Григорий Марк

Судный год

Пролог. Поминки-отвальная

(Медное озеро, недалеко от Ленинграда, 18 июня 1985 года)

Слишком многое связывает… Неразорванная пуповина… И вместо того, чтобы думать о будущем, я, Ответчик, снова возвращаюсь в прошлое… Время останавливается и начинает очень быстро лететь назад и вверх, к самой высшей точке моей первой жизни. Когда до конца ее оставалось всего три недели. К лужайке на берегу Медного озера.

Идти от шоссе пришлось больше получаса. Шли, нагруженные бутылками, раздвигая густой частокол лучей, по прозрачному редколесью среди белобрысых лопухов, хвощей, крапивы и невысоких кустов, трепещущих молоденькими листьями. После длинной городской зимы ощущая всем телом их клейкую пьянящую силу. Веселые стайки танцующих бликов путались под ногами.

Дорожка петляла среди нарядных берез, гордо выпячивавших свои стволы, туго запеленутые берестяными грамотами с письменами новой весны. На которые мы не обращали никакого внимания. Потом вдоль подернутой свеченьем речки, которая плавно струилась по черным солнечным камушкам. Обнимала блескучими излучинами валуны, обросшие мхом, расцветала бело-зелеными кувшинками в заводях. И журчанье речки слышалось прерывистой речью – маленькой, захлебывающейся речью, – совсем недавно воскресшей из зимней спячки воды. Словно ей не терпелось рассказать, пробормотать хоть частичку того, что пережила в ледяной тюрьме за эту ужасную зиму, и теперь вот наконец появились слушатели. Но они ее не замечали. А на другом берегу, отвечая ей, переливались серебристой россыпью далекие птичьи голоса.

Спринтер, как всегда, вырвался впереди всей команды, лихо сбивая палкой папоротники и лопухи по краям тропинки и напевая что-то мужественное из Высоцкого.

Аня, женщина моего брата – а всего полтора года назад моя женщина, – с лицом, татуированным тенями листьев, и я брели в самом конце, не разговаривая друг с другом. За неделю до этого в игре, где ставкой была вся моя жизнь, после двух самых трудных своих лет получил наконец при новой раздаче единственную выигрышную карту. Называлась она очень даже скромно: виза выездная обыкновенная. Но уж обыкновенного-то в ней ничего не было… За все эти два года даже с работы не выкинули. Жил с открытыми глазами и при этом кантовался дуриком у себя в Электронмаше. Отсадили в отдельную комнату, никаких заданий не давали и запретили разговаривать с другими сотрудниками. Получал себе отказ за отказом. И, когда был уже на грани полного нервного истощения – еще немного и совсем бы дошел, – неожиданно выпустили… Тогда я собирался ехать в Израиль…

Изредка я заглядывал в подурневшее, осунувшееся лицо Ани. Их общая со Спринтером жизнь росла уже, наверное, месяцев шесть внутри ее. Невестка на сносях. С неподвижной ладонью на довольно заметном животе. (Наверное, в это время Андрюша бил изнутри?) Последняя и самая важная победа моего брата в нашем вечном соревновании-войне. Да и теперь-то встретились только потому, что были уверены – больше никогда не встретимся.

Еще до того, как уеду, она выйдет за брата замуж. (Может, потому, что тот часто разговаривал с ней в постели. Хотя и говорить-то, я уверен, им было не о чем. Но Спринтера хлебом не корми…) Пройдет почти пять лет, пока мы с ней встретимся снова… Впрочем, в это утро никто, кроме меня, о будущем не думал.

Расположились на лужайке, окруженной невысокими кустами, возле озера. Бурая кромка пены сверкала веселым утренним солнцем. Вдоль берега в темной воде вились коряги, ветви, стволы деревьев, по которым пробегала рябь, плескались цветные пластинки. Одинокая лодка без гребца и без весел покачивалась между тучами в зыбком купоросном зеркале, и над ней, как одноглавый герб несуществующей страны, впечатанный в толщу балтийского неба, парила, распластав свои крылья, неподвижная синяя птица. И казалось, что на ее длинном черном хвосте проступали какие-то цифры.

Старая парализованная осина – я помнил ее с прошлого года, – калека с черной кожей и искривленным позвоночником, радостно зашелестела нам навстречу живой половиной, затряслась патлатой головой со свернутыми в трубочки темными листьями-бигуди. Где-то ее внутри прятался маленький ветер. Каждым выжившим листиком она молила потрогать, погладить. В старости деревьям тоже не хватает теплоты. Но я, Ответчик, был слишком погружен в себя.

Расстелили клеенку, бутылки расставили, открыли консервы. Жужжащие обручи мошкары появились над головами. Уселись, неторопливо раскуривая в ладонях предстоящее молчание. И делали вид, что все как обычно. А моя неуклюжая к ним благодарность смешивалась с беззаботным нетерпением. Нетерпением перед тем, что наступит всего через несколько дней. Так, наверное, в последний момент перед тем, как отдать Богу душу, верующие, забывая о прошлом, ожидают вступления в подлинную жизнь.

Вокруг окропленные солнцем кусты, чуть похрустывая скрюченными узлами, лениво расправляли набухавшие тяжелыми соками ветки, выдавливали из себя зеленые ворсистые узелки почек. Промерзшая чернота, накопившаяся в капиллярах, перепонках, волокнах за длинную зиму, высветлялась, проступала наружу тугими припухлостями. Метались в клевере пригретые солнышком деловитые мухи, шмели.

Аня ничего этого не замечала. Добрый дух совсем недавно оживших кустов, молодой неуемный ветер, густо пересыпанный треском кустарника, участливо суетился около нее. Она сидела, запрокинув голову и сосредоточенно прищурившись, точно пыталась навести на резкость застывшие в зеленых глазах слезы. Легко шевелились волосы от ветра. И с каждой минутой ребенок, которого я не должен был никогда увидеть, маленькими толчками рос в ее теле. Над головою ее на невидимых нитях качались, извиваясь, нежные бледные гусеницы. Цветная паутина переливалась в прозрачных крыльях стрекоз. В траве, только что расщепившейся на миллионы травинок, в каждой из которых дышала проснувшаяся земля, в желтых чашечках ромашек, между узорчатых теней ветвей таял, сворачивался в крохотные радуги необычайно чистый утренний свет, еще не полностью отделившийся от тьмы.

Чьи-то огромные красные руки бросали хворост в огонь, с ворчливым кряхтеньем ворочавшийся с боку на бок. Оторванные ветром искрящиеся куски пламени хлопали над костром. И видно было, как подбираются к расстеленной на траве клеенке ветвистые тени в развевающихся дымных одеждах, как подминают они на своем пути белые лепестки ромашек, переплетенные запахи вереска, клевера и гнили болотной. Как беззвучно качаются они в синем мареве сигаретного дыма, смешанного с дымом костра.

Тостов никто не произносил. Просто молчали, осененные прозрачным лиственным ликованием, неспешно стекающим с кустов в траву. Когда долго глядишь на огонь, говорить не хочется. Пили, не чокаясь, – кто вино, кто коньяк – из граненых стаканов, смотрели в костер, словно что-то очень важное в нем сейчас догорало, превращалось в никому не нужную золу.

Они почти ничего не знали о том, как я жил, подвешенный за ребро, уже почти два года. Тогда еще никто из них не думал об отъезде. (Странно сознавать, что троих уже нет на этом свете сегодня.) Не знали они ничего о поправке Джексона. О подпольных встречах с иностранными корреспондентами. Не имели никакого представления о фольклоре отказников. Все это было впереди для них. Но хорошо понимали: то, что со мной через пару недель произойдет, обратить назад уже будет нельзя. Время, общее для них и для меня, заканчивается. И даже Спринтер сидел сейчас, опустив глаза, возле Ани совершенно растерянный. Скрюченная лапа осины лежала у него на плече. Казалось, он произносит длинную безмолвную речь-оправдание перед тем, как проститься со своим уезжающим в другой мир братом-близнецом, а парализованная осина пытается его успокоить.

Я быстро оглянулся по сторонам – и, точно острым напильником, себе по душе полоснул тугой воспаленною нежностью почек, покачивавшихся на ветках… Не так-то легко будет привыкать к новой стране…

Ветер весело носился по лужайке, раскачивал еле слышное птичье пение, перемешивал блики и радуги в росистой траве. Перемешивал запутавшиеся между веток обрывки неба, края приплясывавших листьев, просвечивавших кровеносной белизной. Для них белокровие болезнью не было. Контуры каждого листочка тщательно прорисованы и обведены – нижняя часть обведена даже с нажимом – жирной солнечной тушью. Махонький обрывок ветра, усыпанный острыми искрами, парил над костром. Искры легко касались друг дружки, замирали и снова разбегались, будто играли в свои сверкающие багровые пятнашки. Усатые бабочки, стрекозы, мотыльки, ошалевшие от разлитого вокруг солнца, чинно рассевшись по веткам, наблюдали за игрой.

И я, по горло увязший во всех этих шелестах, красках, запахах, знал, знал всем своим существом, что это надо запомнить. До мельчайшей детали. До прозрачных с красными прожилками крыльев бабочек, аккуратно сложенных кверху. Не придумывая ни единого кружка, прочерченного золотыми чернилами на спине у божьей коровки, неторопливо ползущей сейчас по моему рукаву. Запомнить, как выглядят на траве тени ветвей парализованной осины – подрагивающие иероглифы ее прощального послания. Как гладит она тысячью скрюченных листьев располосованное солнцем небо у меня над головой. Запомнить, как звучат эти невнятные слова, слова расставания на языке деревьев, певучем изводе карельского леса, в котором только одни гласные. Чтобы потом, в совсем другой стране, звучание это можно было оживить.

Мое тело находилось здесь вместе с друзьями, с братом, с беременной чужим ребенком женщиной, среди живых кустов и радуг, рассыпанных в солнценосной траве на берегу тихо мреющего в утреннем свете озера. А сам я, стайер, отбившийся от стаи, отбившийся от своей первой жизни, поднимался, восходил в горы, которых не было, над нижним краем небосвода. И веселая кровь билась в висках.

Тень, становившаяся все короче, забегала вперед, останавливалась, терлась об увязавшийся за мною ветер – теперь он был явно в мою сторону – и опять суетливо петляла под ногами. А ветер, вдруг ставший пронзительным и холодным, все толкал и толкал в спину.

Наконец достиг перевала. Там, где начиналось небо, далеко на юге приоткрылась полость в тучах, из которой исходили косые лучи. Она медленно расширялась, и, в первый раз за последние два года вдыхая полной грудью разреженный горний воздух, я уже видел внутри ее ребристое море багровой черепицы. В нем покачивались маленькие тарелки антенн, короткие черточки кирпичных труб с вьющимся из них белым дымом, аккуратные двухэтажные домики, выпирающие купола синагог и церквей, холмы, проступающие друг сквозь друга, переплетающиеся сотней незнакомых мелодий.

… достигнув перевала, продолжай восхождение… к себе, от земли своей, от друзей своих, от дома своего… в пустыне пути приготовьте… и время жизни моей пошло…

Я, стайер, бежавший всю дистанцию вместе с теми, кто сидел сейчас внизу около костра, вырвался вперед на финишной прямой.

Между тем еще одна тень появилась у меня – длинная тень, неожиданно выросшая за спиною. Она упрямо цеплялась за камни, тянула назад и быстро росла. Горячий свет из будущего сталкивался, переплетался с обманным светом озера, по которому плыли серебристые отражения. И столб из двух перекрученных светов превращался в гигантский гриб с гофрированной ножкой. Он поднимал стремительно и бесшумно сгрудившиеся каменные тучи с промоинами ярко-синего неба. Выгибал, выдавливал кверху низкое небо. Горизонт сворачивался в спираль, и в центре ее находился я сам. Все, что я видел, было связано теперь единым ритмом, прерывистым ритмом моего длинного дыхания, раздвигающего голосовые связки. Ускользающим и проступающим снова, всеобъемлющим ритмом моей начинающейся новой жизни.

Заставил себя оглянуться. Поле зрения опять сфокусировалось в маленькую лужайку на берегу озера посреди бесконечного зеленого кружева. В разлившемся, шелестящем листвии, в самой его глубине вездесущий ветер, успевший протянуться сквозь две моих жизни, оторвал кусочек огня и весело чиркнул им по траве. Сигнальный костер для спускающегося с неба парашютиста? И тогда сквозь впервые за много лет набежавшие слезы – от дыма? от того, что никогда больше не увижу ни одного из них, сидящих здесь, внизу? – я снова разглядел посреди блеклых кустов красно-белый квадратик клеенки, мерцающий строй изумрудных бутылок. Затерянный в тускло-зеленом, словно подсвеченном, море травы утлый кораблик-карасс своих друзей, близнеца-брата, Аню, себя самого и свое новое одиночество. Одиночество, которое, как побитая собака, крутилось рядом, доверчиво и виновато заглядывая в глаза друзьям. И белое пламя костра билось на ветру между нами. (Все расстающиеся говорят торжественно, как во хмелю…) Разглядел, чтобы никогда не забыть, фигуры близких – тех, кто остаются в России, и тех, кто уехал давно, – неподвижно сидевших с искрящимися обручами мошкары над головой и с поднятыми вверх гранеными стаканами. Их родные лица было уже не разобрать, но я знал, что они сейчас справляют поминки, поминки по мне, Гришке Маркману, под заунывную песню комаров и салют пылающих веток на берегу Медного озера. И я, будто ведра с водой из глубины колодца, одно за другим неторопливо вытягиваю из себя, выплескиваю наружу тяжелые слова прощания. А вокруг молчат единственные близкие мне люди. Свет, последний свет моей предыдущей жизни, понемногу из них уходит. Уезжать мне надо было любой ценой. И цена в два года не казалась слишком высокой. Но вот то, что их больше не увижу…

Лужайка с застывшими возле костра людьми становится такой маленькой, что вся уже целиком легко умещается теперь в памяти.

Когда-то отплывавшие за границу эмигранты брали на корабль огромные клубки красной пряжи. Родственники, остававшиеся на берегу, держали концы этих нитей, и связь продолжалась, подпрыгивали еще клубки, нити еще подрагивали, когда они уже давно не видели друг друга, и пространство вместе с пряжей разматывалось между ними. И все, что их еще связывало, превращалось в эту тоненькую нить. Мой клубок почти весь размотан. Мокрая, туго натянутая в море травы нить между мною, Ответчиком, и Спринтером, нить, которая двадцать пять лет прочно связывала нас, начинает тихонько звенеть от ветра. Еще один шаг – и конец ее оборвется в руках у меня.

1. Синяя птица

(Бостон, 22–23 октября 1991 года)

Сегодня Лиз задержалась у меня намного дольше обычного. Ричард в суде. Кого-то там обвиняет. Мы сидим в постели, и вокруг нас тонкое кружево пропитанного любовью запаха, выстелившее всю спальню. Моя блаженная «сигарета после». Маленькие вещи, которые становятся частью очень важного. Уже появляется свой ритуал. До сих пор еще осторожно знакомимся друг с другом. Рассказываем, рассказываем о себе.

– Летом мы жили целый месяц у бабушки на Кейп-Коде. У них дом там прямо на берегу океана. По вечерам, когда мужчины отправлялись в бар, у нее собирались подруги. Играли в карты или уже поздно ночью устраивали спиритические сеансы. – Лиз вздыхает, словно медленно нанизывает слова на невидимую ниточку своего дыханья. И кажется, что душа ее – маленький серебристый зверек – выглянула на миг из зрачков, быстро оглядела меня и сразу спряталась снова. – Бабушка к этому относилась серьезно и сердилась, когда мама или отец пытались шутить. За несколько месяцев до этого умер Джейкоб, ее муж, который был священником сведенборгианской церкви здесь, в Бостоне. И она никак не могла с этим смириться. После смерти Джейкоба отношения его с бабушкой стали еще более близкими. Меня туда, конечно же, не пускали, и на все мои вопросы она не отвечала. Вот ты представь, мне ведь всего двенадцать, а здесь люди, уже много чего испытавшие в жизни. Старые, короче говоря, люди. И они не должны были бы играть ни в какие игры, как мы, дети. А они словно бы играют. Играют молча и совсем серьезно. Сидят эти дамы с высокими прическами на высоких стульях – у бабушки в доме все вообще было старым и солидным, пахло там тоже как-то особенно, – сидят они в темноте с закрытыми глазами. Лица торжественные, бледные. Брови упрямо сведены. Положив свои наманикюренные пальцы на специальный прибор, который был у них для этого дела. Доска Уиджа. Я иногда подглядывала, но даже смотреть было страшно. На следующий год бабушки не стало… А я, знаешь? Хотела понять, кого эти старухи дурили? Самих себя? До сих пор не понимаю… Думала даже сама попробовать. Но все не с кем было… Потом читала Метерлинка, Сведенборга…

Удивительно, сколько суеверий до сих пор живет в семьях высоколобых новоанглийских браминов. Наверное, они и в телепатию верят, и в колдунов-целителей, и в ясновидение. И еще много во что…

Судя по тому, как быстро она мигает, Лиз о чем-то лихорадочно думает сейчас. Наверное, все еще вспоминает полутемную террасу со старухами, которые, широко раздвинув руки, медленно двигают длинными белыми пальцами по светящемуся диску. Я осторожно закрываю рукой ее лицо. Ресницы мягко трепещут в ладони. И в этот момент мне в голову приходит мысль, которая может ей понравиться.

– Слушай, а хочешь прямо сейчас вот попробуем? – Она нерешительно улыбается, и это вдохновляет. – Чего-нибудь нового узнаем с того света? Одевайся. Пока ты раздета, у нас точно ничего не получится. Буду отвлекаться.

Взял в кабинете большой лист картона, написал по кругу английские буквы и арабские цифры. Положил вверх дном блюдце и сделал фломастером на нем риску. И вот уже мы напротив друг друга за столом в темной кухне. Положив пальцы на блюдце, ждем.

Лиз сидит совсем неподвижно и не обращает на меня внимания. (Неужели она относится ко всему этому серьезно? Я же хотел только…) Продолжается это уже довольно долго и начинает надоедать.

Но вдруг блюдце начинает подрагивать, а потом медленно вращаться! Никогда бы не поверил, но ведь собственными глазами вижу! Риска стоит у В. Хватаю карандаш, записываю и снова кладу пальцы на блюдце. Теперь риска движется гораздо быстрее. Следующая буква – L. Когда блюдце наконец полностью останавливается, будто наткнувшись на границу чего-то запретного, у меня записано BLUEBIRD21273448089…[1] Что еще за синяя птица? Бред какой-то!

– Давай еще раз! – Может, она меня разыгрывает и незаметно управляет блюдцем?

Снова в точности то же самое: BLUEBIRD2127344 8089! Совсем удивительно! Я бы почувствовал, если бы она делала это нарочно. Когда включил свет и показал две полностью совпадающие записи, она явно испугалась. Да и я тоже, честно говоря, был сбит с толку.

– Все! Не хочу больше этими глупостями заниматься! – Сбросила картон на пол и встала. – Это нехорошо!

Подошла к зеркалу, сдула упрямую прядь. Глаза, окаймленные тушью, стали неподвижными, задумчивыми. Чужая женщина, которая глядит на нее, кажется гораздо старше, гораздо решительнее, чем Лиз. Замечает, что я тоже рассматриваю ее, и проводит ладонью по поверхности. Встряхивает головой, рассыпая вокруг каштановое сияние, поворачивается ко мне. Быстро чмокает в щеку и убегает.

