у меня совсем плохо со слухом. Даже пробовать не стоит.

— Как хочешь, — не стал настаивать Лелик, и я облегченно выдохнул. Очень надо было — дудеть в заплеванный мундштук.

— Сашки нет? — тихо спросил Сокол ребят.

Кажется, я даже дышать перестал, чтобы не пропустить ответа.

— Здесь она, — ответил Кир. — С психами своими тусит.

— Блин, — выругался Сокол. — Она в клуб свой психологический ходит, — пояснил он мне. — Они собираются раз в месяц и тоже по субботам. Елки, значит опять два часа без нее.

— Переживем, — откликнулся Лелик. — Заодно и балладу наиграем.

Это вы, блин, переживете! А я нет. Что за клуб? Что это за чертов клуб?

— А что за клуб? — спросил таки я Сокола.

— Да хрен знает, — мой друг пожал плечами. — Какие-то тренинги они там проводят. Я так и не понял.

Надо ли объяснять, что я весь превратился в слух. Мне казалось, что где-то над нами ходят те самые «психи», и даже, кажется, мог различить их шаги. Как назло, ребята начали почти сразу. Музыка, надо сказать, у них получалась приличная. Хотя что-то знакомо-попсовое узнавалось в их ритме, словно они играли не свои ноты, а делали кавер. Я не стал озвучивать свои мысли, кто я такой, чтобы лезть в творческий процесс. Хотя Димона я бы выгнал из коллектива, он явно пытался играть что-то свое, слишком уж роково звучала его гитара, заглушая общий, довольно мелодичный антураж. И вдруг взошло солнце.

— Саня, ты вернулась? — сказал Димон, перестав играть, за ним остановилась и остальная музыка.

— Что, все психи разбежались? — схохмил Лелик.

— Ха-ха, — Саша раздраженно отмахнулась, она явно хотела о чем-то попросить и, похоже, решалась — кого именно. И тут она заметила меня. — О, Ромашка, и ты здесь?

— Набираем фан-группу, — съязвил Сокол. — Может, тоже хочешь стать ее участницей.

— Ой, ладно, — криво улыбнулась Саша, — вам, Виктор, пора в камеди записываться. И хрен вы найдете другого солиста.

— А мы без солиста уже привыкли, — сказал Димон.

— Да чего вы набросились все, — Саша искренне взмахнула руками. — Вы же знаете, что это только раз в месяц, и то не на целый день. Вы мне лучше помогите. Мне для тренинга пара нужна?

— Не-не-не, — поднял руки Димон, — даже не думай. Мы без тебя хоть играть можем. А если ты выдернешь кого-нибудь, ничего не получится. Что мы здесь, два часа друг на друга смотреть будем, пока вы там доверие отрабатываете?

— Ничего не отрабатываем, — обиделась Саша. — Ну, ребят, это всего на часик. Что я как сиротка?

Я что не видимый? Я очень видимый. Мне кажется, весь актовый зал был заполнен моими ментальными просьбами. Даже вон Сокол заметил. Сидит, буравит меня взглядом.

— Ромыча возьми, — предложил Лелик.

Брат, друг, я никогда тебе этого не забуду!

— Ты не против? — Саша как-то странно посмотрела на меня.

— Бить не будут? — решил пошутить я.

— Нет, — улыбнулась солистка, — ну, может, только чуть-чуть.

— Чуть-чуть ладно, чуть-чуть ничего, — ответил я и подошел к девушке.

— У тебя сотрясения были? — почему-то спросила она.

— Были.

— Ну, а у кого их не было, — словно озвучивая мысли вслух, произнесла Саша. Потом взяла меня за руку и потащила вон из актового зала.

Немного смущенный последней репликой, я поплелся за ней. И вот кожей чувствовал, что Сокол провожает нас своим странным тяжелым взглядом.

Мы поднялись на второй этаж, и подошли к двери с вывеской «Клуб психологических тренингов „Измерение“». Тут и остановились, Саша повернулась ко мне, и заговорщическим шепотом сказала:

— Только учти, что происходит в клубе — остается в клубе. Там люди делятся очень личными переживаниями.

— Все страшнее и страшнее, — ответил я.

— Не ссы, прорвемся, — по-мальчишески ответила Саша и открыла дверь.

В общем, зря я боялся. Это был небольшой зал, даже наверно не зал, а просто просторная комната, в центре которой, образуя круг, стояло несколько стульев, на которых сидели люди. В основном, это были молодые люди. Саша подвела меня к этому кругу и представила:

— Это Рома. Он хочет присоединиться к нашей группе.

— Очень хорошо, — ответил парень (мужчина) лет тридцати, с приклеенным к пиджаку бейджем, на котором было написано: «Ведущий», ниже — «Александр». — Присаживайтесь, как раз начинаем. Вам Саша объяснила, как все происходит?

— Вообще-то, нет, — честно ответил я.

— Это ничего, — мягко ответил Александр. — Просто слушайте, и все поймете. Сразу скажу, здесь все добровольно. Если не захотите сразу участвовать в обсуждениях, просто скажите — «пас».

— Хорошо, — согласно кивнул я и сел на стул рядом с Сашей.

Моя подруга тут же прилепила мне наклейку с именем на кофту. Правда, написано там было «Ромашка».

— Теперь все тебя так будут называть, — шепнула она мне в ухо.

Ну, ок, Ромашка так Ромашка. Бывает и хуже. А вот то, что она играла со мной в какие-то игры, было интересно.

Начали по часовой — слева от Ведущего. Первым был довольно непримечательный парень, в серой кофточке, брюках и редеющими длинными волосами. Он стал описывать то, что чувствует сейчас: как его ноги касаются пола, как его пятая точка давит на стул, как напряжена спина и как легко рукам, которые жестикулируют. Потом он начал описывать свое эмоциональное состояние: волнение, предвкушение, небольшая тревога за то, что ушел из дома в выходной, оставив на молодую жену сразу и домашние дела и ребенка. Примерно по той же схеме стала описывать свое состояние девушка, сидящая слева от него, а затем и остальные, пока очередь не дошла до меня.

— Вы всегда можете пропустить, — напомнил мне Ведущий.

И я вот очень хотел пропустить, потому что столько откровений свалившихся за несколько минут, было уже чрезвычайно много для одинокого писателя. Я посмотрел на Сашу. Она ободряюще мне улыбнулась: «давай, не бойся, вступи в нашу секту. Открой свою душу этим посторонним, неизвестным тебе людям». Ну и чего мне было делать? Я не рассчитывал, что у меня так же гладко получится, но надеялся, что все оценят подвиг Ромашки и простят ему ошибки. По крайней мере, вступить я мог, оно, в смысле, вступление, было у всех одинаково:

— Я чувствую, как мои кроссовки касаются паркета, — Ведущий подбадривающее кивнул, — под коленями я чувствую острые края стула. Все тело напряжено, есть небольшая дрожь в правой ноге. — Не знаю почему, но, начав говорить, мне стало совсем не сложно продолжить. — Я волнуюсь, потому что нахожусь в незнакомом месте, среди незнакомых людей, и я впервые на таком мероприятии. Однако, я чувствую и радость, потому что рядом со мной сидит не чужой и приятный мне человек, а еще потому что меня вот уже несколько секунд все слушают и не перебивают. — На последней фразе я вызвал сразу несколько одобрительных улыбок. Похоже, открыв рот, я успокоил многих присутствующих — нелегко раскрепоститься перед человеком, облаченным в броню неизвестности.

Следующей была сама Саша. Я не слышал, что она говорила, захлестываемый какими-то незнакомыми и сильными эмоция. И пока я разбирался в них, она закончила говорить и «ход» перешел к другой девушке, которая явно хотела обратить на себя внимание всех присутствующих, используя в описании своих чувств, слова: «волнительно», «эротично» и «глубоко». Впрочем, ее я тоже слушал вполуха, обратив все свое внимание на Сашу.

— Ты молодец, — тихо сказала она.

— Спасибо, — ответил я.

Это было так просто и естественно: ее легкая полуулыбка, радостный взгляд. Я даже забыл, как мы здесь оказались, пока Ведущий не стал подготавливать нас к первому тренингу. Тема, мне показалась не самой сложной: надо было представить, что комната разделена по диагонали невидимой полосой на две стороны. Та сторона, куда попала и входная дверь была стороной «счастья», а другая, соответственно — «несчастья». Нам предлагалось выбрать себе место, по внутреннему состоянию: если ты несчастлив одна сторона, если счастлив — другая. Причем, использовался и дифференцированный подход: чем счастливее или несчастнее себя считал человек, тем дальше он должен был находиться от линии. Углы, понятно, были вершинами этих полярных состояний.

В общем-то, это было не сложно, выбрать себе место в комнате и просто постоять. Но поиск этого места оказался куда увлекательнее описания тренинга. Я вдруг совсем растерялся и не знал куда себя деть. Даже сторону выбрать не мог. Счастлив ли я? На это было не просто ответить. Я пошел логическим путем: хочу ли, чтобы меня видели несчастным — нет. Я никогда не разыгрывал из себя жертву. Скорее уж наоборот. Значит счастливая сторона. Но насколько далеко от линии? Насколько вообще может быть счастлив человек, который может попытаться почувствовать окружающий мир. Мир, со всеми недостатками, людьми, пороками. Короче, я недалеко отошел от линии. И вдруг заметил, что Саша стоит рядом, прямо напротив меня — на другой стороне. «Почему? Почему ты несчастлива?» — хотел спросить я, но понимал, что это нарушит неписанные правила. Все обсуждения должны быть потом, так сказал Ведущий. А может, она хотела мне это показать?

Тренинг завершился, и мы все вернулись на свои места. Началось обсуждение. Сколько же неуверенных и сомневающихся людей здесь собралось? Казалось только я и понимал, почему оказался в том месте, в котором оказался. Саша, впрочем, тоже. Хотя она не стала вдаваться в детали, упомянув лишь какие-то «личные» обстоятельства, которые не дают ей возможность уверенно перейти на сторону счастья. Я ловил каждый звук ее голоса, каждый бит информации. Мне казалось, что только сейчас я и стал ее узнавать. И тут начался второй тренинг. И только теперь я понял, что все, что было до этого — совсем не испытание. Испытание было впереди.

Глава 8

«Наконец урок правоведения был закончен. Это были самые нудные и долгие сорок пять минут в жизни Андрея. Мало того, что учительница вместо объяснений читала с листа, так она еще и пыталась навязывать свои мысли относительно государственного строя и управления. Андрей не мог дождаться окончания урока, во-первых, потому что это был последний и дико скучный урок, а во-вторых, потому что на перемене к нему подошел Шмель и сказал, что сегодня начнутся тренировки.

Как относится к этому новому явлению в своей жизни, Андрей еще не понял. С одной стороны было страшновато связываться с самым хулиганистым пацанов в школе, с другой — Андрею было приятно внимание одноклассников, которые пытались понять, какие у него могут быть дела со Шмелем. Андрея буквально атаковали записками на уроках и вопросами на переменах. Но он предпочитал не вдаваться в детали, чем еще больше вызывал интерес к своей персоне.

Выйдя из школы, он увидел Шмеля, болтающего о чем-то на крыльце с ребятами из десятого класса. Он знал этих ребят. Один из них — Глеб, был всем известен, потому что занимался бегом и его постоянно награждали на школьных линейках за какие-то заслуги на городских соревнования. Другой — Черный, Андрей не знал как его зовут на самом деле, знал только, что тот занимался баскетболом.

— Дрон, — крикнул Шмель Андрею, когда заметил, и махнул рукой, подзывая. — Это Глеб и Юра, ты их знаешь, наверно, — сказал он, когда Андрей подошел. — Парни, — обратился он к десятиклассниками, — это Андрюха, он из моего класса, тоже будет с нами.

— Это, который тебя вырубил? — усмехнулся Глеб.

— Да, — спокойно ответил Шмель, хотя Андрей мог поклясться, что его зрачки на секунду по-звериному покраснели. — Встречаемся через два часа у дуба в Крутом Логе.

— В лесу? — ужаснулся Андрей.

— А что, волков боишься? — усмехнулся Шмель. — Не боись, там только зайцы и бегают. Договорились, парни?

— А что с собой брать? — спросил Юра, который Черный.

— Ничего не надо, оденься только не в очень чистое, чтобы свободно двигаться можно было.

— А кто-то еще будет? — спросил Глеб.

— Да, пацаны из моей старой школы. Мы с ними уже занимались. Еще будет Лис — он как раз нас и будет тренировать.

— Он каратист что ли? — спросил Юра.

— Сам ты… — усмехнулся Шмель. — Лис самоучка, он использует свободный стиль. Увидишь, короче. Все, давайте парни, а то надо еще домой заскочить.

Черный и Глеб ушли.

— Слушай, — начал Андрей, которому эта идея уже не так нравилась, — может, я вам не нужен. Смотри, сколько ребят ты можешь набрать. Вы втроем легко Гришу сделаете.

— Ты чего испугался? — удивился Шмель. — Там все нормальные пацаны будут. А эти, — Шмель кивнул в сторону, куда ушли Глеб и Юра, — спортсмены, но совершенно травоядные. И уж, конечно, я бы им ни за что бы не доверил свой план реванша с Гришей. Они же сразу скиснут, да еще и заложат. А ты нормальный, про наш разговор никому ничего, прям хоть в разведку с тобой иди. — Шмель по-доброму усмехнулся и хлопнул Андрея по плечу.

— Мне надо будет как-то родителям объяснить, куда я иду, — сказал Андрей, понимая, что уже никуда не денется от всей этой затеи.

— Родители — это важно, — как-то неожиданно серьезно сказал Шмель. — Давай я к тебе зайду и отпрошу тебя.

— Ты?

— А чего, если ты не заметил, я в школе на хорошем счету. Классуха наша просто прется от моей успеваемости и принтера, который подогнал мой батя. Наша по инглишу — Болонка на олимпиаду отправить грозится. А все внешкольные дела остаются вне школы. А родаки вообще думают, что я ангел. После того случая, когда я из-за драки в ментовку попал, вообще как шелковый себя веду. За синяки сперва переживали, но потом я им объяснил про тренировки, и они отстали. Нет, родители должны быть спокойны.

И ведь не поспоришь с таким подходом. Андрею все больше нравился Шмель. И даже как-то подмывало назвать его по имени.

— Ты где живешь? — спросил Шмель.

— Вадим, — начал Андрей, он не хотел называть свой адрес, хотя понимал, что это глупо — Шмель знал уже и дом и подъезд.

— Вадим я дома и на уроках, — жестко ответил Шмель. — Понял?

— Да, — сник Андрей. — Двадцать восьмая квартира.

— Лады, — кивнул Шмель и досадливо сморщился, — короче, жди.

И действительно, к назначенному времени Шмель появился в дверях дома Андрея. Он был одет в легкую спортивную форму, несмотря на довольно холодную погоду за окном.

— Готов? — спросил он.

— Зайди, — Андрей пропустил Шмеля в прихожую.

— Здравствуйте, — появилась мама Андрея, — это тот самый мальчик их твоего класса? — спросила она сына.

— Да, — ответил он.

— Здравствуйте, — очень вежливо поздоровался Шмель. — Меня зовут Вадим, мы учимся вместе с Андреем. Вот, хотел позвать его на наши тренировки.

— Тренировки? — мама вопросительно подняла брови.

— Да, мы с ребятами из школы занимаемся в Крутом Логе, бегаем там, отжимаемся, подтягиваемся.

— Сами по себе, без взрослых?

— Да мы сами уже взрослые, — легко парировал Шмель. — Нам просто скучно просто так по дворам слоняться. У нас некоторые ребята всерьез спортом занимаются, и им, например, с дворовыми сверстниками просто неинтересно. А так — и общаемся и полезным делом заняты.

— Ну не знаю, — засомневалась мама, — Андрею еще английским надо позаниматься, у него и так с ним проблемы.

— Не волнуйтесь. Моя прошлая школа была с углубленным изучением английского, и, если что, я ему помогу.

— Вадим, — мама все еще сомневалась, — а напомни мне фамилию.

— Игнатов.

— О! — мамины брови поползли вверх. — Конечно, как я сразу не поняла. Я познакомилась с твоими родителями на собрании. Ну, что же. Идите, конечно. Только не допоздна.

Андрей уронил челюсть. Не то чтобы его мама была очень строгой, но парой вопросов Шмель бы точно не отделался. Если бы не фамилия. Что-то было в его фамилии такого, мистического, что заставило маму спокойно отпустить Андрея с неизвестным парнем, в неизвестную компанию, да еще и с невыученными уроками. А ведь Андрей так рассчитывал на ее непреклонность. Но теперь отступать было некуда. Он натянул „дутые“ штаны, накинул старую, но теплую куртку и вышел из дома.

— Моих родителей все очень уважают, — ответил Шмель на незаданный Андреем вопрос. — Еще и поэтому, мне совершенно не хочется, чтобы у них были из-за меня неприятности.

Крутой Лог был почти как лес. Это было то самое место, где проводили зарницы, где проходили некоторые школьные уроки физкультуры и маленькие турпоходы. Но были там места и скрытые от общего глаза, их условно называли: „у дуба“, „в овраге“, „ведьмина гора“. Нормальные люди туда не ходили, во-первых, потому что там не было удобных для пикников мест, а во-вторых, потому что там любили собираться любители скрытной, маргинальной жизни. Наверно именно поэтому Лис и выбрал это место для тренировок. В месте „у дуба“, собственно, находился тот самый дуб, довольно старый и уже изрядно подпорченный жуками, а вокруг дуба была маленькая полянка, окруженная кустарниками и молодыми березами. Сам Лис выглядел довольно внушительно — высокий парень, лет тридцати, с хорошо развитым плечевым поясом и большими кулаками. Его красивое лицо портил большой шрам на правой скуле, и хоть обычно сей предмет украшает мужчину, этот шрам именно портил лицо Лиса. К слову, Лиса на самом деле звали Денис. Да и Лисом Дениса никто в глаза не называл. Но Андрей сразу заметил сходство их нового предводителя с лесным зверем — рыжую челку и хитрый взгляд.

Знакомство с новым составом прошло весьма впечатляюще. Лис решил лично протестировать каждого из вновь прибывших. Первым на тест попал Черный. Он долго разминался перед боем, накрутил себе какие-то тряпки на руки и очень профессионально принял стойку напротив Лиса.

— Контакт в полную силу, — сказал Денис, немного смущенный подготовкой перед боем нового бойца. — Я хочу, чтобы ты показал все что можешь.

— А если я тебе зубы выбью или сломаю что-нибудь? — нагло спросил Черный, модно покачиваясь в стойке.

— Переживу, — ответил Лис.

Бой длился ровно две секунды. Черный в каком-то красивом приеме занес ногу для удара, подняв ее выше головы Лиса, и тут же улетел в кусты от резкого и точного удара в грудь.

— Эй! Ты там живой, — спросил испуганным голосом Лис и подбежал к краю поляны.

— Живой, — кряхтя, ответил Черный и стал вяло продираться обратно.

— Дэн, ты бы полегче, — сказал Шмель.

— Да я не хотел, — растеряно ответил Лис. — Но ты ж сам видел — руки намотал, в стойку бухнулся, маваши мне в голову занес. Я думал он убийца вообще.

— Какой убийца, — рассмеялся Шмель. — Он на карате две недели если ходил и то хорошо.

— Ну откуда я знал, — пожал плечами Лис. — Лицо он сделал очень страшное. Ладно, понятно с этим, кто следующий?

— Проверь Дрона, — сказал Шмель и подтолкнул Андрея к центру поляны. — Он из моего класса, я рассказывал.

— А, — как-то многозначительно ответил Лис встал напротив Андрея, — посмотрим. Готов?

— Да, — Андрей хотел сказать, что совсем не готов. И уж точно не готов, если вслед за Черным ему надо будет лететь в кусты. Но Лис уже не слушал, а бросил вперед руку в ударе.

Андрей легко увернулся. Следующий удар Лис нанес быстрее, целя в челюсть Андрею, и попал, правда, вскользь. Тут уж Андрей сам завелся и начал активно работать руками. Несколько раз он удачно попал по ребрам, но и сам словил пару неприятных джебов, отчего уже начинало ныть лицо. Андрей видел, что Лис с ним играет, работая не в полную силу. И это почему-то обижало. Разозлившись на эту унизительную роль, Андрей решил, во что бы то ни стало, показать, на что он способен. И дождавшись удобного момента, когда Лис, казалось бы, уже собирался остановить бой, Андрей нанес свой коронный — прямой удар, прямо в подбородок предводителя.

— Хо! — выдохнул Лис и слегка качнулся. — Вот это удар. Будь я — не я, уже бы валялся и слушал счет до десяти.

— Я же говорил, — сказал Шмель.

— Да, — потирая ушибленную челюсть, ответил Лис. — Тут есть с чем работать. Правда, ничего кроме удара больше нет: защиты ноль, реакции нет совсем. У тебя у самого голова не кружится?

— Есть немного, — переваривая адреналин, ответил Андрей.

— Ничего, пройдет. Главное потенциал налицо. Но придется начинать с азов. Ладно, Вадим, кого ты еще привел, тоже убийцу.

— Я бегун, — ответил сам за себя Глеб.

— Единоборствами занимался?

— Нет.

— Ну, тогда я пытать тебя не буду, будешь вместе со своими с азов идти. Да и мне надо немного отдышаться. Ты меня знатно приложил, — последнее было сказано Андрею.

Молодые волчата были приняты в стаю. Кроме новеньких и Шмеля, в группе Лиса было еще шесть человек. Визуально, да и реально они были старше Андрея, да и выглядели посолиднее. Было видно, что они в своей среде: то, как они двигались, смотрели и даже общались, выдавало в них опасных хищников. Перед самой тренировкой Лис проводил странный ритуал, все садились вокруг дуба и, закрыв глаза, хлопали в ладоши, в ритм, который задавал предводитель. Это хлопанье, как по мнению Андрея, продолжалось довольно долго, даже заболели пальцы, но в этом определенно был смысл — через какое-то время, стало приходить ощущение силы и единения с группой. После ритуала все выстроились на поляне напротив Лиса.

— Сегодня я получил отличный урок, — начал Лис. — Мне напомнили, что нельзя недооценивать противника, но и не стоит его переоценивать. И еще одно, у каждого есть свой фирменный прием, своего рода талант, который нельзя зарывать в землю. Поэтому сегодня, после тренировки, пусть каждый сам найдет его в себе, а потом расскажет. Тебя, Андрей, это не касается, ты уже рассказал. Для новеньких поясню, мы тут не занимаемся карате, ушу или каким-нибудь другим красивым способом дать по морде. Мы здесь учимся любыми средствами и при любых условиях иметь преимущество перед противником. Главное, что мы здесь получаем, это не умение махать руками и ногами, а уверенность и жесткость, стержень, который держит наш дух и наше тело, даже у самой страшной пропасти. При этом мы, конечно, пользуемся наработками из других единоборств, но это лишь инструменты, для поиска наиболее удобного для каждого из нас способа быть сильными. Мы не рассказываем о наших занятиях посторонним, и не приходим сюда нетрезвыми. Это второе и третье правила. Первое правило — все слушаются меня, никакой самодеятельности, никакого запала. Если я говорю — стоп, значит, замерли и не шевелимся. Никто вас здесь разнимать или успокаивать не будет. Поубиваете друг друга — хрен с вами. Закопаем здесь же и забудем место. Это ясно?

— Да, — хором ответили все. И это было так естественно, словно общий хлопок руками.

— Тогда начинаем. Основные начинают разминку, набивку, а потом спарринги. Молодые со мной. Будем работать над вашей защитой. Сегодня научимся падать. А то кое-кто в кусты улетел, как мешок с говном. Как руки с ногами умудрился себе не переломать? Ладно, выберете для себя квадрат, и повторяйте за мной.

Следующие два часа Андрей, Глеб и Юра, под четким руководством Лиса учились падать. Предводитель показал как группироваться, как принимать удар о землю. И дальше были отработки. Ребята падали на бок, на спину, на живот, падали с переворотом и через себя. Андрей за эти два часа упал на землю столько раз, сколько не падал за всю жизнь. Но в этом был смысл: падения только поначалу вызывали страх, когда пришло понимание безопасности, это уже было даже не больно. И главное, на какую часть тела Андрей не приземлялся, он не травмировался, и это тоже начинало напоминать „суперспособность“.

После тренировки Андрей шел домой окрыленный, было что-то волшебное и удивительное в этом занятии. Вроде как ты стал приобщен к чему-то важному, нужному, и не доступному простым смертным. Такое чувство он испытал когда в первый раз взмахом руки смог подвинуть коробок спичек, не прикасаясь к нему. И хоть это была просто детская фантазия — обладание сверхвозможностями, именно сейчас, в этом возрасте, она казалось ему реальной, как никогда. Андрей был счастлив, адреналин играл в его крови, тело приятно ныло от нагрузок, белая мантия зимы делала мир вокруг чистым, простым и понятным».

Глава 9

Это было удивительное ощущение — держать ее ладони в своих ладонях. Саша смотрела на меня, не отрываясь, а я смотрел на нее. Тепло ее кожи передавалось мне, перетекая по моим венам куда-то под ребра, согревая, дурманя, маня.

Это был новый тренинг, надо было разойтись по парам, сесть друг напротив друга и взяться за руки. Можно было просто держаться, можно было гладить чужие запястья, можно было делать все, что не вызовет сопротивления. Это было почти неприлично. Никогда не думал, что такое простое действие, как прикосновение к чужой руке, может вызывать столько эмоций. Нет, может, но не в этом возрасте. В моем возрасте обычно волнуют другие касания. А здесь лишь руки, и пальцы, бесконечно робкие и невозможно смелые.

Саша смотрела только мне в глаза и ничего не говорила, я трогал ее узловатые, нежные пальцы, проводил подушечками по тыльной стороне ладоней, был смелее, поднимался выше к запястьям. Секс за всю мою жизнь не был столь волшебным, как эти касания. А как она смотрела. Не было осуждения, не было тревоги, был интерес, было волнение. Это длилось не больше десяти минут, но казалось вечностью ощущений, но лишь мгновением по времени. Когда Ведущий скомандовал «стоп», мне захотелось кричать, что, мол, нет, давайте продолжил еще, давайте не будем останавливаться. Но это был всего лишь тренинг, а вокруг, оказывается, были люди. И вот мы снова уселись в круг, и стали обсуждать произошедшее. Я не помню, что говорили другие люди, я думал только о том, что испытал, и пытался представить — о чем думает она. А она вежливо и безучастно смотрела на людей, и ни разу на меня. Когда пришла наша очередь говорить, Саша сказала «пас», а я лишь промямлил, что это было очень необычный опыт. Только тогда она на меня посмотрела, посмотрела как-то странно, оценивающе. Как жалко, что мы не умеем читать мысли.

* * *

Вот бы где-нибудь в доме светил огонек,

Вот бы кто-нибудь ждал меня там, вдалеке…

Я бы спрятал клыки и улегся у ног.

Я б тихонько притронулся к детской щеке.

Саша пела эти строки, а я пытался вспомнить, где раньше их слышал. Когда мы вернулись в актовый зал, ребята заканчивали наигрывать балладу. Она молча подошла к ним, взяла микрофон и стала петь. Музыканты подстроились, и песня вроде как пошла правильно — сначала. После обсуждения тренинга, мы почти не разговаривали с ней. В полном молчании мы спустились к музыкантам, и даже ни разу не посмотрели друг другу в глаза. Не знаю, о чем думала она, меня же переполняли эмоции. Ребята встретили нас взглядами. Мое лицо от волнения, и от понимания того, что это волнение заметно, приобрело пунцовый цвет. Я попробовал прийти в себя, сел на кресло напротив сцены и просто слушал, как они играют и поют. Все как-то сосредоточились на музыке, и только Сокол не отводил от меня глаза. Баллада была не очень долгой, но именно эти строки мне запомнились: «я бы спрятал клыки и улегся у ног». Как только закончилась песня, я вышел на улицу и закурил. Сердце колотилось уже тише, кровь медленно отступала от лица, а внутри неприятно образовывалась пустота. Это была чужая девушка, это был чужой мир, это была не моя история. Я это чувствовал, я это признавал.

Докурив вторую по счету сигарету подряд, я решил не возвращаться в зал. У них там своя атмосфера, свои переживания, общий рабочий процесс. Зачем я им нужен? Да и вряд ли они заметят мое отсутствие. Ну, может, Саша заметит. Я надеюсь.

Не оглядываясь, я пошел прочь от здания бывшего детского сада. Я не думал, куда я иду, просто шел. Странно было видеть эти некрасивые лица выходных людей. Все куда-то торопились, тащили пакеты и сумки, машины гудели сигналами. Молодые девчонки, по-летнему раздетые куда-то спешили, уткнувшись в свои телефоны. Грякала музыка у торгового центра, где, у фонтана, повинуясь какой-то неизвестной природе двигательной силы, по часовой стрелке, с бесконечным запасом энергии катались на роликах дети. Я поднял голову на величественные стены безвкусной постройки. Сокол меня как-то зазывал сюда погулять. Но я послал его к лешему, заявив, что гулять внутри помещения, это оксюморон. Но, почему бы не зайти? В конце концов, чем мне еще заняться? Идти домой в таком состоянии, пробовать писать — бессмысленная затея. Сожру гамбургер или еще какую-нибудь хрень.

Поднявшись на лифте на самый верх этого муравейника, я оказался в огромном помещении, условно разделенном скамеечками и зонами отдыха. Здесь были аттракционы для детей, игровые комнаты, по стенам расползлись футкорты и маленькие рестораны. И только дойдя до конца зала, я понял, как не ошибся, придя сюда. Огромные десятиметровые окна от пола до потолка открывали город. Я сразу занял столик возле этой прозрачной стены, предварительно сделав заказ. Хотелось чего-нибудь необычного и я решил взять себе осетинский пирог и большой стакан черного кофе. Глядя на солнечный город через прозрачную стену, ощущая вкус горячего сырного пирога, я чувствовал как возвращаюсь в реальность. А после глотка кофе, даже ощутил зачатки хорошего настроения. И тут ко мне подсел он. Я терпеть не могу попрошаек. Я понимаю, что зарекаться не стоит, и ситуации у людей бывают разные, но так же я знаю, что это заработок. Только заработок на чистых человеческих чувствах. Заработок на редком желании человеческого существа быть хорошим. Заработок, который выковыривает остатки порядочности и сострадания, даже у самых лучших представителей хомо сапиенс. И потому я стараюсь его не поощрять. Тем более, что передо мной сидел мужчина, пусть и пожилой, да и побитый жизнью. Хотя, кто знает, чем он побит, может, тлетворным влиянием излишеств. Да и одет хорошо, может, в не очень свежую, но хорошую одежду: пиджак на тонкую рубашку, брюки.

— Вы не могли бы уделить мне немного времени? — спросил мужчина чуть хрипловатым голосом.

Хотелось его, конечно, автоматически прогнать. Но его чисто выбритое, умное лицо, вызывало интерес.

— Ну, не знаю. У меня денег почти нет, — сразу решил обозначить я, хотя на самом деле в кармане, кроме мелочи, прилипла к сигаретной пачке неразмененная тысяча.

— В моем положение даже «почти» может очень пригодиться, — спокойно, совсем не заискивающе, ответил мужчина. — Я хотел бы предложить вам купить книгу.

На столе появился потрепанный томик Жана-Поля Сартра «Слова».

— Вы не смотрите, что книга в таком состоянии, — продолжил мужчина. — Все страницы на месте, а корешки аккуратно подклеены. К тому же, ее состояние лишь говорит о ее востребованности. И мне почему-то кажется, что вам она подойдет. У меня с собой есть еще пара книжек, но мне кажется, именно это — ваша.

Чтобы это значило? Я смотрел на книгу и не хотел к ней прикасаться. Кто знает, кто и какими руками ее трогал. С другой стороны, человек был явно интеллигентного вида. Скорей всего это его личная книга, и ему просто нужны деньги. Просить он не хочет, стоять на улице тоже, и вот решил, что коммивояжерство это более приемлемый способ заработать. Что же, достойно.

— И сколько вы хотите за нее? — стараясь быть вежливым, спросил я.

— Сто пятьдесят рублей.

— Ого. За эту книгу.

— Эта книга стоит гораздо больше, — тон был спокойным, но глаза мужчина стали стеклянными, а выражение из дружелюбного превратилось в нейтральное — обиделся.

— Я не спорю, — я быстренько решил исправить ситуацию. — Просто хотел сказать, что она не новая, хотя я уже давно не покупал книги на бумаге.

— Да, — глаза мужчины как-то потускнели. — Все читают сейчас с экрана. Это ужасная привычка. Совершенно другой уровень восприятия произведения. Ведь с экрана — это уже не книга, это просто информация, которая и воспринимается общим потоком. Книга — сама по себе вещь, не имеющая аналогов. Это единственный предмет материальной действительности, в котором сосредотачивается искусство. Как можно унести восприятие живой музыки, а восхищение от картины? А книга сама по себе эмоция, к которой можно прикоснуться, которую можно ощутить. Впрочем, ваше поколение уже не так трепетно относится к книгам.

— Да уж, — согласился я. — Книга сегодня скорее обуза, занимающая место в квартире. Честно говоря, я и сам, как переехал, бумажные книги еще не покупал. В сети можно почти всегда найти любое произведение. И это, — я показал взглядом на книгу, — тоже.

— Конечно, — усмехнулся мужчина, — в доме очень практично иметь пустые места.

Он замолчал и я подумал, что больше ничего не услышу. Но неожиданно он поднял взгляд и усмехнулся еще раз, но как-то иначе, добрее что ли.

— А хотите, юноша, — спросил он, — я вам в довесок продам еще и историю, которая связана с этой книгой. За ту же цену, естественно. Книгами вас не удивишь, но истории вы ведь до сих пор очень любите. И артефакты с ними связанные тоже. Вот и возьмете эту книгу, как артефакт к моей истории. Будете друзьям рассказывать и демонстрировать как живое свидетельство. Договорились?

— Да, хорошо, — я, конечно, был немного удивлен этому предложению.

— Итак, — начал мужчина, — эту книгу я купил на вокзале, прямо перед отправлением поезда. Я тогда работал старшим инженером на «Маяке», и меня послали на обучение в Новосибирск. Наш завод оборудование новое закупил, а никто не знал, как с ним работать. — Мужчина достал из своей сумки маленькую пластиковую бутылку с водой, и, сделав глоток, продолжил. — Дорога длинная, скучная, с выпивкой я никогда не дружил, а чем-то занять себя в дороге надо было. Собственно, эту книгу я уже читал, правда, давно, но среди пошлых детективчиков и эротических романов, выбор был очевиден. У меня был с собой еще Дюма, но его бы точно надолго не хватило, да и этой едва хватило до Мурома. — Вдруг мужчина сморщился, откуда-то потянуло запахом капусты. — И почему вы все так любите эти открытые площадки? Здесь же совершенно нельзя нормально пообщаться. Всюду шум, вонь, как в столовке. Люди едят в одежде, с немытыми руками.

— Это модно, быстро, дешево, — я отодвинул от себя недоеденный пирог и вдруг понял, что руки я действительно даже не подумал мыть.

— Модно есть на проходе? — усмехнулся мужчина. — Ладно, что-то я как старик совсем разворчался. В общем, дочитал я книгу, сижу, скучаю, попутчики уже все храпят на верхних полках, тоска. Тут в Навашино заходит девушка. И знаете, как током ударило, прям как в романах. Заходит и садится на противоположное место. А я еще молодой, холостой, сразу включился, стал знакомиться. И вижу — я ей тоже глянулся. Разговорились, оказалось она на филфаке учится, пишет дипломную по фольклору. Ну и мотается по деревенькам, с бабульками общается. И так она, знаете, интересно рассказывала, про обычаи, обряды, я просто заслушался. Слушаю ее и думаю, как бы было здорово вот так все время с ней разговаривать. У нее еще и голос такой приятный, немного с хрипотцой, низкий. Целый день с ней проболтали. А в Сарапуле ей выходить. А я уже все — влюбился, куда ее отпускать. Но и выйти с ней не мог. Тогда время сложное было, мне и так еле наскребли денег на эту поездку, да и то, потому что от этого зависело существование завода. В общем, не мог я выйти. И мы договорились, что после той учебы, на обратном пути я к ней заеду. Тогда телефонов ни у кого не было, этой сейчас, у всех в кармане, а тогда домашний провести — целая история была, — тут мужчина замолк, потому что к нашему столику подошла уборщица и стала елозить шваброй у самых ног, периодически ударяя о ножки кресла, на котором сидел я. Мужчина подождал, пока она закончит, сделал еще один глоток из своей бутылки. — Нда, — сказал он, когда уборщица отошла, — дико модное место.

— Да уж, — согласился я. — Так и что, дала она вам адрес?

— Да, — продолжил рассказ мужчина. — Прям вот сюда и записала. — Он открыл книгу, которую пытался мне продать. На форзаце аккуратным почерком, синей ручкой было выведено: «Димитрова, 16, кв. 7». — Мне эта надпись долгое время ночами снилась. А теперь смотрю спокойно. В общем, расстались мы. Она вышла, а я поехал дальше в Новосибирск. Все время о ней думал, учеба эта в голове еле укладывалась. Так я, чтобы ничего в голове не держать очень детальные конспекты вел. Надо мной там смеялись, а я буквально каждую мелочь записывал: с какой стороны к станку подойти, какой рукой счпу включать, куда смотреть, где проверять, всю безопасность вплоть до «надеть очки» прописывал. Это я потом понял, что все правильно делал, в голове мысли о станках не держались. А зато когда приехал налаживать производство, вся информация на руках была. Мне даже премию дали от завода, что так скрупулезно вел записи. Они, представляете, потом эти конспекты размножили и как методичку рабочим раздали. Так потом еще и мастера меня приходили благодарить, потому что только по ним и могли работать. Главное, инструкция-то к станками была, но она была так ужасно переведена, что пока бы разобрались как работать, завод успел бы обанкротиться десять раз.

— А с девушкой что? — вернул я мужчину к истории.

— Да, — усмехнулся он и снова отпил из бутылки, — время такое было, столько всего происходило, невольно отвлекаешься. С девушкой тогда не получилось. После учебы я поехал в этот самый Сарапул, и оказалось, что никакой улицы Димитрова там нет.

— Обманула? — предположил я.

— Да нет, — мужчина горько усмехнулся. — Мне многие говорили, что обманула. Но я чувствовал, что это не так. Понимаете, в этом просто не было смысла. Я уже сейчас не помню, но, по-моему, это она сама решила оставить адрес, когда я убивался, что мы больше не увидимся. Просто бы промолчала, да и все, зачем ей адрес выдумывать? Да и сообразил я потом, это она мне свой домашний адрес дала. Она же в Сарапул этот несчастный не домой ехала. А я когда с ней общался, словно в тумане был, голова вообще не работала. В общем, так начались мои поиски. Сперва я заехал в Навашино — по пути как бы, там, где она садилась в поезд. Там тоже улицы Димитрова нет, потом во Владимир заехал, потом в Нижний. Везде одна история — либо улицы такой нет, либо дома, либо ее самой. Попытался через институт найти, а фамилии не знаю, да и институтов много. Правда, меня это не останавливало. Друзья уже смеялись, что я как Лукашин, со своей третьей улицей строителей, по городам мотаюсь. Говорили, что невозможно так влюбиться за один день, не бывает так. Скорей всего я себе образ выдумал, и в этот образ влюбился. А девушка самая обыкновенная, конечно, сразу не стала показывать свои плохие стороны, вот и произвела впечатление. И я головой понимал, что они правы, но вот здесь, — мужчина дотронулся до груди, — продолжало ныть. В общем, дождался отпуска и поехал по крупным городам искать эту улицу Димитрова, все последние деньги спустил. Через три недели, когда уже почти кончились деньги и дни отпуска, заехал я в Калугу, просто уж по пути в Москву. Нашел там улицу Димитрова, дом шестнадцать. Звоню в седьмую квартиру. Мне открывают дверь, и у меня все замирает. Представляете, открывает девушка, ну просто один в один как та: и рост, и волосы, и фигура. Но я понимаю, что это другая девушка, не та, но так похожа. А я так часто крутил ее образ в голове, для меня это было уже просто наваждение. Я останавливал женщин на улице, которые лишь отдалено, со спины напоминали мою попутчицу, я буквально бредил этим образом. И тут практически стопроцентное совпадение, но не она. И что-то во мне надломилось, мне вдруг стало так себя жалко, все эти дни, ночи, сотни километров потраченных зря. И я разрыдался. Как мальчишка, который не может плакать, потому что он «будущий мужчина», и поэтому глотает горесть, но от этого слезы льются еще сильнее. И эту лавину уже не остановить. А та, которая мне открыла, ничего не могла понять. Пришел какой-то мужик и рыдает на пороге, — мужчина с улыбкой замолчал, словно проигрывая внутри ту ситуацию.

— Испугалась, наверное, — сказал я. — Могла и милицию вызвать.

— Да что вы, — мужчина сделал еще глоток. — Какая там милиция. Она меня тогда пожалела. Сказала, что впервые видела, чтобы мужик так горько плакал. Решила, что у меня горе какое-то большое. Пригласила домой, чаем отпоила. Я ей все рассказал.

— А дальше?

— Дальше я заметил, что девушка хороша собой, а еще, что она тоже одинока. А моя душа искала такую, почти такую. У меня была еще неделя. Я снял себе комнату в Калуге и стал ухаживать за моей новой знакомой. Оказалось, что она тоже очень интересная личность — учительница литературы. За одну неделю мы с ней обошли все музеи выставки в городе, побывали в театре. А когда мой отпуск подошел к концу, я позвал ее с собой в Москву.

— И она согласилась?

— Да, — мужчина пожал плечами, — почему нет. Я был молод, не урод, на перспективной работе, москвич. Конечно, она сомневалась, но адепты литературы всегда были подвержены романтике. А тут почти «алые паруса» — приехал, увез.

— И что было потом?

— Потом была жизнь. Мы поженились, она нашла работу в школе, правда почти сразу ушла в декретный отпуск. Мне на работе дали главного инженера, правда, скоро завод стал хереть, и настали не самые благоприятные дни. Но, оказалось, что трудности нас сблизили еще сильнее. У нас подрастали дети, мы купили себе дачу. Про ту девушку из Сарапула я уже и не вспоминал. Вернее, — мужчина задумался, — вспоминал, но словно это было в прошлой жизни. Мне уже даже начинало казаться, что это с моей женой я так познакомился, словно это она была той девушкой. А супруга моя — женщина мудрая, никогда не вспоминала детали нашего знакомства, и ту историю, с которой я пришел к ее квартире. Нет, были у меня вспышки, когда я словно больной метался и думал, что живу не своей жизнью. Что на самом деле, где-то живет «та самая девушка», которая до сих пор меня ждет. Бывало, что сомневался в себе, думая, а не разменял ли я свою настоящую любовь на просто удобную жизнь. Но, знаете как бывает, время летит, каждый день какие-то заботы, и мечты выветриваются из головы. Не успел оглянуться, а уже дочь замуж выходит, сын тоже — из заграницы сообщает, что встретил какую-то девушку. Какие там настоящие любови у без пяти минут деда? — Мужчина сделал долгий глоток и допил воду в своей пластиковой бутылке. — Но жизнь, оказывается, всегда готова подбросить сюрприз, когда его уже совсем не ждешь. Мой старый приятель открыл свое дело в этом городе, и пригласил меня в качестве консультанта. Он тут детали для машин собрался делать, и ему нужно было организовать процесс. Я приехал, все-таки приятель позвал, да и не за просто так. Он меня встретил, устроил в гостиницу, все как положено. Ну и выпили мы по чуть-чуть, за встречу, конечно. Я его потом из номера проводил, возвращаюсь и вижу, стоит на ресепшене моя настоящая любовь. Стоит, ругается на девчонку какую-то, что та с номерами напутала, меня не замечает. Я к ней подхожу, говорю, здравствуй, мол, как диплом защитила. Она, понятно, меня не узнает, — мужчина усмехнулся и погладил себя по редеющей шевелюре, — возраст, жизнь. А сама, как будто вообще не изменилась. Даже интереснее стала. Говорит, мужчина, идите проспитесь. А я понимаю, что не узнала, да и я правда, явно покачиваюсь — пить так и не научился. Ну и начинаю ей сходу всю историю, как мы в поезде ехали, как я ее искал, сколько всего проехал. А она разозлилась, сказала, что охрану позовет, и ушла куда-то к себе. А я стою — не понимаю, думаю, может, ошибся. Вышел на улицу, свежим воздухом подышать. Нет, думаю, она. Возвращаюсь в гостиницу и давай пытать девочку, которую она ругала, где, мол, ее кабинет. А девочка, то ли от обиды на начальницу, то ли от моей убедительности, мне дорогу сразу показала. Я бегом на второй этаж, к ее кабинету, захожу и вижу, лежит она на диванчике кожаном и рыдает. Говорит, что узнала меня, что всю жизнь ждала, и что эту самую жизнь я ей испортил. Надо сказать, что замуж она все-таки успела выйти, и даже ребенка родить, так что — не очень-то и испортил. Но говорит, что развелась, потому что забыть меня не могла.

— Говорит? Так вы до сих пор общаетесь?

— «Общаетесь», ты что. Я как, только ее увидел, как снова вернулся в тот самый плацкарт. Все чувства наружу. Говорю, делай со мной что хочешь, но я больше тебя никуда не отпущу. А она снова зарыдала и говорит, что сама меня не отпустит.

— А ваша жена, дети?

— Дети взрослые, им что. Хотя дочь до сих пор не разговаривает. А жена, я говорил, она мудрая. Мы общаемся.

Я недоверчиво оглядел рассказчика. Ну, допустим, с работы ушел, но разве не смог найти новою, да и любовь его вроде при работе была, с чего он книги по торговым центрам продает?

— Думаешь, почему я попрошайничаю? — угадал мои мысли мужчина.

— Вы не попрошайничаете, — ответил я. — Но да, книги продавать, мне кажется, тоже не должны.

— Так бывает, — сказал мужчина, и его черты резко заострились, словно он почувствовал себя плохо. — Так бывает, — повторил он. — Когда ты добиваешься чего-то, оно вдруг ускользает. Мы не долго вместе были, полгода, может быть. У нее сердце и так шалило, а мое появление, видимо, совсем ее допекло. Ну, а куда я теперь? Я обещал, что больше никуда ее не отпущу. Каждую субботу видимся.

Он отвернулся к огромному окну и стал смотреть на проезжающие мимо машины.

Что я мог сказать? Есть вещи, о которых можно только молчать. Я достал тысячную купюру и положил перед ним. Эта зеленная бумажка очень нелепо смотрелась на столе.

— У меня нет сдачи, — спокойно сказал мужчина.

— Жаль, что у меня нет больше, — ответил я. — Я покупаю вашу книгу и историю. Только, знаете, я не буду ее рассказывать друзьям. Но, если вы разрешите, я вставлю ее в свой роман. Где-нибудь посередине главы, так чтоб было заметно.

— О чем роман? — спросил он, впервые заинтересовано посмотрев на меня.

— Как все романы, — ответил я, — о любви. Только скажите, это все — правда?

— Правда? — усмехнулся мужчина и забрал мятую купюру со стола, — правда, это лишь события, в которые хочется верить. А верим мы в те события, которые хотим, чтоб были правдой. Это очень хорошая книга, и это правда. Спасибо, что уделили мне время.

Мужчина встал и, не торопясь, закинув на плечо сумку, направился к выходу.

Я провожал его взглядом, пока он не скрылся за киноафишей, потом повернулся к окну. Вид уже не так впечатлял. Гораздо сильнее приковывал взгляд томик Сартра. Я еще раз посмотрел на форзац, где на самом верху ютился аккуратно выведенный синей ручкой адрес, а потом открыл книгу наугад, попав на самую середину. И первые строчки, которые бросились в глаза: «…чем бессмысленней жизнь, тем непереносимее мысль о смерти», заставили меня открыть первую страницу. Второй раз за день, я держал нечто волшебное и удивительное в руках.

Если бы кто-нибудь поставил камеру рядом со мной, то на перемотке смог бы сделать ретроспективу движения солнца — я просидел до вечера, пока не дочитал роман. У меня перед носом смахивали крошки, уборщица уже внаглую долбила шваброй о мое кресло, чей-то ребенок швырял в меня попкорн — футкорт лучшее место для чтения. Но к концу, мне кажется, всем работникам уже было интересно, чем я так увлечен. Краем глаза я иногда замечал, как зависают за моим плечом тени, но мне было все равно. Этот день оказался удивительно богатым на события. И он меня вымотал. Закрыв книгу на последней странице, мне просто хотелось добраться до дома и лечь спать. Первая часть у меня получилась, а вот попасть в объятия Орфея, мне предстояло еще не скоро.

Как только я оказался дома, почти сразу услышал голоса. Голоса эти были мне знакомы.

— Да его дома нет, — говорил голос Сокола. — Чего ломиться?

— Давай еще постучим, — предлагал голос Саши.

Мне ничего не оставалось, как просто открыть люк.

— Я ж говорила, что видела, как он шел домой.

Не успел я открыть люк, как в проеме показалась ее голова. Повинуясь силе тяжести, ее волосы свесились вниз, придавая хозяйке волос вампирский вид. Я еще не успел спуститься с лестницы, и наши лица оказались на одном уровне, только в перевернутой проекции. Саша тоже заметила это и не преминула прокомментировать:

— Прям как в фильме «человек — паук».

— А я про бременских музыкантов вспомнил, — сказал я, улыбнувшись.

— Без разницы, и там, и там — целуются.

— Я бы предпочел классическую конфигурацию.

— Эй, бременские человеки-пауки, — услышал я возмущенный голос Сокола, — вы уж определяйтесь, либо вверх, либо вниз.

— Давай на крышу, — предложила Саша, — последние аккорды заката посмотрим. Краси-иво.

— Куда ж я денусь, раз красиво.

— Ей! — радостно вскрикнула Саша и скрылась из виду.

Бывают такие бесконечные дни, им надо радоваться.

Я выбрался на крышу. Сокол и Саша — сладкая парочка, смотрели на меня, Саша с радостью, Сокол с тревогой. Ох, как же мне в вас разобраться?

— Где ты был целый день? — спросил Сокол.

— Гулял, — ответил я. — В торговый центр зашел, который ты мне советовал.

— Да? — удивился Сокол, — ты же сказал, что их не любишь.

— Не люблю, — согласился я. — Но так получилось. Книгу себе интересную купил, и прям там же и завис с ней.

— Что за книга? — спросила Саша.

— Сартр «Слова», — ответил я. — А здесь и правда очень красиво.

Крыша была залита ярким оранжевым светом. На небе были легкие облака, и они словно фильтр немного смягчали красный цвет заходящего солнца.

— Конечно, красиво! — крикнула Саша, и резко подняла руки вверх, словно хотела схватиться за небо.

— А чего ты ушел? — спросил Сокол, гася окурок о подошву ботинка.

— Не хотел мешать, — ответил я. И это была почти правда.

— Ясно, — Сокол спрятал окурок в карман. — Ладно, смотрите свой закат, а я пойду. У меня это светопреставление каждый день бесплатно.

Сокол ушел, оставив нас с Сашей вдвоем. Я подошел к краю крыши.

— Осторожней, — крикнула она. — Не подходи близко.

— Да тут высокий парапет, — успокоил я и повернулся в ее сторону.

В этом свете она была еще прекрасней. Неужели она настоящая? Та самая, которую нельзя упустить?

— Ты смотришь не в ту сторону, — игриво заметила Саша.

— Один мой знакомый волшебник как-то сказал, что смотреть на солнце во время заката, это все равно, что смотреть на проектор в кинотеатре. Все самое интересное находится в другой стороне.

— Никогда об этом не думала, — сказала Саша. — Проводишь меня? Заодно расскажешь еще что-нибудь про своего знакомого волшебника.

— Провожу, конечно, — ответил я. — Кстати, хотел спросить, целый день мелодия вашей песни в голове играет. А чьи это стихи, очень знакомыми кажутся?

— А это из книги Семеновой «Волкодав». Читал?

— Естественно, читал. Так вот оно что. Нравятся эти стихи?

— Соколу нравятся, это его идея. А мне без разницы, что петь. Красивые стихи.

— Красивые, — согласился я. — А знаешь стих «Последний дракон» Ратушинской.

— Нет, — ответила Саша, — помнишь наизусть? Почитаешь?

И я прочитал. Потом вспомнил Брюсова, Есенина, Мариенгофа. Я читал девушке, в которую действительно по-настоящему влюблен стихи на крыше, на закате. Что тут можно добавить? В эти моменты жизнь кажется наполненной смыслом до предела. Каждое слово, каждое движение, каждый взгляд. Смерть кажется несуществующе далекой, словно ее и вовсе нет. Все влюбленные — бессмертны! Не помню, кто сказал.

Глава 10

«Первая неделя тренировок далась тяжело, у Андрея болели ноги, руки, голова. В общем, можно сказать, что ныло все тело. Домой он приходил уставшим, но с хорошим чувством приобретения чего-то нового. Ко второй неделе боль стала стихать, уступив место неизвестно откуда взявшейся энергии и силе. „Сила“ — это было особое состояние, на котором настаивал их гуру. Сила бралась не из мышц или приемов, она шла в комплекте с уверенностью в собственных возможностях. Одноклассники тоже замечали это „силу“ и нередко приставали к Андрею с расспросами, чем это таким интересным он занимается со Шмелем. Андрею очень хотелось похвалиться, но это было против правил, а подводить коллектив, тем более такой странный как их лесная компания, ему совсем не хотелось. Андрей отмахивался от одноклассников, говоря, что они со Шмелем занимаются только английским. Многие даже верили. К слову, язык Андрей действительно подтянул. Шмель придумал интересную методику, он не заставлял Андрея учить какие-то слова, а предлагал их запоминать ассоциативно. Так его научили в школе, которую он посещал раньше. Когда мама Андрея увидела первую за четверть пятерку в дневнике, она сразу успокоилась по поводу новых тренировок и даже просила сына приглашать Шмеля, ну то есть Вадима, конечно, почаще домой. И это при том, что она терпеть не могла когда Андрей приводил домой хоть кого-то. В общем, по всем фронтам наступила благодать и счастье. И только предстоящая разборка с Гришей сидела острой занозой в душе Андрея. Он несколько раз заговаривал со Шмелем, думая, что тот передумает. Но Шмель был непреклонен — Гриша должен был понести наказание и точка. Андрею очень не нравилась такая категоричность нового друга, да и сам принцип расправы ему казался абсолютно варварским и нечестным. Одно время он думал, что такие принципы навязывают Шмелю на тренировках, но вскоре выяснил, что Лис категорически против каких-либо реальных боевых контактов вне клуба. Андрея так и подмывало рассказать их сенсею как Шмель, вопреки правилам, прочищает себе дорогу на школьный пьедестал. Впрочем, скоро Андрею стало не до подковерных игр.

Учительница по английскому языку — Надежда Викторовна была еще очень молодой и увлекающейся натурой. Она не просто учила детей, она действительно добивалась знаний. Казалось, что ей совсем не интересно было ставить оценки по уровню, заглядывая на четвертные и аттестационные итоги. Она всерьез ждала от учеников с пятого по одиннадцатый класс самоотдачи в постижении ее предмета, а потому не ставила других оценок кроме двоек и пятерок. Но чтобы получить у нее пятерку, надо было очень постараться. Не достаточно было просто пересказать текст на английском, надо было сделать это с выражением, а еще лучше с правильным произношением какого-нибудь штата США или на худой конец великой островной империи. Но путать произношения этих диалектов, а уж тем более используемые слова и обороты было категорически нельзя. Одним словом, пятерку у Надежды Викторовны заслуживал разве что студент Оксфорда или Кембриджа, что впрочем, для учеников средней общеобразовательной школы номер сорок один было не принципиально. И вот появился случай получить эту саму заветную пятерку. Но какой ценой! Как-то перед уроком, когда все стоя приветствовали учителя, Надежда Викторовна, вместо своих обычных „ху-из-он-дьюти-тудей“ начала с объявления, что собирается поставить пьесу на английском языке, для которой ей нужны восемь мальчиков и пять девочек. Добровольцы не освобождались от основных занятий, но могли получить бонусы при рассмотрении четвертной оценки. И добровольцев, конечно, не оказалось. Да и кто бы сам на такое пошел: мало того, что надо выполнять обычные задание установленные школьной программой и усердной учительницей, так еще пришлось бы зубрить дополнительные тексты на английском, и (о ужас!) выходить с ними на сцену. Андрей со своим произношением и знаниями лишь зевнул на такую перспективу. Зато Шмель неожиданно засуетился и стал доставать Андрея на следующем же уроке.

— Давай пойдем вместе, — настаивал он. — Одному стремно. Скажут, что как ботан сам вызвался. А вдвоем ничего не скажут.

— Да какой из меня англичанин! — возмущался Андрей. — Я и не запомню все это.

— Чепуха, запомнишь. Да и я тебе помогу. Соглашайся, пока она сама не стала набирать — все же к этому и идет.

— Ну и пусть, наверняка выберет самых способных. Да и тебя наверняка выберет, так что можешь не суетиться. И вроде сам не назывался, и поучаствуешь.

— Ты не понимаешь, — завелся Шмель. — Если она сама будет выбирать, то и роли будет раздавать. Достанется какой-нибудь ужас. А так мы выберем себе, что попроще, и окажемся в дамках.

Доводы Шмеля Андрею казались логичными, но все равно, напрягаться ужасно не хотелось.

— Зачем это тебе? — спросил Андрей.

— Хочу хорошую оценку в четверти.

— Ой, да ладно. Она у тебя и так будет. Говори. Я вслепую не пойду.

Шмель задумался и чуть тише произнес:

— Я думаю потом поступать на театральное, — сказал и стал пристально смотреть на Андрея.

А Андрей и сам не знал, как реагировать. С одной стороны — какая разница кто кем хочет быть. А с другой, очень не вязался образ беспринципного, даже злого, Шмеля с миром Мельпомены. Андрей решил не озвучивать ответ, лишь кивнул, словно принимая.

— Так ты согласен? — спросил Шмель.

— Ну, давай попробуем, — неохотно ответил Андрей.

И это было одно из самых удачных его решений.

На следующей же перемене Шмель поволок Андрея к англичанке, озвучивать свое решение. Надо сказать, Надежда Викторовна почти не выказала сомнений по поводу участия Андрея, хотя пробормотала себе под нос непонятное: „horrible pronunciation“. И все же, она была рада, во-первых, она обретала первых актеров, а во-вторых, одним из этих актеров был ученик из школы с усиленным английским. Она тут же засуетилась, достала из своей объемной сумки две распечатки и показала мальчикам роли. Андрею достался дворецкий, как он потом узнал при помощи словаря, Шмелю же достался герцог. Что за герцог, что за дворецкий, и о чем вообще была пьеса — разобрать было сложно. Шмель предположил, что это творчество самой Надежды Викторовны, потому как ни в одной из известных пьес (а он, видимо, разбирался) такого набора персонажей быть не могло. Андрею, в сущности, были неважны детали, главное, что роль его ограничивалась всего пятью короткими предложениями, а зато он гарантированно получал хорошее отношение англичанки. Вскоре обнаружились и другие плюсы. В пьесы участвовали девочки из параллельных классов, причем, судя по ажиотажу на кастинге, засветиться в пьесе хотели самые симпатичные, ну или те, которые себя к ним причисляли. И вот тут уж Андрею было о чем нервничать. Если с пьесой сложилось все более менее гладко, то с девочками у Андрея еще не складывалось никак. Он, конечно, общался с одноклассницами, ходил на школьные дискотеки, где, в общем, не робел, но стоило девушке ему понравиться, Андрей тут же терял всю свою уверенность, начинал обильно потеть, заикаться и вообще, вести себя как полный имбецил. А тут грозило не просто оказаться среди красивейших девятиклассниц школы, но и как-то с ними общаться. Но самое страшное было, что одну из главных ролей получила Наташа Семякина — ангел из девятого „Б“. Семякина была не просто стройной красивой блондинкой, она была действительно интересной. Это была девочка из хорошей семьи, с умным взглядом и не по возрасту ответственным отношением к миру. Надо ли говорить, что она была на хорошем счету у педагогов, и очень уважаема в собственном классе. В отношениях, порочащих честь и достоинство замечена не была, да сложно было ее представить увлеченной какими-нибудь романтическими глупостями. Впрочем, это не мешало сохнуть по ней мужской половине школы, с седьмого по одиннадцатый класс. Что-то говорить про учителей в этом смысле, было сложно, но историк постоянно собирал походы, каждый раз интересуясь именно у Наташи, отпустят ли ее родители. Семякина в походы не ходила, и не потому, что была какой-то чопорной и закрытой для общественных мероприятий, у нее были резоны так поступать, и дело было точно не в родителях.

Наташе досталась герцогиня. Андрей сперва даже поревновал чуть-чуть, ведь герцогом был Шмель. Но потом выяснилось, что у Шмеля, оказывается, уже были какие-то „суперзерьезные“ отношения вне стен школы, а „глупые школьницы“ его совсем не интересовали. Более того, как это было не странно, но по воле творческой музы Надежды Викторовны, общалась герцогиня в основном с дворецким. Причем, монологи у нее были что надо — на полстраницы, а глупому дворецкому, у которого уже от этого открытия краснели уши, оставалось только односложно поддакивать и вставлять ничего незначащие фразы.

Первый день репетиций — это было самое неловкое, нелепое, скомканное, наполненное комплексами и переживаниями действие, когда-либо происходившее в актовом зале школы. Молодые актеры разбились по классам, интересам и полу. Надежда Викторовна пыталась разобраться с последовательностью сцен, сама себя чувствуя неловко в амплуа режиссера и, как догадывался Андрей, драматурга. Так и не разобравшись со своими обязанностями, англичанка решила, не мудрствуя лукаво, исполнять известную ей роль — педагога, и, пожалуй, это было самое правильное решение. Он усадила всех на первом ряду и стала вызывать на сцену, по ходу пьесы. И вот тут и наступил тот самый ужасный момент для Андрея, ведь в первой же сцене участвовал он и Наташа. И хоть знания текста наизусть от них пока никто не требовал, читать на английском с листа для Андрея тоже было проблемой. Нет, читать он мог, и, в общем, без запинок, но его произношение… Андрей знал, что со стороны, когда он старательно пытался выговорить межзубное „зэ“ или непроизносимое „эр“, он выглядел словно дебил, увидевший впервые азбуку. И вот теперь ему надо было продемонстрировать свое произношение перед самыми симпатичными девочками в школе, стоя на сцене, да еще и рядом с Семякиной.

— Начинайте, — поторопила англичанка Андрея, у которого была первая фраза.

Андрей бросил взгляд на Семякину, которая с очень серьезным видом, и даже, казалось, с придыханием, уже готова выпалить весь свой огромный текст. Ему надо было произнести всего лишь: „Вы звали меня, Ваша светлость“. И тут строки поплыли, звуки вылетели из головы, и получилось что-то страшное, с кучей твердых, с неправильными ударениями, с произнесенными непроизносимыми, и очень грозным тоном, словно дворецкий был не то чтобы не рад, что его позвали, а просто хотел убить за это. Андрей в ужасе поднял глаза на англичанку и увидел, как она сморщила нос, как если бы пыталась чихнуть. Увидев взгляд Андрея, она, не переставая морщиться, решила ободряюще улыбнуться, и с этой страной гримасой произнесла:

— Very good. Наталья, please, continue.