Уже больше часа верчусь в постели среди запахов Лиз, перекладываю холодной стороной подушку под пылающую щеку и злюсь, что никак не удается уснуть.

Город за окном все глубже погружается в мокрую темноту. Перед глазами снова всплывает сквозь дождь кусок картона и синяя птица BLUEBIRD, на хвосте которой, изгибаясь, переливаются десять цифр: 21273448089. Отчетливо вижу каждую из них. И тут я вспоминаю, что 212 это код Нью-Йорка! Это может быть просто номер телефона! Хотел немедленно бежать и звонить. Но двенадцать ночи. Мало того, что история совершенно нелепая, так еще будить кого-то. Уж точно посреди ночи разговаривать не станут.

Утром не выдержал и все-таки позвонил.

– Але-е? – старенький, немного прерывающийся женский голос.

– Извините, пожалуйста. Меня зовут Грегори. Пожалуйста, не вешайте сразу трубку. Я хотел только задать вам один вопрос…

– Какой вопрос, Грегори? – Мне показалось, что она нисколько не удивлена, даже ждала этого звонка.

– Понимаете, мы вчера развлекались…

– Рада за вас… Я вот давно уже… И какое отношение ваши развлечения имеют ко мне?

– Ну, знаете, вертели блюдце в темноте и записывали буквы и цифры, возле которых оно останавливалось.

– И что? – старушечий голос немного напрягся.

Я чувствую себя полным идиотом, но бросать разговор на середине не хочется.

– Понимаете, сначала появились буквы B-L-U-E-B-I-R-D, bluebird, а потом десять цифр. И это повторилось два раза. А цифры совпали с вашим номером телефона. Ну я и решил…

Тяжелое молчание на другом конце. Трубка переполняется захлебывающимися, перебивающими друг друга вздохами, неразборчивыми бормотаниями, всхлипываниями. Это длится минут пять, не меньше. Я уже хотел вешать трубку. Наконец снова появляется ее уже гораздо более уверенный голос.

– Это Норман, мой муж! Наверное, не мог раньше… Ведь я там играла Мэтил!

Она произносит это имя по-английски – «Мэтил», и я не сразу понимаю, о чем речь.

– Кого вы играли?

– Я играла Мэтил! На Бродвее ставили «Синюю птицу», и я была занята в этом спектакле! В главной роли. Там мы познакомились с Норманом! Он приходил каждый день, дарил цветы! А через полгода поженились, но вскоре разразилась война! – Она делает паузу и громко сморкается. – Ах! Господи! Что я вам все это рассказываю! Вы, наверное, из какой-то другой страны, у вас такой сильный акцент! Норман писал письма с фронта, и каждое письмо начиналось «Моя драгоценная синяя птица».

– Вы меня, пожалуйста, извините…

– За что? Я знаю, что это он! Слава Богу, молодой человек, что вы догадались позвонить! Я вам так благодарна!.. На прошлой неделе он ушел. Рак легких… И мы договорились… Я так скучала по нему, так ужасно скучала! Каждый вечер просила Бога, чтобы дал встретиться, хотя бы во сне! Хоть на минуту!.. И вот наконец вы… Никогда не сомневалась, что так и будет!.. Видно, пора уже собираться… – На секунду мне кажется, что все это она произносит уж слишком легко, но я тут же прогоняю эту недостойную мысль. – Молодой человек, вы должны дать слово. Никто не должен знать о нашем разговоре. От этого зависит моя жизнь. То, что от нее осталось… Вы обещаете?

– Ну конечно, – бормочу я, уже совершенно обалдевший.

– И пожалуйста, никогда больше не звоните по этому телефону! Я вас прошу… Извините, сейчас мне трудно говорить. Еще раз спасибо! Вы не представляете, как много вы сделали для меня.

Я продолжаю сидеть, держа в руке гудящую телефонную трубку. Тупо смотрю на нее и пытаюсь понять, что произошло… Мозг работает на полных оборотах, но вхолостую…

Миллионами маленьких сосущих ртов хрипит, задыхается за окном цветной ливень, мечет громы и молнии на притихший город… Ощущение чего-то очень тяжелого и очень неприятного на душе. И почему-то огромная усталость… Пока ничего не прояснилось, Лиз об этом разговоре говорить не буду. Еще начнет думать, что у меня не в порядке с головой.

На следующий день страшно хотелось позвонить снова вдове Нормана. Но ведь дал слово. Да и нельзя же столько мучить, как видно, совсем старую незнакомую женщину. Для нее шок был намного сильнее, чем для меня… Наверное, есть какое-то простое объяснение.

2. Ядовитая повестка. Первое исчезновение Спринтера

(Ленинград, 10 января 1973 года;

Бостон, 13 сентября 1991 года)

Утро, как это часто бывало последнее время, началось с судороги. Пока протирал глаза, свело ногу. Боль была неожиданно сильная и длилась, наверное, больше минуты. Уже одно это очень не понравилось. Но утренняя раздача неудач на этом не закончилась. Через полчаса, разбирая почту, я увидел мутно-серую бумажку.

Восемнадцать лет назад у нас в коммуналке на Чайковского отец рассматривал возле окна в точности такую же. Прочерк, над ним моя фамилия и дата. Всего несколько неразборчивых строчек. Рукописные буквы, как скрепки, загибаются внутрь самих себя. Нижний край присыпан мелким петитом, и в самом низу официальная закорючка. Отец обнаружил ее на комоде в коридоре, под расколотым зеркалом, где на кружевной салфетке оставляли почту для жильцов. (Кроме нас, в квартире жило еще пять семей.) Синий прямоугольный штамп в верхнем углу страницы, которую я, Ответчик, только что вытащил из памяти, и сейчас отец ее испуганно изучает.

Херувимом к моменту своего пресловутого побега Спринтер давно уже не был. За два дня до этого он украл деньги у отца из бумажника, когда тот спал. Проспорил трешку Витьке Денисову, и надо было отдавать. Спринтер тогда непрерывно с кем-то спорил. Обычно на деньги. Бумажник был во внутреннем кармане пиджака, висевшего на стуле рядом с кроватью. Но оказалось, что отец спал не так уж крепко. Когда Спринтер попытался положить бумажник на место, отец, не разжимая век, внезапно схватил, притянул к себе и врезал ему по морде. Раньше ни меня, ни Спринтера он не бил никогда. В ту же ночь Спринтер убежал из дома. Его первый фальстарт.

К концу следующего дня родители успели обзвонить все отделения милиции в Ленинграде и области, все больницы и все морги. Олег Маркман четырнадцати лет к ним не поступал.

Сейчас, когда вспоминаю свое детство, блуждаю вслепую в извилистых закоулках нашей общей со Спринтером памяти, чаще всего наталкиваюсь там на драки и скандалы. Дрались мы с братом, а скандалили из-за нас все вокруг: родители друг с другом, директор школы с отцом, соседи – с мамой. Картины нашего детства мало напоминали щедрую цветами живопись в Эрмитаже. В мою память они врезались как черно-белая графика или даже гравюры – скрежещущим острием по металлу.

Дрались мы непрерывно – во время уроков и особенно после школы, – но при этом оба умудрялись оставаться отличниками. Еще когда нам по двенадцать лет было, отец объяснил, что иначе с нашей фамилией в университет даже на мехмат бы не взяли. А уж на ядерную физику, о которой мы тогда мечтали, и подавно… Так что деваться было некуда…

Наша борьба началась, наверное, еще у мамы в животе. Отец потом рассказывал, что она промучилась тяжелой беременностью семь с половиной месяцев и наконец разрешилась крошечными синюшными близнецами, которые еще целый год остервенело сосали грудь, захлебываясь молоком. Торопились как можно скорее получить свою долю и прихватить еще от другого.

Мы со Спринтером зеркальные близнецы. Я правша, а Спринтер – левша. У меня родинка на левой щеке, у Спринтера – на правой. У меня левая ноздря больше правой, у него наоборот. Считалось, что он родился на полчаса раньше. (Может, именно тогда, в те полчаса, когда я в первый раз остался один и отчаянно пытался вырваться на свет вслед за братом, и возникла моя проклятая Клаустрофобия? Большой Клауст, который с того времени всегда где-то рядом.) Имена нам дали на второй день после того, как мы родились. Отец был убежден, что нас в роддоме перепутали. Но мама в это не верила. А нам было все равно.

Жили мы с родителями в двух комнатах коммуналки старого питерского дома с гулкими подъездами и заросшим деревьями двором. До революции дом принадлежал семейству графа Толстого. Широкая парадная лестница, высокие потолки с лепниной, окна, заканчивающиеся полукругами, мраморные, точно из окаменевшего студня, подоконники. Учились мы в одном классе, влюблялись в одних и тех же девочек, играли в одних и тех же командах.

Борьба не утихала даже по ночам. Лет до восьми спали в одной кровати с провалившейся сеткой, которая терпеливо, год за годом выдерживала ожесточенные пинки, удары в живот, выкрученные руки. Иногда просыпались такими уставшими и злыми, словно и не засыпали совсем.

В драках, в прыжках в высоту через веревку, в волейболе, потом в шахматах выигрывать надо было любой ценой. Отец даже иногда подталкивал наше соперничество. Считалось, что это вырабатывает характер. Правда, была и разница между нами. Когда что-нибудь неприятное происходило с нами, мне обычно казалось, что это я во всем виноват. А брат предпочитал особо не задумываться и соглашался со мной. Обычно Спринтер побеждал, но ненадолго. Проходило несколько часов, и борьба возобновлялась с новой силой.

Впрочем, иногда наступало перемирие. Нет-нет да и скажет Спринтер: «Да, иди, если хочешь», когда предложу пойти вместо него на свидание. Но длится всегда недолго. Только с ней что-то начинает налаживаться, спринтеровское братское «да» понемногу сходит на нет. И борьба разгорается с новой силой.

Потом легкой атлетикой заниматься начали. Я на длинные дистанции бегал, а брат – на короткие. Он выложится на стометровке и сидит себе отдыхает на трибуне. С девочками болтает. Посматривает, как брат круг за кругом бежит один из последних сил по красной дорожке стадиона. Так и осталось между нами: Гришка-Стайер, а Олежка-Спринтер. И младший брат на старшего снизу смотреть не хотел.

Эти двое суток поисков были заполнены звенящей пустотой. Первый раз за всю жизнь рядом не было брата, и я не понимал, что делать, куда себя девать. Было немного страшно. Вдруг больше Спринтера вообще никогда не увижу? Может, попал под машину или под поезд? И я один теперь останусь.

Фигурки отца на подоконнике не было.

Примерно за год до своего побега Спринтер страшно увлекся лепкой. Выучился сам делать пластилин – мама звала его Олежкиной жвачкой для пальцев – из муки, соли и растительного масла. Вскоре пластилин сменился глиной. Смотрел на трепещущих танцовщиц в телевизоре и, как только кончалась программа, начинал лепить. («Целый год лепил из трепета опыт», – посмеиваясь, цитировал он потом подобранную где-то расхожую строчку.) А я с удивленным восхищением следил, как тонкие проволочки скелета обрастают податливым глиняным мясом. Брат гладил, крутил беспомощное мягкое тело на проволочном каркасе. И вот уже инкрустированная осколками зеркала пачка аккуратно приклеена на бедра, торчат в стороны вытянутые руки с разведенными пальцами, приподнялись над головой косички. Уже тогда поражала его дикая дотошная сосредоточенность на мельчайших деталях. Балеринка кажется огромной, хотя росту в ней всего каких-нибудь пять сантиметров. Только вдруг Спринтер ни с того ни с сего безжалостно вминает ей в лицо большой палец. Долго глядит на изуродованную мордочку и снова несколькими точными, осторожными движениями делает очень красивой. Теперь уже немного по-другому. (Наверное, ему доставляло наслаждение, что любой, самый маленький нажим оставляет на ней свой глубокий оттиск. Что может придать ей любую форму.) Наконец, как видно добившись совпадения с несуществующим оригиналом, торжественно помещал, к моему ужасу, начинавшую оживать фигурку в духовку! Словно это человеческое жертвоприношение у индейцев. Через час вынимал длинными щипцами твердую обожженную мумию. Она занимала свое место, и ритм застывшего кордебалета краснокожих танцовщиц у нас на подоконнике еще больше убыстрялся. Но однажды весь глиняный кордебалет бесследно исчез. И на вопросы о нем Спринтер никогда не отвечал. Потом начал делать довольно точные скульптурные портреты знакомых. Но почему-то в каждом был небольшой изъян. То ноги слишком короткие, то ушей на голове совсем нет.

В день побега на пустом подоконнике стояли лишь фигурка мамы с оборванной правой рукой и, наклонившись над ней, вдвое выше Спринтер. Никогда не мог понять: ее-то за что? Он даже позаботился, чтобы не спутали со мной: сделал себе правую ноздрю заметно крупнее левой. После его возвращения отец обе фигурки сразу же выкинул в мусор.

Я отчетливо вижу сейчас отца, стоящего возле высокого, с полукругом окна. Тень разрезала повестку по диагонали. Палец медленно вползает в темную половину. Еще секунда – и мама вырвет у него повестку. «… надлежит явиться 10 января 1973 года в 11 часов утра в 79-е отделение милиции Дзержинского района города Ленинграда по адресу: Гагаринская улица, дом 6а, комната 104. При себе иметь паспорт или другой документ, удостоверяющий личность». После «Причина вызова» прочерк и «__» – страшный знак пробела. Все, что хотят, могут вставить.

– Яша, что это означает?! Он жив? Жив?! – заглядывает беспомощно мама к нему в лицо. Голова ее мелко трясется.

– Успокойся ты наконец. Все будет в порядке. Это ведь из милиции… Если бы, не дай Бог… – Снова всматривается в расплывшиеся чернильные буквы.

Держит он эту ядовитую повестку обеими руками, очень близко к глазам. Очки, как всегда, когда нужны, запропастились. Опускает голову и, продолжая держать повестку, начинает что-то шептать. Теперь я понимаю, что он по-своему молился.

И вот мы втроем бежим под дождем на Гагаринскую. Возле Большого Дома отец, сам того не замечая, начинает бежать еще быстрее. Мы с мамой за ним уже не успеваем. Пару раз он пытается остановить такси, но машины проносятся мимо, только обдавая ледяными брызгами.

Поднимаемся по темной заплеванной лестнице в семьдесят девятое отделение. Задолго до назначенного времени уже сидим в разделенной дубовым барьером комнате с низким, тяжело давящим на затылок потолком. За барьером молоденький лейтенант с симпатичной хитринкой в опухшем лице и лихо заломленной на затылок фуражке проводил напутственный правеж голодного беглеца. Мы с родителями далеко от них. Мама, вцепившись в сумочку, не отрываясь смотрит на лейтенанта. В комнате натоплено и душно. На противоположной стене белым по истошно красному: «Твоя милиция тебя бережет!»

Сейчас, через восемнадцать лет, на другом континенте, когда пробую на язык, повторяю по слогам это знакомое с детства слово «ми-лиц-и-я», в нем лишь простодушное «милое лицо», за ним «и», а потом уже «я», но тогда лицо совсем не казалось милым.

За стеной, всего в нескольких сантиметрах, слышен расплавившийся от нестерпимой боли крик, пересыпанный нечленораздельным матом. Там избивали. Отец хотел, чтобы ожидал их на улице, но я заявил, что никуда не уйду. Было страшновато и любопытно. Много рассказов о семьдесят девятом обезьяннике ходило у нас во дворе. А крик становился все более громким, все более страшным. Теперь уже не было в нем не только ничего человеческого, но даже ничего от человекообразных, которых держат в обезьяннике в клетках. Вдруг крик споткнулся, налетел на что-то очень твердое – тренированный милиционерский кулак? – и сразу затих.

Лейтенант оторвался от бумаг, со скрежетом ввинтил в пепельницу бычок, зашипевший от бессильной предсмертной злости, – вспыхнули на секунду звездочки у него на погонах – и поглядел на стену. Потом мазнул взглядом по семейству Маркман, смиренно поджидавшему в углу. Я заметил, что отец покраснел и изо всех сил напрягся, будто надеялся, что это ускорит освобождение брата. Лейтенант вздохнул и продолжал правеж. Поведение Спринтера оставляло чего-то желать. Впрочем, чего именно, я так и не понял. Голос у лейтенанта уж слишком невнятный. Пересохшая речь его похожа на прерывистое кряхтенье, которое издавал кран у нас в ванной через день после того, как отключали горячую воду. Да он и знал, что не слушают. Впрочем все это наблюдения уже из будущего. Странно, насколько врезаются в память такие мелкие детали.

В первый момент, когда увидел брата, радости я совсем не почувствовал. Скорее, это было разочарование, что так быстро и заурядно кончилось.

Почему он не взял меня с собой? Даже не предупредил. Никогда не прощу! Только о себе думает!

Наверное, мама заметила мое недовольство, схватила за руку и назидательно произнесла прямо в лицо:

– Гриша, я должна быть совершенно честной с тобой. – Я уже хорошо знал, что вслед за этой фразой последует что-то очень неприятное. – Так дальше не может продолжаться. Тебе нельзя все время драться с Олежкой. Ты должен быть хорошим братом ему! Слышишь? Он и так…

Я чуть не задохнулся от несправедливости.

– Отчего это я должен быть хорошим братом, а не он! – выкрикнул давно уже выстраданную фразу. – Я ведь никуда от вас не убегал! Потому что его сильнее любите?

– Сиди спокойно! И перестань кричать! Ты же знаешь, мы любим вас обоих совершенно одинаково, – вмешивается отец.

– Я вам не верю! – В те годы соглашаться хоть в чем-нибудь с родителями было позорно. Но я действительно им тогда не верил.

– Здесь не место выяснять отношения. Не мешай работать товарищу лейтенанту. – И я, Ответчик, снова, через восемнадцать лет, ощущаю его увесистую руку у себя на плече.

Мы еще долго сидели втроем в углу темной комнаты, пропитанной тяжелым затхлым запахом мокрой одежды, бензина и рвоты, поджидая, пока лейтенант закончит оформлять бумаги. Наконец, взяв с брата честное слово, что больше никогда убегать из дома не будет, он по-доброму нам подмигнул и выдал беглеца под расписку отцу.

А потом мы, на всякий случай крепко взяв с обеих сторон брата за руки – отец справа, а я слева, мама шла позади, – молча шагали под моросящим дождем по Чайковской домой, мимо дряхлеющих старинных зданий, мимо серого куба Большого Дома. И лицо у отца было такое, что идущие на работу прохожие удивленно оглядывались.

Была ли тогда ладонь у Спринтера действительно такой холодной, или это я сам заморозил ее в памяти и сейчас пытаюсь оживить? Зачем? Чтобы завораживающий глянец первых двух дней жизни отдельно от брата, первых двух дней свободы не испортился, не потускнел?

Но уже на следующий день я мучился от нестерпимой ревности, после того как в школе на Спринтера обрушилась непререкаемая слава.