В зале раздались смешки, но Семякина начала читать, и вроде все затихли. Андрей выдохнул. У него была еще одна фраза в конце, но там было всего три слова, и он надеялся, что выпалит их быстрее, чем кто-то сможет что-то услышать. А Наташа читала прекрасно, она легко произносила сложные русскому уху звуки, жонглирую словами и интонациями, словно это был родной для нее язык. Андрей, еще красный от стыда, с восхищением смотрел на партнершу и удивлялся, насколько та органично смотрелась в этой роли. Он легко мог ее представить настоящей герцогиней, которая вот так же — с достоинством, с гордой осанкой сокрушалась о чем-то перед дворецким. Это было странное чувство: здесь, в средней полосе, в средней школе, посреди серости и уныния вдруг появился лучик грации, совершенно неестественный в местом колорите, как может быть неестественна сирень, вдруг решившая вырасти на свалке. Андрей так засмотрелся, что пропустил место, где он должен был добавить свою реплику, но после того как Семякина, прекратив читать, выразительно на него посмотрела, спохватился и, как и собирался, выпалил свои три слова.

Надежда Викторовна похвалила первых выступающих, сделала пару замечаний Наташе, и попросила поработать над произношением Андрея. Затем она пригласила на сцену следующую группу.

Неожиданно после выступления Семякина не пошла к своим одноклассницам, а, взяв за локоток Андрея, отвела его к дальнему от сцены окну.

— Ты сам согласился играть в пьесе? — спросила она.

— А что? — ответил чуть грубовато Андрей, решив, что Семякина хочет ему высказать претензии, за то, что он их подставляет.

— Нет, — Наташа пожала плечами, — просто странно. Ты вроде не очень любишь английский.

— Нам поблажки обещали в четверти.

— А, — погрустнела Наташа, — ясно. А тебе совсем-совсем не интересно в пьесе поучаствовать?

— Почему неинтересно, — стушевался Андрей. — Интересно. Хотя я понимаю, с моим произношением здесь делать нечего.

— На самом деле, произношение можно и поправить, тем более, тебе-то и нужно всего несколько слов правильно произнести.

— Ага, — без энтузиазма ответил Андрей. — Я попробую.

— Нет, ты не думай, — замялась Семякина, — я не хотела наезжать. Наоборот, я хотела помощь предложить.

— Какую? — удивился Андрей.

— Слышал про „Ешко“?

— По телеку крутили, — ответил Андрей, — лохотрон какой-то.

— Ничего не лохотрон, — сказала Наташа. — Там отличные уроки, книги интересные. А еще они присылают диски, на которых озвучены все слова. Хочешь, я подберу тебе твои слова, и запишу их.

— А на кассету можешь? — Андрею было неловко говорить, что диски ему слушать не на чем.

— Конечно, — ответила Наташа. — Я тогда постараюсь сегодня же заняться твоим текстом. А ты завтра кассету принеси чистую.

— Договорились, — согласился Андрей.

Пьеса продолжалась, на сцене уже во всю блистал Шмель, но взгляды многих были направлены не на сцену. Школьная среда она такая, стоит мальчику и девочке о чем-то пошептаться — сразу же идут сплетни. И вот, кажется, одна из сплетен рождалась прямо здесь и сейчас. Андрей видел эти взгляды, но не особо по их поводу переживал. Наоборот, быть нанесенным на карту школы, попасть в хорошую сплетню, а отношения с одной из самых красивых девочек в школе это хорошая сплетня, было даже приятно. Да и вообще, идея поучаствовать в пьесе уже не казалось такой ужасной. Андрей посмотрел на сцену, где переигрывал Шмель и подумал, что благодаря этому новенькому в его жизни что-то уж очень быстро все переменилось: какие-то интриги, закрытые тренировки, пьесы, драки, предстоящая казнь. И хоть последнее все еще угнетало, в целом, стоило признать, что эти перемены были к лучшему.

Андрей еще не знал, что в гармоничной и сбалансированном мире новые возможности просто так не даются. И если что-то приходит „на шару“, то за это обязательно надо будет позже платить. И может даже больше чем по предоплате».

Глава 11

Это прекрасное время года: солнце, цветы, зелень, море. Так думает большая часть жителей северной страны, но не я. Для меня лето — это жара, вонь, тупые красномордые увальни, пот, пыль, духота, в общем, преддверие ада. А так как жить мне посчастливилось на последнем этаже под самой крышей, в не продуваемой квартире на одну сторону, рядом с раскаленной докрасна дорогой, то прочувствовать лето мне удалось во всем своем великолепии. Вот когда вспоминаешь, что у тебя есть местный друг, знающий места с тенью и, чем черт не шутит, недалеко от воды. Что писать в такое утро не получится, я даже не сомневался. Десять утра, а грело как в преисподней, поэтому я набрал номер своего крышного брата, с главным вопросом:

— Сокол, а на речки вы ходите?

— Сейчас идем, — легко ответил мой друг.

— И ты собирался меня позвать?

— Вообще-то, нет.

— Друг называется. А чего так?

— Ну… у нас своя компания.

— Круто, Сокол, круто. Просто замечательно. Как на пикники ходить, и скидываться на бухло так я — правильная компания. А как на речку, так — нет.

Я бросил трубку. Я был зол. Но, конечно, от тут же перезвонил.

— Ромыч, ну ты чего? Я же не знал…

— Не знал, что я тоже человек?

— Что ты любишь речки.

— Нелепо, Сокол, нелепо.

— Ладно, — Сокол шумно выдохнул, — мы через двадцать минут выходим. Встречаемся во дворе.

— Ты уверен? — решил я поерничать. — Может, не стоит?

— Хватит, Ром. Просто тебе не понравится. У нас свои привычки и традиции.

— Вот и приобщусь.

Ничего не обычного на первый взгляд не было. Был Лелик, Димон и Кир. Сокол был с гитарой и какой-то молодой фанаткой с синими волосами, которая смотрела на моего крышного брата открыв рот.

— Это Юля, — представил свою фанатку Сокол. — А это Роман, — представил он меня.

— Он тоже музыкант? — мерзко растягивая гласные, спросила Юля.

— Нет, — ответил Сокол. — Ромыч писатель.

— Вау, — сказала фанатка.

— Ух-ты, — сказал я.

— Вчера познакомились, — зачем-то объяснил мне Сокол.

— Я понял. Когда пойдем?

— Сейчас, еще одного человека дождемся.

К моей радости этим человеком оказалась Саша.

— Всем привет! — Саша приветственно махнула рукой, подходя к нашей компании. — О, ты тоже идешь? — это уже мне. — Я думала, ты не любишь ходить на пляж.

— Почему все так говорят? — немножко вспылил я. — Когда я говорил, что не люблю воду? Я обожаю купаться. Я плаваю как кит, увидишь.

— Только если с берега, — ухмыльнулась Саша. — Я сама-то не очень плаваю.

— Научу.

— Это вряд ли, — Саша поежилась. — Был у меня уже один учитель — чуть вместе не утонули. Не хочется повторять этот опыт.

Меня неприятно кольнуло упоминание какого-то давнего «учителя». Учил значит плавать? Чему еще?

— Может, уже пойдем? — сказал Кир. — Нам еще по жаре на трамвае пилить.

Кстати, да, отдельное удовольствие: душный аквариум из стекла и металла. Не было у вас клаустрофобии? Покатайтесь на трамвайчике ближе к июльскому полудню в выходной.

Но бывает, что везет. Пока стояли на остановке — жара убивала. Но приехал вожделенный рогач, и затянули облака. Стало как будто прохладнее. Добирались весело: Сокол пел Сплина, фанатка Юля нестройно подпевала, Кир и Лелик о чем-то спорили с Сашей. Я был немного в стороне, но не чувствовал себя выключенным из компании. Чего такого я мог не понять? Нет, ну бывает, занудствую, но это так — по привычке.

И лишь когда наш летний десант высадился на городском пляже, я понял, о чем говорил Сокол. Нет, сперва все было супер: искупались, все кроме Саши, чокнулись пластиковыми стаканчиками с сангрией, попели песни. Но вот потом… Я не сразу понял, чего собираются делать ребята. Но они дружно встали, взяли мяч и отошли на свободное место. Я пошел за ними.

— В стенку пойдешь? — спросил Сокол, буравя меня взглядом.

— В какую стенку?

— Мы в «вышибало» играем. Ты либо в стенке, либо выбивающий.

— Это как в детском саде? — не понял я.

— Я говорил, что ты не поймешь.

— Ну, почему… — я оглянулся на отдыхающих, которые от нечего делать глазели на нашу компанию. Что я помню про эту игру? Одни швыряют мяч, другие с визгом разбегаются. Да, так в детском саду мы и играли. А вот эти люди будут на нас смотреть. Смотреть как взрослые дяди и тети швыряют мячиком друг в друга. Мне хотелось побороть в себе это. Саша явно была в команде, и уже нетерпеливо подпрыгивала, ожидая начала игры. Но представить, что я тоже буду там… Вспомнился зарубежный фильм и слова из него: «мужики не танцуют. Арнольд вот не танцует, он даже двигается с трудом».

— Нет, не могу, — наконец ответил я. — Извини, Сокол.

— Да, ничего, — усмехнулся он с очень довольной миной и взглядом «я же говорил». Ненавижу такие взгляды.

Я ретировался на наше покрывало и закурил. Ребята разошлись в стороны и стали самозабвенно швыряться мячом. Девчонки прыгали, визжали. С удивлением я обнаружил, что к игрокам стали подходить другие отдыхающие. Они тоже включались в игру. Причем, там были и пузатые дядечки и степенные дамы, которых в резвости уж никак не заподозришь. Скоро в эту детскую забаву, казалось, уже играло полпляжа. А кто не играл, просто смотрели и смеялись. Ну, может, кроме серьезных мужчин в синих наколках, которые отдыхали чуть в стороне от всех.

Разглядывая эту идиллическую картину, стал думать, что единственный, придурок на этом пляже — я сам. Бирюк, закоплексованный, надутый чурбан. А я же себе стараюсь нравиться. А тут такое откровение. Пришлось уйти грустить в камыши, с сигаретой в зубах. И тут меня ждал сюрприз, на мои обожженный полуденным солнцем плечи легли прохладные руки Саши.

— Не грусти, — сказала она.

— Не грущу, — я повернулся к ней. — А чего ты ушла?

— Надоело, — Саша дотронулась тыльной стороной ладони до головы.

— Ты перегрелась, — догадался я. — Тебе срочно надо в воду, а то солнечный удар и головная боль до вечера.

— Да, — Саша сморщилась.

— Тогда пошли?

— Только, давай, неглубоко, — попросила она.

— Сама глубину выберешь, — ответил я, и уверенно взяв ее за руку, повел к воде.

— И без дурацких шуток, — попросила Саша, оказавшись по щиколотку в воде.

— Никаких шуток, — заверил я.

— И не брызгаться и не топить.

— Я на болвана похож? Ты явно боишься воды, и я не собираюсь ничего такого делать. Наоборот, я буду только для подстраховки, все время рядом.

Это, кажется, подействовало. Саша смело зашагала на глубину и остановилась, крепко сжав мою руку, когда вода ей уже доходила до плеч.

— Дальше не пойду, — испуганно сказала она.

— Ок, — ответил я. — Окунись, здорово же.

— С головой? — с сомнением спросила она.

— Я бы с головой окунулся.

— А если течение?

— Ну, только если Гольфстрим разбушуется, — усмехнулся я.

— Можно я буду держать тебя за руку? — спросила просто так, она уже держала.

— Конечно.

— Никуда не уходи.

— Никуда не уйду.

Она, наконец, нырнула.

— Круто!

Как же она была хороша. Ее волосы слиплись, повисли на плечах сосульками, глаза намокли, и от воды стали особенно выразительными. Наяда.

— Хочешь, я тебя покатаю?

— Как?

— Есть несколько вариантов, могу за руку вести, могу на плечах, в принципе, если не боишься, сможешь за меня держаться, и сплаваем на глубину.

— Все хочу!

И все было. Столько восторга я, пожалуй, не вызывал ни у одной девушки. И да, мы сплавали на глубину. Она называла меня большой черепахой, и прижимаясь всем телом, держалась за шею. А потом она попросила ее отпустить. Ну, как отпустить, я по-прежнему ее держал под руки, но она была более свободна, словно плыла сама. Под нами было не очень глубоко, я это понял, когда в очередной раз попытался перехватить ее удобнее — я чуть больше опустился под воду и почувствовал, как большой палец ноги коснулся дна. И все же, этого было достаточно, чтобы утонуть. Утонуть и в луже-то можно. И в какой-то момент Саша сама это поняла. Она вдруг испуганно дернула ногами и резко прижалась ко мне. Мы оказались лицом к лицу, я почувствовал своей кожей ее купальник, ее кожу, ее губы на своих губах.

— Эй, ихтиандры, долго плавать вредно.

Чертов Сокол.

— Пойдем? — чуть задыхаясь, спросила Саша.

— Пойдем, — немного расстроено, ответил я.

Мы выбрались на берег, держась за руки, словно в этом был смысл, словно пока мы были в воде, нам надо было чувствовать друг друга. И как только ступни коснулись песка, магия исчезла. Саша мягко, но непреклонно разрушила наше единение.

— Наигрались? — чуть злее, чем хотел, спросил я.

— Да, — ответил Сокол, не глядя мне в глаза. — К тому же, Юля ногу поранила.

— Сильно? — встревожилась Саша.

— Пустяки, — ответил Кир, обрабатывая щиколотку несчастной йодом.

— Запасливый, — сказал я, имея в виду антисептик и пластыри.

— Так не в первый раз, — ответил Кир.

— Он у нас врач, — зачем-то пояснил Лелик.

— Еще не врач, — уточник Кир и налепил пластырь девушке на ногу.

— Надо обеззаразить, — сказал Димон и протянул Оля стаканчик с сангрией.

— Может, и остальным нальешь, — заметил Сокол, — раз уж взял коробку.

— Конечно, — ответил Димон, и стал наполнять стаканчики.

Вдруг лицо Сокола изменилось. Оно стало напряженным и немного испуганным.

— Я извиняюсь, молодые люди, не хотел мешать.

Я сидел спиной к подошедшему, поэтому не сразу оценил, почему у всех так вытянулись лица. Но как только повернулся, сразу догадался — к нам подошел один из серьезных, которые отдыхали на пляже чуть в стороне от всех. И хоть он был вежлив, и не казался сильно пьяным, зоновские наколки, рассыпанные по всему телу, нагоняли жути.

— Я вижу, вы отдыхаете, а инструмент пока лежит без дела, — продолжил мужчина, безошибочно обращаясь к хозяину инструмента. — Я сыграю пару песен друзьям. — Это был вопрос, но прозвучал как утверждение. Хотя мужчина не делал никаких попыток самостоятельно забрать гитару, он именно интересовался, вроде как, по-приятельски.

Сокол явно растерялся, он переглянулся с Леликом и Димоном — видимо, с кем он привык советоваться, но Лелик опустил очи долу, ковыряя пластиковой вилкой кусок колбасы, а Димон лучше бы молчал.

— Мы сами сейчас играть будем, — сказал он, чуть дрожащим голосом.

— Но сейчас ведь не играете, — резонно заметил мужчина. — Да я всего на пару песен.

Сокол в отчаянии посмотрел на меня. Вот уж дудки, решай сам, раз такой инициативный. Я не мог ему еще простить, что он нас Сашей выгнал из воды. Я пожал плечами, мол, как решишь.

— Ну и отличненько, — приняв молчание как согласие, мужчина очень деликатно забрал гитару.

— Вот, блин, — засуетился Сокол, когда мужчина отошел к своим и стал что-то наигрывать, — я ее все утро настраивал.

— Так не отдавал бы, если жалко, — заметил я.

— Ага, не отдавал бы, — Сокол смутился и бросил взгляд на Сашу, — я как-то не очень боец.

— Ты шутишь? — усмехнулся я. — Никто с тобой здесь не стал бы драться из-за гитары. Общественное место, полно людей, а эти, — я мотнул головой в сторону прозвучавшего шансона, — явно понимают, что из-за глупости влипать не стоит. Да и потом, нас здесь пятеро здоровых парней, при желании справились бы.

— А если у них ножи? — решила вступиться фанатка за свой объект обожания.

— А у нас есть вилки, — пошутил я, подняв с покрывала одноразовый прибор.

— Ладно, — наконец выдохнул Сокол, — не забирать же. Принесут.

А вот в этом я сомневался, уж очень очевидно все струсили, явно давая понять гражданину, что напрягаться и таскать гитару туда-сюда нет никакого смысла. Но я не стал расстраивать своего крышного брата раньше времени. Не хотелось портить настроение, после наших с Сашей заплывов, ну и зол я был еще на него.

Мы продолжили пить, общаться, а я все больше тонул, и сколько не подныривал, пальцы так и не могли нащупать дна. Саша вела себя словно ничего не произошло. Опять. Игра это такая? Она ведь меня не гонит, но и не зовет. На какое-то мгновение мне кажется, что мы пара, но как только начинаю утверждаться в этой мысли, так сразу натыкаюсь на ледяной взгляд непонимания. Кошки-мышки.

— Не хочешь еще раз сплавать? — предложил я Саше.

— Нет, — ответила она после небольшой паузы. — Я и так норму перевыполнила. Обычно я на речке максимум по колено.

— Обычно ты боишься утонуть, — заметил я.

— Я и сейчас боюсь, — ответила она, и отошла к Юле интересоваться про порезанную ногу.

— А я окунусь, — неизвестно кому сказал я, — надо остудиться.

Река, особенно чистая, а та река была чистой, дарит сил лучше любого моря. С пресной водой стоит подружиться, она не будет просто так тебя держать — ей нужны усилия, но если ты понял ее, никакие шальные волны не собьют твой настрой. В ширину река была не очень большой — метров сто двадцать примерно. Мне хотелось сделать чего-нибудь идиотского, и я ее переплыл. На другом берегу не было захода — одни коряги да камыши, но когда устаешь от воды готов выбраться на сушу хоть через терновый куст.

С другого берега все кажется немного иначе. Саша была в своей среде, она суетилась с подранком, параллельно раздавая рекомендации ребятам, что подать и как обращаться с пострадавшей. Пацаны слушались ее, шутили, смеялись. Это их игра в вышибалу — совершенно нормальное занятие, их дружба давно уже на полусловах и жестах, их мир замкнутая система, готовая лишь временно терпеть присутствие чужих. Чужих, вроде меня и этой Юли, которая вдруг, в свете нового открытия стала мне даже чуть-чуть симпатична.

На другом берегу было сидеть одиноко. Пусть я чужой и пусть я не вписываюсь, кто мне помешает немного искупаться в чужой дружбе. Я полез обратно в воду, уже с меньшим желанием и даже с легкой опаской. Когда я плыл в эту сторону, то не думал о пути обратно. А вода уже не казалось такой теплой, а противоположный берег — близким. У меня даже мелькнула мысль найти ближайшую переправу на тот берег и перейти по ней, но единственный мост маячил где-то на краю горизонта и, похоже, не был пригоден для пешего перехода. Попасть под поезд, протащившись в плавках несколько километров тоже было бы не лучшим решением. Значит надо просто плыть. Как назло куда-то подевались смелые отдыхающие, заплывающие на середину реки, лодки, катающие влюбленных и пьяных, и пришлось вспахивать локтями водную гладь в полном одиночестве. Где-то на середине я остановился, чтобы перевести дух. Да, курение и безобразный образ жизни дают о себе знать. Мысленно пообещав себе начать думать о бросании вредной привычки, и хотя бы два раза в неделю выбираться поплавать, я приступил к последнему рывку до берега. В голове промелькнула мысль, что никто из ребят, и конечно же, Саша, про меня даже не вспоминали. Куда я делся? Что со мной? А вдруг я уже утонул. Что тогда — они пожмут плечами, вызовут полицию и спасателей, а потом поспорят, что делать с моими вещами. Сокол, благородно отнесет их ко мне домой, у него же есть вход через крышу. Интересно, я его закрыл? Но тут мне стало не до переживаний за сохранность вещей в квартире, моя правая нога неожиданно повела себя странно и перестала слушаться. Более того, как-то неестественно вывернувшись, она начала сильно болеть и словно набрала вес. Я понял, что совсем не могу сдвинуться с места. Паника. Я заставил себя глубоко дышать. Во-первых, я прислушался к ощущением и понял, что вторая нога у меня все еще функционирует нормально, во-вторых, я все еще плыву, только медленнее. В принципе, мне надо было просто продолжать грести и все, но нестерпимая боль в ноге сильно мешала, зажигая «аларм» в моем испуганном сознании при каждом движении. Я перевернулся на спину, к счастью, обладал таким навыком, и поплыл глядя на солнце, чуть приподняв сведенную ногу над водой. Да, я уже понял, что это было спасение, но так неприятно дрейфовать, не видя берега, когда тебе хочется уже быстрее выбраться на сушу.

— Извините, — сказал я какой-то женщине, встретившись макушкой с ее пятой точкой.

Я доплыл, вышел, сел на песок. Я так устал. Больше никогда не войду в воду. Больше никаких рисков для жизни.

— Ром, — рядом нарисовался мой крышный брат.

— Чего? — мне хотелось рассказать Соколу, что он только что пропустил грандиозное шоу — спасение утопающего самим собой, но что-то в его озадаченной смазливой морде заставило меня промолчать.

— Не сходишь со мной?

— Куда? — не понял я.

— К этим, — Сокол кивнул головой в сторону бывалых. — Надо же гитару забрать.

— А я тебе зачем?

— Но их же трое.

— А ты что, драться с ними собрался?

— Нет. Просто для поддержки.

— Ты понимаешь, как это глупо будет выглядеть? Представь, что ты идешь к соседке за солью и берешь с собой приятеля, для поддержки. Смешно же.

— Смотря какая соседка.

— У тебя и такие случаи бывали?

— Ну, сходи со мной.

— Ох, Сокол, — я поднялся. — Навязался ты на мою голову. Иди к ребятам и сиди, как ни в чем не бывало. И даже не думай глазеть в их сторону.

— А ты?

— А я принесу гитару.

— Ромыч, ты настоящий друг, — сказал мой приятель с таким выражением лица, словно собирался расплакаться.

— Иди уже.

Дождавшись пока Сокол вернется к ребятам, я двинулся в сторону бывших сидельцев. Впрочем, что я знаю, может у них хобби такое — тематические татуировки, а сами они инженеры и летчики испытатели.

— Я прошу прощения, — сказал я, подойдя. — Но нам нужна наша гитара.

Мужчины прервали свой разговор и посмотрели на того, кто добыл для их праздника инструмент. Но шансонье молчал, и я так же, как давеча и он, просто подошел и взял гитару. Вдруг певец остановил меня, схватившись за ремень гитары.

— А мы еще не все спели, — сказал он.

— Очень жаль, — ответил я, как можно ровнее. Хоть я и выпендривался перед Соколом, но подобных конфликтов боялся как огня. Страшно в какой-то момент почувствовать в себе отсутствие решимости. Почему-то именно этого страха я всегда боялся. Но бывалый не стал раздувать конфликт, он усмехнулся, словно услышал хорошую шутку и отпустил ремень. Не дожидаясь новых инсинуаций, я решил не искушать судьбу и быстренько ретировался.

— Ну как? — спросил обеспокоенных Сокол, забирая у меня гитару.

— Что «как»? Гитару отдали.

— А что он от тебя хотел?

Видимо мой крышный брат все-таки глазел в нашу сторону. Вот как с такими идти в разведку — ничего нельзя доверить.

— Ничего, сказал, что хотел бы еще сыграть.

— Я ему больше не дам гитару, — резко ответил Сокол и стал прятать инструмент в чехол.

— И правильно, — согласился я с его решением. — Я тоже снова не хочу ее забирать.

— Да мы бы сами… — начал говорить что-то Димон, но вдруг прервался и стал испуганно смотреть мне за спину. — Смотри, снова идет.

— Я сказал, — Сокол был суров на показ, — гитару они больше не получат.

Но, как выяснилось, бывалый и не хотел гитару, он подошел к нашей компании и сказал, обращаясь только ко мне:

— Отойдем на пару слов.

И тоже, это не звучало вопросом.

Под взглядами всей собравшейся компании, я встал и поплелся за татуированным. Тот не стал далеко уходить, просто нашел место в тени деревьев, и сел, прислонившись к пожарному щитку. Пока я шел за ним, думал, что если что-то случится, никто из той компании даже не дернется. Я пойду ко дну, со сведенной ногой, или рухну в песок с ножевым в боку — ничего не изменится для них.

Я подошел и сел рядом с бывалым. Можно было не садиться, но разговаривать свысока — в основе невежливо.

— Я слушаю, — сказал я.

— Друзья твои, — в своей манере то ли спросил, то ли констатировал мужчина.

— Вроде, — пожал я плечами.

— Хреновые друзья, — сказал бывалый и посмотрел на меня, немого щурясь от солнца. — От таких друзей надо держаться подальше.

— Почему?

— Потому. Видел я такое не раз. Бесхребетные твари, живут как бабочки, облетают препятствия. Самое поганое, что облетают-то удачно. А вот такие как ты, — он ткнул в меня указательным пальцем, — для них вроде трамплина, с которого удобнее взлетать от любых проблем. Они улетят, а ты останешься. Ты сильный и ответственный, а это хреновое сочетание.

— Разве? — удивился я.

— Конечно, — кивнул бывалый. — Мне никто этого не объяснил, когда надо было, и видишь, что теперь. Они пользуются тобой, а ты лишь подставляешься. Небось за девчонкой вон той пытаешься ухаживать.

Я дернулся как от удара. Одно дело откровения подвыпившего сидельца, другое — вторжение на зыбкую территорию. Я не знал, как бы себя повел, если бы он стал говорить про Сашу гадости.

— Да успокойся, — сказал он, увидев мою реакцию. — Нормальная девчонка, симпатичная. Ничего против не имею. Просто она крючок, на котором тебя держит эта компашка. Но наступит момент, и они тебя сольют в два счета, а сами останутся все в белом. И девочка эта недолго будет тосковать, упорхнет вместе с ними. Смотри, — бывалый взглядом показал туда где расположилась наша компания, — они уже тебя сливают. Увидели опасного дядьку и решили свалить. А тебя, значит, бросили.

— Позовут, — неуверенно, сказал я.

— Может и позовут, — не стал спорить мой собеседник. — Но только не потому что за тебя переживают, а для очистки совести. Мол, мы позвали, а ты сам думай. Успел выкрутиться — молодец, не успел — ну что же, мы же тебя звали.

Ох, как созвучно это было моим мыслям. Как точно он бил. Но только в одном был не прав — мы не были друзьями. Я лишь недавно свалился на их голову. Впрочем, иногда мне хотелось назвать себя их другом. Но я видел, как Саша собирает в корзину остатки еды, как Сокол поправляет чехол гитары, похоже было, что и звать-то они меня не собирались.

— Ладно, — мужчина поднялся, — я сказал, а дальше сам думай. Только запомни, — он понизил голос, — соберешься что-нибудь делать, лучше никому не говори, и на этих не рассчитывай. В лучшем случае — не помогут, в худшем — утопят еще сильнее.

— Да я вроде не по этой части, — сказал я.

— Это правильно, — неожиданно серьезно ответил бывалый. — Но жизнь такая штука, бывает всякое. Сегодня ты беззаботно портвейн потягиваешь с девчонкой, а завтра захочешь грохнуть кого-то.

— Это вряд ли, — не согласился я.

— Да, — мужчина оглянулся на нашу компанию, а потом снова обратился ко мне, — минутка вроде есть, пока твои не сбежали. Расскажу тебе одну историю. Жил такой чел, правильный и ответственный, вроде тебя. Военным мозгоправом работал. Жена у него была красавица, блондинка. И вот у них все хорошо, хату взяли в кредит, ребенка заделали, второго ждали. Но со вторым не получилось, какие-то бакланы с дуру или под хмурым жену его резанули. Не знаю, зачем, вроде колечко обручальное понравилось. Короче, мусора этих бакланов взяли, а те сразу того, кто ножом бил дружно сдали. Ну, улики, там, кровь на одежде, отпечатки. Короче, поехал мокрушник домой. А муж этот свихнулся. И вроде ребенок еще есть, и жить есть где, а жить не может. Сдал дите старикам, с работы ушел и поехал искать зону, где этот сидит. Договорился на свиданку с мокрушником.

— Зачем? — не понял я.

— Отомстить, — ответил мой собеседник.

— Это я понимаю. Зачем убийца согласился с ним встречаться?

— Знаешь, в каменном мешке посидишь, любой движухе будешь рад. Но тот вроде пообещал что-то. Не знаю. Короче встретились они. Муж ему типа, вот посмотри кого ты загубил. Фотку ему показывает. Ну, а тот, в несознанку, чего ты брат, я себя не помнил в таком состоянии не то, что эту телку. А муж ему, мол, не могу спать. Хочу чтобы ты знал, каким замечательным человеком она была. Предложил мокрушнику встречаться раз в неделю, ну и посулил, там, чай и курево за встречи. А тот баклан совсем без мозгов, согласился. Ну и короче, стал муж приходить, фотки жены приносить, рассказывать про нее. А мокрушника это не особенно парило, даже куражился потом перед корешами, что, мол, на халяву посылки получает, вместе с фотками классной телки.

— Ром, — окликнул меня Сокол, — мы собираемся. Ты идешь?

— Сейчас, — отозвался я.

— Смотри как разбегаются, — усмехнулся бывалый. — Я тебе говорю — гнилое племя.

— Что там дальше с этим мокрушником стало? — во мне проснулся сочинитель, который не мог пропустить такую историю.

— Ну, что. Муж, короче, стал приходить каждую неделю, приносил фотки, личные вещи жены, показывал узи не рожденного ребенка. Через несколько таких встреч мокрушник поскучнел. Уже не в кайф ему стал и чай, и табак, что приносил муж. Он стал просить, чтобы тот больше не приходил. Но муж не соглашался, а на следующую встречу еще и конфет принес, чтоб, значит, тому больше было интереса приходить. Ну, мокрушник пришел еще два раза, а потом перестал. Муж этот еще постучался пару раз в хату, но тот больше не хотел с ним общаться. Муж вернулся к своей жизни, стал ребенка воспитывать, жену новую нашел, на работу, говорят, устроился лучше прежней.

— А убийца?

— А сам как думаешь? Вздернулся. Когда у тебя нет особо других дел, ты начинаешь в башке прокручивать последние важные события. Это от мусоров можно сбежать, а от мыслей в голове не сбежишь. Он сперва все фотки порвал и сжег, потом сигареты и чай раздал, чтоб ничего не напоминало. Но тема уже проникла в его душонку, и он не мог от нее избавиться. Говорят, даже выл, как при отходняке. А потом, видимо, не выдержал, и на собственных штанах повесился. Ладно, короче. Это я к тому, что всегда надо быть готовым, к тому, что жизнь может выкинуть. Жизнь она — девка злая, счастья не любит.

Бывалый, не прощаясь, пошел обратно к своим собутыльникам, а я пошел к своим. Выдумал он, наверное, нагнал жути.

— Чего он хотел? — спросил Сокол, когда я вернулся.

— Поговорить, — пожал я плечами.

— О чем?

— О друзьях. С друзьями, сказал, что мне повезло. И с девушкой.

— Нам с тобой тоже очень повезло, — зачем-то сказал Сокол. — Собрался? Полетели.

Глава 12

«Самая длинная в учебном году, традиционно нелюбимая у школьников — третья четверть для Андрея пролетела как одно мгновение. По всем фронтам происходило что-то удивительное, совершенно невероятное для простого школьника — ученика девятого класса, который никогда особо ничем не отличался. Его боевые достижения остались в пятом классе, когда распределялись места в иерархии, его победы в учебе застряли в далеком третьем классе, когда один учитель мог лишь за потенциал награждать и хвалить ученика, его заслуги в спорте — игра в футбол во дворе, и хорошо поставленный удар, гасящий свечку. Что уж говорить, про его любовные завоевания, которых совсем не было. И вдруг жизнь резко изменилась. Из простого, невзрачного мальчика он превратился в маленькую знаменитость, которую узнавала вся школа, с которой здоровались старшеклассники, которой начинали улыбаться девочки.