Время, незаметно описав петлю, возвращается в исходную точку. Воспоминание снова скукоживается до размеров мутно-серой повестки. Сейчас у меня в руках точно такая же. Фамилия не указана. Но уже сам цвет ее предупреждает об опасности. Через столько лет узнаю даже выпуклую шершавость казенной бумаги. Все та же беспощадная скупость юридического языка. Явиться шестнадцатого сентября не в семьдесят девятое отделение милиции, дом 6а по Гагаринской улице города Ленинграда – сколько все-таки мусора хранится в памяти, – а в муниципальный суд по адресу: 24, Нью-Чардон-стрит, Бостон. И, как тогда, в детстве, совершенно невозможно понять, что эта повестка означает.

Кто-то возбудил против меня уголовное дело. О том, что его систематически преследую! Вторгаюсь в «личное пространство». (На слово privacy моего русского, выученного в советской школе, явно не хватает.) Даже не знал, что есть такая статья.

3. Муниципальный суд. Хождение по помпрокам. Лиз

(Бостон, 16 сентября 1991 года)

После длинного путешествия в стеклянной клетке лифта голова немного кружится и неприятная сухость во рту. Я небольшой любитель замкнутых пространств. Бесконечная комната на двенадцатом этаже разделена низким барьером. Совсем как в семьдесят девятом отделении милиции. Несмотря на все различие между двумя мирами, в устройстве присутственных мест есть и что-то общее. Универсальные константы преддверий карательных заведений. Только потолки здесь не такие низкие. Легче дышать. И конечно, все более организованно, отработано за четыре века новоанглийского правосудия. Еще со времен процессов над салемскими колдуньями. Небольшая часть у входа – вольер для публики, а дальше, уже за барьером, в царстве закона, тянутся в столбе пыли за горизонт, к невидимому окну столы с мерцающими шеренгами экранов и уткнувшимися в них неотличимыми бледными лицами ревнителей юстиции на изогнутых выях. В синем свете мониторов лица кажутся зыбкими и болезненными. Беззвучно и терпеливо вершится в благоговейном безмолвии юридическое делопроизводство.

Возле самой границы, помеченной пунктиром мощных балясин, секретарша за столом, покрытым зеленой материей, пригнулась под тяжестью собственного бюста к экрану компьютера.

Грегори Маркман, Ответчик, молча протянул повестку. Голова раскалывается, будто всю бессонную ночь ее сверлили тупой бормашиной около виска.

Секретарша с любезно-неприветливым лицом вынула голову из монитора, прищурилась, демонстрируя профессиональную проницательность. И вдруг, совершенно забыв обо мне, вставила что-то в горизонтальную щель и несколькими движениями живущих отдельно от нее пальцев расколдовала застывший компьютер. Затем с такой силой уставилась на новую композицию иконок на экране, что файлы с шипением зашевелились в глубине. Сдавила несчастную компьютерную мышь, и у нее тут же вылез наружу единственный зеленый глазок. Наманикюренные пальцы исполнили на клавиатуре тревожно-бравурное. Удовлетворенно, как пианист после очень трудного пассажа, с закрытыми глазами откинулась на спинку кресла. Экран засыпало густым снегом, и волнение в компьютерной утробе наконец улеглось. Мышь вильнула черным хвостиком и не торопясь сама собой отползла в сторону. Секретарша шумно вздохнула. Сеанс виртуального ясновидения, как видно, принес плоды. Высоко подняла листок бумаги и поднялась над барьером, заслонив государственным бюстом весь судебный окоем. Сложная комбинация духов вихрем пронеслась мимо и заполнила комнату.

– Вообще-то, дело у вас пустяковое… Но… Нет, жалобу, – еще раз пробежала листок у себя в руке и кивнула, как бы снова подтверждая, что она права, – показать не могу… Проще всего пойти к помощнику прокурора и все там выяснить. – Говорит она невнятно, не скрывая своего полного безразличия. – Он находится в здании суда графства, пять минут ходьбы отсюда…

– Действительно, чего волноваться? – безуспешно пытаюсь я обмануть самого себя. – Судебная ошибка, недоразумение. Везде бывает. Скоро все выяснится. Это мое первое знакомство с американским Законом, но отношение к нему у меня уже довольно неприязненное. Конечно, Закон этот ничего общего не имеет с советским. И все же…

«Пять минут ходьбы» обернулись часом блужданий по городским пустырям между строительных площадок.

Новенький стеклянный параллелепипед, окруженный лунными курганами и разрытой, мерцающей антрацитом землей бостонских новостроек. Имперские гранитные ступени, по которым, опровергая закон всемирного тяготения, снизу вверх течет пестрая толпа. У входа что-то минималистско-концептуальное – стальной лист Мебиуса? скрипичный ключ? двойная спираль ДНК? воплощенная в нержавеющей стали идея самодостаточности Закона? – в два человеческих роста.

Внутри цветной мрамор и гранит – цвета напоминают вкус бариевой каши; интересно, это замысел дизайнера или сам Суд через подсознание посетителей безошибочно находит свое цветовое выражение? – прямоугольные колонны с серыми капителями-хвощами, низкие металлические перегородки между ними. Мертвый свет прилепленных к стенам патрицианских светильников, как в ленинградском метро, и бесконечный ряд обитых черной искусственной кожей одинаковых дверей, похожих на вмурованные в пол могильные плиты. На каждой, словно годы жизни хозяина кабинета, большими позолоченными буквами фамилии, должности и часы приема.

Толпы озабоченных людей. Несмотря на все отличия, хореография движений явно подчинена какому-то единому сложному ритму. Ритм отлаженной за двести лет юридической машины. Наверное, никогда не пойму, как она работает. Нечего даже пытаться. Проще всего предположить, что и никто не понимает. Просто смотри и запоминай. Может, потом пригодится.

Возбужденные негры (свисающие на мощные задницы блеклые джинсы, рубашки навыпуск, белые кеды) и угрюмые низкорослые мексиканцы в куртках. Иногда – бледнолицые мужчины с блестящими брифкейсами, в темных пиджаках и галстуках. Из судейских. Крапивное семя. У этих на животах пластмассовые бирки с фотографиями и именами. Узнать, где какой начальник сидит, не у кого. Все слишком заняты своими государственными делами. Те, что с бирками, только отмахиваются.

Наконец нахожу указатель. Офис помощника прокурора (далее в этих записках для краткости обозначается «помпрок»), комната двести тридцать восемь, второй этаж. На дверях комнаты двести тридцать восемь объявление от руки (на английском и на испанском) – помпрок находится в комнате шестьсот двадцать, шестой этаж.

В комнате шестьсот двадцать, лишенной примет так же, наверное, как и все остальные комнаты в этом здании, приветливая молодая женщина в расплывчатой одежде и со скупо прорисованной физиономией – стрелки бровей, смазанная вертикальная черта носа, бантик губ, круглая ямочка в подбородке, зрачки за мощными стеклами покачиваются, как медузы в аквариуме, – объяснила, что помпрок для удобства посетителей сидит иногда в шестьсот двадцатой, а иногда в двести тридцать восьмой, в зависимости от того, каким делом занимается. А сейчас в шестьсот двадцатой его, естественно, нет. В двести тридцать восьмой еще более приветливая секретарша сообщила, поигрывая улыбкой, что помпрок временно переехал в соседнее здание. Такой вот непоседливый помпрок.

Соседнее здание оказалось спортивным клубом. Офис помпрока на третьем этаже, прямо над бассейном (!). Чтобы важный государственный чиновник в то короткое время, когда никого не обвиняет, мог, не выходя из здания, поплескаться в теплой водичке для успокоения расшатанных нервов?

Минут через пятнадцать появилась секретарша помпрока, почему-то в длинном (вечернем?) платье, плотно облегающем ее тело, будто наклеенном прямо на кожу. Маникюр, дорогие браслеты на обнаженных руках. Аристократическая шея, уже немного гофрированная годовыми кольцами, с нитями крупного голубого жемчуга, легко подсвечивающего слегка надменное лицо. Победно разлетевшиеся к вискам брови. Длинные ресницы разгоняют тяжелый канцелярский воздух. Должно быть, у здешнего помпрока совсем другая клиентура. Но все равно усадить такую женщину за стол секретарши кажется недопустимым расточительством.

Рассмотреть ее мне не удается – мешает направленный в глаза сияющий взгляд. Но впечатление, которое она производит, оказывается настолько неожиданным и настолько сильным, что я стою, позабыв, зачем пришел, и, как дурак, молча разглядываю ее.

– Вам что-то нужно? – Голос ее тоже чужероден кабинету помпрока. Она быстро перебирает бумаги на столе, и мелкие зайчики от сверкающих ногтей весело танцуют у меня в глазах.

– Да. – Больше, чем на одно это короткое словцо, самообладания сейчас не хватает. Стою, переминаясь с ноги на ногу. Только что кепку в потных ладонях не тискаю.

– Могу я вам помочь? – Она посмотрела мне в глаза немного дольше, чем того требовала секретарская вежливость.

Непонятная сила – источник ее явно вне моего тела – приводит в движение голову, и я, не отводя от нее глаз, киваю. (Она могла бы помочь, если бы улыбнулась. Не была бы такой недоступной.) И, точно услышав, она медленно улыбается и берет из моих рук повестку.

Потом Лиз часто повторяла, что влюбилась с первого взгляда. Поверить в это было трудно. Я хорошо помнил, как, мельком поглядев на меня, она начала удивленно рассматривать повестку и опять, но уже гораздо внимательнее – или это лишь показалось? – посмотрела мне в лицо. Очень благожелательно объяснила, что здесь находится помпрок графства Middlesex, а я должен поговорить с помпроком муниципального суда и надо возвращаться в здание суда, откуда я и пришел два часа назад. Я почему-то смутился и, довольно грубо вытащив у нее повестку, вышел, не поблагодарив.

Круг, как и следовало ожидать, замкнулся. На втором витке в вестибюле здания муниципального суда я заметил в нише возле окна огромную алебастровую фигуру Юриспруденции. Или это Юстиция? Покрытое желтоватой пылью ниспадающее струящееся платье. Захватанный тысячами рук подол тускло светится. Многие, наверное, пытались его приподнять. Под Юриспруденцией на низком прямоугольном постаменте скульптура из переплетающихся бронзовых языков пламени. Очистительный (или это жертвенный?) огонь у подножия богини правосудия?

Я прохожу мимо, глубоко вдыхаю и оказываюсь в ограненной пуленепробиваемым стеклом шахте лифта, наполненной скользящими тенями. Глухой металлический лязг захлопывающейся за спиной двери. Сердце начинает гулко стучать уже где-то под горлом. Лифты оно не любит. Пытаюсь приглушить стук ладонью. На лбу, на щеках проступают крупные капли холодного пота.

На двенадцатом этаже сидит, прикрыв толстую морду рыжим кулаком, маленький хмурый чиновник в темно-синем костюме с галстуком цвета застиранной крови. Лысая наклоненная голова на уровне моей груди, ноги не достают до пола. Лицо бледное и пустое, как экран выключенного компьютера. Тусклый воздух тлеет над плоским затылком. (Если хлопнуть ладонью, тут же начнет быстро-быстро бормотать и подпрыгивать на стуле?) Наконец, головоногий гоблин разрешает себе меня заметить. Ни слова не говоря, поднимает глаза – «слша вс?», – милостиво кивает, берет измятую повестку и пропадает в пыльных недрах присутствия.

Минут через пять промелькнул было между столов, но, недовоплотившись, быстро исчез. Еще через пять минут снова появился, уже из коридора за моей спиной, как ни странно, в своем первоначальном виде. Выдал копию полицейского рапорта. Фамилия потерпевшей в рапорте закрашена непробиваемым черным цветом. Меня в ее показаниях одели во все голубое, а глаза сделали ярко-зелеными и усадили в белый микроавтобус с красной надписью «Арамарк», который каждый раз отъезжал при приближении полиции.

Длинная пауза. Отраженное в экране белое гоблинское веко равномерно мигает, заглатывая светящиеся буквы. Неожиданно густой, неразборчивый голос доносится из приоткрытого рта.

– Пмпрка по Гргр Мркману ще не назнчли. Кгда назначт – незвстно, – тычась языком в небо и глотая, как старая пишущая машинка, гласные, бормочет государственный гоблин. Бормочет со смачным чавкающим бульканьем, словно разбухший язык зарос мокрыми волосами и трудно его ворочать. Как-то все же удается его понять. – Всго пмпрков в мнцпальном суде чловек двсти (!). Могут назначть любго. Нет, кто назнчт, сбщить не могу. Вам нужн двкат.

«Пмпрка по Гргр Мркману ще не назнчли. Кгда назнчт – незвстно», – повторяет про себя Гргр Мркман, пытаясь угадать правильную огласовку.

– Могу я получить копию жалобы истицы?

Гоблин протыкает меня снизу насмешливым взглядом. Который, впрочем, заметного вреда не наносит.

– Бвинителнцы в тких делах могут хрнить нонимнсть… Кнчн, вас есть прв пдать прсьбу на мя клрка сда… – Опускает веки, показывая, что беседа окончена.

Пройдет очень немного времени, и Гргр Мркман наконец поймет, что в переводе с новоанглийского канцелярита это безгласное бормотание всего лишь эвфемизм для одного-единственного короткого слова «нет». А пока пребываю в счастливом юридическом неведении, и все выглядит гораздо проще, чем на самом деле.

4. Разговор на улице с бостонской дамой

(Бостон, 22 сентября 1991 года)

– Ну что, как продвигается ваше дело? – весело спрашивает аристократическая секретарша из офиса помпрока графства Middlesex. – Удалось что-нибудь выяснить?

Мы встретились случайно в центре Бостона, у залитой солнцем и обрамленной синим неоном витрины какого-то большого и дорогого магазина. Впервые за последний год оказался здесь. Зернистый воздух промыт слабым раствором из уксуса и марганцовки. Лысый манекен с круглой физиономией без бровей и без рта протянул над нами неподвижную длань. Время обеденного перерыва. Толпа медленно обтекает нас с обеих сторон.

На ней узкое медово-золотистое пальто, туго перетянутое широким черным поясом и застегнутое по самую шею. Сапоги с высокими каблуками. Она чуть ниже ростом, но почему-то я гляжу на нее снизу вверх. Каштановые, с еле заметной проседью волосы в (тщательно продуманном?) беспорядке рассыпаны по плечам. Раскрасневшееся, нежно подкрашенное лицо. И пчела и бабочка одновременно. Один тихий взмах крыльев может вызвать бурю. Она об этом знает. Ничего общего с тусклым офисным пипл-планктоном, который колышется возле нас по тротуарам.

– Не так-то просто непосвященному человеку у вас там что-либо найти!

– Это для острастки. Надо же как-то внушать священный трепет посетителям. Если снова будут проблемы, заходите ко мне в офис. Меня зовут Лиз. – Она пристально и довольно откровенно смотрит на меня.

Наконец опомнившись, я спохватываюсь:

– Грегори Маркман. Спасибо, Лиз. – Рывком вытаскиваю из синевы ее глаз свой уже глубоко увязший взгляд. – Мне действительно нужно было бы обсудить мое дело с кем-нибудь, кто работает в суде.

Между нами не меньше полуметра, но отражения наши в витрине почти касаются друг друга. Лысый манекен еле заметно подмигивает мне оттуда: давай, парень, не тушуйся!

Лиз колеблется пару секунд, перед тем как ответить. Лицо, ограненное слева стеклянной плоскостью витрины, неподвижно, губы плотно сжаты. Но внутри – я уверен – она улыбается. Неважно, откуда я это знаю. Знаю – и все.

– Вам стоит подождать, пока назначат помощника прокурора по вашему делу. И поговорить уже с ним… Нет, это плохой совет. А вот вам хороший: как можно быстрее наймите адвоката.

– Наверное, вы правы. Видите ли, я ничего в таких вещах не понимаю.

– Судя по вашей повестке, дама подала на вас жалобу, что вы ее преследуете.

Она запомнила, что было в моей повестке. Ведь прошло целых шесть дней!

– Я даже не понимаю, кто подал жалобу!

– Вы что, сразу нескольких женщин преследуете?

– Да никого я не преследую! Это какая-то ошибка!

– А что вы делаете в свободное от преследований время?

– Работаю в одной большой компании, здесь недалеко. Придумываю, как защищать компьютеры, чтобы те, кому не разрешено, не могли в них залезть. Как находить тех, кто по ночам рыскают в чужих компьютерах.

– Так вы вроде полицейского в виртуальной реальности?

Почему-то мне никогда в голову эта мысль не приходила.

– Скорее, помощника прокурора, заставляющего выполнять законы… Пишу программы, статьи в научные журналы. Делаю доклады на конференциях…

– Вы ни на прокурора, ни на программиста не похожи. Скорее… – Вырвавшаяся наконец наружу улыбка, которой она меня легко одарила, стоила очень многого.

Попробовать зацепить? Она ведь женщина, такая же, как другие женщины… В голове, будто клубок белья в барабане стиральной машины, с грохотом крутятся одним сплошным комом, постепенно освобождаясь от налипшей грязи, несколько вариантов. Движение останавливается. Машина вываливает всю кучу передо мной. Внимательно рассматриваю каждый из них и снова отбрасываю. Выбираю первый попавшийся… Заодно и отвлечься от своих судебных дел. Она поможет разобраться с этой идиотской жалобой. У нее должны быть связи среди судейских… Попросить телефон?

Украдкой поглядываю на Лиз, пытаюсь угадать у нее по глазам, удалось ли ей, несмотря на грохот машины, все же прочесть мои нечистые мысли?

Уже два месяца, как я на отскоке. Аня вернулась в Россию еще в июле. Живу один в квартире, которую снял после ее отъезда. По природе своей я, пожалуй, человек довольно застенчивый. Но за эти месяцы вместо содранной кожи наросла иная, гораздо более толстая. И что-то новое, непонятное мне самому происходит в душе, лезет из этой кожи вон. Подсознание взбунтовалось и уже одерживает первые, хотя пока и временные победы. По ночам бдительная таможня между явью и сном стала пропускать смутные, быстро сменявшие друг друга сексуальные фантазии, настоянные на двухмесячном одиночестве. Фантазии были явно моего собственного производства. Киноэкран к ним отношения не имел. И сейчас я вдруг осознал, что женщины, участвовавшие в них, – все они были слегка старше меня, может, это от какой-то глубинной неуверенности в себе? – оказались удивительно похожими на Лиз. Те же ярко-синие, словно налитые небом продолговатые озера, глаза, на дне которых покачиваются в радужной оболочке лучащиеся во все стороны льдинки зрачков. Чуть наметившиеся складки возле рта. Тонкий, с легкой горбинкой нос. Такое же длинное сильное тело… В постели она, я думаю, много умеет… Надо попробовать. Сама предлагает зайти. Правда, пока только в офис. Пригласить пообедать. Потом к себе. Будет не так уж трудно. Нужно сказать вслух всего пару стандартных фраз… Или нет?.. Я же ничего про нее не знаю.

И решаю, что для начала лучше предложить выпить где-нибудь чашку кофе. Но не успеваю даже произнести.

– Нет, я не могу. – Я удивленно посмотрел на нее. Кажется, не шутит. – Мне необходимо идти, – разводит она руками и тихо бормочет самой себе, жест обгоняет слова: – Ричард будет ждать…

– Ричард?

– Мой муж. Он помощник прокурора в муниципальном суде… Вас, наверное, тогда в офисе удивило, что я так была одета? – Однако! Почему эта Лиз решила, что я помню, в чем она была одета? Но, что удивительно, ведь я действительно помнил. Помнил очень хорошо. Вся она, вся ее внешность – это полное отрицание будничности. Ничего общего с тысячей женщин, которых видел в суде. – Я обычно в длинных платьях в офис не хожу. Просто мы с мужем в тот день сразу после работы должны были идти на обед.

Ну вот. Теперь знаю, что есть муж. (Новость эта немного разочаровала. Впрочем, иначе и быть не могло.) Работа его – обвинять других людей, сажать их на долгие годы в места принудительного содержания. За это ему платят серьезные деньги. Муж, с которым она ходит на обеды в первоклассные рестораны. И на них надо надевать вечерние платья и драгоценности. Скорее всего, высокое начальство ожидалось. Сильные мира сего… Бабочка, уверенно и умело тянущая надежный корабль семейной жизни помощника прокурора в бурном житейском потоке… Зачем ей было это все рассказывать? Зачем вообще такой элегантной и совсем не бедной женщине эта нелепая секретарская работа? Чтобы не сидеть дома? Может, она хочет писать роман, действие которого происходит в суде, и собирает к нему материал? И у нее лишь профессиональное любопытство?

5. Старичок-констебль с новой повесткой

(Бостон, 23 сентября 1991 года)

Четыре одинаковых сообщения на автоответчике. Кто-то немедленно должен меня увидеть. И этот кто-то появляется через пару минут после того, как захожу в квартиру.

Деликатный стук в дверь. В полутемной прихожей привычно протягиваю руку, чтобы открыть, но она попадает в холодную пустоту лестничной площадки. (Еще с тех пор, как после допросов в Большом Доме запирали в камере, когда дома, обычно держу входную дверь приоткрытой.) Внутри пустоты уже стоит человек с сумкой через плечо, только что из романа Диккенса. Уютный словоохотливый констебль с траченным жизнью, немного бабьим лицом. Белый плиссированный чепец очень бы к этому лицу подошел. Возраст благолепивого дожития. Морщины глубокие, будто само время острыми граблями разрыхлило его. Осторожная лягушачья полуулыбка искусственного дружелюбия, навсегда позабытая под дородным носом, несколько прямых черных волосков из огромной бородавки на щеке, густая смесь патоки и рыбьего жира в глазах, прикрытых ощетинившимися во все стороны седыми бровями. Подрабатывает в полиции доставкой повесток после ухода на пенсию. В форменной фуражке, но без формы. «Чтобы не привлекать внимания».

Он сегодня уже два раза был у меня на работе, расспрашивал, как найти мистера Маркмана, и устроил жуткий переполох среди секретарш, которые давно мучились от недостатка захватывающих событий у нас в отделе. Так что с привлечением внимания все в порядке. Сам мистер Маркман после обеда ушел на лекцию в университет и ничего об этом не знал.

– Распишитесь, пожалуйста, вот здесь. – Вручает новую повестку. Опять мутно-серую, неотличимую от предыдущей!

«Они что, делением размножаются? И эта повестка уже на завтра в десять утра! Но суд-то назначен на второе октября? Ничего не понятно! Нет, этого не должно быть!» – все это я прокричал, само собой, молча. Потом уже вслух довольно спокойно произнес:

– А в чем дело? – Вопрос звучит скорее как просьба: пожалуйста, проверьте еще раз фамилию и скажите, что ошиблись.

Но старичок лишь пожимает плечами. От его полуулыбки осталась еще половина. Объяснить что-либо не может. Или не положено ему? И кому позвонить, не знает.

Мистер Маркман колеблется. Почесывает ядовитой повесткой бровь. Еще с советских времен не люблю отдавать бумаги, на которых есть моя подпись. Наконец неохотно расписываюсь. Голова работает в полную силу, анализирует, вычисляет, сравнивает варианты. Но логический анализ, как и раньше в СССР, когда имел дело с законом, не помогает. Слишком темно в местном саду расходящихся юридических тропинок.

– Вам понадобится защитник. Вот, возьмите. – Констебль протягивает визитную карточку. Степенно проводит двумя указательными пальцами под носом, поглаживая несуществующие усы. – Моя дочка Джессика Каллахан. Один из лучших адвокатов в Бостоне. Наверное, самый лучший. Поверьте, говорю не потому, что я ее отец. Недавно она выиграла дело против ЭфБиАй одного студента из Саудовской Аравии, обвиненного в принадлежности к террористической организации. Победить в суде ЭфБиАй по делу о терроризме до этого в Бостоне еще никому не удавалось…

Я уже раза три довольно откровенно смотрел на часы. Сказать мне нечего, да и говорить не хочется, но оборвать так и не завязавшийся разговор никак не удается. Уходить констебль явно не собирается. Как видно, все свои дела на сегодня закончил. Теперь неплохо было бы поболтать с человеком, у которого такой нелепый акцент и столько книг на полках. С любопытством рассматривает мистера Маркмана. (Может, ожидал увидеть кого-то с рогами и хвостом? Или затравленного чернокнижника-еврея, чудом вырвавшегося из империи зла?) Форменная фуражка с синей тульей и красным околышем уверенно разлеглась среди наваленных бумаг. Потный запах, идущий от ее изнанки, словно прозрачный дым, стелется над столом. Поигрывая пальцами по корешкам, вестник правосудия ласково глядит на хозяина из-под седых бровей и объясняет, что согласно букве закона должен был вручить повестку сегодня и обязательно под роспись.

Интересно, как выглядит буква закона в английском алфавите? Однобокая J или повернутая в противоположную сторону L? (Justice? Law?) В кириллице она должна бы быть философской уравновешенной Ф, как весы в руке у Фемиды, а на деле, конечно, всегда была тупо оскаленным, убийственным кириллицыным знаком Ы. Распальцовка на русском языке жестов. Стой, падла, глаза выколю!.. Убивает буква, но дух животворит. Еще тогда знали! А мы до сих пор…

Куда, кому звонить, чтобы понять, ну хоть что-нибудь понять про все эти сыплющиеся с неба одна за одной повестки? (Мысли, гладкие и круглые, будто бильярдные шары, катаются в черепной коробке. С глухим стуком наталкиваются друг на друга, отскакивают в разные стороны, не оставляя следа. Я пытаюсь сосредоточиться. С каждым ударом дело мое начинает выглядеть все более серьезным.

Temporary Restraining Order. Временный судебный запрет. Оказывается, запрещено подходить к Истице (и даже к дому, где она живет!) ближе чем на пятьдесят футов.) А если случайно мимо ее дома пройду? Сразу в тюрьму? Завтра суд будет решать, продлевать ли запрет.

И уже на последнем излете смысла понимаю: действительно нужен адвокат! Один в судейском поле не воин. Здесь даже больше, чем в СССР.

– Близнец наш выбежал, рыдая, – неожиданно четко раздается у меня в ушах любимая присказка Спринтера. Которую он произносил каждый раз после очередной победы вдогонку брату, позорно бежавшему с поля боя. Тысячу раз слышал от него. Почему-то от долгого употребления присказка становилась все обиднее.

6. У женщины-клерка. Она сказала… он сказал…

(Бостон, 24 сентября 1991 года)

На узкой, окрашенной в приглушенные серые цвета улице, ведущей к зданию суда в центре города, одностороннее движение. Лишь в сторону суда. И чем ближе, тем больше людей. Вдоль тротуаров, покрытых шевелящейся толпой, штрихпунктирная светящаяся линия пожухших листьев с морщинистыми зеркальцами луж, целлофановые волдыри на асфальте. Шипящая струя пара вылетает из огромного рыжего чайника на витрине ресторана. Теплый ветер гонит к Атлантике знакомые с детства запахи болот, клочья парно́го тумана, перемешанные как попало обрывки снов тех, кто спешит сейчас на работу. Оба призрачных города моей жизни на двух берегах океана стоят на осушенных болотах. Открываешь рот, и сразу входит в тебя этот морок, этот знакомый тонкий запах гниющей земли. Всегда жил во втором, более чопорном городе империи. В культурной столице на отшибе. Бостон для Нью-Йорка как Питер для Москвы.

Прямо напротив суда страховая компания. Жирный золотой орел над входом – родной брат орла на гордом древке Массачусетского знамени в зале суда, – отвернув нахохленную морду, испуганно прижался крыльями к стене. Рядом с массивной дверью красным аэрозолем в сером граните «Аллах велик!». С другой стороны двери уже белой краской заглавная Y – свет с поднятыми руками. Само здание напоминает очень ровно отесанную прямоугольную гору из спрессованных долларовых бумажек. Несмотря на аэрозольный призыв у себя на фасаде, идти к Мухаммеду она упрямо отказывается. Война с радикальным исламом только начинается. По телевидению о ней еще не говорят. Будущие боевики изучают в школах Коран.

Дом, Где Творится Справедливость, – невысокий беспородный дом, затерянный среди небоскребов. Внешне ничем не примечательный. Насупившийся, потемневший от гари проезжающих машин, от пропитанных страхом глаз тех, кого здесь обвиняли. Огромных усилий требует не впускать его в себя. Пятнадцатиэтажная посредственность, увековеченная в кирпиче и бетоне. С крыши грязным жгутом неба свисает проржавевшая туча. Важно расхаживают по карнизам осанистые голуби. Глухие стены, разделенные узкими окнами-бойницами на блескучие гранитные полосы. Ни единой изогнутой линии снаружи и внутри.

Тонкий ручеек, ответвляется от извилистой расщелины улицы, втекает в Дом суда. Растекается по длинным коридорам власти, по прямоугольным трубам, на стенах которых одна за одною множатся одинаковые двери с часами работы и именами.

Нечто женское на широкой скамейке рядом со мной возле комнаты клерка муниципального суда. Битый час сидим молча, не обращая внимания друг на друга. Первая встреча в суде с Инной Наумовской, какой-то моей дальней родственницей. Кажется, троюродной сестрой. Оказавшейся Истицей в моем процессе! После некоторых колебаний решаю взглядом с ней не встречаться. Потом на всякий случай пересаживаюсь на другую скамью. Чтобы не обвинила еще и в визуальном харассменте. Хотя и не очень понимаю, что в точности это значит. Да и временный судебный запрет тут сидеть не разрешает.

Образ, что сейчас незаметно считываю боковым зрением, мне совсем не нравится. Моя «Неподходимая Истица» – бесцветная кукрыникса с длинным, чуть примятым носом, неаккуратно расползшимся по всей физиономии и увенчанным белым прыщом. Худая и одновременно грузная. Лицо, за которым давно не ухаживали, пришло в запустение. Глаза немного навыкате, с обвисшими веками. Стоит повнимательнее в них заглянуть, и сквозь смутный свет бессонниц, точно водяные знаки, проступает печать затравленности. Бесформенный оранжевый свитер с каким-то неуместным православным крестиком. Телосложение угадывается только в районе груди. И то не слишком четко. Мечтой мужчин она никогда не была. Но все же так… Неужели я мог…

Пролог длинной судейской драмы. Занавес приподнимается. Свод законов штата Массачусетс, принявший не слишком изящную человеческую форму, форму низенькой коренастой женщины – клерка суда, в глухом платье, с массивной (золотой?) цепью, которая выглядит не украшением, а скорее напоминанием, какой-то смутной угрозой.

Грегори Маркман, Ответчик, сидит за столом напротив Истицы, Инны Наумовской. Расстояние между нами меньше метра. Первая очная ставка.

Сейчас у меня такое чувство, что это происходит не со мной и меня совсем не касается. Будто я инвалид, и большу́ю (или даже бо́льшую?) часть моей рано постаревшей души – старилась она гораздо быстрее, чем я сам, – давно, еще в России, отсекли. Отсекали безжалостно, без всякой анестезии. Можно сказать, в походных условиях следствия. Резали по живому. Каждый день еще небольшой кусок. Во время двенадцатичасовых допросов в Большом Доме. Ведущий хирург, капитан Дадоев – я вспоминаю его имя, и Клауст сразу просыпается и с интересом смотрит по сторонам, – хорошо знал свое дело. Историю эту надо рассказывать отдельно. На месте отрезанной части теперь прохладная пустота, подернутая тонкой пленкой кожи со струпьями засохших обид. Поток времени уже шесть лет день за днем промывает плохо затянувшуюся рану… И внутри, под струпьями, до сих пор пульсирует, кровоточит гнойная инфекция…

Но показывать незажившие шрамы, хвастаться ими, словно орденами, полученными на своей собственной маленькой войне, я не собираюсь… Оставшаяся после ампутации часть все-таки выжила. Хотя и скукожилась, зачерствела. А здесь, в Америке, даже начала уже обрастать новым жирком. Поэтому и злиться по-настоящему не могу… Слава Богу, хоть с мозгом тогда ничего не сделали… Видел этих людей после дурдома… И еще: разучился с тех пор говорить, не оглядываясь на того, кто слушает…

Как видно, в отрезанном куске души – даже не в нем самом, а в фантомной боли, оставшейся от него, – хранилась очень важная фраза. Я даже знаю, что заканчивалась она каким-то русским глаголом, который слышал, правда, всего один раз, в Большом Доме. Глагол был в так и не наставшем для меня времени и с вопросительным знаком сразу за ним. Эта фраза была бы моим алиби. Если бы вспомнил и произнес вслух перед этой женщиной-клерком, никому бы и в голову не пришло сомневаться в моей искренности, в моей невиновности, и весь процесс Инны Наумовской против Грегори Маркмана рассыпался бы сам собой…

Открывается, закрывается снова набитый металлическими зубами рот моей Истицы. Она пересказывает, как я уже два месяца следил за ней. А я, Ответчик, которого тут нет, сижу с внимательным видом и ее не слышу. Вижу, хорошо вижу движущиеся говорящие губы, живущие отдельно от остального лица, хотя слов совсем не различаю. Выключил звук. Страстные, ничего не означающие фразы кружатся вокруг, но внутрь, в прозрачный пузырь тишины, обволакивающий меня, не проникают. Застревают в его толстой, вязкой оболочке.

Вообще-то, даже приятно быть там, где тебя, в сущности, нет. Наблюдать со стороны свое зияющее отсутствие. Стучат себе пунктиром секунды в висках, а ты будто читаешь длинную книгу, где все связанное с обвинениями против тебя заботливо зачернено, но наиболее нелепые места, описывающие судебные заседания, оставлены и подчеркнуты красным…

И у меня, вышедшего на время из времени Ответчика, никакой злости, только любопытство и сочувствующее сострадание к больной женщине, которая внушила себе, что ее преследуют.

Истица меня не видит. Не видит никого. Наверное, смотрит в себя. Тяжелые пальцы с обглоданными ногтями намертво вцепились в край стола. Монотонным, приплюснутым голосом (но очень искренне, взахлеб!) излагает свой иск. Невнятные обвинения, точно пятна крови, проступающие опять и опять на белой марле бинта. От раны, которую ей нанесли.

– Мое имя Инна Наумовская. По специальности химик. Сейчас на пенсии… Знаю Григория Маркмана еще по России… к нему как сестра… Уже тогда… Мне рассказывали… Здесь стал преследовать. В Судный день, пятого сентября, в два часа дня… стоял под окнами, хотел похитить, изнасиловать… – Так вот в чем меня обвиняют!.. Ключевое слово наконец-то произнесено и срабатывает немедленно. Не только на меня, но и на женщину-клерка. Она наклоняется вперед, чтобы ничего не пропустить. Растущие прямо из глаз толстые ресницы нацелены в упор на обвиняемого. Многоярусные рытвины-морщины сдвигаются над мощными надбровными дугами. Честно пытается что-нибудь понять в сбивчивой речи Истицы. – Трогал за грудь… Вызывала полицию… уже раньше… много раз… еще до Судного дня…

Постепенно в ее вздохах-словах начинает проступать знакомый ритм. Ритм старой покаянной молитвы, которую поют в Судный день. Раскачиваясь и ударяя себя в сердце кулаком. Провозглашение отказа от обетов и клятв в трибунале небес и в трибунале земли. Я слышал ее в синагоге на Лермонтовском. В субботу всех суббот. И до сих пор отчетливо помню. Много раз повторял про себя.

Истица внезапно замолкает. Будто долго бурлившая энергия выбила предохранитель, и душа погрузилась в полную темноту.

Ничего нет у этой нищей духом… Только зло, возникшее ниоткуда. Частица его, вочеловечившаяся в чокнутой сестре-моей-Истице. Могла бы в любого… Свила себе гнездо в черепной коробке и вылетает, хлопая крыльями, когда не ждешь. Затем прячется снова…

И еще встает во весь свой исполинский рост все тот же проклятый вопрос: почему так легко почувствовать себя виноватым, даже если уверен, что совсем невиновен? Генетическое чувство первородной вины? Хотя в этот раз… И рядом с вопросом начинают мельтешить карлики-ответы… Вопрос этот вечно висит в воздухе, и, сколько ни пытаюсь обойти, каждый раз на него наталкиваюсь. И разбиваю себе лицо… Нет и никогда не было у меня ощущения собственной правоты… Еще в детстве отбили… Со времени, когда лишь начал себя помнить… на спинномозговом уровне… Сам себе обвинитель и подзащитный. Не хватает мне этого процесса, так еще и самосуд устроил… Изгойство длиною в целую жизнь, вечная презумпция виновности и чувство долга, неоплаченного и неоплатного… Тут уж срок никто не скостит… Всегда был чужим… Самому непонятно, кто я – русский, еврей, американец? Скорее всего, ни к какому «народу» я не принадлежу. И почему вообще надо принадлежать?.. Позднее советское средневековье. Середина двадцатого века. Ленинградский двор, где дети не хотят играть с жиденком… Произносить даже про себя это слово и сегодня неприятно, но тогда другого ведь не было. И всегда было стыдно… Невидимая для меня самого – но другие-то видят! – желтая повязка на рукаве, которую нельзя сорвать? У Спринтера не было… Или он никогда не говорил, а я дальше своего носа не видел? Прошлое, сколько его ни выталкивал, так и не прошло… Слишком дорогая цена, чтобы так быстро стать старше своих сверстников… Но то, что не ломает, делает сильнее…

Воспоминание, прожектором высветившее несколько неестественно ярких цветных фотографий, настолько вдруг ослепило, что я невольно вскрикнул, хотя собственного крика, само собой, не услышал. И тут же отвернул в сторону мысленный взор. Но продолжал видеть. Мощный источник света, находящийся далеко в прошлом, все еще отбрасывает длинную тень в мое настоящее, сюда, в Бостон, и даже в будущее. Хотя и искажает полностью пропорции.

Право, бравада и правда – как суд, пересуды, судьба… правосудие… суть и рассудок… Важно ведь не только почему, но – и это главное – зачем?! Чтобы на собственной шкуре понял, как опасно и глупо судить других? Чтобы слова мои, даже те, что не сказал вслух, стали наконец частью меня самого? И я начал за них отвечать? Готовят к какой-то новой, совершенно иной жизни, где это будет необходимо? Мысль эта меня не спасает. Мысли вообще меня никогда не спасают. Спасают обычно инстинкты.

Теперь мне кажется, что это не Истица, а я сам сошел с ума. Уж совсем непонятным способом сошел вниз, спустился по скользким ступеням в эту яму-судилище. Которая находится в дурдоме, где сумасшедшие пациенты из тех, что по другую сторону барьера, всерьез разыгрывают мой нелепый процесс. И вижу я это все изнутри самой ямы. Нужно как можно быстрее выбраться на поверхность и бежать. Неважно куда. Отсюда в любую сторону – наверх. В противном (совсем уж противном!) случае эта яма, словно огромная черная глотка без рта, начнет засасывать и… Резко оборачиваюсь. Сразу останавливается густая пелена смазанных кадров.