Да и сам Андрей чувствовал себя иначе. В его жилах уже не текла кровь, это была жидкость, только лишь по его воле становившаяся то холодной как лед, то горячей как пар. На тренировках его научили ладить со своим телом. Это было удивительное открытие — можно не бояться ударов, можно не бояться бить, можно не мерзнуть, можно быть спокойным даже в самой сложной ситуации. Лис знал свое дело. Он выжимал из своих учеников все соки, заставляя сотни раз повторять разные приемы и удары. Сперва у Андрея очень болели суставы от таких нагрузок, но потом это прошло и осталось лишь ощущение полной неуязвимости.

Лис ставил ребят в спарринги с заведомо более сильными соперниками. Конечно, побед в таких схватках не было, но приходила уверенность, что достойно противостоять можно даже самому мощному бойцу. Лис так же не гнушался разными практиками: йога, тайцзи, медитация — он брал от всего. Верил ли он в бога, Андрей не знал, но то, что к эзотерике Лис относился исключительно с практической точки зрения, говорило о нем как о человеке не злоупотребляющим демонами. Медицация, говорил он, лишь способ заставить мозг отбросить лишнее, йога — изучить гибкость, тайцзи — научить слушаться свое тело. И хоть предводитель любил тонкие материи, он так же наставал на простых и практичных приемах из бокса, карате и рукопашного боя. Каждую тренировку он начинал с получасовой разминки, переходящей в растяжку, а потом в набивку. О, набивка. Андрей первый раз думал, что это такой изощренный способ издевательства, когда тебя лупят кулаками и ногами с двух сторон по всему телу. Это потом он понял, что удары идут вполсилы, а тело после них приобретает устойчивость к травмам. В любом случае, в методике и авторитете Лиса никто не сомневался. Да и сам Андрей чувствовал, насколько уверенней он себя стал ощущать в общении со сверстниками и не только. Он уже не просто смотрел на человека, он оценивал, как тот двигается, на какие ноги делает упор при ходьбе, как держит голову. Это была жутковатая деформация сознания, но именно она освобождала разум от страха. Можно было говорить, что думаешь и делать, что хочешь. Ну, не что хочешь… Вместе с тренировками Лис в каждого ученика вбивал ответственное отношение к силе. А однажды он его даже продемонстрировал.

На поляну, где они занимались, как-то набрели студенты профтехучилища — ребята явно не сложные, деревенские, а что самое неприятное, хмельные. Их было всего пятеро, против восьмерых, а Андрей знал, что раскидать их по лесу не составило бы труда и одному Лису. Но предводитель повел себя иначе. Он не лебезил и не прогибался, но не стал спорить, когда подвыпившие студенты позарились на питьевую воду. Лис спокойно передал им три бутылки, и попросил уйти. Но ребята неправильно поняли его поведения, посчитав разумность за слабость. Они начали дерзить, обзываться, унижать собравшихся. Ученики, включая Андрея не шевелились без приказа предводителя, и лишь шумно дышали, выслушивая поток пьяной ругани. Лис тоже не делал попыток их как-то заткнуть, лишь спокойно ждал, когда кто-нибудь из гостей пойдет на открытый конфликт. И, конечно, долго ждать ему не пришлось. Самый дерзкий из пришедших решил свалить сразу дамку, и, не предупреждая, прыгнул на Лиса, целя тому кулаком в висок. Подпрыгнул и тут же упал, дико воя и хватаясь за ребра с правой стороны. Лис знал болевые точки очень хорошо. От крика несчастного бежали мурашки, так мог бы орать человек, с которого медленно сдирают кожу. Бедный корчился, перебирал ногами, потом начал скулить, и заткнулся лишь, когда его обильно вырвало на грязный снег. Никто из его друзей, так смело отрабатывающих остроумие всего мгновение назад, даже и не думал бросаться на защиту своего товарища. Наконец бедняга угомонился, встал, обильно потея, извинился, и вместе со своей поджавшей хвосты стаей, покинул поляну. Это не было дракой, не было запала и эйфории сражения, было спокойствие и четкое понимание своих действий — урок, который наглядно дал понять всем, что драк надо избегать до последнего, но даже если не получилось этого сделать, надо продолжать быть ответственным за каждое свое движение.

Да, Лис был фигурой. Андрей смотрел на него почти как на полубога, простого и смертоносного как японская катана, готовая рассечь пространство в любой момент. Лиса было приятно слушать, на него было приятно смотреть, просто находиться рядом с ним было чертовский интересно. Андрей не понимал раньше отношения к сенсеям в боевых единоборствах. Нет, он, конечно, слышал про авторитет учителя, и уважение к старшему, но, все же, слишком нелепым и фанатичным ему казалось преклонение перед обычным тренером. Теперь он сам понимал эти чувства. Возможно, так солдаты смотрят на сильного командира, который берет ответственность за их жизни. Кто был этот Лис в обычной жизни, ни Андрей, ни Шмель не знали. Вроде как, он вел какие-то секции в спорткомплексах, но еще говорили, что он работает на правоохранительные органы. Впрочем, в последнее не очень-то верилось, если судить по случайно оброненным самим Лисом словам, в адрес различных силовых структур. Он, вообще, не очень любил власть, настаивая, что свобода и безопасность зависят только от самого человека. Но, может, в нем говорила злость.

Была еще одна легенда про Лиса, жуткая легенда. Тихо и шепотом ее пересказывали его ученики, прикидывая, возможно ли такое. Говорят, что Лис был женат и воспитывал дочку, пока одним хмурым вечером какой-то наркоман не напал на них в безлюдном сквере по пути домой. И вроде как, нападение никак не было связано с личностью Лиса, но его разум отказывался это принимать. Человек, способный всегда защитить своих любимых, лишь на миг выпустил их из виду и потерял навсегда. Он обезумел, он рыл землю, чтобы найти убийцу и нашел. Говорят, что наркоман даже не вспомнил того инцидента, это видимо был его обычный способ зарабатывать на дозу. Но вещи жены Лиса в его квартире совершено определенно указывали на убийцу. Безумный вдовец его, конечно, убил. Как именно убил — не упоминалось, хотя предполагалось, что как-то страшно. И вроде бы месть свершилась, но Лис перестал быть тем человеком, которым был. А тут еще и прокуратура села на хвост, желая упрятать Лиса за самосуд, считай, преднамеренное убийство. Особенно упорствовал один молодой следователь, желавший выслужиться в новой должности. Следователю казалось, что дело — яснее ясного. Бери человека и сажай. Но почему-то полиция не торопилась расследовать убийство наркомана, а между тем, по улице разгуливал опасный, по мнению следователя убийца. Он сам взял в свои руки расследование, нашел вроде какие-то улики, и даже сам попытался задержать Лиса — так не терпелось ему прикрутить новые звездочки на погонах. Но взять такого ему оказалось не под силу. При задержании, Лис отобрал у следователя пистолет и слегка наподдал на дорожку. Следователь не мог стерпеть такого унижения, и не мог попросить помощи у своих, ведь тогда бы пришлось объяснять про отобранный пистолет, и нарушение инструкций. Следователь решил проявить смекалку и против такой машины смерти как Лис, использовать обычную машину — Опель. Он выждал, когда убийца вышел из дома и ступил на проезжую часть домовой территории, и, разогнавшись, направил свое чудо немецкого автостроения на Лиса. Но то ли скорость была недостаточной, то ли убийца был слишком прытким — задавить Лиса не получилось. Тот оказался на капоте двумя ногами, а когда машина остановилась, пробил кулаком лобовое стекло, и вытащил из автомобиля самого следователя. Дальше история имеет два развития, в зависимости от рассказчика, хотя и с одним финалом. А в финале следователь отказался от преследования Лиса, но почему отказался — остается неясным. Говорят, что, вытащив следователя из машины, Лис завел его к себе домой и рассказал о том, как любил своих жену и дочь, подкрепляя рассказ вещами и фотокарточками. Другие же утверждали, что Лис, приложив некие усилия, убедил того больше не усердствовать, под страхом мучительной смерти. Андрею больше нравился первый вариант развития, хотя он и предполагал, что если действительно достать обычно спокойного предводителя, он окажется пострашнее любого маньяка. Но, может, это была просто легенда. Бывают такие — легендарные люди, вокруг которых сами самой складываются истории.

Андрею тоже таким хотелось быть. Вдруг оказалось, что чтобы быть действительно крутым, надо быть не просто сильными и способным к драке — надо быть еще и умным. Когда ты не краснеешь у доски, когда легко и уверенно произносятся рифмы великих поэтов, когда английский отскакивает от зубов, очень легко поверить, а главное другим показать, что ты действительно чего-то стоишь. Это было удивительное открытие — можно не становиться забитым ботаником, и при этом легко грызть гранит науки, вызывая восхищения у своих одноклассников. Почему-то это озарение к Андрею пришло именно после тренировок в лесу. Что-то было такое в этом прекрасном слове — „дисциплина“, что заставляло подчинять свои эмоции и желания требованиям реальности. Это давало власть, в первую очередь над собой. Андрей уже не помнил, что такое бояться вызовов к доске, как прогуливать невыученные уроки, прятать дневник. Это все казалось теперь каким-то смешным и нелепым. Хотя, была еще одна причина для хорошей учебы — Андрею очень хотелось выглядеть достойно рядом с Семакиной.

Наташа была идеальна, ее безупречная красота, прекрасно сочетались с ее безупречным умом и грацией. Даже в этой простой и довольно поверхностной пьеске, она блистала, как настоящая актриса. И дело было даже не в произношении или выученных словах, — ей очень подходила роль благородной девы. Семакина словно и сама была из той эпохи: сильная, тонкая, легкая и серьезная одновременно. Андрей, находясь рядом с ней на сцене, казался себе не дворецким, которого играл, а водовозом, случайно забредшим в дворянское гнездо. Он чувствовал, как нелепо свисают вдоль туловища его непропорционально длинные руки, блестит кожа на угреватом носу, с какой тяжестью из его рта вылетают слова, словно это и не слова вовсе, а пудовые гантели. Андрей не то что по-английски, он и по-русски выговаривал звуки, будто наелся каши. Другое дело Семакина. Ее голос был чист словно весенний ручей, ее произношению позавидовал бы сам чертом Вильям Шекспир. А ее доброе отношение к Андрею…

Да, он влюбился. А как можно было не влюбиться в таком возрасте. Да и кто бы не влюбился в такую, как Наташа. Андрей очень старался не напортачить, он всеми силами скрывал свое отношение, стараясь, впрочем, не грубить, но быть подчеркнуто отстраненным. И вроде это работало. Семакина не сторонилась его, не указывала на „свое место“. Наоборот, она словно включила Андрея в клуб избранных, тех, кто мог с ней общаться.

Конечно, никакого клуба не было, но он был в голове у Андрея, который всеми силами старался не разочаровать свою партнершу по пьесе. Он прилежно штудировал текст и, кажется, тысячу раз переслушал кассету, на которую Наташа (надо же!) сама выбрала и записала нужные слова, предварительно найдя их на диске с пособием для изучения английского языка. Перед каждой репетицией Наташа и Андрей встречались, и он демонстрировал свои успехи в произношении. Наташе не все нравилось, но она терпеливо поправляла и просила повторить. А Андрей повторял снова и снова, и даже иногда специально чуть-чуть ошибался, чтобы только продлить их „урок на бегу“. Со временем у него даже стало хорошо получаться, и уже Наташа просила у Андрея помощи. Она просила выслушать ее реплики, которые были не в пример его тексту гораздо объемнее. Андрей, конечно, слушал, с удовольствием, с наслаждением. И хоть он не понимал и половины слов, он все пытался угадать по интонациям, по мимике, жестам. Скоро Наташа стала просить Андрея встречаться не только перед репетициями, но и после уроков, чтобы закрепить текст. Конечно, их встречи не оставались незамеченными для любопытных глаз и ушей, и чтобы избежать излишних пересудов, Наташа попросила ей помогать по дороге домой. И хоть Андрей жил в другой стороне, а район, где жила Семакина не отличался безопасностью, он, наплевав на все, это делал. Почти всегда их повторения на ходу заканчивались за пару сотен шагов до дома Наташи. То ли она специально так подгадывала, то ли просто так получалось, но к воротам дома Семакиной они никогда вдвоем не подходили. Почему-то вдруг для Андрея это стало важно — проводить ее прямо до дома. Он пробовал как-то раз предложить ей донести сумку, но это получилось слишком по-детски, наивно. Хорошо, что Наташа была очень понимающей и тактичной девочкой, поэтому свой отказ она вполне аргументировала, не обижая Андрея отказом, но не оставляя ему ложной надежды. Но этой самой надежды Андрей не терял и в один прекрасный день она ему улыбнулась.

Утром того прекрасного дня был гололед, и на выходе из школы Семакина упала и потянула ногу. Андрей только выходил из здания школы и не успел бы ее поймать, но он сразу же вызвался помочь ей дойти до дома и, конечно, донести вещи. Наташа не стала сопротивляться, а даже наоборот, благодарно оперлась на предложенное плечо. И это увидела вся школа. А на следующее утро Андрея встретила делегация из одноклассников Семакиной. Сразу вспомнилось про негласное соперничество между девятыми классами, и такое же негласное соглашение — не лезть на чужую территорию. Молодые самцы глупы, им всюду мерещится какая-то „своя“ территория. И вот, по грозным взглядам и угрожающе выжидательным позам, Андрей понял, что ему за Семакину собираются „предъявить“. Первым выступил Фил — самый деловой из Наташиного класса.

— Поговорить надо, — сказал он, кивнув головой в сторону старого крыльца школы.

Андрей прекрасно знал, чем заканчиваются такие разговоры, и не очень торопился идти в указанном направлении.

— А что такое? — спросил он.

— Поговорим, — усмехнулся Фил.

— Что, ссышь? — решил выступить Сеня, которого на самом деле звали Сергеем, но почему-то все в классе Семакиной называли его Сеней. Сеня был по-деревенски крепок, и так же туп.

— Не ссу, — спокойно ответил Андрей, — просто сейчас уроки начнутся.

— Типа учиться торопишься? — сказал Фил, с той же мерзкой усмешкой.

Андрей понимал, что просто так он не проскочит, да и бегать не хотелось. Он видел, что другие пацаны тоже недобро на него смотрят, но они не кинутся без команды Фила, который, видимо, был главным авторитетом в классе.

— А в чем дело? — Андрей решил все-таки не накалять обстановку, и попробовать обойтись словами.

— Нормально вообще, ты за нашей девчонкой ухлестываешь? — не стал долго рассусоливать Сеня.

— Мы просто общаемся, — пожал плечами Андрей, хотя ему бы и самому хотелось другого.

— А че, в твоем классе не с кем пообщаться? — спросил Фил.

— А в чем проблема? Ну, общаемся мы, — стал заводиться Андрей, — и что? А даже если бы не общались — дальше-то что?

Фил переглянулся с Сеней. Ребята явно опешили от такой наглости. Хотя были у них самих сомнения. Наслышаны они были про то как Андрей Шмеля будто бы „вырубил“. Но, слухи на то и слухи, что неправда, да и Андрей не производил впечатления Рэмбо. И потом, чтобы он сделал против толпы?

— А дальше мы сейчас тебя отмудохаем, — зло сказал Сеня. — Семакина моя девушка, понял?

— Твоя? — удивился Андрей. А потом его осенило: — А она сама про это знает?

— Не твое дело, — зло ответил Сеня, — знает-не знает. Главное, что мы с пацанами меж собой все уже решили, а тут ты — хрен с горы влез.

— Я понял, — сказал Андрей. — Но, пацаны, мы уже взрослые люди, давайте не будет херней страдать. Ну, вам понравится девчонка из моего класса, что мы будем тут монтеки-капулети устраивать?

— Чего устраивать? — не понял Сеня.

— Погоди, — решил вступить Фил. — Так не годится. Считаешь, что типа ты в праве — заслужи. Мы меж собой все уже знаем, а тебя в нашей системе не было.

— То есть вы хотите драться? — уточнил Андрей.

— Да, — хищно улыбнулся Фил, — со всеми, как положено.

Похоже, это его идея — драться со всеми, родилась только сейчас. Андрей видел как скисли лица у многих пацанов, которые не планировали никакой честной схватки. Конечно, толпой отпинать много смелости не надо, а вот так, одни на один, даже по очереди, было не очень интересно. Впрочем, Сене эта идея явно нравилась, он с хитрим прищуром посматривал на Фила, явно одобряя его решение. А вот Андрей задумался. Да, такой расклад был проще для него. После тренировок ни Фил, ни Сеня не казались страшными врагами, про других и говорить не стоило, они, похоже, готовы были сразу отказаться от схватки. Но был еще Лис, и его наказ не лезть в драки. Даже запрет, табу, харам. С другой стороны именно благодаря Лису Андрей чувствовал в себе силы одержать верх в этой битве, и очень было заманчиво испытать свои силы „в поле“. Но не сдаст ли Шмель? А с чего вдруг ему сдавать? У него самого рыльце в пушку.

— Хорошо, — сказал Андрей, — давайте после уроков за гаражами. Только я не вижу смысла драться со всеми, давайте вы выберете самых сильных.

— Нет, — сказал Фил. — Мы со всеми дрались, и ты будешь.

— Слушай, — к Филу подошел один из одноклассников и шепотом на ухо что-то сказал.

— Зассал? — Рыкнул Фил, зло глядя на подошедшего. Потом повернулся к остальным и с той же злой интонацией снова спросил: — Что, зассали? Ну и хрен с вами. Ладно, — он снова повернулся к Андрею, — будем только я и Сеня. Но я не думаю, что тебе это чем-то поможет.

— Пиши завещание, придурок, — рассмеялся Сеня и пошел в сторону школы. За ним потянулись и остальные.

Андрей выждал минуту, чтобы все прошли, а затем и сам отправился в учебное заведение. У самой школы его нагнал Шмель.

— Что, готовится заварушка? — спросил он, улыбаясь.

— Ты откуда знаешь?

— А я наблюдал издалека.

— Что не подошел?

— А зачем? Ты же справился.

— Справился, — ответил Андрей и выжидательно посмотрел на Шмеля. — Мне стрелу после уроков забили.

— Кто? Сеня?

— Сеня и Фил.

— Ого! Вместе или по очереди?

— По очереди.

— А, тогда не парься, — Шмель хлопнул Андрея по плечу. — Сеня тупой как валенок и неповоротливый как слон. Разок ему в солнышко зарядишь как мне, и больше проблем не будет. А вот Фил похитрее, у него ноги сильные, виртухи умеет крутить. Но ты главное не бзди, делай как на тренировках.

— По поводу тренировок, — Андрей остановился и повернулся к Шмелю.

— А что? А, ты по поводу правил и все такое? Забей. Не ты же сам нарываешься, тебя заставляют. Защищаться-то тебе можно.

— С Гришей как же?

— А с Гришей, — Шмель зло посмотрел на Андрея, — это форс-мажор, есть такое слово.

— Ладно, пойдем, уже опаздываем, — сказал Андрей, которому очень не понравилось, как на него посмотрел Шмель.

Вообще, в последнее время, Андрей часто думал, про своего нового друга. Тот не слишком-то был дружелюбен. Они почти не общались, а если общались, то Шмель всегда как-то очень по злому шутил и смотрел недобро. С другой стороны, он здорово помог на первом этапе с английским. Да и вообще, все замечательные вещи, которые случились с Андреем в последнее время произошли благодаря ему. Ну и пусть, что они в последнее время не часто общались. На самом деле, они ведь не были такими уж близкими приятелями. Хотя вот Шмель смог доверить свою тайну про то, что хочет стать актером. Впрочем, Андрей сам его вынудил рассказать, да и что это была за тайна. А вот такие моменты, когда его чуть не побили на старом крыльце, пока Шмель где-то в стороне „наблюдал“, заставляли серьезно задуматься над такой дружбой. Вот и сейчас, Шмель наотрез отказался идти на стрелку вместе с Андреем, а ведь там могло произойти что угодно. Джентльменские условия, они ведь только для джентльменов. Вдруг на встрече одноклассникам Семакиной не захочется соблюдать регламент, и они банально отмудохают Андрея, как и собирались? Приходилось надеяться только на себя.

Но Андрей зря боялся. В назначенное время к месту встречи пришли только двое: Фил и Сеня. Пацаны курили, что-то обсуждая и посмеиваясь.

— Пришел, покойничек, — крикнул Сеня, когда заметил подходящего Андрея.

— Я думал зассышь, — играя желваками, сказал Фил.

— С чего бы? — ответил Андрей, стараясь быть как можно спокойнее.

— Крутой, смотри, — рассмеялся Сеня.

— Сейчас посмотрим, какой он крутой, — сказал Фил и стал стягивать куртку.

— Не-не, погоди, — стал останавливать одноклассника Сеня. — Мы же договорились — я первый.

— И что мне после тебя останется? — усмехнулся Фил.

— Это не мои проблемы. Мы договорились.

— Ладно, — сказал Фил, обратно застегивая куртку, — получай удовольствие.

— Наговорились? — спросил Андрей, который уже снял куртку, перчатки и шапку, и начал разогревался.

— Ты все-таки наглый очень, — сказал Фил. — Сеня, можешь сразу его убить.

— Как скажешь, — ответил Сеня и мерзко заржал.

Что-то говорить еще не было смысла. Дальше была игра на эмоциях, кто свирепее посмотрит, кто сможет не трястись от адреналина и холода, кто первый ударит.

И кажется, первым решил ударить Сеня. Он не стал снимать верхнюю одежду, а сразу встал в стойку. Андрей сделал шаг назад, чтобы сразу не попасть под удары, этому ему научил Лис на тренировках — всегда анализировать ситуацию. Сеня усмехнулся, решив, что этот шаг — доказательство страха соперника. Он тут же бросился на Андрея, махнул своим кулачищем, целясь в левую скулу. Андрей лишь чуть отклонился, и кулак прошел мимо его лица. Сеня не растерялся и тут же нанес удар правой ногой по бедру соперника. Андрей поднял левую ногу, смягчая удар, и не опуская ее на землю, тут же провел ей контратаку в опорную ногу противника. Сеня рухнул.

— Ах-ты, сука, — заорал он поднимаясь. — Теперь я тебя точно угандошу.

Андрей видел, как вытянулось лицо у Фила, который не ожидал такой прыти от Андрея. Сеня уже не был страшен, Андрей понял, где его слабое место, а подсечки — были его любимым приемом. Не успел Сеня встать в стойку, как тут же получил второй удар по опорной ноге, и снова рухнул.

— Ты что творишь? — завопил Сеня, уже не так резво поднимаясь.

— Может, закончим? — Предложил Андрей.

— Сейчас закончим, — грозно ответил Сеня и сделал большой выпад рукой, явно пытаясь достать Андрея кулаком.

Но схватка была уже предопределена. Андрей знал, что такое пренебрежение к удержанию баланса, которое демонстрировал Сеня, и будет его ключом к победе. Как только, его противник попытался ударить его кулаком, конечно же, перенеся вес тела на одну ногу, Андрей тут же этим воспользовался. Он отвернул корпус, чтобы не попасть под удар и, почти без замаха, ударил Сеню по левой стороне коленной чашечки опорной ноги. От такого удара бьющего развернуло, он взвыл от боли и рухнул на стоптанный снег.

— Ты, дебил, ты ему ногу сломал? — закричал Фил, подбегая к скулящему от боли однокласснику.

— Сломал, — неуверенно сказал Андрей и подошел к Сене. — Можешь пошевелить пальцами ноги?

— Могу, — кряхтя, ответил Сеня, больше не делая попыток подняться.

— Ну вот, не сломал, — спокойно сказал Андрей. — Вывихнул, скорее всего.

— И че делать с ним теперь? — спросил Фил. — Скорую вызывать?

— Для начала, я бы его в травмпукт отвел. Давай отведем?

— Э, куда собрались? — возмутился Сеня. — Ладно, я выбыл. Фил, твоя очередь.

— Это необязательно, — сказал Андрей.

Он видел, что у Фила уже пропало желание драться, но тот не мог отказаться от драки, тем более, что его одноклассник уже пострадал.

— Что, боишься, что я тебе за Сеню голову оторву? — сказал Фил, криво улыбаясь.

— Точно, Филя, — радостно закричал Сеня, — оторви ему голову за меня, братишка.

— Как хочешь, — сказал Андрей, пожав плечами.

Фил неохотно стянул куртку и встал напротив Андрея. Драться не хотелось обоим, и если бы не Сеня, то возможно бы они и разошлись. Но при свидетеле, который пострадал, невозможно было это сделать. Но и надо признаться, что Андрею понравилось побеждать. Где-то внутри его груди закрутился моторчик азарта, и его совсем не хотелось глушить.

В этот раз соперник был умнее. Он не нападал первым, не бросался сломя голову под удары. Первые минуты схватки вообще больше походили на танец, ритмика которого заставляла танцоров двигаться по кругу, сжимая кулаки. И только яростный окрик Сени, безумно желавшего мести за свое поражение, дал старт этой драке. Фил попытался ударить первым. Осторожничая, он выбросил вперед прямую руку, целя в подбородок противника. Андрей легко прочитал этот прием и ушел от него, всего лишь отклонившись. Теперь у него появилось моральное право попробовать ударить в ответ. Фил все время перемещался, не давая сопернику сконцентрироваться на ударе. Но Андрей заметил, что эти перемещения носили цикличный характер: шаг вправо — голову вниз, шаг влево — голову вверх и в сторону. В какой-то момент Андрей просчитал, что окажется голова соперника, и левой рукой сделал неожиданный выпад. Удар попал точно в цель, туда, куда он и метил — в скулу. Удар был легким, хлестким, болезненным, но не фатальным. Все-таки ответственность, которую привил Лис, было трудно вытравить из сознания. Фил отскочил держась за щеку. По его глазам было видно, что он больше не собирался близко приближаться к Андрею, хотя его поверженный друг истошно взывал к справедливости.

— Что происходит?

Неожиданно на месте схватки появилась Семакина.

— Мне Шурочка сказала, что вы здесь деретесь? — она выглядела очень обеспокоено.

Почему-то Андрею стало неловко из-за ее появления. Словно он до этого обманывал ее, притворяясь ни тем кто есть на самом деле, и вот теперь раскрылся. Он опустил руки и повернулся к Наташе, чтобы оправдаться:

— Да мы просто собрались, чтобы… ух! — неожиданный удар заставил Андрея согнуться пополам.

Второй удар в лицо отправил его на землю.

— Прекратите немедленно! — закричала Наташа и подбежала к Андрею.

— Это нечестно, — выдавил из себя Андрея, пытаясь найти дыхание.

— Ничего, — почесывая скулу, ответил Фил, — переживешь.

Он натянул свою куртку и помог подняться Сене.

— Вы как дикари, — сказала Семакина, заглядывая в кровоподтечный глаз Андрея, — неужели всегда обязательно драться.

— Так получилось, — извиняясь, ответил Андрей.

Его противники не удостоили объяснениями Семакину, они молча собрались и поковыляли к школе.

— Тебе в больницу надо, — сказала Наташа, аккуратно дотрагиваясь до раненой части лица Андрей.

— Не надо, — млея от прикосновений, ответил Андрей. — Это чепуха. Снег приложу — отойдет.

— У тебя кровь, — не согласилась Семакина. — Он тебе бровь рассек. Может даже зашивать надо.

— А что, свисает кожа?

— Фу, нет, — Наташа одернула руку. — Но кровь сочится.

— Если сочится, значит не надо зашивать. Домой приду — йодом помажу.

— А что твои родители скажут?

— Совру что-нибудь, — пожал плечами Андрей.

— Не надо никому врать, — твердо сказала Семакина и поднялась на ноги. Пошли ко мне, я тебе сама рану обработаю и пластырем заклею. Хоть будет не так страшно выглядеть для мамы. Идти можешь?

— А… э… да, могу, — не сразу вспомнил слова Андрей.

— Тогда пошли. Представляю, как обрадуется твоему фейсу англичанка.

Но Андрею было плевать. Он только что усвоил для себя неожиданный урок: проси — не проси у вселенной подачек, ничего не получишь, если она решила, что ты достоин только главного приза. Страшно только, что цену узнаешь за этот главный приз слишком поздно — сразу после вручения. Но может, в этом и смысл, ведь счастье — естественный анестетик».

Глава 13

Это странное, пьянящее чувство, когда в первый раз оказываешься у девушки дома. Все кажется каким-то волшебным, наполненным романтикой и смыслом. Саша не замечала моего волнения, а может, делала вид. Она оставила меня в единственной комнате, а сама ускакала на кухню делать чай. Комната была небольшой, но явно с претензией на роскошь, будто хозяин хотел спрятать за дорогой отделкой бедность пространства. На стене аккуратно висел тонкий телевизор, размерами точно совпадающий с небольшими картинами, украшавшими стены. Вместо шкафов, антресолей и другой обычной для гостиной мебели знаковым атрибутом возвышался огромный стеллаж, заставленный книгами в два ряда. Книги были сплошь из собраний и коллекционных изданий, они четко гармонировали с обоями и дверью, впрочем, это все же были великие книги.

— Подключил? — спросила Саша, появившись в комнате с бутербродом в руке.

— Розетку ищу, — соврал я.

— Чего ее искать? Вон она — под телевизором.

— Сейчас все сделаю.

Я полез в коробку, которую мы притащили к ней домой, и стал распаковывать новенький проигрыватель. Удивительное дело — кто-то слушает пластинки в наше время, но еще более удивительно, что кто-то их выпускает. И совсем за гранью, что существуют новые! проигрыватели для пластинок. Да, они выглядят современно и стильно, занимают немного места, а звучат только «hi-fi», в них есть место для флэшек, но, блин, они же играют пластинки.

Когда Саша попросила меня помочь ей купить такую штуку, я подумал, что это будет что-то из раритета, что валяется хламом в любом гараже, или бессовестно продается на радиорынке. И я никак не ожидал оказаться в одном из самых крупных магазинов бытовой техники. Я думал Саша шутит, но нет, рядом с проекционными часами, между очками для виртуальной реальности и беспроводными наушниками стоял настоящий проигрыватель для винила. Вот так бывает. Думаешь, что знаешь все про этот мир, все про него понимаешь, а тут — винил. Мне даже на секунду захотелось обежать другие отделы магазина, чтобы найти что-нибудь такое же нелепое из прошлого. Хотя, чтобы я мог найти: портативный телеграф или керосиновую лампу? Кто знает. Однако, вафельницы тоже кто-то покупает.

В любом случае, было непонятно, зачем современной девушке проигрыватель, пока эта девушка не пояснила, что — в подарок. Оказывается, мой крышный брат скромно умолчал о своем дне рождении. При этом на саму вечеринку меня позвал, просто заострять не стал на поводе. А вот друзья точно знали в честь чего будут пить, и решили скинуться их фронтмену на странный подарок. Я смутно помнил коллекцию пыльных пластинок у Сокола дома, но не думал, что это его увлечение. Такие собрания обычно хранят люди постарше, такие, как отец Сокола.

Я включил эту чудо — машину, диск стал раскручиваться, замигала какая-то лампочка.

— Вроде работает, — сказал я.

— Надо пластинку поставить, — сказала Саша и притащила откуда-то большой красный конверт.

Ловким движением девушка достала черный диск и, не прицеливаясь, нанизала его на сердечник. Потом двумя пальцами, грациозно, как берут за ножку бокала, захватила лапку звукоснимателя и хирургически точно опустила иглу на еле видимую звуковую дорожку пластинки. Тихо забегали клавиши, начиная очень знакомую мелодию.

— Это к Элизе! — вспомнил я, — Бетховен.

— Почему так тихо? — спросила Саша, насупившись.

— Сейчас.