К тому моменту, когда тряхнул головой, почувствовал хруст шейных позвонков и полностью очнулся, судейский зал вместе с Землею уже сделал несколько мгновенных оборотов – а ведь за все это время я ни разу не успел даже выдохнуть! – застыл на старом месте и принял свою первоначальную форму. Очень важная часть моей жизни успела пройти незаметно. Неровен час в этом зале суда. На всякий случай взглянул на циферблат на стене. Время продолжало идти. Но смены декораций не произошло. Только стены вместо серо-зеленых стали темно-коричневыми. В провалах моей реальности предметы часто меняют окраску. Я опять начинаю чувствовать запахи, различать цвета. Собираю воедино разбросанные по залу фигурки людей, которые сразу набирают объем. Жизнь возобновилась, но теперь в суде она течет медленнее и, должно быть, немного поменяла русло.

– Ничего этого не было. Ей просто показалось… – Ответчик рассеянно щурится, словно его разбудили посреди ночи, и отвечает на какой-то вопрос. Губы движутся сами собой. Без моего участия произносят свои неубедительно вежливые фразы… Все ж таки для ничего не слышавшего слышал я достаточно хорошо.

Клерк (отрабатывает стандартную подпрограмму, голос официальный – гвоздем по стеклу): «Она сказала… он сказал… Дело о запрете обвиняемому Грегори Маркману подходить к Истице Инне Наумовской передается в суд. Будет рассматриваться второго октября этого года». Юридическая машина неумолимо набирает обороты.

Все «слушание» заняло меньше трех минут. (Ну что можно за три минуты услышать?! Даже если вслушиваться. Да и слышать-то было нечего… «сказала… сказал»…

После соломонова решения клерка Истица долго смотрит на (сквозь?) клерка; наверное, совсем не понимает, что произошло. Открывает и сразу же закрывает рот. Судорожно сглатывает. Все еще мысленно пережевывает, пробует переварить судебное решение. Страдальческий тик мечется, не находя себе места, по щеке, неровно присыпанной электрическим светом, будто она судорожно пытается сбросить прилипшую к щеке гримасу и никак не удается. Проходит еще одна бесконечная минута, и на лице остаются только огромные глаза с белыми точками в вороненых провалах зрачков. Глаза эти теперь выпучены от напряжения, словно на них давят изнутри сжатые пружинки. Вот-вот, как в страшном мультике, выскочат они навстречу мучительнице с массивной золотой цепью на горле и, качаясь, повиснут в пустоте отдельно от Истицы.

Полутемный коридор, где волнами ходят вооруженные папками и конвертами неприметные наемники из юридической армии Массачусетса. Я с трудом разглядел на другом конце свою Истицу, которая прижалась к стене и, раскачиваясь, что-то читала на ней. Зыбкие очертания фигуры, наполненные переходами света и тени, издали напоминают засушенный дубовый лист, выдранный из школьного гербария и неизвестно каким способом воткнутый в каменный пол.

Может, поговорить с ней? Попытаться убедить ее, что это просто недоразумение?) Быстро взвесил «да» и «нет». «Нет» уверенно перетянуло. Вовремя кликнуло, что высокий суд запретил к ней подходить. Даже если бы и не было этого нелепого запрета, все равно бы не подошел.

7. С Лиз в кафе. Даже не приглашение, но просьба

(Бостон, 25 сентября 1991 года)

В этот раз уже хорошо подготовился. Пришел за пять минут до конца рабочего дня. В качестве предлога – попросить найти защитника. Я живу в Бостоне недавно. Раньше с американским законом дел никогда не имел и ни одного адвоката здесь не знаю.

И снова еще до того, как она подняла взгляд, успел поразиться странному контрасту между казенной атмосферой офиса помощника государственного обвинителя и этой женщиной, сидящей за уставленным телефонами и компьютерами секретарским столом. Вдруг возникло совершенно нелепое желание подойти, взять за руку и, ни слова не говоря, увести отсюда. (Интересно, что бы она сделала?) И ни на секунду не мелькнуло у меня, что сейчас начинается еще один процесс, гораздо более увлекательный и гораздо более опасный, чем телега, которую настрочила на меня Истица.

– Ну и почему же вы не заходили все эти дни?

– Я должен был зайти? – Я пожал плечами и спрятал улыбку.

– Разумеется! – Невиданные глаза ее светятся спокойной, чуть насмешливой уверенностью. Тени кинематографически длинных ресниц плывут в радужной синеве, вычерняют ее.

Похоже, она уже не сомневается в том, что со мной происходит… А может, просто по-бостонски вежливо преувеличивает свои эмоции, а я тут же придумал себе невесть что? Откуда мне знать, что чувствует эта женщина, живущая в совсем другом мире?

Поиски подходящего ответа ни к чему не приводят, и выстреливаю первое, что приходит в голову:

– Так я и выполняю свой долг. – Понимаю, что начал с фальшивой ноты, киксанул, как говорили в детстве, замолкаю и сержусь на себя. Мне всегда не хватало легкости в разговорах с женщинами. А уж на английском тем более… Неловкая пауза, которая явно доставляет ей удовольствие. – На самом деле… пришел попросить вас… помочь…

Вот Спринтер уж точно бы придумал, что сказать сейчас. Любую женщину мог уболтать. А я… Странно. Много лет мы живем с ним на разных концах земли. И не так уж близки были последние годы. Но привычка проверять все, что вижу, его глазами, спрашивать себя, что он бы сделал на моем месте, осталась.

– Я совсем не собиралась над вами смеяться. Только у вас такой торжественный вид…

Прозвучало это так, будто она сразу вся придвинулась ко мне. Еще не произнесено было почти ни одного слова, а мы уже, сами того не замечая, вслепую двигались навстречу друг другу.

«Какой дурак все-таки! – быстро одернул я себя. – Размечтался! Что у меня с ней общего? Она – богатенькая раскованная дама титульной национальности. А я скучный иммигрант с плохим английским. Чтобы чего-нибудь добиться, нужно, наверное, хорошо знать обычаи высоколобой бостонской аристократии, которые они тут сотни лет отрабатывали, быть очень чутким к перепадам ее настроения. Ничего этого не умею. Даже собственные настроения часто различить не могу, просто плыву внутри, даже не пытаясь понять. А уж тем более…»

Я не представляю, что еще бы ей сказать, – боюсь нарваться на насмешку – и на всякий случай наобум усмехаюсь… мало ли чего… Потом вытягиваюсь, прикрываю веки и делаю глубокий вдох. Отчаянно пытаюсь прислушаться к голосу разума, но тот упрямо молчит. Как обычно, когда обращаюсь к нему напрямую. И жду. (Я узнаю потом, мы оба тогда ждали.) Наконец, сложив руки по швам, словно собираясь прыгнуть очертя голову с вышки солдатиком в холодный омут, бормочу:

– Может, мы могли бы выпить чашку кофе? Я рассказал бы подробнее о своей просьбе.

Лиз, не отрываясь, смотрит на меня, точно предлагает читать по своим сияющим распахнутым глазам. Во взгляде что-то, чего не было в словах. Танцующий отблеск, будто в глубине вспыхнул костер.

– Уверена, вы выиграете свое дело.

– Не знаю…

– Ни один здравомыслящий судья, увидев вас, не поверит, что вы способны преследовать беззащитную особу или угрожать ей… Ну что ж…

У меня вдруг возникает чувство, что правильно ответил на очень важный, хотя и не заданный вслух вопрос.

Мы сидим в маленьком, всего на три столика, кафе напротив здания суда. Уютная струйка пара восходит от чашки, прижатой к ее полуоткрытому рту, вьется вокруг оживленного, усеянного еле угадываемыми веснушками лица. Я замечаю сдвоенный блеск распухших, немного вывернутых наружу губ, длинную холеную кисть, бледные вены на тыльной стороне ладони. Голубая англо-саксонская кровь струится по тоненьким сосудам под загорелой кожей.

И все настойчивее подбирается вкрадчивый запах ее духов. Узкий раскачивающийся мостик над пропастью шириной в Атлантический океан. На другом его конце неожиданно оказывается наша комната на Чайковского. В одно мгновение проношусь по этому мостику, распахиваю дверь и вижу сверкающую елку, проросшую из снежной, усеянной иголками ваты на полу. Высоко над блестящими невесомыми шарами, над разноцветными парафиновыми свечками, прямо под венчающей ее серебристой звездой – два огромных мандарина, от которых исходит этот запах! Когда в середине января осыпавшееся, потемневшее дерево отец унесет во двор, каждый из близнецов – нам тогда еще не было и семи – получит по засохшему мандарину. И нет на свете ничего вкуснее…

Она отодвигается, откидывается на спинку стула. Легко закидывает ногу на ногу. Внимательно следит за моим лицом. (Может, ей нравится, что поглядываю на ее ноги?

Мне трудно говорить с этой почти незнакомой женщиной. Ловлю себя на том, что пытаюсь отвечать на вопросы как можно подробнее. В голосе что-то очень мягкое, очень влажное.) Нет, нельзя чтобы она с самого начала понимала, что происходит. Надо придать разговору более сухой, более деловой тон.

– Адвокат еще не раз понадобится, – пробухтел мой выжатый и вывернутый на просушку голос. – После этого процесса бракоразводный предстоит. А бывшая жена в Россию вернулась. Так что будет непросто… Хотя делить нам почти и нечего…

Прозвучало довольно прямолинейно, но нужно же было сообщить, что не женат.

В этот момент я замечаю, что влажное появляется не только в голосе и подмочена у меня не только репутация. Смотрю вниз и понимаю, что опрокинул на себя остаток воды из стакана. Вокруг взбухшей ширинки огромное мокрое пятно. Пытаюсь незаметно натянуть на колени скатерть. Ложечка звякнула о край чашки, и немного кофе из чашки Лиз выливается на блюдце. (Вот ч-черт! Надо же, как не везет!) Но она улыбается, не подавая вида.

Неуклюже спотыкаясь на каждом слове, будто перевожу себя с другого языка, рассказываю о процессе. Я слегка робею перед этой женщиной, перед ее красивым холеным лицом, безупречным бостонским акцентом. Временами она кажется знаменитой киноактрисой, случайно оказавшейся здесь и неожиданно согласившейся выпить со мной чашку кофе. Но Лиз слушает увлеченно, явно переживая за меня. В благовоспитанной даме проступает что-то от весьма энергичной социальной работницы. На меня обрушивается масса полезных советов – только не вздумайте сами защищать себя, судьи этого не любят, может плохо кончиться… имена адвокатов, как с ними разговаривать, сколько им платить… Произносится это без остановки, на одной некончающейся тревожной белозубой улыбке. И звучание слов, их прихотливый прерывистый ритм еще важнее, чем то, о чем она говорит.

Мой намагниченный взгляд скользит по шевелящимся губам. И оторвать не удается… Как видно, он начинает припекать, и Лиз осторожно слизывает его кончиком языка.

Полуприкрытый желтым металлическим веком рыбий глаз лампы, вделанной в потолок над нашим столиком, вспыхивает и становится темным. Лиз, накренив чашку, рассматривает кофейную гущу. Опускает тяжелые от туши веки, и то, что секунду назад было глазами, наполняется непроницаемой золотистой синевой.

– Хотите, я Ричарда попрошу? Он возьмет себе ваше дело.

– Нет, что вы! Не надо! Уверен, все устроится, все устроится, – смущаясь и удивляясь своему смущению, бормочу я ее губам.

Что другое, а видеть себя со стороны я всегда умел. Давно понял, что зрителем быть легче, удобнее, чем участником.

Маленький горнист в голове уже зовет на построение давно вымуштрованные фразы. Равнение на ее глаза. Но в последний момент все снова путается и взбунтовавшиеся слова разбредаются кто куда: я побаиваюсь. Есть в ней что-то заставляющее быть осторожным. Слова возвращаются медленно, поодиночке. Долго и беспорядочно их перетасовываю. Пока наконец, не переводя дыхания и немного заикаясь, не выпалил:

– Мне… мне очень хочется… пообедать… пригласить вас пообедать… со мной… – произношу это совершенно вслепую и так громко, что на нас оборачиваются. А потом, уже гораздо тише, словно разговаривая с самим собой, недоуменно и совершенно искренне продолжаю: – Но я не знаю… не знаю, как это сделать…

Я что, на самом деле проговорил все вслух, а не просто подумал? Идиот… все испортил!.. За все эти годы, прожитые в Бостоне, американскими способами знакомства с женщинами я так и не овладел. Здесь это иначе и гораздо сложнее. И не только из-за языка… Еще одного шанса произвести хорошее первое впечатление у меня уже не будет.

Но уже через минуту чувствую, что согласится. Лицо ее заливается мягкой краской. Снова эта странная смесь беспомощности и непоколебимой уверенности в себе.

– Вы действительно этого хотите? – Обнажает она свои глаза и, приоткрыв рот, сдувает со лба каштановую прядь. Бросает недоверчивый вопросительный взгляд. Точно взвешивая, не ошиблась ли. (Интересно, сколько ей лет?) Где-то в глубине ее губ зарождается блуждающая улыбка. – Мне бы тоже хотелось! Надо уходить… – Протягивает руку с полуопущенной, будто для поцелуя, холеной кистью. – Ричард завтра уезжает на три дня в Вашингтон.

Я давно уже привык не верить себе. Но тут невозможно было ошибиться. Это даже не приглашение, это откровенная просьба.

8. В поисках адвоката. Но деньги вперед

(Бостон, 26 сентября 1991 года)

Умный приятный бас рекомендованного Лиз адвоката. Рассказываю свою историю. Но всего через пару фраз поперхнулся, наткнувшись на глухую тишину на другом конце провода.

А вдруг тот не верит? Уж больно глупо звучит. И даже не пытаюсь его убедить. Думает, может, все-таки было что-нибудь? Честно говоря, я и сам бы засомневался, если б такое услышал.

Наконец бас подает первые признаки жизни. И я, Ответчик, понимаю, что все это время слушал он внимательно, вопросы задает толковые, по существу. Уютно развалившись в трубке и голосом, никаких сомнений не вызывающим. Что-то очень располагающее в манере говорить. Сразу хочется заключить с ним контракт. О чем угодно.

Бас тактично сморкается в знак глубокого сочувствия, вздыхает и после короткого молчания, сквозь которое проступает слабый шорох перекладываемых бумаг, объявляет, что сумеет заняться делом. Но, разумеется, после того, как получит задаток.

– И какого размера должен быть этот задаток? – неуверенно спрашиваю я.

– Пять тысяч. Мои услуги будут обходиться только триста в час. – Его глубокий сочувствующий бас становится еще более густым. Сейчас он уже не влезает весь в телефонную трубку. Накапливается внутри, и от этого непереваренного адвокатского баса у раздувшейся трубки начинается глухая отрыжка.

Мало того, что у человека неприятности, так еще будущий защитник как можно больше денег вытащить из него пытается! Как бы и от защитника защищаться не пришлось!

За год до этого я купил довольно дорогой дом в пригороде Бостона. (Смутной неловкости от обладания вещами совсем не первой необходимости тогда не было. Но было с тех пор постоянное ощущение, что дензнаков не хватает. И ворох неоплаченных счетов уже с нескрываемой угрозой все громче шелестел на столе.) После того как Аня уехала, дом стал бессмысленно огромным. А найти жильцов, чтобы сдавать, удалось лишь на прошлой неделе.

Еще пара телефонных звонков. Те же оперные басы-баритоны и те же расценки.

Наконец, описав полный круг, договариваюсь с Джерри Путнамом, адвокатом, которого рекомендовала Лиз. Последняя его фраза из разговора со мной:

– Нечего удивляться. Любого человека можно обвинить в чем угодно… Мы живем в таком интересном и демократическом штате…

Я потом часто вспоминал эту фразу, когда просыпался посреди ночи и плыли перед закрытыми глазами бесконечные цепочки массачусетских судейских упырей. И никак не выбраться было из этого потока.

Адвокат живет в полутора часах езды от города. Триста долларов в час (включая, конечно, и время, чтобы добраться до города). Решили встретиться прямо в суде на слушании второго октября.

9. Как замечательно это все началось

(Бостон, 26 сентября 1991 года)

Готовиться к свиданию, придумывать, что сказать, чем удивить, я даже и не пытался. Слишком мало знаю о Лиз, слишком далек от меня мир, в котором она живет. Как получится, так получится.

Уже тридцать пять минут хожу по судейскому коридору с мутными светильниками, вделанными в потолок. Поглядываю на матовое стекло двери, где жирными черными буквами написаны часы ее работы. От десяти до пяти. Сейчас пять тридцать пять. Налитые ядовитой темнотой тени бесплотных чиновников, спешащих мимо, одна за одной беззвучно протыкают навылет грудь и выходят с другой стороны. И с каждой проткнувшей тенью все меньше терпения остается во мне.

В пять сорок чувствую, что дошел до ручки, раскаленной – так что воздух вокруг нее тихонько шипит, – дверной ручки офиса Лиз. Осторожно двумя пальцами тяну на себя и заглядываю внутрь.

За столом и спиной ко мне посетитель, наклонив огромную взлохмаченную голову, что-то настойчиво требует. Мягкое свечение идет от компьютерных клавиш у нее под пальцами. Она делает жест бровями, чтобы ждал в коридоре. И снова еле заметное обещание улыбки проскальзывает на губах. Сидящий перед ней мужик недоуменно поворачивается, но я уже успел выйти.

Наконец взлохмаченный с недовольным видом проходит мимо меня. Еще через несколько мгновений узкая полоска света на каменном полу под дверью в офис исчезает и появляется сама Лиз.

– Я хотел поблагодарить вас за адвоката…

– У вас еще будет возможность поблагодарить… – Слабое голубое свечение идет у нее откуда-то из маленькой впадины прямо под шеей. Голос взволнованный и веселый. Чтобы в любую минуту в шутку все превратить можно было бы? – Должна вас предупредить. Он человек немного необычный. – Мне скоро предстоит убедиться, что это было сильным преуменьшением.

– Я заметил.

– Но не обращайте внимания. Придется приспособиться. Лучше вы не найдете. Я его хорошо знаю.

Она секунду думает о своем, по лицу проскакивает легкая тень. Встряхивает головой, улыбается. Не только губами, но и раздувающимися ноздрями, лучиками в уголках глаз, танцующими искорками в синих зрачках. Смотрит с такой откровенной нежностью, что мне становится неловко. Но отвести взгляд не могу. Наши глаза уже полюбили друг друга и не хотят расставаться… Нежности ни в детстве, ни потом у меня почти совсем не было. И рот мой сам собой растягивается в ответной улыбке.

В лифте мы оказываемся одни. Наши пальцы осторожно касаются друг друга. Цепь замкнулась, пошел ток, они начинают мелко дрожать. Пахнущее новогодними мандаринами и еще какими-то только что срезанными полевыми цветами дыхание обвевает, обвивает мое лицо. Сумасшедшее сердце стучит так громко, что она не может не услышать.

Потом в мельтешащей междуэтажной темноте Лиз успевает легко коснуться ладонью моей щеки. Словно выдает тайну, которую не решается произнести вслух. Сливаются, смешиваются друг с другом наши дыхания… Как всегда, в темном лифте у меня легкая паника. Привет от Большого Клауста. Кабина останавливается, и она отдергивает руку.

Это скользящее прикосновение золотистой ладони к моей щеке могло бы быть эпиграфом к истории нашей любви, начинающейся прямо сейчас. Через сутки, когда вернулся домой, попытался по памяти перевести этот бессловесный эпиграф на русский. Но ничего не вышло. Каждый раз слова оказывались слишком тяжелыми, слишком грубыми. И удержать в них даже самую малую часть этого первого прикосновения никак не удавалось.

Потом мы, почти не разговаривая, шагаем по праздничной синей слякоти через парк к ее квартире на Back Bay, и всю дорогу я бессмысленно улыбаюсь, поглядывая на Лиз. Ласковое осеннее солнце приятно греет лица. На выстеленной багровыми кленовыми листьями дорожке толстые няньки-негритянки с колясками. Ерошит озябшие деревья шебутной ветерок. Тысячью шорохов пляшет на ветках теплое влажное марево. Грязная праздничная лазурь мерцает в лужах.

Сейчас я вне себя от возбуждения. Душа носится в поднебесье вместе с деловито чирикающими воробушками, кувыркается с ветром в ворохе птичьего гама. Телесная оболочка вдруг совсем перестала быть ей помехой. С каждым движением воспоминания о процессе мертвой шелухой осыпаются с нее… Наконец, уже сильно запыхавшись, она замирает в подернутом рябью воздухе и неожиданно начинает петь. Размашисто размалевывает его нелепыми, разложенными на много голосов беззвучными мелодиями. А я – вернее, та часть меня, которая осталась вне этого видения, – с удивлением наблюдаю за ней… (Интересно, замечает ли Лиз, что со мной происходит?) Все это длится довольно долго, и вот уже душа, проделав последнюю мертвую петлю, начинает снижаться. Наверное, не столько из-за земного притяжения, но скорее от небесного отталкивания. Еще минута, и, как видно успокоившись, она незаметно оказывается на привычном месте внутри меня. Ворочается из стороны в сторону. Устраивается поуютнее и радостно замирает.

Крылья прозрачной гигантской мельницы перемешивают высоко над Бостоном размалеванный воздух. Солнце медленно вращается, наматывая на себя ветошь облаков в золотисто-красных разводах. Грозовая туча надвигается на город со стороны Атлантики. Последние эскадрильи выживших комаров с тонким писком уходят ей навстречу, на восток, к океану.

Мне сейчас весело и страшно. Я представить себе не могу, как это произойдет. И как Лиз будет ко мне относиться завтра. Неужели только одноразовое развлечение в свободное от мужа время? Нет, на нее совсем не похоже!.. Впрочем, откуда я знаю, что на нее похоже? Странно все переплелось. Если бы не было в моей жизни этой Истицыной жалобы, то и Лиз в ней тоже бы не было. И сейчас бы тупо смотрел в телевизор один у себя в квартире. Или названивал бы по телефону знакомым.

Мы идем в очень старый и престижный квартал Бостона, на холм, где раньше был маяк[2]. По узкой, горбатой улочке, выложенной красно-желтыми листьями осени и ощетинившейся вверх наконечниками позеленевших от дождя бронзовых фонарей. Они похожи на какую-то заглавную древнерусскую букву, воткнутую в асфальт и проросшую шариками мутного света. Между тучами приоткрылось причудливой формы окно. (Проветрить на ночь испорченный автомобилями воздух над городом?) Прохожие беззвучно проплывают между жмурящимися от заходящего солнца кирпичными особняками над тротуаром, почти не касаясь его. Шинами проходящих машин рядом с нами шелестит мостовая. В одной из машин я замечаю неподвижное лицо Спринтера, который собирается приехать в Бостон лишь через пару месяцев. Почему-то это совсем не удивляет. Сегодня ничто уже удивить меня не может.

Останавливаемся у кирпичного трехэтажного домика. Перед тем как войти, она останавливается и смотрит на меня. Будто проверяя еще раз. Так, что мне становится немного не по себе. Заходящее солнце сползает в самый конец поднимающейся кверху улочки, туда, где уходит за край земли перламутровый поток асфальта. Сейчас оно кажется куполом золотого парашюта у нее за спиной. По обеим сторонам хрустальными люстрами вспыхивают кроны деревьев. Наконец она удовлетворенно улыбается, и я понимаю, что прошел еще один бессловесный, но важный экзамен. Сколько их еще мне предстоит?

Уже облитая сумерками дверь подъезда, как видно, не хочет впускать и пытается закрыться сразу после Лиз перед моим носом. Но Лиз кладет на нее ладонь, дверь со скрипом делает полуоборот и неохотно дает войти. То, что внутри, выглядит застывшей разинутой пастью. В любой момент может захлопнуться и заглотить целиком. Ребристое нёбо подъезда, как воспаленным нарывом, освещено вполнакала тусклой лампочкой. Она зажигается сама собой от одного нашего появления и отбрасывает на улицу сквозь все еще приоткрытую дверь нашу сдвоенную, бесформенную тень. Держа меня за руку, Лиз входит внутрь. Тень бледнеет, и дверь с треском захлопывается. Мы поднимаемся на второй этаж. Связка ключей маленьким серебряным колокольчиком позвякивает у нее в ладони, указывая дорогу. Покачиваясь из стороны в сторону, отброшенная было тень возвращается на привычное место и поднимается вслед за нами.

Еще ничего не произошло, а у меня уже возникает смутное ощущение вины. Женщина, так свободно и доверчиво идущая сейчас впереди, слишком хрупкая, слишком утонченная для грубого секса, о котором я мечтал вчера ночью. Невозможно ее представить с бесстыдно задранными вверх голыми ногами, задыхающейся, стонущей от наслаждения среди смятых, влажных от пота, влажных от нее самой простыней. Не хочу этого представлять, но почему-то все же представляю. И слишком отчетливо. Теперь к ощущению вины за свои нечистые помыслы добавляется ни на кого не направленная нетерпеливая злость.

Ключом в замочную скважину она попадает лишь с третьей попытки. Кусок темной вязкой пустоты, прищемленный дверью, и внутри его жалобно всхлипнувшие колокольчики-ключи с глухим стуком падают под ноги. Преследовавшая нас тень, не успев проскользнуть, осталась на лестничной площадке.

Звук захлопнувшейся за спиной двери вызывает привычное беспокойство. Словно почувствовав это, сразу же, как только входим в квартиру, она прижимается ко мне раскрытыми губами, животом. И я проваливаюсь, тону в бесконечном, вздрагивающем поцелуе. Горячий язык раздвигает рот, подрагивает, осторожно и настойчиво касается кончика моего языка. Блуждающие пальцы везде – на лице, на шее, на груди. Проскальзывают в джинсы – кольца легко царапают подвздошье – и замирают, обхватывают, гладят раздувшийся и нетерпеливый орган моей страсти, в котором вдруг будто проросла новая тугая и гибкая кость.

Все могло произойти прямо здесь на полу, но мне удается протащить свое непослушное тело еще несколько шагов. Уже через минуту в спальне я, с трудом удерживая дыхание, поднимаю двумя руками, выворачиваю наизнанку у нее над головой подол. Кто-то иной, уверенный в себе и нерассуждающий, вселился в мое тело. И на меня уже внимания не обращает. Лиз отстраняется – я сама, – и мы, не сводя глаз друг с друга, начинаем освобождаться от мешающей одежды. Мелькают в сгустившейся темноте обнаженные плечи, сами собой соскальзывающие прозрачные колготки, белый лифчик, белые трусики, заряженные потрескивающим электричеством. После этого я уже не способен ничего видеть.

Вспышка света, низ живота сводит судорога, и немедленно за ней полная тьма. Горячая волна нетерпеливой нестерпимой нежности поднимает мое тело, и мы летим на постель. Я крепко обхватываю Лиз за спину, и она обнимает меня ногами. Скрип постели напоминает о гораздо более тяжелом теле, лежавшем тут на Лиз, и я на секунду останавливаюсь. (Никогда не видел Ричарда, но знаю, каким он должен быть.) Она делает короткое движение бедрами, и сразу забываю обо всем. Вхожу в нее, вторгаюсь внутрь ее влажного, выгнутого тела, которое неожиданно оказывается податливым, но сильным и требовательным. Теперь чувствую ее всю, чувствую каждым миллиметром кожи и уже не думаю о том, чтобы не сделать больно. Ни о чем не думаю. Просто плыву в узкой шлюпке резкими глухими толчками на самом гребне захлестнувшей горячей волны, прижимаясь к лежащей подо мной женщине. Замираю от острого наслаждения и снова, почти не двигаясь, плыву, плыву.

10. Лиз. Ночь. Гроза. Ледоколы во тьме

(Бостон, 27 сентября 1991 года)

Ночь была удивительно похожей на то, о чем я мечтал, – мечтал, часто сам того не зная, – с момента, когда в первый раз было мне увидеть эту недоступную женщину в вечернем платье. И теперь это происходило наяву. Даже начиналась эта ночь в точности так же. Уже десятки раз, не веря своим пальцам, благоговейно прикасался я обеими руками к подолу ее длинного платья во сне, неспешно поднимал его. Но там все, что происходило после, было грубым, примитивным. Оригинал оказался гораздо лучше, чем блеклые копии, которые я себе придумывал. Такого изощренного, совершенного бесстыдства пальцев, губ, всего тела, когда каждое маленькое движение доставляет нестерпимо острое счастье, я, конечно, вообразить себе не мог. Но то, что произошло, действительно ведь произошло!

Интересно, кто ее всему обучил? Или женщины, у которых к этому талант, сами на ощупь доходят?

А потом, часа в три ночи, пришла вызревавшая весь этот день гроза. Никогда, ни в Ленинграде, ни в Бостоне, такой грозы не видел.

Лиз раздвинула шторы, раскрыла окно, и я глубоко, до головокружения, затянулся внезапно хлынувшим ливнем. Пузырьки озноба поднялись откуда-то из глубины ликующего тела и застыли прямо под кожей. В спальню ворвался ветер, словно бесплотная птица над головами у нас взмахнула крыльями, и стена за спиною начала колыхаться. Лиз выставила на дождь ладонь. Губы ее беззвучно шевелились. Казалось, она просит милостыню.

Потеряв ощущение времени, проснувшиеся среди спящих, мы стояли, немного покачиваясь, совсем обнаженные, в центре Вселенной. И наше молчание сливалось с огромной тишиной вокруг, как капля с водой океана. В такой тишине даже самый тихий шепот слышен очень далеко. Под раскинувшейся в полнеба темной аркой туч аккуратно тянулись вдоль улицы, насколько хватало глаз, фасады зданий. Плотный мрак, простроченный желтыми швами фонарей, на глазах распадался на куски.

Вдали над городом в толще ночи произошла беззвучная молния. Кольцо жемчуга вокруг шеи у Лиз и немедленно за ним все тело вспыхнули на один застывший миг слепящей ртутью. Прозрачная птица вырвалась из спальни. Лиз испуганно прижала руку к груди. И мерцающие нити дождя в этот момент перед нею были как струны огромной арфы, ждущие ее прикосновения. Ярко накрашенные ногти длинных растопыренных пальцев, красные, торчащие в стороны соски казались драгоценными украшениями, подчеркивали разящий контраст между белизной ее тела и глубокой чернотой ночи. Но тут же виде́ние исчезло, вся она снова погрузилась в блестящую тьму. Остались на секунду только две капельки света глубоко в зрачках и белая ликующая полоска зубов.

Воздух был таким разреженным, будто изломанная трещина в небе втянула в себя его бо́льшую часть. Звенящая легкость разливалась, омывая, разглаживала изнутри нас обоих. И жаль, жаль было тех, кто спал в эту ночь.

Я зачем-то взмахнул рукой. Раздался оглушительный треск, и голова заполнилась грохотом.

– Зевсик ты мой, – услышал я удивленно-насмешливый голос Лиз, – повелитель громов.

Дважды мелькнула лампочка за спиной и погасла. Грохот ворвался в спальню, яростно крутился по ней из стороны в сторону, наталкивался на стены, отражался от них, становился сильнее и сильнее. Казалось, исполинский каток расправлял, выравнивал над шуршанием и свистопляской ливня потрескавшуюся небесную твердь. И, когда нельзя уже было выдержать, грохот прорвал барабанные перепонки и вырвался обратно через окно наружу. Теперь он заполнял собою весь небосвод, накренившийся под тяжестью воды на восток к океану. И мгла, опустившаяся на город, становилась все более враждебной.

Я почувствовал, что промок насквозь, и начал дрожать. Но заставить себя отойти от окна новоявленный громовержец уже не мог.

Наконец грохот обвалился за край горизонта. За границу разбухшего от воды круга, в самом центре которого мы находились сейчас. И я увидел – я всегда лучше вижу во тьме, не отвлекают детали, – увидел, как высоко над нами сияющая серебристая изморось повисла, не достигая земли.

… сильнее вод многих, сильнее волн морских…

Мутные ливневые волдыри все быстрее взбухали на подоконнике. Дышать было удивительно легко, и гулко стучала кровь в висках. Я украдкой взглянул в глаза Лиз. Даже в полной темноте они сейчас светились от нежности. Затем снова повернулся к окну, высунул голову наружу и замер совсем счастливый, ощущая, как холодные тяжелые нити струятся по щекам, оплетают лицо. Очистительная гроза, которую, сам того не осознавая, я ждал все эти три месяца после отъезда Ани. И теперь вдруг почувствовал, что жизнь моя становится больше, приобретает какой-то новый и мощный объем.

Со страшной скоростью проносились над крышами тучи, в которых появлялись иссиня-белые молнии. Столица Новой Англии погружалась в пропитанную ливнем ночь. Вокруг нас в темных сухих комнатах лежали сейчас миллионы спящих тел, укутанных в белые простыни. Огромные неподвижные куколки, они никогда не превратятся в бабочек, никогда не взлетят.

Переливающаяся цветными отблесками вода выгибала линии улиц, контуры крыш, узкие вскрики зияющих звонниц в центре города, колокола, их вывалившиеся наружу черные языки. Под ее глухой речитатив ожили, наполнились гудением по углам двухэтажного дома напротив водосточные трубы. Вознесенный над землею блестящий квадрат залитой гудроном крыши стоял на четырех урчащих водопадах. Косо торчавшие на волнах серые телевизионные тарелки были спущенными парусами. И тоненькие кресты антенн, усеянные изумрудным блеском, мерцали в завывающей тьме ночи, исхлестанной мокрым ветром, как мачты пиратских кораблей, потерпевших крушение в бушующей вокруг воде.

Слепящий негатив огромного дерева повис на мгновение высоко над городом, и сквозь него хлынул поток света с другой стороны. Ослепительно белым по ослепительно черному ударила мне в зрачки новая изломанная молния. Сорвала с Лиз покрывало темноты, и я снова увидел ее всю. Обрывок ливня, зацепившийся за край крыши, шмякнулся на асфальт. Опять загрохотал каток в растрескавшемся небосводе, и где-то в дальнем конце улицы завыла полицейская сирена.

Как только исчезло небесное дерево, стена прижавшихся друг к другу домов, поросших мутными водорослями неоновой рекламы, приподнялась в воздух и начала распадаться на отдельные здания. Слой мглы между домами и землей растекался во все стороны. И вот уже в окоем, ограненный окном помощника прокурора, начинают вползать по внезапно расширившейся улице остроугольные чудовища соседних домов вместе с прилипшими к ним по бокам стальными слизнями неподвижных автомобилей.

Обмотанные проводами металлические чудовища с лоснящейся шерстью, вырастая на глазах, надвигались со всех четырех сторон, неспешно и неумолимо. Желтое свечение их округлившихся, неожиданно ставших похожими на иллюминаторы окон, разгоралось все ярче и ярче. Шли они боком, хищно выставив смертоносные, отполированные ливнем углы, словно темные ледоколы в бушующей прямоугольной реке, что еще совсем недавно была улицей. С низким густым ревом шли они за своим флагманом, слепым пятнадцатиэтажным зданием бостонского муниципального суда, расплющивая чавкающее месиво асфальта и проросших в нем странно изогнутых стеблей, на которых раскачивались мутные белесые плафоны. Закрученный в спирали пар струился из лихо заломленных труб. Темные птицы воздуха с карканьем кружились высоко над крышами. И бесконечно длинные цепочки желтых огней тянулись сквозь внезапно набухшую озоном ночь в кильватерах колонн темных ледоколов. А в рулевой рубке флагмана угадывалась коренастая фигура Ричарда в зюйдвестке.

Чистый и пустой, ставший вдруг намного моложе себя самого, я стоял между небом и землей, запрокинув голову и расставив ноги, и слушал, слушал всем своим голым телом – каждой клеточкой кожи, от ступней до темени – грозовое шуршание воды. Кусок ливневой пелены прилип к лицу. Прорези для глаз и рта были слишком узкими. Любое движение оглушительным шорохом отдавалось в наполненном кровью затылке. Рядом со мной, крепко держа за руку, стояла моя женщина в тонкой блестящей кольчуге из чешуйчатых отблесков. Она покачивала лицом в такт какой-то музыке, звучавшей внутри.

Под барабанный бой капель – или это мое запинающееся сердце сейчас так стучало? – невидимые водопады утробно урчали в железных трубах. Зигзаги трещин вспыхивали теперь со всех сторон. Небо с грохотом раскалывалось на гигантские куски и сразу срасталось снова в сплошной черный купол. Вздувались, лопались нарывы в асфальте. Поднимались в воздух одинокие лунные фонари, запрокидывали назад свои круглые раздувшиеся головы-плафоны на изогнутых шеях и плавно опускались. Темнота возле них была густо заштрихована дождем. Медленные волны шли под землею, увлекая за собой таранящие толщу ночи здания-ледоколы. И не было конца светопреставлению в переполненной влагой Вселенной.

Когда небесные вспышки ослепляли их, ледоколы замирали и не мигая таращились на нас своими воспаленными, остекленевшими глазами-иллюминаторами. Но флагман продолжал неумолимо ползти навстречу утлой шатающейся шлюпке, где, взявшись за руки, стояли мы, Грегори Маркман и Лиз Лоуэлл, двое спасшихся от кораблекрушения новых влюбленных внутри ледяного ливня и ночи. И я, Ответчик, впитывал их наполненное сырою известкой дыханье.

В проводах, которыми флагман был обмотан, вспыхивало потрескивающее электричество. Багровой желчью, еле сдерживаемым бешенством полоскался в их незрячих иллюминаторах жидкий огонь. В угловых окнах появились неподвижно стоящие плоские люди, похожие на фанерные мишени, что выставляют около горящих факелов на ночных стрельбищах. Когда молодых солдат учат убивать…

11. Единственное утро в квартире помпрока

(Бостон, 28 сентября 1991 года)

Утро наступило гораздо позже положенного. Лиз стоит, нагнувшись над своей супружеской кроватью, и с каким-то блаженным, недоверчивым выражением смотрит на спящего в ней молодого мужчину. Волосы заколоты кверху. На ней лишь одна моя короткая рубашка, наброшенная на плечи, как пелерина, и застегнутая на верхнюю пуговицу.

Потом она признается, что очень боялась моего утреннего взгляда. Выгнала бы тут же, никогда бы больше со мной не встречалась, если бы заметила хоть каплю разочарования.