Я подкрутил ручку громкости и все скромное пространство комнаты заволокло мелодией. Стало вдруг так хорошо. Тихо щелкнул вскипевший на кухне чайник, но Саша не торопилась на кухню. Она села рядом со мной, прислонившись к стене, вытянув свои красивые загорелые ноги. Я лег на спину, положив свою голову ей на колени, это не выглядело как хамство, это было очень естественно. Словно почувствовав это тоже, она положила мне руку на лоб, потом ее пальцы скользнули к темени, пробивая хрупкими фалангами маленькие бороздки сквозь пушистый ежик. Я вдруг почувствовал себя котом, которого ласкают нежные руки хозяйки. Хотелось мурчать, но я зачем-то заговорил.

— По поводу нашего поцелуя, там, на реке.

Рука, нежно поглаживающая меня по голове, вдруг остановилась.

— Я просто хочу понять, что это было?

— Порыв, — спокойно ответила Саша и продолжила гладить мои волосы.

— Только тогда?

Рука вновь замерла на секунду, но потом продолжила приятные мне движения.

— Не только.

Не только! Это означало… Это означало…

Я потянулся к ее губам. Она ответила на поцелуй. Сев рядом, продолжая этот дивный акт, я стал гладить ее рукой, разжигать, подбадривать, настаивать.

Она отстранилась.

— У меня есть парень, — сказала Саша и опустила глаза.

— Что это за парень такой? — разозлился я. — Мне все про него говорят. Он вообще, существует?

— Пойдем пить чай, — сказал Саша, и поднялась с пола. — Пойдем, я все объясню.

Чай был невкусный, горький. Саша налила готовой заварки, и разбавила кипятком.

— Мы познакомились еще в школе, — начала она, поставив передо мной чашку, — Денис так хорошо ухаживал: цветы, подарки. На восемнадцатилетние ему родители подарили машину. Так круто казалось. — Она сделала паузу, чтобы сделать глоток. — Потом закрутилось. Поехали вместе в Москву, думали, поступим, будем там вместе жить. Он в МГУ я в Гнесинку. Он прошел, я — нет. Но мы все равно стали жить вместе. Правда, не долго. Он все время был на занятиях, потом появились друзья, тусовки. А я, вроде, не при делах. Все время дома, одна. Тяжело без денег в чужом городе. И я вернулась.

— Вы расстались? — уточнил я.

— Да, — Саша кивнула, — сперва решили попробовать отношения на расстоянии, а потом он там кого-то встретил. Два года мы не виделись.

— Так, а как он теперь снова твой парень?

— Это сложно. У него там какие-то дела начались, институт бросил, начал деньги зарабатывать. Потом прогорел. Вернулся, как побитая собака. Я не хотела его принимать, думала не смогу простить. Но его было так жалко. К тому же, нас много связывало вместе, чувства, прошлое. Ну, ты понимаешь.

— Понимаю. И что, ты его сразу простила?

— Не сразу. Мы еще полгода просто общались. Но, у меня на тот момент никого не было, а он был таким хорошим. Да и маме моей он очень нравится. В общем, закрутилось снова. Жили здесь, потом у него снова что-то с бизнесом получаться стало. Стал мотаться, то в Москву, то в Чехию. Я тогда думала, что мы снова расстанемся. Но он как-то приехал и сделал мне предложение. Сказал, что квартиру там купил в строящемся доме. В общем, теперь ждем пока построится, потом свадьбу сыграем. Скоро уже.

— Как-то ты не очень весело об этом рассказываешь. Не хочешь уезжать?

— Не знаю, — Саша пожала плечами. — Здесь жизнь, ребята мои, мы собираемся демку писать. А там я буду просто женой.

— Но ведь какая разница, если ты его любишь.

— Да, — Саша грустно улыбнулась. — Какая разница.

— А я?

— А ты… — Она внимательно посмотрела на меня. — Тебя вообще-то, не должно быть в этой плоскости. Может, я просто бешусь перед свадьбой. Квартиру скоро уже сдадут, и мне страшно. Ты не обижайся только.

— Я не обижаюсь.

— Мне хорошо с тобой, — Саша словно пыталась подобрать правильные слова. — С тобой легко, просто. С тобой не надо ничего из себя изображать, заставлять себя. С тобой интересно.

— А если бы не было Дениса, — спросил я, — ты могла бы быть со мной? В смысле, моей девушкой.

— Наверно, — ответила она, пожав плечами. — Пойдем еще что-нибудь послушаем, а то скоро мама придет, она не любит музыку. Хочешь, бери чай с собой в комнату.

— Я лучше оставлю.

Тащить с собой горький чай совсем не хотелось.

Мы слушали старые записи Ролинг Стоунз и Битлз. На этот раз ее голова была у меня на коленях. Я старался не рассматривать ее очень внимательно, старался не вдыхать ее запах, старался не падать в этот бездонный колодец эмоций и чувств, но у меня совсем не получалось. Казалось, так мог бы сидеть с ней рядом часами. Без движений и лишних слов.

Но как все прекрасное, это время очень быстро закончилось. Негодующим разрушителем ангельских чувств, мама Саша ворвалась в квартиру и первым делом поинтересовалась:

— А чьи это кроссовки в прихожей?

Ответ был, но Сашина мама не дождавшись его сразу заглянула в комнату.

— Это Рома, — представила меня Саша, — мой друг. Он помог мне проигрыватель донести.

— Очень приятно, — сказал Сашина мама так, чтобы было понятно, что, на самом деле, ей приятно не очень. — Ирина Александровна. Мы ведь раньше не встречались?

— Нет, — ответил я.

— Рома недавно у нас в городе, — стала объяснять Саша, — он друг Вити.

— А, — с сомнением разглядывая меня, сказала Ирина Александровна, — Виктор очень порядочный молодой человек. А что вы сидите на полу? Александра, пригласи друга на кухню, чаем угости.

— А мы уже пили, — сказала Саша.

— А вы давно пришли? — спросила Сашина Мама.

— Да где-то с час.

— Ясно, — маме явно не нравилось такое положение дел. — Мне, кстати, жених твой звонил, сказал, что сегодня может приехать.

— Да, я знаю, — Саша явно чувствовала себя неловко под таким родительским натиском, — он мне тоже звонил.

— Не думаю, что ему понравится, если он увидит тебя с новым другом.

Это был явным намек на мой уход. Я сразу же поднялся на ноги, но Саша меня остановила, взяв за руку.

— Я разберусь, — сказала она маме. — Иди, поешь пока, а мы потом чай попьем и будет расходиться.

Что-то ворчливое фыркнув, Сашина мама удалилась на кухню.

— Может, я действительно пойду? — спросил я, не желая быть причиной конфликта.

— Потом пойдешь, — ответила Саша, — не хочу тебя отпускать.

— А как же жених? — это прозвучало злее, чем я хотел.

— Ты что, не можешь со мной полчасика побыть?

— Могу.

Хотя, наверно, лучше б я ушел. Сашина мама, давясь и громко шмякая ложкой по тарелке, поужинала за десять минут. Мы произвели рокировку, и я снова на кухне цедил горький чай. Общения не получалось. На Сашу явно давило присутствие мамы, а я не мог придумать ни одной нейтральной темы.

— Интересно, у Сокола много народу будет на вечеринке? — спросил я.

— Думаю много, — ответила Саша. — У него в обычный-то день собирается много народу, а уж на днюху. Его все любят, помнят про его день рождение. Он еще девчонок назовет. Короче, весело будет.

— А ты не любишь, когда он девчонок зовет?

— Почему, — Саша удивленно подняла брови, — мне какая разница. Он влюбчивый очень, и при этом кобель. Как это у него получается — не знаю. Хотя, было бы здорово, если бы он нашел себе постоянную девушку. А то общаться с однодневками мне крайне неуютно. Я словно предаю свою девичью касту.

— Девичью касту? — засмеялся я. — Придумаешь тоже.

— А к чему ты вообще спросил?

— Не знаю, — замялся я, — показалось, что вас с Соколом связывает что-то большее.

— Ну уж нет, — фыркнула Саша. — С этим фанфароном, никогда. Нет, — спохватилась она, — не думай, что я, там, каким-то плохим его считаю. Он нарцисс, конечно, и эгоист жуткий, но как человек он просто золото. Он хороший, верный друг, добрый. Да и защитник. Знаешь, сколько раз я за его спиной пряталась? Мы с ним еще с песочницы вместе. Его мачеха моей маме приходится то ли двоюродной тетей, то ли сестрой. И жили они рядом. Так что, мы все детство вместе.

— Тогда не понятно, — задумался я, — чего он так нервно реагирует на мое присутствие рядом с тобой? Да и потом, он, по-моему, намекал, что у вас что-то могло быть. И, дескать, только твой Денис и помешал.

— Чушь, — отмахнулась Саша. — У нас никогда ничего с Соколом не было. Может, он уже автоматически так реагирует, привык, что все девчонки в радиусе ста миль — его. Но я тебе точно говорю, даже намеков в мою сторону он никогда…

Раздался звук автомобильного клаксона, прервавший Сашу на полуслове. Тут же на кухню забежала Ирина Сергеевна.

— Александра, слышишь, Денис приехал.

— Слышу, — Саша извиняющимся взглядом посмотрела на меня.

— Все понял, — сказал я, поднимаясь из-за стола, — убегаю.

— Извини, что так.

— Перестань, ты же сразу все объяснила.

Проводить спокойно, без надзора родителя у Саши не получилось. Но то ли от сильного желания, то ли из вредности, прежде чем открыть дверь, она притянула меня к себе и быстро поцеловала в губы.

— Пока, — сказала она.

— Пока.

Оказавшись в подъезде, я услышал, как хлопнула уличная дверь. Я словно почувствовал, что это идет он — жених Саши. Я стал спускаться, чувствуя себя одновременно сбежавшим любовником и рогатым мужем, которому представился прекрасный шанс встретить соперника лицом к лицу. Эта встреча произошла на цокольном этаже между вторым и третьим. Переступая через ступеньки, он уверенно поднимался наверх. Красивый костюм, блеснувшие на запястье часы — все это выдавало успешного человека. Его лицо не было очень приятным. Скорее это было злое лицо. Под челкой роскошной шевелюры, проступал нагловатый прищур. Мы встретились глазами, и мне на секунду показалось, что он тоже знает, откуда я иду. Денис оценивающе пробежался взглядом по моей фигуре, чуть замедлив шаг. Я отвел глаза. Да, я знаю кто ты, и я тебя уже ненавижу. Выскочив на улицу, я почти побежал от этого проклятого дома. Хотелось ветра, хотелось дышать.

Как же, моя хорошая, ты там можешь жить? Там ведь совсем нет воздуха.

Очередная ночь без сна, очередные сомнения и мысли. А утро, как всегда, ничего не прояснило. Зато разрешило забыться неровным сном, прерванным на самом излете.

Сокол был решителен и немногословен.

— Поможешь мне с продуктами? — попросил он, у сонной версии меня.

— Сейчас?

— Нет, блин, завтра. Ромыч, распахни глаза — полдень на улице.

Я повернулся к окну, правда — полдень. Чертова сковородка. Спать в такой жаре все равно было бы невозможно.

— Дай хоть умоюсь, — попросил я.

— Хорошо. Минут пятнадцать тебе хватит?

Очень хотелось послать моего крышного брата, но тут я вспомнил, что у него личный праздник, а в этот день не принято так обращаться с друзьями, и просто согласно кивнул. А может и хорошо, что так суетно все. Меньше мыслей о Саше, меньше глупых переживаний о чужой невесте.

На свой день появления на свет Сокол не скупился: алкоголь и закуски были хорошими, и их было много, так много, что тащили мы по два пакета в каждой руке. К счастью, сервировкой не пришлось заниматься. Предприимчивый Сокол пригласил на более ранее время девчонок, среди которых, я обнаружил несколько знакомых лиц с пикника. И хоть обычно женское общество у меня вызывает радостное предчувствие и эмоциональный подъем, текущий состав заставлял много хмуриться. Во-первых, непонятно что здесь делала замужняя Оля, которая, насколько я мог судить, так и не нашла взаимопонимания с именинником на прошлом празднике жизни. Впрочем, смущало не это, а именно ее статус. Я, конечно, не специалист в подобных отношениях, но, думаю, что в институте брака за последнее время вряд ли что-то сильно изменилось. Но, вот, чья-то жена без мужа, очень стильно раздетая, шуршала на кухне совершено постороннего мужика. Шуршала, в общем, неплохо, видно было сноровку и опыт, но от этого становилось еще более странно. Во-вторых, в состав женской сборной входила девушка, с которой у меня совсем недавно были близкие отношения на одну ночь, и с которой мы даже не созванивались после этого. Сандра, увидев меня, не выказала ни тени обиды, лишь мило улыбнулась и чмокнула меня в уголок рта синей помадой. И хоть такая встреча меня более чем устраивала — мужчины, видимо, подсознательно чувствуют некую вину после подобных скоротечный романов, — ее присутствие все равно вызывало тревогу. Я ведь знал, что на праздник придет Саша. Почему-то не хотелось, чтобы она увидела меня в обществе этой лесной нимфы.

И все же больше всего внимания на себя забирала молодая фанатка Сокола. Я так и не понял, стала она его девушкой или нет, но вела она себя почище жены с двадцатилетним стажем: много командовала, всячески доказывая свою полезность у разделочной доски, и неприкрыто, то есть, открыто ревновала ко всем особям с отсутствующей y-хромосомой. Женатая Оля сперва бесилась от такой наглости, но потом, фигурально плюнув на эти соревнования, устроилась на диване с лесной нимфой и бутылкой вина, освободив пространство для маневра молодой хозяюшке, а заодно себя и Сандру от работ. Сокол, попавший в водоворот заботы и рабства своей фанатки, точил ножи, периодически прерываясь, чтобы ответить на очередной поздравительный звонок. А я решил вернуться в свою квартиру — освежиться, а то и залечь на пару часиков, чтобы позже явиться на праздник свежим, как раз к приходу гостей.

Но в квартире без кондиционера, которая располагалась под самой крышей, сложно было расслабиться. Я прямо чувствовал, как после душа тут же промокаю от пота. Неверные облака не крали беспощадных лучей, а окна на солнечную сторону только увеличивали шкалу градусов в моей однокомнатной духовке. Ни открытые форточки, ни распахнутый люк, не добавляли комфорта. И я не представлял, как можно пить в такую жару, а ведь у Сокола такой же ад, дополненный жаром плиты. И зачем он дома решил всех собрать?

Промучившись с час на горячем матрасе, я ушел остывать в ванну. На самом деле я не люблю это большое корыто. Никогда не любил. Ни итальянец Джакузи, ни другие прекрасные изобретатели водной услады для тела не смогли бы меня убедить, что валяться в воде, разбавленной собственным салом и чешуйками кожи — прекрасно. Но сегодня… сегодня просто не было другого выхода. Я налил чуть теплой воды, холоднее комнатной температуры, и с удовольствием погрузился в живительную негу. О, ванна, кто придумал тебя, живительная чаша, спасающая от ужасов и разочарований мира!

— Эй! Ты жив, вообще?

Меня вернул в мир знакомый голос Сандры.

— Ох, — я попытался подняться, — да что такое! — Мои мышцы совсем не хотели меня слушаться, вот что значит засыпать в жестяной ракушке.

— Надо было под шею что-нибудь положить, — назидательно сказала лесная нимфа, без смущения меня разглядывая.

— А ты как здесь? — я сделал попытку прикрыть рукой свои стыдные места, чем вызвал улыбку моей подруги.

— Через крышу, — сказала она, стараясь не гулять взглядом по моей беззащитной фигуре. — У тебя люк открыт. Сокол переживает, что ты куда-то пропал. А мне скучно стало там сидеть. До темноты еще часа два, да и пока крыша остынет время пройдет, а в этой парилке с нетрезвым людом сидеть напряжно. Вы мужики — слабые существа, и так-то пить не умеете, а на жаре, так совсем караул.

— А сколько вообще время? Я что, до вечера проспал?

— Ну, часа четыре точно, — сказала Сандра, усаживаясь на край ванны. — Но я тебя понимаю, и даже немного завидую. В такую жару. Пустишь меня?

— Да тут места…

— Нет-нет, — расхохоталась она, — я имею в виду, что ты вылезешь, а я залезу. Это не та ванна, в которой можно спокойно двоим тусоваться. Если ты, конечно, не рассчитываешь на что-то более интересное. Хотя, это тоже будет неудобно тут делать. Была бы она хотя бы метр восемьдесят… А здесь совсем негде развернуться.

Я не стал оспаривать доводы Сандры, похоже, она действительно хорошо разбиралась в размерах ванн. Мне же больше всего хотелось разогнуться и выбраться, наконец, из этой мокрой лужи, от которой кожа вся сморщилась и приобрела синюшный цвет.

— Вылезаю, — сказал я, как бы намекая, чтобы меня оставили, дав время вытереться и надеть вещи.

— Ой, чего я там не видела, — отмахнулась Сандра и снова провернула трюк, который я имел счастье наблюдать перед нашим первым и единственным разом. Легким движением она скинула платье, оставшись из одежды лишь в фенечках на руке.

Я тут же вылез на кафельный пол, жадно разглядывая ее при свете дня.

— Я поменяю воду, — сказал я, потянувшись к ванной пробке.

— Не надо, — Сандра придержала меня руками и тут же запрыгнула в воду. — Вода хорошей температуры, зачем сливать. Да и вообще, это безответственно — так сильно расходовать ресурсы. Знаешь, сколько пресной воды в мире осталось? То-то же.

Она улеглась на спину, демонстрируя свою великолепную фигуру. Колени касались стен ванны, показывая, что к празднику Сандра готовилась. Было сложно оторвать взгляд.

— Эй, — вывела меня из транса лесная нимфа, — не заводись раньше времени. А то, я смотрю, кровоток активно восстанавливается после лежания в воде.

Я опустил взгляд. Да, кровоток восстанавливался.

— Ты сказала — раньше времени?

— Дай мне понежиться, — сказала Сандра, откинув голову. — Потом, может быть… Сходи, правда, к Соколу. А то он уж не знает, куда деться от своего курятника.

Бросив напоследок в сторону наяды взгляд полный надежды, я забрал вещи и вышел из ванной комнаты. И тут же меня окутала жара. И хоть солнце стремилось к закату, оно успело хорошо поработать за день. Схватив пачку сигарет и зажигалку, я почти бегом побежал к лестнице, ведущей на крышу.

— Черт, подарок! — вспомнил я, уже занеся ногу на первую перекладину.

Действительно, подарок Соколу я так и не купил, хотя еще вчера собирался. Я вернулся в свою комнату, и стал мониторить вещи, оценивая их в качестве подарка для друга. Удивительно, но довольно быстро меня ждал успех. Перед отъездом из своего родного города, я решил, что возьму с собой что-нибудь знаковое, творческое, модное. Что-то, что, как будто, могло меня изменить, пропустив через сказочные котлы молока и контрастных вод, сделав другим — творчески направленным человеком. Там я прихватил с собой блокнот «молескин», томик стихов Бродского и маленький фотопринт в дешевой рамке с видами Лондона. И если блокнот был уже испорчен моим неровным почерком, а фотопринт и выглядел и, в общем, был обычной дешевкой, то томик стихов, подходил для моих целей как нельзя лучше. Мне даже стало немного стыдно за себя, когда я взял в руки купленный уже довольно давно сборник, с которого даже не удосужился сорвать прозрачную упаковку. Впрочем, так он годился для подарка даже больше. Концептуально и ново. Бедный Иосиф.

Не успев подняться на крышу, я сразу понял, что праздник набрал обороты и даже успел выйти за рамки квартиры. Несмотря на все еще не остывшую крышу, под небом успело собраться довольно много народу. Сперва даже показалось, что это такой флешмоб или часть конкурса, но потом стало ясно, что это была физическая необходимость. Квартира Сокола не могла вместить разом столько людей. Но это я понял потом, а пока лишь пробирался сквозь пьяные туши неформалов, чудом стоящих на ногах. И вдруг как белая ворона, словно нежная фея на контрасте с этим упырином стадом, возникла Оля, которая стояла у самого края крыши с бокалом в руке и смотрела вниз.

Она стояла одна, словно в этом был какой-то смысл, ее пронзительный взгляд, устремленный в пропасть, отпугивал других людей. Тусовка плотным потоком разливалась по крыше, но на расстоянии десяти метров вокруг Оли не было ни души. Было немного жутковато наблюдать за ее покачивающейся фигурой. Ее короткое платье, подчиняясь порывам ветра, устремлялось вперед, словно показывая намерение девушки сделать шаг.

— Оль?

Девушка дернулась от неожиданности и чуть не выронила бокал.

— Чего подкрадываешься? — сказала она, лишь мельком на меня посмотрев.

— Я не специально. У тебя все в порядке?

— В порядке, — сказала она, и сделал глоток.

Мы немного постояли молча, но я не спешил уходить. Оля это почувствовала и, наконец, повернулась ко мне.

— Ты куда-то пропал? — сказала она, глядя на меня мутным взглядом.

— Спал плохо. Решил до гостей добрать сна.

— Мудро, — ухмыльнулась она и нетрезво переступила ногами.

— Тихо ты, — сказал я, придержав девушку, чтобы она не свалилась. — Может, уйдем с крыши?

— Боишься что ли?

— И тебе бы стоило.

На всякий случай я занял место между пьяной Олей и краем крыши.

— Не хочу туда возвращаться, — сказала она.

— Все так плохо?

— Чертов Сокол, — зло бросила она, — вот хрена вам мужикам надо?

Что тут можно ответить? С пьяными девушками вообще диалог вести сложно, а уж вести диалог о том, что все мужики, а получается и я, козлы — кажется глупым. Хотя, в чем-то я с ней был согласен. Если бы я был на месте Сокола и выбирал между потрясающей, модной, красивой, интересной Олей, и тем олененком, который только и делает, что все время заглядывает ему в рот, я, конечно же, выбрал Олю. Но это я.

— Может, тогда тебе стоит пойти домой? — совершенно искренне и по-дружески, сказал я. — Что тут ловить среди этих паклатых и ущербных?

— Я не могу в таком виде пойти, — взгляд Оли приобрел осмысленность. — Во-первых, мне не нужен очередной скандал, а во-вторых, не факт что я вообще дойду.

И тут я с ней был согласен. Даже я, не будучи маньяком, смотрел на нее как на легкодоступную дичь. Впрочем, нет — на несправедливо легкодоступную дичь. Такие как Оля должны передвигаться только в наглухо тонированном транспорте, с охраной или спутником таких размеров, чтобы ни у кого даже мысли не возникало посягнуть на эту нежную лань.

— Хочешь, иди ко мне, — сказал я и тут же поправил себя, — в смысле в квартиру. Покимаришь пару часиков, умоешься, выпьешь кофе, придешь в себя.

— Хорошая идея, — улыбнулась она. — Блин, какой ты хороший.

— Ага. Там только спуститься тебе придется по лестнице, справишься?

— Ну ты же подстрахуешь?

— Конечно.

Спускать нетрезвую девушку на каблуках по стремянке — очень веселое занятие, словно собираешь карточный домик на траве, все время норовит что-то выскочить и все разрушить. И все же, нам удалось эти сделать. Я придерживал одной рукой лестницу, другой — ее руку. Миссия была выполнена.

— Ром, — громким шепотом позвала Оля, замерев на моей кухне, — у тебя здесь кто-то есть.

— Да, это Сандра, — ответил я. — Она решила освежиться.

— Класс, — чему-то обрадовалась Оля, — единственная нормальная девчонка в этом вертепе. Пойду, составлю ей компанию.

— Может не стоит… — крикнул я уже вдогонку. Но меня, конечно, проигнорировали.

Я услышал, как открылась скрипучая дверь ванной комнаты, и как она закрылась. Оля, видимо, вошла. Я еще какое-то время повисел головой вниз, прислушиваясь к звукам из моей квартиры. Звуков долго не было и я уже было решил, что сейчас будет скандал, с хлопаньем дверей и матными словами в мой адрес, но неожиданно раздался звонкий девичий смех. Похоже, подруги хорошо спелись. Пару минут я пытался подслушать, что происходит у меня дома, рисуя в своей голове разные интересные картины, но потом решил, что это глупо. Надо было либо спускаться вниз и надеяться на крутое приключение, либо все-таки дойти до Сокола и поздравить его, а уж потом вернуться в свою квартиру и попробовать внедриться в эту зарождающуюся женскую дружбу. Я выбрал второй вариант, хотя, казалось, что сама вселенная настаивает на том, чтобы я не шел к своему крышному брату. И может быть, я бы и не пошел. Но ведь дело было не в Соколе. Мне снова хотелось увидеть Сашу. Любовь — несправедливая штука, всегда заставляет уходить от возможностей лишь ради робкой надежды.

В квартире у Сокола было шумно и иерархично. Гомон голосов разносился по всей площади и слышен был даже на крыше. Большинство гостей, многих я совсем не знал, заняли место на полу, на подоконникам и даже на лестнице, ведущей на крышу. Но, конечно, сам именинник сидел на единственном диване, с гитарой, зажатой между ног. Рядом с ним сидела Саша, на плече которой вяло болталась кисть ее парня. Занятно, но фанатке Сокола места на «вип-ложе» не досталось, и она ютилась на ручке дивана. Словно маленькая птичка, со своей жердочки она преданно сидела по правую руку от хозяина и внимала каждому его слову.

Денис сразу же меня вспомнил, и испепелял взглядом, пока я пробирался к дивану.

— Поздравляю, — сказал я, — протягивая Соколу томик Бродского.

— О, круто, — обрадовался мой крышный брат, — спасибо. Я думал ты уже не вернешься.

Прозвучало фальшиво. У меня сложилось впечатление, что он про меня вовсе забыл.

— Приснул чуток, потом с девчонками разговорился.

— С какими девчонками? — напряглась птичка.

И я заметил, что Саша тоже бросила заинтересованный взгляд. Мне бы промолчать. Но эта наглая морда ее парня…

— Сперва с Сандрой, она решила у меня в ванной освежиться, а потом с Олей, она тоже у меня дома отдыхает.

— Ого, — вдруг подал голос Денис, — это у тебя две телки дома? Хорошо устроился.

Ох, столько эмоций сразу прокатилось по этой части квартиры: моя злость, облегчение со стороны фанатки Сокола, неловкость Саши, недоумение именинника. И если недоумение Сокола, не ожидавшего, что одна из его поклонниц так легко упорхнет, неловкость Саши за грубые слова ее парня, и облегчение фанатки Сокола, избавившейся, наконец, от конкурентки имели завершенную форму, то мой гнев только начинал проступать. Чтобы сразу не нагрубить Денису, я сделал ход конем.

— Нас, кажется, не представили, — нарочито сухо сказал я.

— Это Денис, — сказала Саша, — мой жених.

— А тебя я знаю, — развязно протягивая мне руку, заявил Денис, — мы вчера виделись. Ты ее друг — Рома.

— Да, — я пожал его потную ладонь, бросив короткий взгляд на Сашу, — мы виделись.

— Ромыч, тебе чего принести, — спросил Сокол, пытаясь снять возникшее напряжение.

— У тебя пиво есть? — пить вообще ничего не хотелось.

— Настоящие мужики пьют только коньяк, — вдруг заявил Денис, и пафосно так показал пузатую бутылку. — Я знал, что здесь ничего нормального не будет, и принес с собой. Это настоящий «икс о», пробовал такой?

— Не доводилось, — спокойно ответил я, хотя уже прикидывал, чем лучше треснуть этого хамоватого козла.

— Так пиво нести? — уточнил Сокол с видом побитой собаки.

— Зачем? Мы же мужики, будем пить коньяк. Я ведь правильно понял, — обратился я к Денису, — это было предложение?

— Да говно — вопрос, — ответил тот.

Сокол принес четыре рюмки.

— А почему четыре? — тоном распорядителя, поинтересовался Денис.

— Я не буду, — сказал Сокол. — Я уже вино пью, не хочу мешать.

— Я тоже не буду, — сказала Саша.

— Начинается, — Денис скорчил презрительную мину. — Ты-то не соскочишь? — обратился он ко мне.

— Я буду, — заверил я хама.

— И я тоже буду, — вдруг оживилась Юля.

— Может, тебе не стоит? — напрягся Сокол, с сомнением глядя на свою фанатку.

— Всегда хотела попробовать дорогой коньяк.

Мы выпили. Коньяк, наверное, действительно был хорошим, нутро обожгло и разлилось приятным.

— О, Бродский, — сказал Денис, взяв в руки мой подарок. — Слышал.

Совершенно бесцеремонно он сорвал упаковку с книги и открыл ее в середине.

— А, так эти стихи? — удивился он. — Я думал он что-то нормальное пишет.

— А стихи — это ненормально? — резко спросил я, обидевшись за друга, который, по идее, должен был сам открыть свой подарок.

— Стихи это баловство, — авторитетно заявил Денис. — Истории для детишек про Айболита.

— Есенин, Пушкин, Блок — все это баловство, ты считаешь?

— Не, ну, они крутые. А вообще, тоже идиотство. Тогда дурные все были, чтобы телочку развести, надо было романтику накручивать. Если бы, как сейчас, им бы просто так давали, на хрен бы им эти стихи тогда сдались.

— Интересное мнение, — ехидно заметил я.

— Да, хрен с ним, со стихами. Давай еще накатим.

Мы выпили по второй.

— Ты же не считаешь всерьез, что стихи только для соблазнения писались? — напряженно спросила Саша.

— А для чего еще? — Денис похоже не понял ее настроя.

— Выразить чувства, эмоции, поделиться с миром своими переживаниями.

— Не, ну так-то да, — все-таки что-то шевельнулось у него в голове.

— А я вот тоже больше прозу люблю, — вставила свои пять копеек фанатка Сокола. — Стихами, мне кажется, сложно выразить настоящие эмоции.

— Да мне, что проза, что стихи — один хрен, — Денис явно блистал в нужной компании. — Давайте еще накатим.

Мы выпили по третьей.

— Правильно я понимаю, — решил я зайти издалека, — что литература тебя не очень увлекает?

— Со школы терпеть ее не могу, — уверено ответил Денис. — Мне эти Достоевские с Толстыми не нужны были сто лет. Я до сих пор не понимаю, зачем в детей это впихивают. Ведь не пригодится же никогда. У меня вот своя крупная фирма, бабло, хата, тачка. Мне Достоевский это дал? Нет. Наоборот, я себе голову ничем не забивал, кроме того как бабки делать, потому и стал человеком. Вот у тебя наверно пятерка по литературе была? Санька говорила — ты писатель. Вышка есть, да? Ну и какая у тебя тачка? Никакая. И хата съемная. И работы считай нет. Ты же не будешь настаивать, что писательство это работа?

— Не буду, — усмехнулся я. На Сашу я старался даже не смотреть. — Еще выпьем?

— О, пошел коньячок, — обрадовался Денис. — Распробовал? То-то. Когда еще такой попробуешь. Писатели никогда богато не жили.

— Согласен, — сказал я, выдыхая сивушную горечь.

— А я не согласна, — пьяным голосом возразила фанатка. — Стивен Кинг, Дэн Браун, Донцова, — стала она перечислять в смешном порядке, — они все очень богатые.

— Так, — сказал Сокол и потянул фанатку с дивана. — Пойдем на воздух, а то тебе плохо станет.

— Нормально мне, — попыталась сопротивляться Юля.

— Хочешь пойти домой, — пригрозил Сокол.

— Не-ет, — потянула она и повисла у именинника на шее.

— Во девку разморило, — усмехнулся Денис. — Теперь только держи ее. Пьяная баба пилотке не хозяйка.

— Прекрати, — зло шикнула Саша. — Ты совсем сдурел при мне такие вещи говорить?

— Да ладно тебе, — стушевался Денис, — что такого. Шутим просто. Хочешь чего-нибудь?

— Отстань, — сказала Саша, уворачиваясь от примирительных поцелуев своего парня.

Мне было противно за этим наблюдать, я решил покинуть эту прекрасную компанию, тем более что «дорогой» коньяк неприятно просился наружу.

— Куда ты? — схватил меня за руку Денис.

— Покурить, — соврал я.

— Потом покуришь, — отмахнулся он. — Давай еще по одной.

— Тебе уже хватит, — сказала Саша.

— Я сам знаю, — огрызнулся Денис, но тут же, спохватившись, снова потянулся губами к девушке. На этот раз она не стала отстраняться. Но пучок ненависти из ее глаз задел и меня. На секунду даже показалось, что мне-то он и предназначался. Но я решил этого не заметить.

Мы выпили еще по одной. Я чувствовал, что это точно была лишняя, по горькому привкусу на языке. Это значило, что меня будет тошнить, что ночь я буду спать плохо, что завтрашний день тоже можно считать пропащим. Но в сердце завелся демон, который так и просил сделать что-нибудь гнусное и некрасивое.

— Слушай, — начал я, — ты не любишь стихи и прозу, а к кино как относишься?

— Да так, — Денис пожал плечами. — Нормальных фильмов почти не снимают. Последнее, что я видел интересное — «Форсаж 7». Смотрел?

— Нет.

— Зря. Там такие тачки клевые и погони. Короче, крутой. Подниму когда деньжат, обязательно себе тачилу как у Дизеля возьму. Ты бы ее видел, два с половиной литра, триста лошадок. А, кому я говорю, для тебя и Калина, наверно, крутая тачка.

— А ты, значит, машинами увлекаешься? Это действительно круто. Я сам вообще не разбираюсь и с восхищением смотрю на фанатов, которые знают все характеристики и цены.

— Не, — неожиданно задумался Денис, — так я то же не все понимаю. Я знаю одно, если тачка зачетно выглядит и рвет на трасе, если на нее кисули слюни роняют, значит она действительно крутая.

— Резонно, — согласился я.

— Рома, — процедила сквозь зубы Саша.

— Что?

— Может, хватит.

— Чего хватит? — включил я дурака. — Нормально же общаемся.

— Правда, Сань, — заступился за меня Денис. — Че ты? Обычный пацанский треп. Тебе же тоже та тачка понравилась. Помнишь, ты говорила, когда в кино ходили?

— Помню, — сказала она и отвела взгляд.

А меня от этого что-то опять понесло. Мы выпили еще по стопке, и разговор продолжился.

— Я не пойму, а как ты отдыхаешь вообще? — с ложным интересном, спросил я Дениса. — Я так понял, что тачки тоже не твоя большая любовь. Может ты по музыке убиваешься. Дома винилы, ламповые усилители, редкие записи «Led Zeppelin»?

— Ты знаешь, я музыку как-то вообще не слушаю. Ну только если в машине — радио. Да и то, я предпочитаю взрослые станции, типа Эха или Вестей. Музыка что дает? Ничего. Как те же стихи или книжки. Только время забирают. А новости хотя бы в курсе держат. Вот ты слышал, что санкции новые ударять по бензину?

— Нет, — честно признал я.

— Вот. А это значит, что и по всему остальному тоже. Все же возится на машинах. Так что и продукты подорожают, и строй-материалы. Да и вообще, неизвестно, что с нашими банками будет. Будет их наше долбанное правительство поддерживать или нет? Я понимаю, тебе по хрену. Но…

А мне действительно было «по хрену». Для меня эти дилетантские политические рассуждение были хуже шума перфоратора утром. Я смотрел на Сашу, которая похоже тоже переставала слушать эту морось, а вперилась взглядом в окно, замерев в состоянии транса.

— … и вот если мы не сможем активизировать гражданское общество, наша власть так и будет поднимать тарифы и налоги, — продолжал умничать Денис. — А откуда ему взяться этому гражданскому обществу. Кругом одни педики и воры, которые трясутся за свое добро.

— Не соглашусь, — заяви, вдруг появившийся откуда-то чувак с петушиным «хаером». — Гражданское общество у нас есть, просто ему не хватает лидера.

Я недоуменно оглядел появившегося. Обычный же неформал, классический такой, как из девяностых: рокерский прикид в заклепках, ботинки не по сезону, кольца с черепами. Откуда этот политический настрой?

— И где взять этого лидера, — принял эстафету Денис. — Кругом одни мудаки. Оппозиция на пиндосов работает, системные на подсосе у власти.

— Не все, — возразил неформал, — я считаю, что мы сильно недооцениваем влияние «правых».

— Каких правых, — возмутился Денис, — коммуняк что ли?

— Ой все, — я больше не мог это слушать. — Пойду курить.

На прощание я бросил взгляд на Сашу, которая пребывала в том же трансе, но уже смотрела в пол. Что же, ты сама его выбрала.

Поднявшись на крышу, я закурил. На воздухе было хорошо, свежо, прохладно. В голове неприятно шумело, а к горлу подступало. Вдруг я вспомнил, что меня дома ждут, если ждут, две обалденные девчонки. Но пьяным к ним идти не хотелось. Много радости опорожнить свой желудок в душной квартире при двух феях. Я решил немного продышаться, чтобы выдуть большую часть сивушных паров на ветер. Стоять было сложно, и я сел, привалившись к какой-то антенне. Буду фонить, а может, и нет, говорят тело человек тоже проводник, и есть вероятность, что будет даже лучше показывать. Чертов коньяк, я снова уснул в неудобной позе.

Разбудил меня Сокол. Он яростно тряс меня за плечо и звал по имени.

— Не кантовать! — в отчаянии закричал я. — Обращаться бережно!

— Тьфу ты, — плюнул Сокол. — Я думал тебя током убило. Ты чего здесь расселся?

— Да так, — я пытался продрать глаза. — Любовался звездами и они меня усыпили. А где все?

— Все уже разошлись. Четыре утра.

— Ё-о! Саша со своим бизнесменом тоже ушла?

— Ушла. Все ушли, ну не все, — замялся Сокол.

— А, — понял я, — твоя верная фанатка тебя не смогла бросить.

— Не смешно, Ромыч, — завелся Сокол. — Она мне всю спальню заблевала.

— А что ты хотел? Читал Экзюпери?

— Честно говоря — нет.

— Вот. А там есть мудрость, которую почему-то все неправильно трактуют.

— Какая?

— А такая, что мы должны убирать блевотину за теми, кого приручили. Ой, что-то мне тоже нехорошо. Пойду скорее домой.

— Ромыч, — Сокол явно не хотел возвращаться к себе в квартиру.

— Чего?

— Ты не обижайся на Сашку. Она, конечно, дебила себе выбрала, но ты сам понимаешь — любовь зла. Сама-то она нормальная девчонка. Я вот поэтому и не хотел чтобы вы сильно сближались, знал чем это кончится.

— А чем кончится, Сокол? — я подошел к своему крышному брату. — Тем, что она сама не знает чего хочет? Вчера она меня к себе приблизила, а сегодня с этим приперлась. Ну и пусть уже определится. Чувак крутой, тачки, хата, крутая фирма. Завидный жених.

— Зря ты так, — стал совестить меня Сокол. — Ей тоже не просто. У нее мамаша, поедом ее чуть не съела, когда она от Дениса ушла. Да и для девушек важно все это: и дом, и семья, стабильность. Ты-то ей вряд ли это дашь.

— Откуда ты знаешь, что я могу дать? Откуда ты знаешь?

Это был бессмысленный разговор с похмельной головы. Я не стал его продолжать и просто вернулся домой. Конечно, уже никаких див и пьяных Оль здесь не было. Была правда надпись на зеркале в ванной, аккуратно выведенная фиолетовой помадой: «Ты все пропустил».

— Ну и ладно, — буркнул я себе под сон и пошел спать.

Не раздеваясь, я рухнул на свой одинокий матрас. Мне даже показалось, что я почти успел уснуть. Но тут раздался звонок в дверь. Чертыхаясь, я побрел открывать, даже не делая попыток угадать, кто бы это мог быть. За дверью стояла Саша. Зареванная, злая, с надеждой и ненавистью глядящая на меня.

— Пустишь? — спросила она.

А мне даже не надо было ничего отвечать, и так все было понятно. Мелькнула лишь странная мысль: целый день ко мне в квартиру залетали случайные мотыльки, но настоящая любовь, как и положено, зашла через дверь.

Глава 14

«Первый поцелуй по степени воздействия на человека, вероятно, сравним с ударом электрическим током из розетки. Внутри вспыхивают бесчисленные пожары, становится трудно дышать, мир растворяется, в какой-то момент, переставая существовать совсем. Хорошо, что первые поцелуи случаются в раннем возрасте, взрослого человека такой взрыв эмоций мог бы убить.

С Андреем это случилось внезапно. Он не планировал, хотя, конечно, в тайне мечтал. Когда Наташа приближалась к его лицу, обрабатывая его раны, его так и потянуло к ней. Он чувствовал, волнительный персиковый аромат ее легких духов, ощущал, как касаются запястья его шеи. И без поцелуя у него уже от всего этого кружилась голова. А тут он случился. Наташа заботливо потянулась к ране на брови, чтобы облегчить дуновением боль. Их глаза встретились и замерли в нерешительности. Андрей потянулся первым, и вдруг понял, что Наташа только этого и ждала. Теплые мягкие губы, робкие касания рук — только это он и мог воспринимать. И с каким сожалением он ощутил, что она целомудренно пытается это остановить. Их губы разомкнулись, и они замерли друг против друга. Руки так и не отпустили других рук, глаза продолжали смотреть в глаза. Наконец, поволока стала уходить из их глаз, мир возвращался.

— У тебя уже было это раньше? — робко спросила Наташа, отводя взгляд.

— Нет, — честно признался Андрей. Он не стал задавать ей тот же вопрос, он чувствовал, что для обоих это премьера.

— Хочешь еще? — спросила она.

Андрей ответил движением к ней. Теперь он не боялся брать на себя инициативу, он чувствовал, что так и надо. Он не вспоминал дурацких дворовых историй или кадров из взрослых фильмов, предпочитая самостоятельно осваивать новую науку. Он становился смелее. Он становился пьянее от ласк. Это было почти невинно. И в первый раз, это были только поцелуи. Хорошо, что родителей не было дома. Хорошо, что в тот день он не побоялся пойти на бой с ее одноклассниками. Мир соткан из синхронных случайностей, ведущих к заветной цели. Андрей ждал этого дня, он его заслужил.

Последующие две недели прошли как во сне. Это был полноценный роман, с цветами и короткими встречами на перменках. И то было сильное новое чувство, заставлявшее Андрея по-новому смотреть на мир. Его радовало утро, потому что он знал, что скоро увидит ее, его радовал вечер, потому что они могли встретиться без лишних глаз. Откуда-то находилось море новых тем для разговоров, океан возможностей, чтобы молчать и быть максимально близко друг к другу.

Никто в школе уже не удивлялся их встречам, никто не встревал и не спорил. Одноклассники Наташи воспринимали Андрея спокойно, да и в целом — все было ровно. Однако от жадных, вездесущих взглядов в стенах школы было не укрыться.

Андрей все так же ходил на тренировки и усердно грыз гранит науки. Он боялся что-то изменить в своей жизни, боялся что-то нарушить. Он радовался редким встречам у Наташи, когда ее родителей не было дома. Хотя даже когда они были, всегда находилось оправдание в виде репетиции к пьесе. Родители, конечно, могли опомниться в любой момент и поинтересоваться, почему репетируют только двое. Но то ли их это не особо волновало, то ли наоборот — они слишком хорошо все понимали.

С ручьями и паводком пришла весна, ознаменовав собой окончание самой длинной четверти в году. Для Андрея это было радостное событие, означавшее, что времени для встреч с Наташей будет больше. А, судя по тому, что их роман развивался довольно стремительно, он надеялся, что получив больше свободного времени у Семакиной дома, они смогут перейти черту. Он ждал и боялся этого момента. И поэтому каникулы, в которых и праздников-то не было, обещали быть самыми яркими в году. Но была еще одна вещь, как барьер отделявшая светлое будущее от прекрасного настоящего — пьеса.

Надежда Викторовна решила устроить из обычного факультатива по английскому языку грандиозное событие общешкольного характера. На последнюю пятницу четверти был зарезервирован актовый зал и приглашены все ученики старших и средних классов. Особую радость Андрею доставила новость, что костюмы им надо готовить самим. К счастью, мало кто представлял, как должен выглядеть дворецкий, и поэтому в его случае все обошлось подшитым отцовским костюмом и неизвестно откуда взявшейся у англичанки бабочкой. А вот девчонкам пришлось попотеть. Графиням нужны были шикарные платья и этот ужас, кажется, лег на плечи (кошельки) родителей, которые, конечно, не ожидали такого подвоха, планируя подобные траты только к выпускному.

И вот настал тот час „икс“, когда всех с пятого по одиннадцатый класс согнали в актовый зал, а молодые актеры приготовились выйти на сцену, бурча животами и рассасывая успокоительные. Похоже, не нервничал только Шмель. Он вдруг стал для всех стеной и опорой, к которой приходили набраться смелости, кажется, все, включая самого новоявленного драматурга. На англичанку, вообще, было больно смотреть. Но отступать — поздно, позади был Лондон. Последний школьный звонок третьей четверти скомандовал начало спектакля.

Как назло первым на сцену должен был выходить Андрей. И это было ужас как страшно. Все, включая учительницу по английскому, смотрели на него, оценивая. Этот пробник должен был дать настроение всему спектаклю. Зал замер в ожидании провала, кое-где стали раздаваться редкие смешки, Андрей начал краснеть. Нет, он не забыл текст и не собирался сбегать, тем более чувствуя свою ответственность перед другими актерами. А еще, конечно, он чувствовал на себе взгляд Наташи, которая должна была идти следом. Немного нервничая, и оттого чуть громче, чем следовало, он произнес свои первые слова. И… ничего не произошло. Зал слушал. Уже смелее, он стал проговаривать заученный текст, легко и грамотно выговаривая иноземные звуки, прошелся по сцене, куда направлял его сюжет и спокойно встретил выпорхнувшую на свою роль герцогиню. Дальше все шло как по нотам. Естественно были паузы и неловкие ошибки, которые показали себя еще на прогоне, но то ли их не замечали, то ли зрители прониклись — спектакль прошел чудесно. Единственный актер, который чуть не провалился, как ни странно, был Шмель. Он так хотел показать свой талант, свою пластику и вовлеченность, что чуть не рухнул со сцены. Благо гибкость и хорошо сбалансированное чувство равновесия, привитые ему на тренировках, не позволили сделать этого. И надо отдать ему должное: оступившись, Шмель не запнулся, не выпал из пьесы, а продолжил играть, как ни в чем не бывало. В общем, выступление удалось. В конце, школьные актеры вместе с Надеждой Викторовной вышли на поклон и даже заслужили аплодисменты.

После спектакля новоявленная труппа договорилась собраться и отметить дебют. А пока девчонки получали поздравления, мальчишки побежали курить на крыльцо.

Андрей никогда себя не чувствовал счастливее. Вместе со Шмелем они стали настоящими звездами курилки. Их все поздравляли, жали руки. И если Андрей просто ловил счастье и был им доволен, то Шмель становился дико важным и очень серьезным, снисходительно отзываясь о пьесе, при этом мечтательно описывая „настоящий театр“. Сигареты были докурены, и уже пора домой. Но тут неожиданно из школы вышел Гриша. Тот самый Гриша, к чьей экзекуции они так долго готовились. Он прошествовал мимо ребят, властно освобождая себе проход легкими толчками. Оказавшись возле Шмеля и Андрея, он мерзко усмехнулся и процедил:

— Тухляк, полтора часа насмарку. Вы хоть не позорьтесь, сними эти клоунские прикиды, а то выглядите как два идиота.

— А на хер ты бы не пошел, — ответил Шмель.

— Что! — опешил Гриша — Ты ошалел? Я тебя сейчас с говном смешаю.

— Может, отойдем? — предложил Шмель.

— Что? С тобой? Да на хрен ты мне нужен, клоун. Мы уже отходили, забыл?

— Ссышь? — Шмель явно не намеревался отпускать обидчика.

— Я ссу? Пошли.

Шмель резко повернулся к Андрею и тихо бросил:

— Сейчас.

— Сейчас? — зашептал Андрей. — Но мы же не собирались. А костюмы?

— Все равно, сейчас, — твердо сказал Шмель. — Ты мне должен, забыл? Клянусь богом, если ты меня сейчас кинешь, я тебя разорву.

— Ладно, — тихо согласился Андрей.

— Помни — один удар, а потом он только мой.

Шмель быстрым шагом пошел за Гришей, который, видимо, направился в сторону старого крыльца школы. Но у Шмеля были другие планы. Почти догнав Гришу, он разбежался и в прыжке ударил его ногой в спину. Это было не по правилам. Никто не вызывает соперника на бой, чтобы потом ударить в спину, никто не дерется у фасада школы, никто не нападает вдвоем. На этом стояла школа, в этом был ее негласный кодекс.

Андрей поспешил к дерущимся, но вдруг остановился. Среди белоснежных сугробов знакомо отсвечивала оранжевая куртка шедшего в направлении школы человека.

— Шмель, — крикнул Андрей, желая предупредить друга. Но тот уже ничего не слышал.

Словно берсерк он бросился на Гришу, который был ваше его на две головы. Сперва Шмелю удалось провести несколько довольно болезненных ударов, но Гриша очень скоро очнулся и, стряхнув с себя удивление от неожиданного нападения, начал довольно удачно отражать атаки. Скоро инициатива ушла от Шмеля, и вот он уже сам, с разбитым носом, уворачивался от огромных Гришиных кулаков. У него это получалось не очень удачно, и в какой-то момент, получив особенно сильный удар по скуле, он упал. Гриша остановился, повинуясь правилу — не добивать лежачих. Но это схватка шла по другим законам.

— Давай! — крикнул Шмель, обращаясь к Андрею, который был совсем близко.

Гриша стал оборачиваться, чтобы посмотреть к кому взывает поверженный противник, и в ту же секунду получил точный и сильный удар в подбородок. Андрей и сам не ожидал от себя такой жестокости. У него было время прицелиться, обдумать удар, сгруппироваться. Его лучший прием, был проведен безукоризненно четко. Гриша „поплыл“. В боксе это состояние противника называется — „грогги“, когда человек вроде еще стоит на ногах, но по факту он уже ничего не соображает из-за сотрясения мозга. Шмель тут же воспользовался этим моментом, и, не давая Грише опомниться, стал наносить кулаками размашистые удары в голову. Андрей смотрел на это побоище и не мог поверить, что сам в этом участвовал. Это было совсем не похоже на него, это было противно. Наконец, с гулким звуком Гриша упал. Он еще был в сознании, но кровь ручьями лилась из его рта и носа, а на лице не осталось живого места.

— Ну, кто теперь клоун, тварь, — крикнул обезумевший Шмель, нависая над поверженным противником. Похоже, ему сложно было остановиться.

— Хватит!

Это голос сразу прекратил драку. Шмель дернулся как от удара, пытаясь разглядеть нахала, а Андрей зразу понял, чей прозвучал окрик. И сразу стало ясно, почему такой знакомой ему показалась оранжевая куртка подошедшего человека. Это был Лис. Их грозный предводитель стоял в нескольких метрах и с презрением наблюдал за разворачивающимся на крыльце школы действием.

— Лис? — удивился Шмель. — Ты что тут делаешь?

— А ты… что ты делаешь? — выдавил сквозь зубы предводитель. — Что вы оба тут делаете?

— Это… Лис… — Шмель пытался придумать оправдание „на ходу“, — это защита. Вон, — он показал на собравшихся у крыльца школьников, — они подтвердят. Он первый начал, Лис. Мы только защищались. Смотри, какой здоровый. А мы отбились, как ты учил…

— Я вас этому не учил, — тихо сказал предводитель и плюнул на снег. — Если еще раз увижу — пожалеете.

Андрей даже не пытался оправдываться. Он и сам понимал, насколько было мерзко, то, что они совершили. Но очень неприятно у него кольнуло в груди, когда с таким же презрением, с каким Лис взирал на Шмеля, он посмотрел на Андрея.

— Мы… — что-то хотел ответить на этот взгляд Андрей, но Лис уже не слушал, он отвернулся от ребят и пошел прочь от школы.

— Ну и катись, — крикнул ему в спину Шмель. — Ты нам больше не нужен.

Лис остановился, услышав это, но даже не обернулся, лишь о чем-то кивнул самому себе и продолжил путь».

Глава 15

— Это же кошмар какой-то, — возмутилась Саша и бросила в меня распечаткой. — Как ты можешь писать эту мерзость. Да еще с такими деталями. Ты словно сам там участвовал.

— В какой-то степени — да, — сказал я, закуривая.

— Это в какой же? Шмелем был или Андреем? На Гришу ты не похож.

— Я на крыльце стоял и все видел.

— Хм, — задумалась Саша. — И что, много там такого, что ты просто видел?

— Больше половины.

— Крадешь чужие истории?

— Добавляю к своим.

Саша подняла брошенные страницы и снова углубилась в чтение.

— А Наташа была? — спросила она, не отрываясь от текста.

— Конечно, была.

— Да уж, — глубокомысленно заметила моя первая читательница и больше не проронила ни слова.

Вот странно, я совсем не чувствовал неловкости. Я не искал выражений лица, не выпрашивал эмоций. Я смотрел не на Сашу, которая читала мой первый роман, а на девушку, с которой не расставался уже три дня. На любимую девушку. Может быть, я такой-то автор, что личное счастье мне дороже счастья творческого? Другие рушат все вокруг ради желания высказаться. Я не такой. Наверно у меня просто атрофия тщеславия, иначе, почему я ничего не чувствую, когда она ругает мои слова. Вернее чувствую, но не досаду или обиду, я чувствую радость. Радость оттого, что она прикоснулась к чему-то очень близкому мне, чему-то живому. Словно она пальцами гладила мое сердце, не метафорически, а вот буквально: касаясь кожей противного, скользкого органа, чье предназначение — насос, гоняющей горячую кровь по венам. Странное было чувство, но приятное. Никому я так не доверял, и в этом было какое-то волшебство. Магическим образом я потерял способность бояться, и вместе с тем, приобрел ощущение всемогущества. Словно я даже умею летать. Может быть, как раз из-за этой мысли в первую очередь, я перестал выходить на крышу. Впрочем, еще и потому, что звезды мне были уже не нужны, все самое красивое ютилось под крышей.

— Почему так плохо видно текст? — раздраженно бросила Саша, не отрываясь от текста.

— Мне его распечатывали на матричном принтере.

Да, целая история была с этой распечаткой. Оказалось, что в моем районе совершенно негде было этого сделать. Пришлось обежать кучу разных околопечатных контор, чтобы в конечном итоге выйти на какую-то замшелую копировальню, где единственным работающим принтером был старый матричный «эриксон». К концу своих поисков я вообще стал сомневаться, что мне все это нужно. Никто уже не работает с бумагой, все заменили файлы. Но то ли я старой школы, то ли просто люблю весь этот антураж. Рукопись не может быть электронной, хватит с нее и того, что она распечатка. К тому же, так приятнее читать, править текст, и делиться с неблагодарными своим великим творением. И потом, всегда же есть возможность, что мир поглотить цифровая саранча, уничтожающая всю информацию на всех носителях. А вот рукопись, тем более распечатанную на матричным принтере, она не тронет — побрезгует. Естественно, существует и еще одна возможность наследить в вечности — опубликоваться. Но мне, как и большинству начинающих авторов, это кажется даже большей фантастикой, чем цифровая саранча.

И без перехода.

Она сидела в изголовье постели, прислонившись к стене, и читала меня — мой роман. Третий день, я задавал себе один и тот же вопрос: как получилось, что в ту ночь звезды сыграли за мою команду. Нет-нет, я все знаю, случай, судьба, предопределенность, Бог. И все же, так совпало, когда я почувствовал себя совершено одиноким — вдруг появилась она. Саша мне все объяснила и все рассказала, уже потом, когда мы раздетые встречали рассвет, когда сквозь жаркие объятья и поцелуи мы вернулись в реальность. Она начала говорить, больше того, что говорила раньше, эмоциональнее, чем всегда. А я слушал, переживал, поддакивал, но в какой-то момент, признаюсь честно, понял, что остаюсь совершенно глухим к ее трагедии. Сложно сопереживать чужой драме, когда ты счастлив. Я помню хорошо этот момент, уже было сказано много — достаточно, и мы молча курили у открытого окна, вдыхая вместе с едким дымом прохладу утра. Это был пьянящий воздушный коктейль, который мы пили на барной стойке старого подоконника, озаренного отблесками глупой вывески «шанс», мигающей на той стороне улицы.

В ту ночь она не задержалась у Сокола в гостях. Когда я ушел, а ее прынц раздухарился окончательно, найдя благодарные уши человека с нетвердой политической позицией, Саша решила, что ей незачем оставаться на этом празднике жизни и решила покинуть его по-английски. Денис, очевидно, заметил пропажу не сразу, что послужило дополнительным поводом для Саши задуматься об их отношениях. Она дождалась жениха дома и высказала ему все, что думает про их совместную будущую жизнь, выражая явное сомнение в ее успешности. Жениху бы спокойно выслушать и утром загладить свою оплошность, но вместо этого он устроил Саше сцену ревности, припоминая ей не только меня, но и Сокола. Пожалуй, последнее и стало той каплей, что переполнило ее чашу терпения. Наверно, она бы с пониманием отнеслась к обвинению в общении со мной, но Сокола она ему простить не смогла. Похоже, этим он воскресил какие-то старые обиды, и обычная буря превратилась во всеразрушающий шторм. Было много слез, много сказанных лишних слов, а в конце — хлопнувшая громко дверь и обещание Дениса больше никогда не возвращаться. Дальше террор продолжила мама. Не успели стихнуть шаги бывшего жениха в подъезде, как она уже начала отчитывать дочь.

— Такое чувство, что она просто не понимает, — жаловалась мне Саша. — Ей все равно, что чувствую я. Только одно и повторяет: «он порядочный, обеспеченный, надежный». Знала бы, какой он порядочный. Хотя, нет, вру. Теперь он действительно до тошноты порядочный. Такой весь правильный стал, аж тошнит. Всюду сеет порядок и справедливость. Нахватался по верхам, а мнит теперь из себя, чуть ли не гуру. Все про все понимает, все знает. И главное, ладно бы за себя, он и за меня теперь все решает: как правильно делать, как не правильно.

— Но твоя мать не может не знать, что вы расстались не просто так.

— Так она меня обвинила в тот раз. Потом еще долго мозг выносила, чтобы я вернулась обратно. А там некуда было возвращаться, да и не хотелось. Но разве ей объяснишь? Когда Денис сам уже созрел, он как раз через нее обратно и вернулся.

— Как это — через нее?

— Когда он захотел вернуться, я его отшила. Тогда Денис начал названивать ей. Они словно старые приятели каждый вечер по телефону болтали. Потом он стал приезжать подарки ей дарить, цветы. Она уже тогда вокруг меня круги нарезала. А когда он себе новую машину взял, так вообще решила измором взять. Понеслись все эти страшные: «ты мне не дочь», «загубишь свое счастье», «будешь как я всю жизнь в однушке маяться».

— И ты сдалась?

— Я уступила. Период такой был — ничего не получалось. А тут еще и дома стало невыносимо находиться. В общем, мне было все равно. А когда с Денисом встретилась, то вдруг нахлынули воспоминания. Знаешь, он раньше был ведь совсем другим. Ну и понеслось заново. Нет, я, конечно, видела, что он изменился, стал жестче, непримиримее. Но со мной он себя вел безупречно. Но сейчас что-то перекрыло, щелкнуло. Что я делаю с этим человеком? Он же совсем меня не понимает. И не поймет никогда уже точно.

Не выдержав давления, она прибежала ко мне. Я был ей нужен. Она была нужна мне.

Следующие несколько дней пролетели как в сказке. Мы убегали из дома чтобы гулять по ночам, мы спали до полудня, чтобы следующий день начать счастливыми. Мы много говорили, о разном. Кажется, я никогда и ни с кем столько не разговаривал о мире. Мы спорили о творчестве и жизни, узнавая что-то новое и вспоминая старое. Нас наполняло ощущение свободы и блаженства. Мы знали друг друга всегда, и было нелепо думать иначе. Мы забыли про Сокола, который лишь раз появился в моей квартире, с тех пор как там поселилась Саша. Он угрюмо все понял и больше не мешал нам своей кислой рожей. Да, я больше не писал. Зачем? Все, что я хотел, у меня уже было. Придуманные истории казались лишь тенью настоящих. Саша забила на группу. И, по-моему, это уже было не в первый раз, так как особой паники со сторону остальных участников не последовало. Мы сделали шпионскую вылазку за ее вещами, когда ее мать была на работе. И теперь моя крошечная квартирка казалась еще меньше, из-за сугробов вещей. Мы часто ходили купаться, подальше от городских пляжей и людей. Я научил ее держаться на воде, она за это научила меня летать. Это был рай. И как любой рай на земле, он слишком быстро кончился.

Все началось со звонка ее мамы. Звонок был утренним, и оттого особенно раздражающим. Пообщавшись с матерью, Саша повесила трубку и мрачно заявила.

— Мне надо будет уехать на несколько дней.

— Куда? Зачем?

— В деревню. Двоюродная сестра моей матери слегла с инсультом. А у нее там хозяйство, скотина. Надо съездить, понять, что со всем этим делать.

— Тебе обязательно ехать?

— Да. Я не хочу, правда. Но она сказала, что нужна моя помощь. Я не могу отказать.

— Хочешь, я поеду с тобой?

— Ты, правда, поедешь?

— Конечно.

— Сейчас.

Саша ускакала на кухню перезванивать маме. Разговор был долгим и продолжался на повышенных тонах. Саша вернулась потерянной, плюхнулась на матрас и схватилась за голову.

— Ты не можешь поехать. Она запретила.

— Хорошо, я буду ждать тебя в городе. Что такое? Это еще не все?

— Нет, — Саша подобрала по-детски ноги и уперлась подбородком в колени. — Она хочет, чтобы нас отвез Денис.

— Нормально, вообще?

— Он там уже был. Он знает дорогу. Да и на машине быстрее.

— Давай я закажу такси?

— Не надо, — Саша поднялась и обняла меня за шею. — Я не хочу больше с ней ругаться. Пусть она увидит, что я больше ничего к нему не чувствую. Пусть поймет. Может, хоть тогда она от меня отстанет.

— Потрясающий план.

— Не злись. Это всего несколько дней. Это может быть, даже хорошо, что так получилось. Возможно, нам больше не придется прятаться от нее.

— Меня это и так не напрягает.

— Меня напрягает. И я хочу это прекратить.

— Честно говоря, меня больше напрягает, что ты снова окажешься рядом с Денисом.

— Это ничего не значит. Или ты мне не доверяешь?

— Я боюсь тебя потерять.

В то утро особенно паскудно жарило солнце. Саша ушла, оставив меня в переживаниях и с непривычным чувством обворованного человека. Следующие двое суток я не спал.

На третий поворот земли, в полседьмого утра в мою дверь позвонили. Я радостно, думая, что это Саша, побежал открывать. Но на пороге меня встретила бригада бронзовых от загара строителей, с какими-то ведрами, вениками, и газовым баллоном.

— Хозяин, можно мы через тебя на крышу поднимемся?

— Что? — Я все еще пребывал в замешательстве, сказывались бессонные ночи.

— Я говорю, на крышу можно мы пройдем? Нам крышу подлатать надо.

— Почему через меня?

— Мы всегда здесь заходим. В подъезде замок такой — только болгаркой спиливать.

— Ладно, — я посторонился. — Только поаккуратнее, пожалуйста.

— Не волнуйся, все самое грязное мы по веревке поднимем.

Хотел я съязвить, что в таком случае надо было и самим по веревке подняться, потому что с их спецовок и ботинок сыпалась просто тонна грязи, но не стал. Люди просто работают.

Я пропустил рабочих к люку, и сам остался на кухне.

— Вас всего трое? — удивился я. — На всю крышу?

— Да там профилактический ремонт, — ответил мне один из них, — и троим-то делать нечего.

Я не стал спорить, что я в этом понимаю.

— А можно я посмотрю? — спросил я.

— Зачем? — удивился строитель.

— Просто для себя, — пожал я плечами.

— А, — протянул рабочий, явно подумав что-то свое, — ладно. Только не мешайся там.

— Не буду, — заверил я.