Из пяти моих чувств как всегда первым просыпается обоняние. Просыпается от слабого запаха мандаринов. Вслед за ним солнечный луч осторожно входит в ресничную щель. Поеживаясь от удовольствия, приоткрываю глаз, вижу совсем близко над собой ее незнакомую настороженную улыбку, тоненькие морщинки вокруг глаз и сразу понимаю, что проснулся в точности там же, где и уснул. Секунду Лиз придирчиво изучает мой одноглазый заспанный взгляд, и все ее страхи исчезают.

– Грегори, вставай же наконец. Сколько можно спать! – Она пытается привлечь мое внимание, размахивает растопыренными пальцами, будто просушивая только что накрашенные ногти. Тягучая медовая нежность ее голоса тут же обволакивает мое еще не полностью проснувшееся тело. – Грегори Маркман, rigorous marksman, – пробует она на слух, немного утрируя свой бостонский акцент – что-то от сурового стрелка, натягивающего тетиву. Английского у меня не хватает, чтобы понять сразу каламбур, и я наугад улыбаюсь ей навстречу. – Нет, лучше буду просто называть тебя Ответчиком. Вставай, Ответчик. Кофе подано.

Еще почти ничего обо мне не зная, она нашла правильное имя. Задавали вопросы, и я отвечал. За каждое сказанное слово. За каждое невыполненное обещание. Так сложилась моя жизнь в России, в Америке. И не я ее так сложил… сложения вообще у меня в жизни было гораздо меньше, чем вычитания… Удивительно, что она почувствовала… Ведь и сам уже называл себя так еще в прежней жизни.

Вставать не хочется. Все еще лежу в постели, свернувшись калачиком. Душа спросонок баюкает неожиданное счастье, которое стряслось со мной прошлой ночью.

Осторожно протер указательными пальцами глаза, повернул их зрачками наружу. За спиной у Лиз крупная фотография в овальной рамке. Смутно знакомое, худощавое лицо молодого человека с высоким лбом и торчащими во все стороны буйными волосами.

– Майкл, мой сын. Учится в университете, в Филадельфии. – Бережно поворачивает лицо сына к стене. Чтобы не начал выискивать черты Ричарда? – Ему не нужно это видеть… Хочешь что-нибудь еще узнать о моей жизни? Кроме Майкла, никого нет. И любовников тоже довольно давно уже нет. Правда, ситуация начинает меняться со вчерашней ночи… Имей в виду, у меня на тебя очень серьезные виды, Ответчик… Что-то не замечаю, чтобы ты испугался. А следовало бы… Слушай! – перебивает она себя. – А вдруг я все придумала и ты со мной после сегодняшней ночи и встречаться не будешь? Откуда я знаю, что у тебя на уме? Может, ты женат? Или у тебя невеста в России?

Но я не слышу. Это сейчас совершенно неважно. Влюбленный Ответчик не женат, больше двух месяцев как не женат, и у меня нет невесты. Сужающийся солнечный луч, наполненный переливающимися пылинками, тянется от окна к смеющемуся лицу Лиз. И кажется, что это для меня сошелся сейчас на нем клином весь белый свет. Вскакиваю с постели, мягко ударяюсь плохо соображающей головой о выступ тьмы и пытаюсь дотянуться до Лиз.

– Подожди. Давай хоть позавтракаем, я все приготовила…

– Ну нет. Сейчас не до завтрака… есть дела поважнее…

Она, легко отстранившись, измеряет меня насмешливым взглядом. Взгляд спотыкается о ту мою выдающуюся часть, которая опять устремлена к ней. Результат явно ее удовлетворяет.

– Действительно, дела у тебя есть… И за что мне такой красавец? – про себя, впрочем, так, чтобы я слышал, бормочет она. Шутка повисает в воздухе, становится довольно плоской и вызывает у меня лишь слабую тень усмешки. Полностью натянуть эту тень себе на лицо не удается. Или это переселение с одного берега Атлантики на другой плохо отразилось на моем чувстве юмора? – Никуда тебя не отпущу. У нас много времени. Пусть отдохнет… Ты знаешь, я так глупо счастлива сейчас! Слушай, Ответчик, мне понравилась твоя рубашка. Она очень уютная и просторная. Давай меняться. Предлагаю тебе свой серый кашемировый свитер. Не прогадаешь! У нас один размер.

– Неужели у меня такая большая грудь? Ладно, давай. Только я хочу за нее еще кое-что.

– Ну вот ты и торгуешься уже… Получишь. Больше, чем тебе необходимо. Но не сразу… – Снова медленно проводит она по всему моему телу порхающей синевой глаз. – У тебя появилась самоуверенность, самоуверенность собственника. Мне это нравится… Не хотелось бы тебя видеть нерешительным, не знающим, что делать… Кофе стынет… Ванная в конце коридора, налево. Не заблудишься? Мое полотенце на двери. Только что им вытиралась. Ты тоже можешь им воспользоваться. Мне нужно все твое. Даже запах… Нет, халат я тебе не дам. Ходи так…

Но мне запах, скопившийся за ночь во рту, совсем не нравится.

– У тебя нет лишней зубной щетки?

– Нет, лишней нет. – Она заходит за мной в ванную и легко, как бы случайно касается своей щедрой грудью. – Хочешь взять мою? – Испытующе смотрит на меня. – Вон ту, голубую.

К своему удивлению, я не колеблясь беру голубую щетку и, уткнувшись каменной ширинкой в раковину, начинаю весело драить зубы. Наши головы – щека к щеке – отражаются в зеркале. Раздвоившимся взглядом рассматриваю нас обоих. Себя, влюбленного собственника, с белым от пасты ртом и торчащей из него голубой щеткой, и ее, вдруг помолодевшую – возраст у нее удивительно переменчив, зависит от освещения, – с безоглядно счастливой улыбкой, будто минуту назад вышла из моря и кристаллики соли переливаются на лице.

– Теперь и полотенце у нас общее, и зубная щетка. И расставаться мы не собираемся. Правда ведь, Ответчик?

Что правда, то правда. Она знает, что делает… Нужна огромная смелость, чтобы привести в свои семейные покои почти незнакомого человека, чтобы впустить в себя его незачехленный самоуверенный член. Человека, которого к тому же еще и обвиняют в преследовании другой женщины. Мало ли чего… Мы могли бы пойти в отель. Но, как видно, хотела показать, что полностью доверяет. И показать, как она живет. Чтобы в памяти у меня осталось что-то более важное, чем пустые стены гостиничного номера, что-то связанное с ней самой. Или это аванс мне на вырост?

Я смотрю на шевелящийся в зеркале комок из своего лица, ладоней, полотенца. Протяжно выпеваю скользящее имя, кончиком языка залезаю внутрь его, осторожно облизываю каждую из трех удвоенных букв… Лли-иззи… скрепляю их слюною вместе с зубной пастой, снова выдыхаю его. Лли-иззи. Но ее в ванной уже нет.

Ответчик в джинсах, голый по пояс, сидит за столом на кухне, увешанной медными дисками сковородок, и с бессмысленной ухмылкой, но очень пристрастно следит за каждым ее движением, вбирает каждую мелочь. Мебель благородного темно-серебристого цвета. Очищенное вчерашней грозой птичье утро вовсю щебечет за приоткрытым окном. Света в кухне намного больше, чем могло бы войти сквозь него. В руках у меня чашка кофе. (А может, это и не кофе, но кайф, новое счастье дымится сейчас прямо передо мной? И надо лишь опустить веки, позабыть обо всем и, не сопротивляясь, погрузиться в него?) Говорить вслух о том, что сейчас чувствую, я даже не пытаюсь… Лиз летает по выстеленному сиянием полу между плитой и столом. Медленные замысловатые пируэты, напоминающие круженье пчелы, собравшей слишком много меда. И я вдыхаю, жадно втягиваю в себя глазами каждое движенье.

Весь облик Лиз приобретает жемчужный оттенок. Вот она перебирает что-то внутри холодильника. Наклоняется, чтобы я мог оценить ее фигуру. Снова пируэты и прилипшие к ним пересверки электрического света. Скользящая музыка для глаз. Мелькают маленькими капельками крови накрашенные ногти. То проступает, то исчезает светящийся конус кружащихся рук, запястий вокруг ее наполовину – на нижнюю половину! – обнаженного тела. Она по-прежнему только в одной моей короткой рубашке. Это делает загорелые ноги еще длиннее. Рубашка едва прикрывает… – да ничего она на самом деле не прикрывает, скорее уж наоборот. На столе вслед за кофе сами собой возникают бублики, сыры, круассаны. И множество блестящих ножей, вилок, ложечек.

Струящийся повсюду тихий свет проходит сквозь нее, раздваивается, превращается в прозрачные завораживающие крылья, шуршащие за спиной. Веселый чревовещатель-холодильник в углу бормочет невнятно, но одобрительно. И размытые следы пируэтов продолжают еще по инерции кружиться по кухне.

Я поднимаю дымящуюся чашку, точно хочу произнести тост, и, не отрывая взгляда от Лиз, осторожно пью обжигающий напиток. Тонкая светящаяся нить соединяет наши глаза.

Она подходит вплотную. Словно потешаясь над моей застенчивостью, собирает вместе все свои движения и застывает, приподнявшись на одной ноге. Другая, согнутая в колене, покачивается в воздухе прямо перед моим лицом. Трепещущие движения вытянутых пальцев, запрокинутых запястий. Блеклые желтоватые пятна делают их старше, чем ее лицо.

Ответчик немного отдаляется и со стуком опускает руки на стол. Электричество пронзительно жалит локоть. Проводит ладонями вниз по лицу, втирая идущее от Лиз слегка потрескивающее сияние. Наверное, в детстве балету ее тоже обучали. Как полагается в добропорядочной семье бостонских браминов. Старые деньги многих поколений. Самая высшая каста. У них совсем другие обычаи. Девочек учат украшать общество и не учат сомневаться. Разводов в таких семьях не бывает. Все остается внутри. Триста семей бостонских браминов живут рядом с тридцатью тысячами русских евреев. Но они почти не общаются и не имеют никакого представления друг о друге. Страна так устроена, что в этом нет необходимости. А я оказался глубоко внутри чужой территории. Даже не враждебной, а просто безразличной ко мне. Не имею представления о законах и обычаях тех, кто тут живет… Понять, что Лиз на самом деле чувствует, почему все произошло очень быстро, не так уж легко. Во всяком случае, еврейское происхождение не должно было бы делать меня особо привлекательным. Но, похоже, здесь этого не замечают.

Но через минуту я уже забываю о высоколобых протестантских предках, забываю обо всем на свете. Взгляд мой плавно скользит сверху вниз, раздваивается возле пупка и, не удержав равновесия, шлепается на живую каштановую полоску, которая, ослепительно вспыхивая, дышит внизу живота. Прилипает к ней. Заросший короткими курчавыми волосками влажный вход в ее тело. Тело зрелой, умудренной знанием жизни женщины. Сами собой расправляются складки на джинсах у меня в паху. Но я знаю, всего одно ее неверное слово могло бы сейчас убить просыпающееся желание. К счастью, Лиз молчит.

– Теперь никуда не уйдет, – думаю я, но при этом почему-то сильно волнуюсь.

Нестерпимо хочется курить. Начинаю машинально рыться в кармане в поисках спичек. Коробок оказывается в другой руке.

Невозможно представить, что эта сильная женщина с узкими бедрами была когда-то беременной, и этот плоский живот выпирал далеко наружу. Что она орала по-звериному, когда из него вылезал кричащий красный ребенок, облитый слизью, – или тут женщинам делают уколы, чтобы рожали без боли? – что потом месяцами сосал вот эту грудь. А теперь стал взрослым мужчиной и уже учится в университете… У нее было много жизней, и я о них ничего не знаю… женщина, с которой провел предыдущую удивительную ночь, на самом деле близкой совсем не стала…

Она усаживается напротив, подпирая длинной ладонью склоненную набок голову и пританцовывая голой коленкой. Под едва наметившимся вторым подбородком появляется тонкая складка на шее. Завершает овал лица, делает еще более женственным… А может, это я подсознательно ищу в ней хоть какой-нибудь изъян? Чтобы она стала совсем реальной…

Очень трудно сидеть рядом и не протянуть руку, не дотронуться. Но пока сдерживаюсь. Заставляю себя. Хотя становится все труднее… Даже когда не касаюсь… Закуриваю, жадно затягиваюсь. Сразу же чувствую привкус пепла во рту и тушу сигарету.

Лиз, желанная и желающая, посматривает искоса на задумавшегося Ответчика и улыбается. Рука ее теперь лежит вертикально, прижимаясь тыльной стороной к стенке холодильника.

– Ты чего смеешься? – Я чувствую, что глупею с каждой секундой и что-либо с этим сделать не сумею. Да и не хочу. Дурацкое дело нехитрое.

– Просто нравится наблюдать за своим молодым любовником, который стесняется даже взглянуть на раздетую женщину. После всего, что делал с ней целую ночь. – Улыбка, исчезнувшая с лица, прячется теперь в голосе.

Несмотря на всю уверенность, в ней слышна какая-то глубоко запрятанная незащищенность. Незащищенность одинокой замужней женщины с нелюбимым мужем и со взрослым сыном, уже давно уехавшим из дома. Чудес предыдущей ночи еще недостаточно. Мы лишь начинаем на ощупь двигаться навстречу, и Лиз пытается поймать правильный тон, чтобы сгладить возможную неловкость. Может, путь нам предстоит очень длинный.

– Возраст мой тут ни при чем… – Я затягиваюсь погасшей сигаретой. Задумчиво вдавливаю ее в пепельницу. Раздавленный окурок на время перебивает запахи Лиз. – И вообще, хватит подчеркивать свое превосходство.

Она принимает игру, которую я предлагаю, и хохочет. Грудной, идущий от самого сердца смех настолько заразителен, что не выдерживаю и тоже смеюсь. И два наших смеха, весело и легко подталкивая друг друга, носятся там, где только что кружились ее пируэты.

– Значит, ты думаешь, что хватит? Ну что ж, проверим… – Вкрадчиво поглаживает она пол голой ступней.

Я перестаю слышать. Просто опускаю веки и чувствую, как входят ее слова. Входят не в уши, даже не в мозг, а куда-то в низ живота. Гремучая смесь любви и вожделения снова до краев наполняет меня.

Скользящее движение пальцев вниз по моим джинсам. Она распускает волосы и весело размазывает ладонью по лицу сияющий смех. Махая пустыми рукавами застегнутой на шее пелерины-рубашки, летит в спальню. Легкие, опасные движения бабочки-пчелы, возвращающейся в свое гнездо. Я с трудом, с томительным натягом поднимаю облепленную мурашками колоду одеревеневшей ноги. И неожиданно чувствую, что в душе что-то хрустнуло, сломалось. Знакомая горячая волна несет, несет, как беспомощную щепку, вслед за Лиз в спальню.

Это была моя единственная ночь – бесконечная ночь, длиною в целые сутки – в пропитанной запахом старых денег квартире Ричарда Лоуэлла, помощника государственного обвинителя. В его семейной квадратной постели, застеленной ярко-синей – под цвет ее глаз? – простыней. Посреди спальни с пушистым ковром на полу и морем колышущихся, благоухающих мандаринами цветов на обоях. С уткнувшейся в стену фотографией взрослого сына. Постель и цветы заботливо укачивали нас. На кухне Лоуэллов, уставленной странными декоративными растениями. На обитом скользкой прохладной кожей диване в гостиной с выходящим на три стороны эркером.

Враждебные вещи мерцали вокруг настороженной темнотой, не обращая никакого внимания на мои немые вопросы об их хозяине. На стенах под мощными балками из мореного дуба было слишком много тусклых картин в массивных золоченых рамах. Они вспыхивали тяжелым маслом, оживали, как только вступал беззвучный хор хрустальных огоньков в раскинувшейся над столом паучьей люстре. Издавали низкие, слипшиеся, словно гудение трансформатора, звуки, продолжавшие преследовать и после того, как я отворачивался. И раскрытый рояль помощника прокурора злобно щерил свою прямоугольную пасть, набитую черно-белыми подрагивавшими клавишами из слоновой кости. Единственное, чего я, Ответчик, не увидел в квартире, так это книг… ни одной…

На минуту представил ее и на другом конце стола смутную фигуру Ричарда. Они сидят со склоненными головами, Ричард строго бормочет молитву перед началом семейного ужина. Она опускает голову, служанка вносит еду.

Тяжелая мебель в прокурорских покоях сразу невзлюбила вторгшегося сюда чужака, нагло ходившего полуголым из комнаты в комнату и с глупым любопытством рассматривавшего, трогавшего ее своими варварскими ладонями. Она и не пыталась этого скрывать. Просто, нетерпеливо подрагивая маленькими радугами на внезапно заострившихся краях, изготовилась к психической атаке против меня и ждала. И лишь эта квадратная кровать – наверное, из любви к Лиз, к ее длинному прохладному телу, которое она столько ночей чувствовала на себе, к ее спине, животу, груди, коленям – приняла меня тут же и без всяких колебаний…

Наши отношения начались с кровати. С этой огромной квадратной кровати… Страшно представить себе, что она видела за все годы здесь, в супружеской спальне… Хотя все равно у нас было прекрасное начало… На довольно широкую ногу живет помощник государственного обвинителя. Но размер его ноги меня уже не волнует. Теперь все будет иначе! Даже ради Лиз больше сюда никогда не приду. Это совсем другой мир, в него я попал случайно. Она, конечно, понимает и сама предлагать не будет. Слишком обжито, слишком уютно фамильное гнездо, обставленное добротной самодовольной мебелью. Женская рука – я теперь хорошо знал эту руку, знал, как она скользит по животу, обхватывает мой сам собой отделяющийся от тела, перевозбужденный член, осторожно гладит его, – та же заботливая женская рука была заметна в каждой детали этой очень уж семейной квартиры, в картинах на стенах, в цвете обоев, в махровом полотенце, аккуратно повешенном в ванной. И лишь спальня, я был уверен, оформлена в соответствии со вкусами помощника прокурора. Она явно отличалась от остальной квартиры. Минималистская обстановка должна подчеркивать последнюю правду того, что здесь происходит. Чтобы ничто не отвлекало. «Черный квадрат» Малевича был бы тут на месте. От Лиз только лакированная китайская ширма в углу, ночной столик с лаликовой лампою ар-деко и высокое овальное зеркало – венецианское стекло? – рама которого напоминает вьющуюся виноградную лозу. Я совершенно отчетливо представляю ее в нем сейчас. Подняв руки, она закалывает волосы. В той части спальни, которая вне моего взгляда, квадратная синяя постель с нетерпеливо сопящим телом Ричарда. Еще минута – она через голову натянет на себя короткую прозрачную ночнушку и отправится к нему. И раздвинет себя. Отвратительное огромное слово «влагалище» всплывает у меня в голове, раскрывает свои набухшие слизью влажные губы.

А потом мы были снова посреди благоухающих цветов на обоях в синей укачивающей постели, и за краем ее продолжалась наша первая ночь. Даже не постели, а кровати: было в ней что-то от крова. Крова для нас двоих…

Лиз уходит в ванную, включает душ, и я сразу же снова слышу ее:

– Это Лиз Лоуэлл. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение.

– Где ты всегда шляешься? Мне надоело тебя разыскивать! – Профессионально поставленный рычащий голос человека, привыкшего обвинять. Как видно, чувство собственности у помощника государственного обвинителя развито очень сильно. – Завтра в семь тридцать мы должны быть в аэропорту, встречать Майкла. Ты не забыла? Потом по дороге домой надо заехать к маме. Она немного приболела. Мы не были у нее уже больше трех недель. Она будет рада видеть нас всех вместе.