Было приятно смотреть, как работают люди. Крепкие мужчины очень ловко орудовали тяжелыми предметами, без суеты и лишних слов. Точные, выверенный движения говорили об опыте и сработанности команды. Сразу было видно, что у каждого здесь своя роль: двое молодых и более крепких ворочали рубероид и управлялись с горелкой, мужчина старшего возраста следил за давлением в газовом баллоне, корректировал шов смоляных листов и периодически подсказывал молодым, как лучше делать. Он был явно не простым рабочим, что-то вроде прораба, хотя единственное, что его отличало от молодых — очки в толстой оправе, периодически спадающие с лица и, видимо, поэтому привязанные ушками к тонкой веревке, висящей на обгорелой шее.

Сперва рабочие поглядывали в мою сторону, явно не одобряя моего присутствия. Но, видя, что я с советами и претензиями не лезу, скоро перестали обращать внимание, и полностью погрузились в работу. А я стоял и курил, вдыхая прохладный воздух утра, напитанный смоляным ароматом. Было приятно чувствовать себя в обществе даже строителей. Пребывание в одиночестве, нервно покалывающем чувстве неизвестности — убивало. Я мог бы, конечно, пойти к своему крышному брату, разделить переживания, убить время, но что-то мне подсказывало, что Сокол вместе со временем убьет и остаток моего терпения. Уж слишком его эта тема с Сашей беспокоила. Я не знал причины, но подозревал, что тут дело совсем не в дружеских чувствах ко мне. Стоило только дать повод подумать, что Сокол был прав, как он тут же растопчет последние крохи того хорошего, зародившегося у меня в этих спонтанных отношениях с солисткой их группы. Сокол был — не вариант, но и одному оставаться в этом вакууме было невыносимо.

Рабочие, мои хорошие рабочие, как вовремя вы пришли. Как интересно, то, что выделаете, как здорово, что не прогоняете меня с крыши. Если бы я мог, я бы тоже стал рабочим. Коллектив, где нет места ленивым переживаниям и сомнениям, есть только работа, тяжелая, изнуряющая, забирающая душу, и очень быстро объясняющая телу, что на самом деле важно в этом мире: сон, еда, отдых, удовлетворение завершением. В какой-то момент я так проникся их деятельностью, что полез к прорабу с вопросами, когда тот взял тайм-аут на перекур.

— Наверно сложно так — по крышам прыгать в жару, — предположил я, подсаживаясь на приступ, радом с прорабом.

— Нормально, — пожал он плечами. — Это сезонная работа, так что мы уже привыкли.

— Сезонная? А чем вы в другое время занимаетесь?

Прораб покосился на меня и затянулся сигаретой.

— Да много чем. По осени еще можно на природе что-то делать: сайдингом дома обшивать или площадки заливать, а по зиме и весне только внутренней отделкой занимаемся.

— Но наверно и получаете нормально?

— По-разному, — пожал прораб плечами. — Иногда промудохаешься месяц, а заплатят крохи. Сейчас, знаешь, люди не особо любят платить деньги. Бывает, что вообще впустую работаем.

— Как это? — удивился я.

— Да вот так. Заказчик на приемке специально начинает искать какие-нибудь косяки в работе, чтобы потом не платить. Бывают, конечно, и у нас огрехи. Но можно же всегда исправить. Но куда там. Их не для того ищут, чтобы дать исправить, все кинуть хотят.

— Но можно же в суд обратиться. Взять договор на работы, провести экспертизу…

— Юрист, что ли? — усмехнулся прораб.

— Да просто это нормальная практика.

— Понятно, — сказал прораб, туша сигарету о крышу. — Никто никаких договоров не заключает. Пришли, договорились — работаем.

— Так поэтому вас и обманывают. Надо же защищать себя.

— Умный, да? В этих бумажках еще разбираться надо уметь. Что нам, адвоката каждый раз нанимать? А договора эти тоже так можно составить, что потом сам еще и должен останешься.

— Там ничего сложного же нет, — не согласился я. — А если что-то не ясно, всегда надо попросить разъяснить. Зато к вам и отношение другое будет, более серьезное. Для этого договоры ведь и нужны.

— Знаешь, — прораб явно не хотел дискутировать больше на эту тему, — тут с этими чушками так намахаешься за день, что голова вообще не включается. Какие там договоры — пожрать сил не остается.

— А что же вы делаете, чтобы себя защитить?

— Разное, — улыбнулся прораб. — Вообще, если клиент особенная гнида, можно ему мышь или яйцо замуровать. Он тогда сразу прочувствует, что был не прав. А главное, потом докажи что это мы. Думаешь, не правы?

— Не знаю, — неуверенно пожал я плечами. — Тоже способ, наверное.

— Способ, — прораб зло плюнул на крышу, — это не способ, это просто желание научить мудака не обращаться так с простыми людьми. Ты знаешь, какие козлы бывают? — разошелся прораб, — суки, у самих тачки по семь миллионов, а они из-за трехсот рублей торгуются, когда ты провозился с их кривыми стенами, потеряв несколько часов, и задолбался асбестом дышать.

На злое шипение прораба стали настороженно поглядывать рабочие.

— А бывают такие, — продолжал тот, — что бригаду наймут, человек двадцать, пообещают золотые горы, а потом вообще не платят. Мы тут подрядились один домик построить, все лето провозились, и что ты думаешь? Этот козел сказал, что у него сейчас с деньгами проблема. Говорит, в следующем году заплатит. Здорово, да? А мы свои семьи тоже в следующем году должны кормить? А лето, знаешь, такое время, его назад не воротишь. И тоже, главное, денег нет, а на крузаке катается. Я ему тогда сразу сказал, что если он нам не заплатит, мы на хер этот дом и его тачку спалим.

— Колян, — окликнул прораба один из рабочих, явно желая остановить поток откровений.

— Отвали, — отмахнулся прораб. — Ты видел, где он живет? — спросил он, окликнувшего рабочего, показывая на меня. — Он такой же нищеброд как и мы. Сам все понимает.

— На самом деле, — решил я поддержать его мнение о себе, — я и сам таких не люблю. Помню, катался за одним таким по всему городу из-за двух тысяч. Там бумажку надо было подписать, чтобы судья дело быстрее рассмотрела. Он, главное, в суде согласился со всем, а потом бегал от меня, чтобы не подписывать соглашение. А у самого две автостоянки, несколько магазинов, ларьки. В итоге пришлось из-за этого полноценное разбирательство проводить, кучу времени потеряли и я и суд. И даже когда уже выиграл дело, и приставу передал исполнительный лист, он умудрился целый год не платить. Приставу, понятно, за такой мелочью не очень хотелось бегать, и мне еще пришлось его уговаривать выполнять свою работу. А должник до последнего пытался не платить, и даже когда задолбанный мной пристав нашел его, пытался откупиться.

— И чего? — спросил прораб, слушая меня с интересом.

— Да ничего. Пристав сам охренел от такой наглости. Я ничего не хочу сказать о чистоплотности взыскателей, вопрос наверно суммы, но тут пристава явно это дело достало и он чуть не инициировал дело о даче взятки. Надо было, конечно. Но зато должник сразу понял, что жаренным запахло и все заплатил.

— Охренеть, — усмехнулся прораб. — И ты мне после этого предлагаешь защищаться судом? Ты из-за двух тысяч год потерял, а прикинь сколько бы я судился из-за «лимона»? Да и кто бы кормил мою семью этот год? А время сколько надо потратить? Нет, мой способ лучше.

— Жечь дома и машины? Но за это же могут посадить. Причем надолго.

— Ой, ладно. Не так уж и надолго. А потом, поди докажи. Тряпку на колесо и шустренько на лыжи — ищи свищи. А менты, даже если хрен с носом свяжут, все равно привлечь не смогут. Рожей главное не светить и ручками не шарить. Да и не частый этот метод. Обычно люди сразу понимают, что к чему когда им доходчиво объясняешь. Нормальным машины не сжигают, а всякой мрази — сам бог велел.

— И не поспоришь, — кивнул я. — Хотя, мне кажется, это все равно через чур радикально. Самосуд тем и плох, что основывается только на эмоциях. Мало ли, что так у человека произошло и почему он заплатить не может.

— Это ты просто в такой ситуации никогда не оказывался, когда на всю семью у тебя сто рублей на неделю, и ты убиваешься как раб с утра до ночи, чтобы исправить положение. А когда приходит день, тебе, охреневшему от нагрузок, дулю перед носом рисуют, типа: «извините, у нас кризис». Сука, кризис у них! Отель в сочи не достраивается. А тебе реально жрать нечего. Вот тогда ты и понимаешь, что готов не просто отстаивать свои деньги, ты готов их вырывать зубами из жадных глоток. И знаешь, я вот ни разу не видел, чтобы деньги не находились. Обычно, после вдумчивого разговора они как по волшебству появлялись в руках этих самоназванных банкротов. Но до этого столько приходится выслушать, и такие все убедительные, просто страсть.

— Колян, кончай болтать, — окликнул прораба один из рабочих. — Пламя уже сдувает.

— Иду, — отозвался прораб и побежал к газовому баллону.

А я вдруг увидел работу кровельщиков в другом свете. Это с виду они так спокойно и размерено выполняли ее. На самом деле, они обеспечивали свою жизнь. Они дышали гарью на, прогревающейся утренним солнцем, крыше не для своего удовольствия, а просто, потому что у них не было выбора. В этом суть, они тратят свою жизнь на то, чтобы ее обеспечить. Чтобы было, что есть и в чем ходить, чтобы жене было из чего приготовить ужин, чтобы купить ребенку новый ранец, взамен старого — рваного, потрепанного пыльными школьными коридорами. Они нагружают свое тело, так же, как кто-то в другом месте нагружает свою голову, ради этих же самых целей. И я бы не сказал, что труд одних чем-то лучше труда других. Вред организму от офисной работы, наверно, вполне может быть сопоставим с вредом от работы физической. А нервы? Они главный возбудитель всех известных болячек. Даже не знаю, где нервов больше. И тоже, люди работают по сорок — пятьдесят часов в неделю, чтобы просто жить. Просто не умирать с голоду, и у них тоже нет выбора. Да, есть еще родственники, друзья, супруги, дети — все те, кому лихо можно запрыгнуть на шею. Но ведь не у всех. Да и для тех, у кого они есть, это тоже временно. Не всем родиться с золотой ложкой во рту. Да и понимают ли они свое счастье — просто жить, как хочешь? Вряд ли. Свободу жить, можно только заслужить, ежедневным, тяжелым, пронизывающим насквозь шрамами проблем, трудом. Зато понятно, за что бороться. Всегда виден результат. Ты жив, и значит — ты заработал этот день.

А я не заработал. Вместо того, чтобы заняться делом ради которого и затевалось все, ради которого я переехал, изменил окружение, себя, я мучаюсь в сомнениях и тревогах, я провожу время непонятно как и непонятно с кем. Стоит трезво смотреть на вещи — я откровенно задолжал этой жизни.

Вернувшись в свою квартиру, я открыл ноутбук и бросил пальцы на черную клавиатуру.

«Каникулы пролетели очень быстро для Андрея. Это были волшебные дни его первой любви. Время, которое раньше было ограниченно занятиями в школе, теперь имелось предостаточно. Каждое утро Андре сбегал к Наташе, где они весь день до прихода родителей наслаждались друг другом. Это было удивительное, новое чувство — взрослой радости, счастья обладания кем-то, и радость, что кто-то обладает тобой. Молодая пара не могла насытиться друг другом, не расставаясь до самой ночи. И только по дороге домой, когда родительский запрет гнал в скучный бытовой мир, Андрей оставался со своими мыслями наедине. И мысли эти носили не самый приятный характер.

Да, он стал другим, он стал лучше. Лучше ли? У него теперь есть любимая. Именно так, не просто какая-то девушка, а именно любимая, которая, конечно, теперь будет с ним всегда, на которой он женится, как только они закончат школу, с которой он вместе будет путешествовать, создаст семью, будет воспитывать детей, состарится и умрет, безусловно, в один день. Любимая, даже от мысли о которой, у него сжималось сердце — так она была хороша, так много места она занимала в его маленьком мире. Любимая, которую он заслужил, завоевал, отстоял в боях. Делает ли этот факт его лучше? Конечно.

Он стал примерным учеником. Впервые за долгое время он больше не прячется за учебником, когда учитель выбирает, кого вызвать к доске. Он стал больше понимать про себя и про мир, его оценки радуют родителей и учителей. И определенно у него появилась перспектива самому поступить в институт, в чем так сомневались многие. И это делает его лучше.

У него появился друг, сильный, умный, интересный, который на время даже стал зависим от него. Значит, у Андрея было что-то такое, чего не было даже у самого крутого пацана в школе. Раньше он таким похвастать не мог. Ни друзья, которых, откровенно говоря, просто не было, ни даже приятели, не обладали такими способностями, какими обладал Шмель. А не зря же говорят, что твое окружение делает и тебя. А значит присутствие новенького именно рядом с Андреем, делает его лучше.

А еще он стал физически более крепок. У него появились навыки реальной борьбы, благодаря которым он сумел достичь многого. Тут дело даже не в умении бить морду, а в ощущении, что если такой способ решения конфликта понадобиться, Андрей сможет его применить.

Но были вещи, которые занести в этот актив никак не получалось. Казалось бы, ну и хрен с ними, и так всего много, однако же, эти самые вещи за время каникул превратились в милых пушистиков, наносящих незначительные травмы роговыми отростками поверхностным слоям невидимой субстанции внутри человека, отвечающей за совесть.

И первое, что сразу вспоминалось в этой связи — инцидент возле школы. Андрей много думал на каникулах про то избиение (дракой это назвать язык не поворачивался) размышляя о нем, как неком опыте, ставшим, как и прочий опыт, частью его сути. С одной стороны, он был даже рад, что смог „не сплоховать“ и в нужный момент собраться для решающего движения. Более того, сама победа, пусть и в составе дуэта, над таким серьезным соперником, как Гриша — вдохновляла. Кто еще мог похвастаться такой? Да и договоренность, которая сблизила их со Шмелем была выполнена. Казалось бы — вокруг одни плюсы, но нет. Избиение — это не драка, дружба — не заговор, а хороший человек — не тот, кто будет потворствовать реваншистским планам безумного мстителя. Да и сам факт свершившийся экзекуции делал Андрея в его собственных глазах не очень хорошим. Это было неприятное чувство, накрывающее балдахином тоски любую, даже самую светлую эмоцию. Всегда добрый мальчик Андрей теперь не мог искренне смеяться нелепым отцовским шуткам, не мог радоваться маминому яблочному пирогу, больше не мог беззаветно придаваться мечтаниям, погружаясь в удивительный мир вечерних фильмов. Это было обидное ощущение пролитой чернильницы на белой скатерти, которую уже не отстираешь. Только вот скатерть можно выкинуть…

А еще этот Лис. Он же совсем не дал возможности объясниться. Сколько раз Андрей представлял себе, что придет на их боевую поляну и расскажет все их предводителю. И про Шмеля, и про их заговор, и про свою роль, которая была „совсем крошечной“. Но он мог только представлять такое, решиться на поход к Лису, было не в его силах. На самом деле Андрей понимал, как нелепо будут звучать его объяснения, как трусливо будет слышаться его стукачество на своего друга. Да и разве он не заслужил такого обращения своим поступком. Конечно, заслужил. И все равно очень хотелось прийти к предводителю, покаянно склонить голову и просить прощения, за то, что так подвел. Но Лис не простит, как не простил бы любой, чью надежду и веру в тебя растоптали.

А еще была Наташа, которой он ничего про драку не сказал. Было понятно, что она узнает (как она может не узнать, то о чем говорила вся школа), и лучше бы Андрей сам ей признался в проступке. Но так не хотелось портить их чудесные каникулы, так не хотелось даже полунамеком показать, что он не достоин такой чудесной, чистой, красивой, словно ангел доброй, девушки. И он молчал, хотя понимал, что это молчание может все испортить».

Скрипнула петлями крышка люка — рабочие закончили с кровлей.

— Спасибо, что пустил, — на прощанье сказал мне прораб и протянул визитку. — Захочешь ремонт здесь сделать, — описал он пальцем круг над головой, имея в виду мою кухню, — звони. Мы тебе недорого все намарафетим.

— Спасибо, — кивнул я, забирая визитку, и думая, что вряд ли я когда-нибудь к ним обращусь. И дело тут даже не в конкретных строителях или квартире, просто если я планирую жить не один, а я планирую не один, то придется искать место попросторнее.

Смешные мысли лезли в голову: где жить, на что, сколько стоит машина. Всего несколько дней вместе с Сашей, а я уже планирую будущее. А ведь она мне не давала никаких надежд, что это будущее у нас будет. Черт, да она даже не позвонила еще ни разу. Хотя обещала. Может, что-то случилось? Я тут туплю и ревную, а этот долбанный шумахер может врезался в какой-нибудь столб, сминая в человеческий компот себя, несостоявшуюся тещу и мою любовь? Очень захотелось позвонить. И почему я до сих пор этого не сделал? Гордость. Страх спугнуть свое счастье.

Я взял трубку, чтобы набрать ее номер. Что за детские игры? Там может быть человек в опасности! И тут снова постучали в мою дверь.

— Ромыч, извини, у тебя с утра они были?

На моем пороге стоял взъерошенный Сокол.

— Привет, — я почему-то был рад его приходу.

— Звонишь кому-то? — спросил он, увидев телефон у меня в руке.

— Так, — не ответил я и убрал трубку в карман. — Чего у тебя случилось-то?

— К тебе рабочие сегодня утром приходили или вчера днем?

— Утром, — ответил я. — Только ушли.

— Фух, — выдохнул он облегченно. — Вовремя, значит, я успел. Ромыч, пустишь?

— Куда? — не понял я. — На крышу? Там все в смоле сейчас.

— Да знаю я, — Сокол с сомнением посмотрел на свои кроссовки. — Без вариантов. У меня там скат небольшой на люк, и люфт, чтобы петли слегка приподнимались. Они когда крышу перекрывают, люфт замазывают и крышка мертвая становится. Понял?

— Ничего не понял, — честно ответил я.

— Короче, пока не застыло там все окончательно, надо прорез небольшой сделать и люк открыть, а то я больше не смогу никогда на крышу выбраться.

— Ага. То есть, ты сейчас на крышу полезешь, чего-то там резать?

— Да. Пустишь?

— Конечно.

Не успел я убрать грязь после рабочих, а Сокол уже вовсю добавлял свою. Он приставил лестницу и собрался подниматься, как вдруг остановился и запросто так спросил:

— Я возьму твой нож? Забыл, блин, захватить. Не тащиться же обратно.

— Пожалуйста, — протянул я крышному брату свой единственный острый кухонный прибор, мысленно с ним попрощавшись. — Ни в чем себе не отказывай.

— Спасибо, друг, — проникновенно поблагодарил меня Сокол. — А ты чего один? Где Саша?

— Она уехала.

— Куда?

— В деревню с мамой и этим Денисом. У нее там какая-то двоюродная бабушка заболела.

— Ни хрена себе, — поднявшийся было на одну перекладину лестницы, Сокол вернулся на землю. — Они с Денисом поехали? А вы уже не в месте?

— Да вроде как вместе, — ответил я, и устало плюхнулся на табурет. Как-то само собой в руках оказались сигареты.

— Подожди, — Сокол тряхнул головой, словно смахивая морок, и приземлился на соседний табурет, — то есть, вы вместе, но она поехала с ним?

— Оттого, что ты повторяешь это, легче не становится.

— И тебе кажется это нормальным?

— Нет, — я закурил, — не кажется.

— Весело, — задумчиво произнес мой крышный брат, помахивая моим кухонным ножиком. — А я тебе говорил, что это все плохо кончится.

— Спасибо, утешил. Да и что такого. Ну повез он их — большое дело. У него просто есть транспорт.

— Легко могли бы поехать и на автобусе. Это, знаешь, сейчас вообще не проблема.

Читал мысли мой крышный брат. Могли бы и, правда, поехать на автобусе. И ни фига это не нормально, что их повез бывший дружек моей подруги.

— Наверно матушка ее постаралась, — вытаскивая сигарету из моей пачки, предположил Сокол. — Она всегда мечтали продать дочку подороже.

— Прекрати, — я стряхнул пепел в стакан с недопитым кофе.

— Я правду говорю, — продолжил Сокол. — Она всем кругом про этого Дениса хвасталась, когда они с Сашей вместе в Москву уехали. Денис то, Денис се. А когда Санька вернулась, она с ней месяц не разговаривала.

— Да что такого в нем? — возмутился я. — Обычный же барыга, был бы воротилой бизнеса или чиновником, я бы еще понял. Он же там едва концы с концами сводит. Квартира в ипотеку, тачка бэушная в кредит.

— Зато какая! — Сокол важно устремил указательным пальцем в потолок.

— Какая? Аудюха прошлая. Да и я такую возьму в кредит, долго ли? Только на запчастях разоришься и в кабалу лет на пять попадешь. Чего такого-то?

— Но это все нюансы, — не согласился Сокол. — А по факту: он приехал из Москвы на своей сверкающей ауди, чтобы забрать Сашу с ним жить в собственной квартире, на которую он заработал успешным бизнесом. И да, все это правда. Он ведь действительно поднялся.

— Но он такой мерзкий.

— Это для тебя. А для Саши он долгое время был прекрасным принцем, а для ее мамы и подавно. Ты знаешь, что он прежде чем зайти к ним, сигналит?

— Да, — нахмурился я, — довелось наблюдать.

— Ты думаешь — зачем? Это чтобы мамашка посмотрела, как он понтово выбирается из иномарки. Мне даже кажется, она сама его об этом просит.

— Кто, ее мать? Зачем?

— А чтобы перед соседями потом хвастать, вот мол какой у меня крутой зять. Ни чета вашим наркоманам и алкоголикам. Тачка, я тебе скажу, большое дело.

— Да это же просто средство передвижение, не в каменном веке живем. Что, здесь люди машин не видели.

— Видели, — Сокол кивнул и встал с табурета, — только машина машине рознь. И для многих здесь это до сих пор еще показатель чего-то. Ну, что ты власть, например, или крутой. Провинция, ее просто так не вытравишь.

— Чушь какая, — отмахнулся я. — Что, пойти себе мерс в кредит взять, чтобы она успокоилась?

— Возьми, — усмехнулся Сокол. — Он тебе скоро пригодится — кисок снимать. Саша-то похоже очень скоро от тебя упорхнет.

Хотелось врезать моему крышному брату. Так нехорошо он это сказал — цинично, грубо. С другой стороны, он не злорадствовал.

— А может, ты ошибаешься? — с надеждой спросил я, когда Сокол уже почти покинул мою квартиру по лестнице.

— Может, — ответил он, осторожно вылезая на крышу. — Но только ты и сам понимаешь, что это вряд ли.

Люк захлопнулся, оставив меня наедине со своими мыслями, и кучей мусора, нанесенного чужими и не очень людьми. Потянувшись к пачке, я наткнулся пальцами на визитку, оставленную Коляном — рабочим с крыши. Что он там говорил про справедливость и эффективные методы решения? Наверно, стоило уточнить.

Я снова достал телефон и, наконец, набрал ее номер. На том конце долго звучали гудки, так долго, что я уже было решил, что мне никто не ответит. Но после шестнадцатого сигнала, я все-таки услышал Сашин голос.

— Привет! Извини, что так долго, была во дворе. Тут Джекил — такой смешной пес, представляешь, ведра умеет носить на коромысле.

— Круто, — без энтузиазма ответил я. — Как дела у вас?

— Знаешь, все не так плохо, как мама говорила. Баб Любе уже лучше, она с нами даже на речку сходила. Просто, видимо, возраст, давление.

— Угу-угу. Так значит, вы скоро возвращаетесь.

— Ой… я… я не знаю. Честно говоря, тут так хорошо. В городе духота страшная, и пыль. А здесь, ты не представляешь, воздух, река, звезды какие ночью. О! Может быть, ты сюда приедешь?

— В твою деревню?

— А почему нет? У баб Любы полно место. Не захочешь с нами ютиться, можешь в нашем старом доме спать. Там у тебя вообще будет отдельная комната. Правда, в соседней комнате будет спать Денис, но мне кажется вы подружитесь.

— Так он еще там?!

— Ну… Конечно. Мы же не знали, когда сможем уехать. А кто нас повезет обратно?

— Автобус, например.

— Ром, ну какой автобус. До него идти почти десять километров по полю. Думаешь, охота?

— Послушай, — я старался не выдавать себя голосом, хоть это было очень не просто, — ты действительно считаешь, что это нормально? Ты там со своим бывшим, ходите купаться, спите в соседних домах. Чего вы там еще делаете?

— Перестань, — голос Саши сменил радость на растерянность. — Между нами ничего нет. Мы поговорили с Денисом, и он все понял.

— Что он понял?

— Что я с тобой. Когда приехали, он хотел начать все сначала, пытался… ну, в общем, меня хотел вернуть. Но мы поговорили, и он все понял. Ты только не думай, он хороший. За все это время мы стали друг другу близкими людьми и желаем друг другу только хорошего.

— Не сомневаюсь, — язвительно заметил я.

— Зря ты так. Если не веришь, то сам приезжай и убедишься.

— Отличная идея. Я приеду, и мы, с твоей мамой и бывшим парнем, забабахаем шашлыки в честь такого события. А по ночам, в вашем старом доме, твой несостоявшийся жених, будет делиться со мной ценной информацией о твоих желаниях и предпочтениях…

— Мне не нравится, как ты со мной говоришь, — сухо прервала меня Саша.

— А мне же, конечно, все нравится, — не мог успокоиться я.

— Ты позвонил, чтобы поругаться?

— Я позвонил, потому что ты мне не позвонила, видимо, сильно умаявшись уходом за бабушкой.

— Я не буду с тобой разговаривать в таком тоне. Я ничего этого не заслужила. Да и ты мне никто, чтобы устраивать сцены ревности.

— Прекрасно, — сквозь зубы процедил я. На языке вертелось столько обидных слов, которые я хотел выпалить в динамик телефона, но все-таки сдержался. — Знаешь, я пожалуй откажусь от твоего предложения. Лучше дождусь тебя в городе.

— Как хочешь, — нарочито спокойно ответила Саша. — Приеду, позвоню.

— Буду ждать.

Не знаю, успела ли она повесить трубку, в тот момент, когда легендарная финская электроника разлеталась вдребезги, встретившись с заляпанной жиром стенкой. Ну вот, теперь мне нужен новый телефон, и свежий пучок нервов (дайте два). Однако, подняв мобильный с пола, я понял, что тот пострадал не сильно — старая школа. Отлетела крышка аккумулятора, и немного треснул корпус, но в целом он вполне мог функционировать.

Я схватил визитку, оставленную рабочими и набрал номер прораба Коли.

— Николай, здравствуйте еще раз. Это Роман, вы сегодня на крышу через мою квартиру поднимались… Что? Нет, все в порядке. Я бы хотел с вами встретиться, поговорить. Может даже посоветоваться. Когда?… Да… Хорошо, я буду.

Закончив разговор, я бросил неубиваемый телефон на подоконник и закурил. Тараканы в моей голове аплодировали стоя.

Глава 16

«Философия движения: всякий путь имеет начало и конец. И каждый новый шаг приближает к финалу, но так же отдаляет от истинной цели, с которой ты вышел на эту дорогу. И нельзя вернуться назад, чтобы зачерпнуть новой порции той самой правды. Все меняется каждый миг, и уже с первым шагом становится понятно, что ничего не вернуть. Остается только идти. Начало пути — конец начала.

Андрей очень бы хотел, чтобы можно было все „переиграть“. Отмотать время назад, и не пойти по тому пути, по которому шел. Не бить Шмеля, не идти с ним на соглашение, не выполнять данное ему обещание. Но время неумолимо, оно оставляет тебя наедине с ошибками, высекая их в вечности. И за ошибки всегда приходится платить.

Это случилось сразу же после второй перемены. Наташа влетела в класс Андрея до начала урока и потребовала, чтобы тот вышел.

— Ты чего? — спросил Андрей, явно понимая, чем вызван ее гнев.

— Вы что — избили человека?

— Это была драка.

— Двое на одного?

— Но это же Гриша. Ты забыла, как он выглядит: огромный такой, кулаки с мою голову, выпускник. Мы и вдвоем еле справились.

— Справились? — Наташа непонимающе схватилась за голову. — Зачем вообще нужно было с ним справляться? Что ты молчишь?

— Да это случайно произошло, — Андрей решил изменить тактику. — После пьесы он к нам прикопался, что у нас наряды клоунские. Ну и слово за слово…

— А мне по-другому рассказывали. Что твой дружок сперва его ударил в спину, а потом вы вдвоем на него набросились.

— Кто рассказывал? — Андрею явно не нравилось, как развивался диалог. Но больше всего его напрягало, что Наташа была права, все действительно так и было.

— Какая разница, кто рассказывал. Я так понимаю, что все это правда.

— На урок не собираетесь? — спросил выглянувший из класса учитель литературы.

— Сейчас я иду, Владимир Борисович, — пообещал Андрей.

— Давайте живее, потом наговоритесь.

— Правда, давай после школы встретимся, и я нормально тебе все объясню, — предложил Наташе Андрей.

— Очень буду ждать, — зло ответила она. И возвращаясь к своему классу, добавила: — Поверить не могу, что ты мог так поступить. Ты же никогда таким не был.

Что мог ответить на это Андрей. Права. Не был. Все следующие уроки он придумывал приемлемые отговорки. Почему он на это пошел? Зачем? Для него ответ был очевиден — Шмель. Именно из-за него Андрей стал чувствовать себя ничтожеством, способным на подобный поступок. Но разве он сможет это объяснить Наташе? Разве он сможет признаться ей в собственной трусости, притом, что не может признаться в ней даже самому себе.

В итоге разговор не получился. Они шли вместе в сторону ее дома, как всегда, словно ничего не случилось. Но теперь они не держались за руки, и счастливая легкость походки куда-то исчезла. Они ругались.

— Ты ничего не понимаешь, — говорил Андрей, — это мужской мир, здесь свои законы. Либо ты волк, либо овца. Но свое право быть волком надо постоянно отстаивать, иначе никак.

— То есть, ты хочешь сказать, что это нормально — избивать людей? — Наташа была совершено не согласна с его доводами. — А если кто-то захочет утвердиться за счет меня? А если найдется кто-то сильнее тебя? В конце концов, даже на самого сильного, как ты шикарно продемонстрировал с Гришей, можно напасть толпой. И разве это по-волчьи? Рвать толпой могут только шакалы.

— Вообще-то, волки тоже стаей охотятся, — не согласился Андрей.

— Но вы же люди! — сорвалась Наташа. — Причем тут эта зоология. Ты с дружком избил человека. Сильно избил. И даже не можешь объяснить за что.

— Я же объяснял…

— Да, объяснял. Он что-то сказал вам про смешные костюмы. Неубедительно! Вряд ли за это стоит бить человека. Бить людей вообще неправильно.

— И что, надо было промолчать? Что я лох какой-то?

— Знаешь что, — Наташа резко остановилась, — ты не лох, ты урод моральный.

— Что!

— А что, теперь ударишь меня?

— С ума сошла?

— Знаешь, я наверно сама дойду до дома.

— Да пожалуйста! — выкрикнул Андрей и рванул в обратную сторону.

Злость и непонимание происходящего захлестывали его. Как получилось, что из-за обычной, казалось бы, не относящейся к отношениям драки, может все рухнуть? И лишь позже, когда эмоции поутихли, он понял, что только так и могло произойти. И драка была совсем не обычной. Ненависть к себе, к своей первой любви, к другу, который стал хуже врага, перемешались с отчаянием и тоской. Слишком много терялось в жизни Андрея, из-за одного неверного шага».

И ведь была еще возможность все исправить: позвонить исполнителю, отменить все. И шут с ними, с деньгами, я бы остался при своем. Но она не оставила мне шанса все исправить.

Через две недели, проведенных с бывшим женихом и мамой на даче, Саша вернулась в город. Она была светла и радостна, словно не от этих людей она сбегала ко мне, словно не было всех эти сложностей и проблем. И меня это злило. Не до истерики, не то чтобы нельзя было сдержать. Но я не понимал: как можно ходить по одним и тем же граблям вновь и вновь. Денис уже был не «моральный урод», а — «запутавшийся». Мама тоже перестала быть монстром, продающим свою дочь за блага, а лишь заботливый родитель, который «просто меня очень любит». И все же я молчал. Бесполезно объяснять человеку, что он не прав. Это в нас с детства заложено. Пока ребенок не обожжется, он не поймет, что такое кипяток. Я мог лишь ждать, когда моя любовь до всего дойдет сама. Я не сомневался, что те люди, от которых она пыталась спрятаться, не смогут вечно притворяться хорошими. Дьявол не умеет скрывать своих намерений долго, и очень скоро проявится. Хотелось, конечно, чтобы поскорее.

Саша по-прежнему жила со мной. Целую неделю. А потом случился наш первый кризис. И если бы я знал, что он станет и последним, то, возможно, повел бы себя иначе. Но все идет как идет, и никогда ничего просто не бывает.

Это случилось утром в воскресенье. Собиралась гроза. Мы пили утренний кофе с остатками пиццы. Саша задумчиво ковыряла пластиковой вилкой вялый анчоус, а потом вдруг подошла к окну, и спиной ко мне стала говорить.

— Денис предложил мне поехать с ним в Москву. Ты только выслушай, хорошо, и не перебивай. Я давно уже собиралась сама, но с ним удобнее. Там у меня остались друзья, связи. Мне это нужно. Это ненадолго, может быть, на неделю или две. Появилась возможность поработать на бэквокале с одним крутым артистом. Если все сложится, я, наконец, смогу заняться профессионально тем, о чем всегда мечтала.

Что я мог ответить? Я чувствовал как закипает гнев в груди, и понимал, что его нельзя выпускать. Я молча смотрел на ее спину, думая о том, что возможно именно этот образ будет меня преследовать всю жизнь.

— Что ты молчишь? — спросила она и повернулась.

— А что я могу сказать? Ты ведь уже все решила.

— Я знала, что ты не поймешь.

Ее движения стали дергаными и неуверенно сложными. Саша снова отвернулась к окну, затем почти сразу повернулась обратно. Потом она подошла к столу, взяла свою кружку с кофе и направилась к раковине, но, не дойдя до нее, остановилась и снова обратилась ко мне:

— Что мне тут делать? — было сказано слишком громко и эмоционально. — Я сдохну в этом болоте. Так и буду развлекать пионеров на выпускных, и выступать на местных праздниках. Разве я об этом мечтала? Там есть возможность, там есть все. А здесь… Здесь я просто состарюсь и умру, так и не узнав каково это — следовать за мечтой.

— Да, разве ж я против, — вспыхнул я. — Разве все эти наши разговоры не дали понять, что я тоже хочу, чтобы у тебя все получись. Да, развитие, стремление — я все это понимаю. И все поддерживаю. Но почему ты едешь с ним, а не со мной? Почему меня не зовешь? Или для меня нет места в твоей мечте?

— Я не могу тебя сейчас взять, — сказала она вдруг севшим голосом. — Потом, когда у меня уже будут деньги, будет возможность снять квартиру. — Продолжая говорить, она дошла до раковины и поставила в нее чашку. Я снова видел только ее спину.

— Почему я не могу ее снять для нас?

— Я же знаю сколько у тебя осталось, — Саша повернулась и подошла ко мне. Она положила мне руку на лоб, словно пыталась узнать температуру. — Нам не хватит этого. Даже если мы сможем жить где-нибудь на окраине, в жутких условиях, нам нужны будут деньги на проезд, нужно будет на что-то питаться. Писатель, который не издается, и певица, которая нигде не выступает — мы с тобой много навоюем вместе.

— А, видимо, с твоим бывшим, оборону держать будет легче.

— Дурак, — Саша отняла руку от моего лба и снова отошла к окну. — У нас с ним больше ничего не будет. Он просто хочет мне помочь. Как друг, понимаешь? Он все равно все время в разъездах, а у меня хотя бы будет где жить первое время.

— Тогда, может, мы вместе поживем у твоего друга?

— Ром, — Саша повернулась, — ну ты же все понимаешь.

— Да, — настала моя очередь двигаться, — я все слишком хорошо понимаю.

Лестница уже стояла у люка, и я просто поднялся по ней, чтобы оказаться под пасмурным июльским небом. Ветер ворвался в мои легкие освежающим коктейлем, дурманя запахом озона и остывающей крыши. Я подошел к самому краю и закурил.

Моя затея уже не имела никакого смысла. Стоило позвонить Николаю и все отменить. Но именно сейчас я захотел этого по-настоящему. Это не было желанием отомстить или как-то напакостить. Я просто хотел что-то сделать с той ситуацией, в которой оказался. Самое страшное для мужчины — чувствовать свою беспомощность, может еще и поэтому мы творим всякую дичь. Разрушать иногда — тоже делать.

Саша была права — у меня осталось очень мало денег. Хоть я рассчитывал прожить здесь еще полгода, моих средств на это уже не хватало. Надо сказать, прораб был не очень жадным. Он очень внимательно меня выслушал, повздыхал о несчастной любви и согласился на работу. Он взял с меня пятьдесят тысяч, больше чем я мог себе позволить, рассчитывая пожить на съемной квартире. Но, кто знает, сколько на самом деле стоит такая услуга, не каждый день я решаю спалить чью-то машину. Мне оставалось только ждать, и быть на виду. В моем случае лучшее алиби — быть на виду у Саши. Что я и делал, пока в ночь с понедельника на вторник вдруг не зазвонил телефон. Она быстро схватила трубку, видимо, стараясь, чтобы звонок меня не разбудил — зря, я сплю очень чутко. Тем более я ждал этого звонка.

— Что горит? — взволнованно выкрикнула Саша. — Господи!

А дальше началась беготня. Конечно же, мы поехали к ее маме домой. Саша, в панике собираясь, не могла найти ключи (словно ей бы и так не открыли) и телефон. Я был спокоен. Слишком спокоен внешне. И я был зол. Она не должна была так переживать за чужую машину. Хотя… можно сделать скидку на женскую натуру. Ее мама так орала в трубку, что я невольно и сам забеспокоился. В голову стали лезть дурные мысли. А что если сгорела не только машина Дениса, но и соседние — так часто бывает. А что если загорелся дом — бред, силикатный кирпич не горит. А что если пострадал сам бывший жених? Но как? Я гнал от себя дурные мысли, хотя, признаться честно, внутренне подхватил паническое настроение Саши.

До дома ее мамы ехали на такси, пойманном по дороге. Ее телефон ни на секунду не замолкал, перезванивая весь путь — где она, когда она будет. Так до ручки довести можно любого. Обеспокоенный таксист бросал сочувственные взгляды в зеркало заднего вида и поддавал газу. И вот на месте, я и вправду поверил, что случилось что-то нехорошее. Соседи-зеваки выглядывали из окон, целясь бесполезными камерами телефонов в ночной двор. Пузатые мужики в растянутых маечках курили возле своих (или не своих) машин, громко обсуждая причины пожара. Проходя мимо них, я уловил несколько версий: дурная проводка в буржуйских машинах, беспределят коллекторы и новая рекламная акция от страховщиков каско. Нет, ребята, все не так. Все не так, ребята.

— Мама! — Выкрикнула Саша и побежала в сторону подъезда.

Я не стал ускорять шаг, давая себе время оглядеться. Тушили пожар одной машиной, две другие даже не стали заезжать во двор. Да и тушить-то, в общем, было уже нечего. Современные автомобили — счастье пиромана, горят быстро, ярко, до конца. От машины Дениса остался только остов — скелет успешной жизни. Пластик, проводка и прочие внутренности комфортабельного салона растворились в воздухе, наполнив душный двор мерзким запахом дымовухи. К счастью, ни другие машины, ни люди (судя по отсутствию скорой помощи), не пострадали. Коля знал свое дело. Коля молодец.

Денис сидел на лавке возле дома и смотрел пустыми глазами, как утопает в пене его авто. Рядом стояла несостоявшаяся теща и Саша, которая успокаивала мать и бросала сочувственный взгляды на бывшего жениха.

— Все в порядке? — спросил я, подходя. — Никто не пострадал?

— Да уж, в порядке, — проворчала Сашина мама. — А что он тут делает? — Без перехода спросила она дочь, понимая, что я ее слышу.

— Он со мной приехал, — стала оправдываться дочь. — Он меня проводил. Не могла же я одна ночью…

— Может, помощь какая-нибудь нужна? — сделал я примирительную попытку.

— Да уж, помог уже, — зло ответила Сашина мама.

Опа! Она на меня думает! Это было так неожиданно, что я не сразу нашел, что ответить. Предательски выступил пот на спине, затряслись ноги. Вот и попался. Но как она узнала? И Денис тут же вышел из кататонического ступора и вперился в меня взглядом. Сейчас начнется.

— Ты чего, мам? — возмутилась Саша, продолжая бросать сочувственный взгляды на Дениса. — Рома со мной весь вечер был.

— Да мало ли, — не унималась старая ведьма, — дружков подговорил.

— Мам, каких дружков? Он в этом городе всего пару месяцев.

Мама не нашлась, что ответить и спряталась от разговора в платок, в который стала старательно кашлять. Прожектор глаз Дениса тоже потух, возвращая владельца — погорельца в исходное состояние.

— Все, надо идти домой, — скомандовала маман, повернувшись ко мне спиной. — Завтра приедут из полиции, а сегодня уже ничего не сделаешь. Пойдемте. Денис, вставай, налью тебе настойки, а то на тебя страшно смотреть. Саша, ты идешь?

— Да, мам, сейчас. Ром, мне надо побыть с мамой.

— Конечно.

— Я позвоню.

— Конечно.

— Ты деньги на обратную дорогу взял?

— Конечно.

— Ну… давай.

— Давай.

Счастливое своим объединяющим горем семейство поглотил пятиэтажный дом. Я еще раз посмотрел на сгоревшее авто. Интересно, смогут ли эксперты определить, что это был поджог?

Пожарные сворачивали шланг, пузатые мужички разбредались по квартирам. Я медленно шел прочь от проклятого дома. Странно, но казалось, что воздух здесь действительно был каким-то удушливым. Не от пожара или жары он стал таким — он оставался таким всегда. И стоило только выйти на проспект, как ноздри приятно защекотал свежий бриз. Дорога — это не только покрытие под ногами, это еще и ветер, ждущий свои паруса.

Глава 17

«Это надо было заканчивать. Почти два месяца Наташа игнорировала Андрея. Да, он поступил плохо, подло даже, но неужели это должно было перечеркнуть все самое хорошее, что между ними было?

Наташа демонстративно не отвечала на его приветствия, не смотрела в его сторону, избегала мест, где они могли бы пересечься, и никогда не ходила одна. Даже домой ее теперь провожали подружки, радостные от участия в чужой трагедии. Но сегодня Андрей решил положить конец этой беготне. В конце концов, он тоже себя не на помойке нашел. Он расскажет ей как все было, извинится, признается в любви, в общем, сделает все чтобы ее вернуть. Но если это не сработает, он запретит себе думать о ней и больше никогда не вернется к этим унижениям. Он видел, что другие девчонки тоже стали на него поглядывать, заинтригованные выбором одной из самых симпатичных девочек в школе. Но он не хотел размениваться на компромиссы, ему нужна была только она. Впрочем, только пока эту дверь он сам не закроет. А сделать это он решил сегодня же на большой перемене. И плевать, кто будет с ней в этот момент.

Осталось досидеть два урока и внутренне подготовиться к встрече. Как назло этими уроками была сдвоенная алгебра. Более того, учитель решила именно в этот день устроить проверочную контрольную работу, в качестве подготовки к итоговому экзамену. Но логарифмы плыли перед глазами, и мозг отказывался работать. Мыслями Андрей уже был на встрече с Наташей.

Надо сказать, что и в целом за четвертую четверть он сильно сдал в учебе. После фурора, который он произвел в составе учеников участвующих в пьесе, англичанка не ставила ему плохих оценок, хотя он и откровенно „пинал балду“ на ее уроках. А вот другие учителя были менее щепетильны, и это ощутимо сказывалось на годовых результатах. Андрей решил было обратиться к Шмелю, по старой памяти, чтоб хоть как-то исправить ситуацию, но тот отмахнулся, сказав, что настоящий мужик должен сам разбираться со своими проблемами. Андрей хотел ему напомнить Гришу, и то как Шмель не очень-то „сам“ разобрался, но не стал. После той истории Шмель стал другим. Он начал общаться только со старшеклассниками, и поговаривали, что не просто общаться, но и „мутить“ какие-то дела.

Гришу, кстати, выписали из больницы, но доучиваться он решил дома. Директор пошел на такие уступки, чтобы избежать дальнейших проблем, которые могли создать Гришины родители. Поговаривали, что и аттестат Грише уже выдали, так что вряд ли кто-нибудь его еще увидит в школе. Для Андрея это было хорошей новостью. Не хотел бы он встречи один на одни с человеком, в избиении которого участвовал. Тем более, что Шмель все чаще в школе просто не появлялся, а рассчитывать больше было не на кого.

Вообще, вся эта история плохо отразилась на реноме Андрея. С ним перестали общаться даже те редкие одноклассники, с которыми он еще поддерживал связь. Нет, ничего плохого ему в глаза не говорили, видимо, из-за страха „получить“. Но даже и какого-то намека на дружелюбие, в его сторону больше не возникало. Это вызывало у Андрея двоякие чувства. С одной стороны, он ощущал себя прокаженным — человеком, к которому не стоит подходить, чтобы не заразиться. Но была и другая сторона: в вынужденном одиночестве Андрей мог внимательней присматриваться к людям, да и прислушиваться к себе. Без дурацких разговором „ни о чем“ на переменках, без тупых шуток и нелепых эвфемизмов, которые все повторяли, услышав однажды, он чувствовал себя взрослее. И это формировало его образ мыслей. Третий раз за год Андрей менялся, навсегда покидая беззаботное детство.

Как это всегда и бывает, когда чего-то очень ждешь, происходит что-то такое, что может нарушить все планы. Встреча на большой перемене, на которую так рассчитывал Андрей, внезапно оказалась невозможной из-за какого-то нелепого общешкольного собрания. Перед звонком в класс заглянул завуч и предупредил, чтобы все собрались в актовом зале. Не объяснив — зачем, завуч покинул класс, оставив недоуменных школьников. Общие собрания проводились нечасто, на памяти Андрея лишь два раза — во время старта патриотической игры — „зарница“, и еще раз когда „без вести пропала“ какая-то семиклассница. Школьницу тогда, правда, быстро нашли, на полпути в Тибет, в районе железнодорожного вокзала, где она уговаривала взрослых купить ей на сто двадцать семь рублей билет в Китай. Девочка насмотрелась передач про монахов, предающих себя огню ради свободы их священного края, и ринулась в помощь к беззащитным старцам.

Это дурацкое собрание рушило все планы Андрея. Но, может, он успеет поговорить с Наташей до собрания? И тогда получается даже лучше — он, вроде как, случайно окажется рядом с ней, ведь не Андрей же придумал это мероприятие.

Немного успокоившись, он стал детально продумывать план „случайной встречи“. В голове у него уже нарисовалась картина, как он подходит к дверям актового зала, как, словно случайно, видит ее, и с легкой поволокой в глазах (означающей, что чувства еще живы) предлагает Наташе переговорить. Он сделает это демонстративно и при всех, чтобы она не могла отказаться. Наташа — ангел, нетерпящий публичных разборок и театральных сцен, поэтому должна будет согласиться.

Лишь только прозвенел звонок, и все стали собирать сумки, Андрей поднялся с места и первым вышел в коридор. Быстрым шагом он направился в сторону актового зала, то и дело поглядывая на часы. Он очень хотел успеть до прихода Наташи, и чуть не бежал к заветной цели. В итоге, у закрытой двери Андрей оказался первым. Не было еще даже завуча, который, по идее, должен был открывать помещение. Было глупо, вот так, стоять в одиночестве, ожидая „случайной встречи“. Андрей даже уже собрался уйти, побродить по коридору, подождав, пока кто-то еще подойдет, но вдруг испугался, что этим кто-то может как раз оказаться Наташа. Она была отличницей, и обычно не опаздывала на уроки. И если бы так и произошло, то осуществить его план было бы гораздо легче. По правде сказать, он и сам не очень любил публичность, а разговор „тет-а-тет“ пришелся бы как нельзя кстати.

Но, к его сожалению, первыми к дверям актового зала потянулись пятиклашки. Стайка бесящих, орущих созданий наводнила коридор, своим гамом заставляя морщиться даже бывалого трудовика, который пришел вместе с ними.

— Закрыто? — спросил трудовик Андрея.

— Угу, — ответил Андрей.

— Ага, — задумался трудовик, — ну… тогда пойду я… пока, — учитель неопределенно махнул рукой в сторону от двери. — Если что, скажи, что я здесь, просто отошел, понял? — Трудовик заговорчески подмигнул.

— Хорошо, — кивнул Андрей, которому сейчас было абсолютно плевать на реверансы „поддающего“ учителя.

Тем временем, к дверям актового зала стали стекаться другие классы. Андрей изо всех сил напрягал зрение, пытаясь разглядеть в толпе учеников знакомый ангельский силуэт. Но Наташа все не появлялась. Наконец здесь начали собираться старшеклассники. Девчонки перестреливались глазами, пацаны друг на друга предупреждающе щурились. Как-то само собой все разделились по группкам, основанным на принадлежности к тому или иному классу. Где-то на середине коридора, у окна, место занял класс в котором учился Андрей. Невольно, чтобы не выглядеть белой вороной, ему пришлось прибиться к ним, хотя радости ни у него, ни у его одноклассников это особо не вызвало. Здесь, всего в каких-нибудь пяти метрах, заняли свое место и одноклассники Наташи. Андрей с замиранием сердца разглядывал их группу, но своей бывшей подруги не видел. Он даже хотел подойти, чтобы удостовериться, в ее отсутствии, но прежде нарвался на неприязненный взгляд Фила, с которым однажды уже имел „удовольствие“ схлестнуться. Андрей помнил, что тогда противник нечестно одержал верх над ним, но, похоже, самому Филу казалось, что победа была закономерной. Очень хотелось доказать заносчивому шкету, что он не прав, но Андрей боялся, что данная ссора еще сильнее настроит его класс против него. Репутацию, конечно, уже ничем нельзя было спасти, но остаться хотя бы не окончательным злодеем в глазах окружающих, можно было попробовать.

И вдруг атмосфера резко изменилась: разговоры стали тише, пространство в коридоре больше, а пятиклашки начали наматывать круги гораздо меньшего диаметра. Это появился Шмель, вместе со своими новыми дружками. Процессия вальяжно прошла прямо к дверям актового зала и остановилась в центре коридора, так чтобы всем стало понятно: здесь нет отдельных зон — все пространство принадлежит вновь прибывшим.

Андрей не хотел никак себя проявлять. Со Шмелем у них давно уже были натянутые отношения, а его новых друзей он резонно побаивался. Но внезапно, взгляды одноклассников устремились на Андрея. Они очевидно ждали какого-то приветствия с его стороны в сторону Шмеля. А может, наоборот, хотели посмотреть как стремительно и неотвратимо засовывает подальше свое разбухшее эго один из них. Андрей не хотел им давать такой возможности, тем более, что он понимал, Шмель не отмахнется и пожмет ему руку. Это действие прибавит Андрею авторитета и значимости на этой стихийной стоянке, что может быть полезно, если вдруг случится незапланированное общение с Наташиными одноклассниками.

Он отлип от стены и направился прямо к королевской группе. Слышно было тишину, которая возникала за его спиной, во время пересечения коридора.

— Привет, — сказал он, как можно спокойнее и протянул Шмелю руку.

— Привет, — ответил Шмель, нехотя отвечая на приветствие.

— Дарова, — протянул руку Андрею один из „мутных“ дружков Шмеля.

— Привет, — пожал его руку Андрей, а затем и еще две руки, следуя негласному ритуалу — здороваться со всеми.

— Че, кент твой? — спросил мутный тип у Шмеля.

— Одноклассник, — спокойно ответил Шмель.

— И че, нормальный пацан?

— Нормальный.

— Ну, так может с нами затусит? — Мутный хитро прищурился и, посмотрев на Андрея, спросил: — Не хочешь с реальными парнями зависнуть?

— Он не по этим делам, — резко ответил вместо Андрея Шмель.

— Какие дела? — усмехнулся Мутный, — дела у прокурора. А у нас так — делишки.

Сказав это, он глупо и громко заржал, а вслед за ним загоготали его мутные друзья. Шмель губами улыбнулся, словно соглашаясь с шуткой, но призывно посмотрел на Андрея. Тот и сам был не рад, что подошел, но и как безопасно ретироваться, еще не придумал. Надо было что-то сказать, придумать, чтобы это не казалось нелепым и смешным, но в то же время было достаточно убедительным для новых знакомцев. Андрей уже начал высматривать, а не идет ли кто из учителей, в идеале завуч, чтобы открыть двери актового зала. Тогда бы и придумывать ничего не пришлось, толпа, ринувшаяся ко входу поглотила бы и скрыла его. Но никто из педагогов не появлялся, но в самом дальнем конце коридора, мелькнуло знакомое, ангельское личико. И тут Андрею стало все равно на то, что о нем могут подумать, и как среагируют мутные типы. Его желание увидеть Наташу и поговорить с ней, словно голодный зверь не могло больше ждать и рвалось наружу. Ничего не говоря, Андрей бросился в ту сторону, услышав лишь удивленное — „эй, куда?“ за спиной, но даже не обернулся.

До нее оставалось всего каких-нибудь двенадцать шагов. Наташа заметила его, и замерла, встревожено наблюдая, как идет ее бывший парень. И тут вдруг мир покачнулся, и Андрей, поднимая облако пыли, рухнул на паркетный пол, больно ударившись плечом о неровные доски. И тут же это событие отразил разразившийся дикий хохот нескольких десятков голосов. Классика жанра — подножка, лучший комедийный элемент, усвоенный школой, свалил Андрея.

Еще не до конца понимая, что произошло, он быстро вскочил на ноги, и стал отряхиваться, как ни в чем не бывало. Его нелепые движения вызвали новый приступ смеха у толпы. Наконец, он собрался и понял, что произошло. Рядом, ехидно улыбался Фил.

— Не ушибся? — издевательски спросил он.

— Это ты сделал? — в свою очередь спросил Андрей.

— Ну я. И че?

Андрей даже растерялся от такого прямого и простого ответа. А и ведь и правда — что? Что, он собирается затевать драку, чтобы проучить этого зарвавшегося пижона? Ради чего? Нет, было бы неплохо его проучить, но не при этих зрителях и не до разговора с Наташей, которая, кажется, уже и так стала его побаиваться.

— Ладно, — процедил Андрей, — потом поговорим.

— А че потом? Ссышь?

Чувствуя поддержку своих одноклассников, Фил откровенно провоцировал Андрея.

— Я сейчас хочу поговорить с ней, — как можно спокойнее сказал Андрей, показав взглядом на Наташу, — а потом, если ты очень хочешь, мы пообщаемся с тобой. На крыльце, как положено.

— А с чего ты решил, что она с тобой общаться хочет? — нагло спросил Фил, бросив быстрый взгляд на Наташу.

Андрею очень не понравился этот его взгляд. А больше, ему не понравилось, что Наташа ответила на него своим — благодарным взглядом. Значит, теперь все стало так: он агрессор, Фил — защитник, а она всего лишь бедная жертва. Именно на этом моменте Андрей понял, что у него уже никогда и ничего не будет с ней. А в текущей ситуации только он является „лишним“. Но вокруг была толпа людей, и поцарапанное эго не давало успокоиться. Андрей схватил Фила за грудки и притянул к себе, так чтобы ему было трудно вырваться, и, глядя прямо в глаза, произнес:

— Я сам буду решать, с кем мне разговаривать и когда.

— А ты не охренел, — вступился на своего одноклассника Сеня. Он ухватил своей лапищей за запястье Андрея и освободил Фила.

— Куда ты лезешь, дура, — зашипел на него Андрей, — мало получил в прошлый раз.

— Нормально получил, — отпуская его руку, ответил Сеня. — Но сейчас ты не прав, и никто с тобой „один на один“ базарить не будет. Если что, уработаем тебя только так.

— Охренеть, — Андрей даже отступил на шаг, осознавая такую вопиющую несправедливость. — А ты не боишься, что я тоже буду не один? Шмель!

Андрей вложил всю злость в этот крик, так что обернулись все. Тот, кого звали, тоже посмотрел на Андрея.

— Что? — холодно спросил он, не поднимая голоса. Впрочем, в тишине, которая образовалась, можно было не бояться быть не услышанным.

— Да вот тут меня толпой прессуют, — глядя с победной улыбкой на бледного Фила, сказал Андрей.

В коридоре повисла тишина. Шмель взял паузу, чтобы обдумать сказанное. Его дружки тоже с интересом посматривали в сторону возникающего конфликта.

— Ты сам к нам подошел, — громко сказал Сеня, вроде бы обращаясь к Андрею, но на самом деле, произнес, чтобы услышали все.

Шмелю хватило всего пары секунд, чтобы переварить услышанное, а затем он произнес оглушительное:

— Разбирайся сам.

Улыбка тут же слетела с лица Андрея. Вот так, это было даже хуже, чем если бы его просто побили. Теперь его еще и унизили. От обиды у него защипало в носу. Еще не хватало, чтобы он при всех разрыдался. Андрей пулей вылетел из коридора и, без верхней одежды, побежал в сторону выхода из школы, где, у самых дверей, его попытался остановить завуч.

— Далеко собрался? — спросил завуч, — сейчас собрание уже начнется.

— Да пошли вы со своим собранием, — чуть не плача, выкрикнул Андрей и выбежал на улицу.

Эта выходка ему потом стоила целого разбирательства.

На следующий день, в школу были вызваны родители Андрея. Завуч и директор распинали зарвавшегося ученика, обещая отчислить драчуна и хулигана. Родители краснели, отец сжимал кулаки, мама плакала. Но хуже всего было, что это стало достоянием всей школы. Обещали педсовет и разбирательство в присутствие класса. Это были тяжелые дни для Андрея. И все же, все разрешилось более или менее благополучно. За две недели до конца учебного года директор не стал устраивать показательного судилища. Родители установили домашний арест и пообещали перевести в интернат на следующий год. И, если заглядывать в будущее, действительно перевели, только не в интернат, а в более современную школу, где Андрей начал новую жизнь, с новыми друзьями и новыми романтическими приключениями, а благодаря учителю информатики, раскрылся как талантливый программист.

Но это все случилось потом. А сейчас он бежал по улице без куртки, в этот не по майски холодный день, не видя дороги, и не чувствую луж у себя под ногами. Слезы ненависти к миру и жалости к себе душили его, повисая слепящими брызгами на ресницах.

Пройдет время и он забудет имена и лица тех людей, с которыми учился. Но навсегда останется в памяти обратный бег по следам мечты.

Конец».

— Ты закончил роман?

— Да, все, это финал.

— Странно как-то? А что потом произошло со Шмелем и с Наташей? Продолжился ли конфликт с Филом?

— Сокол, это все. Конец. Все остальное за обложкой. Главный герой больше их не увидит.

— Ясно.

— Что «ясно»? Плохо — хорошо, как?

— Ромыч, — Сокол неуверенно положил распечатки на стол, — я же не очень в этом разбираюсь.

— Книги же ты читаешь?

— Ну.

— Что «ну». Эту ты бы стал читать?

— Я не очень люблю беллетристику.

— Класс! Спасибо.

— Я в том смысле, что написал бы фентези или там, про инопланетян. А тут, ну, школьники. Прикольно.

— Хоть чуть-чуть интересно было?

— Да, — Сокол уверенно кивнул головой. — Я, правда, не понял, кто такой Лис. Он вроде предводитель секты, что ли?

— Где ты там про секту увидел? Просто парень фанат единоборств.

— А-а, — многозначительно протянул Сокол. — Понятно. В любом случае — молодец. Написал же. Я вот свою картину уже полгода закончить не могу. Все руки не доходят. Ты же видел над чем я сейчас работаю?

— Видел.

— Вот. Что дальше делать будешь?

— Домой поеду.

— Я имел ввиду с книгой. В смысле домой поедешь? Насовсем?

— Насовсем. Зачем мне здесь оставаться? Саша умотала со своим кексом в Москву, роман я дописал, а денег, чтобы платить за следующий месяц, у меня нет. Просить ни у кого я не буду. Да и смысл? Я приехал, чтобы написать роман. Я его написал. Теперь я его двести раз перечитаю, попытаюсь выловить все ошибки и неточности, а затем попробую отправить издательствам. И буду надеяться, что человеку, отбирающему работы для редактора покажется интересной моя книга.

— Слушай, а что у вас случилось-то с Санькой, что вы так разом разбежались.

— Кто-то сжег тачку ее жениха. И она вдруг решила, что больше не может жить в этом опасном городе. А еще же оказалось, что там работа появилась. Да и Денис весь такой лапочка — с мамой хорошо ладить, в бизнесе разбирается, да и вообще, у них такое прошлое…

— А я знал, что так все и кончится. И я ведь тебя предупреждал.

— Предупреждал, Сокол. Предупреждал. Знаешь, пожалуй единственное, по чему я буду скучать в этом городе, это ты, мой крышный брат.

— Не «по чему», а — «по кому», — обиделся Сокол. — И в наше время, мы вполне можем не переставать общаться. Технологии на что?

— Не, технологии не смогут передать всех нюансов нашего необычного родства. Знаешь, а ведь мы уже давно с тобой на крыше не зависали.

— О чем разговор, — встрепенулся Сокол. — У меня ящик темного в холодильнике стынет, а у тебя замечательно получается заказывать пиццу.

— Прекрасный расклад, — согласился я. — Тогда дуй за своим ящиком пива, а я вызову пицценосца. Устроим мне отвальную вечеринку.

Сокол убежал за выпивкой, а я заказал быстрой еды. Хорошо, что так легко я принял это решение — вернуться. Странно, но совсем не было ломки, разбитых надежд и смятений. Да, девушка ушла, но не в первый раз. Возможно, и не в последний. Это жизнь. Мы надеемся на лучшее, но с каждым разом все проще воспринимаем обломы. Тем более, что время, проведенное в этом городе подарило мне чудесные переживания. Такой себе академ от рутины. И потом, я ведь действительно написал роман. Кто знает, к чему это приведет? Может быть, и ни к чему. Но жить этой жизнью, писать, было безумно интересно. И если представить свою жизнь как склейку знаковых моментов, то этот отрезок был прожит не зря. А разве это не главное?

Глава 18

Выбор не бывает плохим или хорошим, это всего лишь человеческая оценка нейтрального события. Но именно окрас в человечность делает значимым все вокруг. Где живешь? Как живешь? Для чего?

Окна моей кухни выходят на запад. Они никогда не видели солнца, которое выжигает шторы спальни на другой стороне, а к вечеру прячется за соседним домом, не делясь своим теплом и светом. Но вот под утро, на моем столе появляется красный лучик — безумный путешественник, отраженный от стекол соседнего дома и каким-то чудом, пробравшийся в тонкую щель повернутого в эркере кухонного окна. Он появляется всего на миг, в самую первую минуту рассвета. За десять лет, что здесь живу, я его никогда не видел. Мы просто не пересекались. А он ждал. Каждое утро, триста шестьдесят пять дней в году, в течении десятка лет, он приходил в гости. И если бы я сегодня не замечтался, если бы не искал следов, по которым мог бы пройти, мы бы и теперь вряд ли встретились.

Возможно, действительно, и стоит пройти по этим следам, чтобы увидеть то, чего раньше не замечал.

Март 2018.

Content

Степанов Вадим
ПО СЛЕДАМ МЕЧТЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18