Я, любовник его жены, с ненавистью смотрю на развесивший черные эбонитовые уши телефон. Чтобы избавиться от самоуверенного голоса в трубке, достаточно лишь приподнять за уши и сразу отпустить. Избавиться от того, кому он принадлежит, было бы гораздо труднее. И это Лиз могла бы сделать лишь сама… Но ведь есть еще Майкл… А может, и еще что-то есть… Слишком мало о ней знаю… Нет! Так нельзя! Мы могли бы встречаться у меня. После того как разошелся с Аней, у меня довольно уютная квартира в центре города. По крайней мере, не будут без конца лезть в душу чужие вещи, не будет ощущения ворованного… Хотя дело, конечно, не только в вещах…

Вернулся домой на следующий день около полуночи и, не раздеваясь, плюхнулся на кровать. И, словно убедившись, что наконец уснул, телефон вспорол ночь совсем рядом. Захлебывающееся молчание холодной струей вливалось в мое сонное ухо, наполняло его, переливалось через край. Звонки затем повторялись каждые десять минут, пока не отключил телефон.

12. Подходить разрешено. Спринтер и секретарская дочка. Анонимка

(Бостон, 2 октября 1991 года; Ленинград, 1982 год)

Снова дождь. Смывающий память проливной дождь. Дождь шел и тогда, в Германии. Первый западный фильм в предыдущей жизни, «Чайки умирают в гавани». Фильм о человеке, которого все время обвиняют, преследуют и в конце убьют. Мелкая рябь лоснящихся от воды зонтов плывет над тротуаром. Впитавшие в себя свинцовую серость бостонского неба капли наполнены переливающимися отражениями. Черный, сплошной дождь, проколотый над зонтами цветными дырами светофоров. Будто только что с грохотом проломилось дно неба над Бостоном. Все мокрое, скользкое, размытое струится на здание суда. Где в сотне неотличимых комнат с девяти утра до пяти вечера выносят приговоры. Когда дождь кончится и выйдет солнце, от неба останется синяя ссохшаяся корка. А непотопляемый суд всплывет вместе с оправданными, с теми, кто спаслись, как новый Ноев ковчег.

Плачущее небо стекает Ответчику, Грегори Маркману, за шиворот вдоль позвоночника в хлюпающие туфли. Стекает со лба по глазным яблокам прямо в разбухший от влаги и недосыпания мозг. Оседает мокротой в гортани.

Я стою уже почти час (!) в очереди у входа, глотая промозглый воздух. Много людей судится в Бостоне. Очередь кажется мокрой живой веревкой, брошенной на асфальт. В дверях суда она образует узел. Внутри его обрюзгшие полицейские Аты-Баты – их широко размазанная блеклыми красками пятнистая униформа напоминает неверно собранные детские пазлы – роются, не торопясь, в сумках. Проявляя положенную бдительность, заставляют «в порядке живой очереди» снимать плащи, вытаскивать ремни из брюк, вытряхивать мелочь из карманов. Придирчиво обшаривают и ощупывают. Водят по спине, тычут между ног капризной пищащей палкой. Боятся, видно, чтобы кто-нибудь не взорвал ко всем чертям этот муниципальный суд. Проходишь вертушку, и сразу гул человеческих разговоров вплывает вместе с тобой внутрь здания, растекается по коридорам. Ты в совсем другом мире.

Останавливаюсь в вестибюле суда и рассматриваю Юриспруденцию в нише. Завязанные глаза и маленькие, сразу и не заметишь, аптекарские весы в толстой руке. Сжимающий их кулак гораздо светлее, чем ее лицо. (Недавно восстанавливали отбитые пальцы? Весы немного покачиваются…) Как она умудряется взвешивать дела человеческие без гирь, да еще и с завязанными глазами? Я уверен, с точки зрения ЮрисПруденции – если здешняя Пруденция Юрис, несмотря на завязанные глаза, все же хоть что-то видит – против меня нет никаких улик. Даже любопытно, что будет делать суд с этой нелепой жалобой.

– Слушание откладывается на полчаса, – наконец неожиданным басом, не разжимая алебастровых губ, произносит слепая богиня.

Я испуганно оглядываюсь. Румяный крепыш лет сорока, с короткой красной шеей шире прижатых к голове прозрачных ушей предъявляет в качестве улыбки два ряда замечательно белых зубов и приветственно поднимает руку с раскрытой ладонью. Со стороны могло бы сойти за небрежный нацистский салют. Может, хотел незаметно понаблюдать за мной перед первой встречей? И как он узнал меня? Мелькают вертикальные морщинки на розовых пальцах, и, как по мановению его руки, плафон над головой наливается мутным светом и дождь, все еще шелестящий у меня в голове, стихает.

Вот теперь все по правилам. Обвиняемый со своим Защитником, и процесс можно начинать.

Мой румяный Защитник. Серебристый, как волчья шерсть, ежик-бобрик на лысоватой голове, ненужно мощные плечи. Здоровья своего совершенно не стесняется. Очень внимательно относится к проходящим женщинам. Результаты осмотра немедленно появляются у него на физиономии для всеобщего обозрения. В суде (во всяком случае, с женщинами-судейскими) чувствует себя слишком уж свободно. По утрам (до того как превратиться в Адвоката) каждый день три часа, по его словам, ведет кружок греко-римской борьбы (для мальчиков и девочек вместе (!) от десяти до четырнадцати лет) в местной школе.

Такой дождь совсем недавно был на улице, а он сухой… странно… словно кто-то раздвигал над ним дождевые нити, когда он не спеша шествовал в суд. И лишь одна черная струйка течет по каменному полу из-под толстой подошвы.

Наш первый и единственный за весь процесс длинный разговор сто́ит здесь воспроизвести. На обмен верительными грамотами между высокими договаривающимися сторонами он был мало похож. Скорее, это напоминало допрос где-нибудь в Большом Доме в Питере.

– Я спрошу вас только один раз. – Короткое движение ребра ладони, рассекающей воздух. – Вы никогда не мечтали совершить преступление?

– Зачем?

– Ну, мало ли… Например, чтобы убедиться, что способны совершить преступление, которое полиция не сумеет раскрыть… Что у вас достаточно силы воли… Почувствовать свое превосходство… Можете быть уверены, что о нашей беседе никто знать не будет.

– Вы недавно перечитывали Достоевского?

Адвокат некоторое время молчит. Пытается оценить долю сарказма в вопросе?

– Просто пытаюсь узнать, как можно больше о своем клиенте.

– Не мечтал.

– Ну вот и хорошо… Вы женаты?

– Разведен.

– Давно?

– Пару месяцев, как разъехались. Формально мы еще не разводились.

– Часто, когда семья распадается, у мужчины возникает сильная неприязнь к женщинам. Ко всем женщинам. – Сдержанная улыбка, которая должна подчеркивать адвокатский профессионализм. Мелькают очень острые, неестественно белые зубы. При этом лицо у моего тренера-Защитника абсолютно непроницаемое и умиротворенное.

– У меня не возникает.

Должно быть, отношения с моим саблезубым Защитником будут непростыми. Во всяком случае, чувство юмора у него начисто отсутствует. А это плохой признак… Впрочем, менять адвоката сейчас поздно, да и неясно, будет ли другой лучше.

– С вами трудно говорить… Что вы делали пятого сентября между двумя и тремя часами дня?

– Не помню точно. Наверное, смотрел дома телевизор.

– Вы часто смотрите телевизор днем? Пятого сентября был понедельник.

– Может быть, я плохо себя чувствовал и не пошел на работу.

– Я надеюсь, кто-нибудь из ваших сослуживцев сможет подтвердить. В жалобе, поступившей в полицейское управление Бостона, утверждается, что вы в это время находились в доме сто восемьдесят три по Кларендон-стрит, где проживает Истица.

Я чувствую легкую панику. Никак не удается сосредоточиться. Мысли путаются, переплетаются, словно ветви деревьев в густом темном лесу. Похоже, я заблудился.

– Не помню. – Для того чтобы защищать, ему информация о том, с кем я провел в постели весь день пятого сентября, не нужна, а мне и повредить может. И до Лиз дойти может. Это было бы катастрофой. Чем меньше будет он знать, тем лучше. – Почти уже месяц прошел.

– У вас проблемы с памятью? Вы обращались к доктору?

– Ни к кому я не обращался.

– У вас имеются знакомые в доме сто восемьдесят три по Кларендон-стрит?

– Не знаю. – Я начинаю осторожно взвешивать каждое слово. Советский опыт не прошел даром. – Наверное, нет.

– Кто-нибудь может подтвердить, что пятого сентября с двух до трех вы находились дома?

– Я ведь уже сказал: с женой мы разъехались два месяца назад. А запасаться свидетелями, когда смотрел телевизор, мне не пришло в голову.

– Вы, как видно, привыкли логически мыслить.

– Иногда с помощью логики удается кое-что выяснить. – Теперь, когда разговор отошел от полицейского рапорта, я чувствую себя немного увереннее.

– Но я бы хотел напомнить, что для правосудия есть вещи поважнее логики.

– Да? И что же это? – Почему-то ни в чем не хочется с ним соглашаться. У меня это редко бывает с незнакомыми людьми… Как бы самому не испортить отношения со своим Защитником…

– Например, закон. Права женщин. Политическая корректность.

В лице у Адвоката что-то написано. Судя по тону, не слишком дружелюбное. Нужно, чтобы он поверил. Иначе…

– А закон что, к логике отношения не имеет?

– Не всегда. Боюсь, скоро вам придется в этом убедиться… Ведь его начинают применять лишь после того, как установлены факты. А факты – вещь очень часто совсем не очевидная. Особенно если у обвиняемого плохая память… Многие вообще верят, что фактов нет, а есть только интерпретации. Ну а найти правильную, нужную для клиента интерпретацию – это и есть работа адвоката… Впрочем, выяснение этого вопроса уведет нас далеко. Как видно, вам трудно представить всю разницу между тем, что происходит де-факто и де-юре. Не думаю, что вам хорошо известны судебные критерии достоверности показаний обвиняемого.

Я решил, что мне не нужно продолжать этот разговор. Но, как уже часто случалось последнее время, решение свое выполнять не стал.

– Это правда. Я не специалист по критериям достоверности. И юридическую гносеологию никогда не изучал. Это ваша область? – Сам не знаю, зачем задал этот глупый вопрос.

Нанятый мной толкователь закона, сложив руки домиком и прижав большие пальцы к подбородку, рассматривает своего клиента долгим оценивающим взглядом. Усмехается. Взвешен и найден был легким? Уж какой есть. Разочарованно закрывает веки. В безглазом лбу застыло тяжелое раздумье.

– Ну что ж, раз вы о себе рассказывать не хотите, перейдем к вашему делу. Что у вас там? Есть ко мне вопросы?

Покорно протягиваю свою повестку. Он начинает вертеть ее со всех сторон. (Я бы не удивился, если бы она прямо сейчас превратилась в стодолларовую бумажку, а затем исчезла.) Ничего не говоря, возвращает ее.

– Я так и не понял, в чем меня обвиняют.

– Попытка изнасилования, сексуальный харассмент.

– Ого-го! Звучит серьезно! – Это действительно серьезно. Если на работе узнают, скорее всего, уволят под каким-нибудь предлогом. Чтобы лицо фирмы сохранить… Не надо показывать. – Но это же полная глупость! Где я мог ее харасить? И зачем? Вы видели ее?

– Извините, не понял?

– Никак не мог я сделать ей харассмент!

– Это тоже придется нам доказывать.

– Почему нам? А как же презумпция невиновности? Доказывать ведь должны те, кто утверждают.

– Доказывать придется нам. И если вы были пятого сентября…

– А что такое харассмент? – перебиваю я.

– Нарушение половой неприкосновенности…

– Половой неприкосновенности?

– Неподобающие притрагивания, неуместное внимание, визуальный харассмент, преследования… Трудно объяснить… Понятие все время уточняется…

Он замолкает, молча рассматривает меня. Наконец удается из него выудить, что сегодня слушается дело о продлении запрета приближаться к Истице и даже к ее дому. Прокуратура принимать участие не будет. (Ну что ж. Обойдемся и без нее. Нам прокуратура ни к чему.) Основное обвинение (уже по уголовной статье) слушаться будет гораздо позже. Несмотря на серьезность обвинения, иск будет передан в обычный суд, а не в суд присяжных. И это гораздо опаснее. Все зависит от судьи.

У меня нет алиби, и это самое важное.

Защитник и его клиент в коридоре, наполненном до самого потолка многослойным шелестящим шепотом и звуками шагов. Защитник – откинувшись на спинку скамьи и расставив колени. Всем своим видом подчеркивает, что здесь, в суде, он совершенно свой человек.

Мимо нас из конца в конец бродят, опустив головы, обвиненные. В приглушенном электрическом свете фигуры их только намечены смутными очертаниями. Неразличимые лица напоминают разваренные пельмени. Бродят они, покорно шаркая и волоча ноги. Не отрывая их от пола, будто на каблуках тяжеленные железные набойки и кто-то этажом ниже водит по потолку сильными магнитами, направляет их шаги. Если магниты уберут, они, словно безжизненные фигурки, тут же попадают на пол.

Неожиданно Защитник, как видно руководствуясь какой-то своей таинственной логикой, сообщает, что тоже недавно развелся. Потом делает скучающий вид и, растягивая слова, рассказывает несколько коротких историй о судьях, задающих нелепые вопросы и засыпающих посреди слушаний об избалованных скучающих женщинах, устраивающихся на работу секретаршами в поисках любовных приключений. Похоже, набит он такими историями под завязку и судейских недолюбливает. Говорит очень тихо и очень внушительно. Много терпения нужно, чтобы слушать. Но некуда деваться… Искусство замедлять время освоил еще с тех пор, как целыми днями допрашивали в Большом Доме. Никогда не знаешь, где пригодится. А то, что выучил там, уже на всю жизнь.

Должно быть, решив, что рабочий контакт с клиентом полностью налажен, Адвокат замолкает и с умным лицом начинает читать глянцевитый журнал для рыболовов. Зажигается электрической слизью тусклое пятно у него на лысине. В последующие десять минут длится молчание. Такое глубокое, что кажется, он вообще никогда в жизни не произнес ни слова. Подрагивают насупленные брови цвета подгоревшей манной каши и неровная гряда микровулканических прыщей над ними. Ботинок уверенно вращается, размешивая застоявшийся воздух коридора. Иногда Защитник прикрывает глаза и открывает рот. Слегка наклоняюсь в надежде что-нибудь услышать, но тот только зевает и снова с ленцой невозмутимо изучает свой журнал. Страниц почему-то он не переворачивает.

И вот наконец нас вызывают к судье.

В зале, разделенном барьером, отовсюду льется холодное неоновое сияние. Одинаково и равнодушно освещающее всех убийц и всех праведников, которых здесь судили и будут судить. Пятна незнакомых мертвых запахов беззвучно сталкиваются друг с другом. Свод закона теряется в темной высоте.

В судейских комнатах по одну сторону низкого массивного барьера-парапета те, кто при законе, – судьи под портретами судей, прокуроры за столами прокуроров, помпроки, полицейские, секретарши, стенографистки, компьютеры и обязательно сонно полощущийся американский флаг. Барьер состоит из массивных балясин на манер огромных черных пешек, скрепленных сверху скругленной полированной доской. Судьям видна лишь верхняя половина тела обвиняемого. Им достаточно. Балясины-пешки единственные искривленные детали в этом кубическом мире прямых линий.

По другую сторону барьера на длинных деревянных скамьях, поднимающихся амфитеатром вверх, – обвиняемые вместе со своими адвокатами и всякая прочая нервная, сочувствующая публика. Мы и они. Они – за барьером – не переставая возбужденно переговариваются. Публичное со-итие ревнителей юстиции. Экстаз безнаказанных обвинений, игры с человеческими жизнями. Мы – пока еще обвиняемые или уже обвиненные – покорно молчим, ожидая свершения своей судьбы. Под потолком узкие абстрактные окна. Прямоугольные промоины серого дневного света. Стены закрашены унылой масляной краской. Совершенно невозможно совместить убогость интерьера с бушующими страстями, с судьбоносными решениями, что здесь выносят.

Истица уже в зале. На ней оранжевый видавший виды свитер, обвешанный спутавшимися бусами, серые брюки. В первом ряду у барьера. Сидит, наклонившись вперед, и, как хасид на молитве, бормочет, немного раскачивается. Цветные пятна бегают по покрывшемуся мелким по́том лицу. Левая щека, живущая отдельно от остального тела, дергается, сбрасывая несуществующего муравья. Медленно поворачивается всем телом, словно юстирует ороговевший взгляд. Взгляд, от которого можно ждать только очень плохого, особенно если попытаться заговорить. Видит (видит?) что-то свое. Сжимает горсть мертвого воздуха в кулак и упирается им в левую брючину выше колена. Ждет сигнала к атаке. Мрачная решимость, готовность идти до конца. И еще дальше.

Адвокат доверительным тоном просит у судьи (судья 1 в этом многосудийном процессе), чтобы дело рассматривалось без публики. Деликатно подразумевается: чтобы публика не узнала, что Истица наша тяжело больна. (Не так уж глуп мой тренер-адвокат.) Разочарованная публика неохотно расходится.

Женщина-судья за зеленым столом на возвышении (удивительно большое число женщин служит при законе; притягивает власть (?); обвиняемые почти все молодые мужчины) благосклонным кивком разрешает подойти.

На ней темное платье с высоким воротом и золотая цепь – не такая массивная, как у клерка, но гораздо более дорогая – с крестиком. Волнистое расплывшееся лицо, сильно напоминающее гриб на подоконнике в трехлитровой банке, закрытой сверху марлей, у нас в комнате на Чайковского. Глядя на нее, трудно поверить, что она любит врагов своих. Здесь не лучшее место для такой любви.

Не судите да не судимы будете… Пусть тот, кто без греха… Ну а кто она против Него? Но вот, сидит ведь здесь под чьим-то портретом и судит всех подряд! Раздает, не слишком и задумываясь, приговоры-наказания… Пожалуй, так и не удалось мне до конца изжить в себе прокурора. Выросшие в СССР – даже про себя имя страны своего детства выдыхаю всегда шипящим свистом, сразу переходящим в рычанье, – полутона плохо различают. Не до того было. А теперь уже поздно переучиваться… Затяжной прыжок из советского в американское длиной уже в шесть лет. Так и завис в воздухе.

Обернутый в оранжевый свитер и серые брюки комок ненависти стремительно движется через калитку в барьере. В узком окне под потолком появляется солнце. Тень Истицы удлиняется, при этом сама она делается все короче. (В суде у обвиняемых своя оптика…) Воинственно втягивает воздух примятым носом. Выставив ногу вперед, сжимает в руке свернутый лист бумаги, словно перед атакой гранату с выдернутою чекой.

Подзащитный и его Защитник тоже приближаются к Высокой Судье.

Истица глядит на меня своим огромным темным оком, в центре которого пылает ослепительно белая точка. Добела раскаленная, прожигающая воздух ненависть. За что?! Я инстинктивно провожу ладонью по груди, пытаясь стряхнуть, избавиться от ее неживого взгляда.

И вот она уже бормочет тяжелым горловым захлебом что-то совсем несуразное про преследования, про орудующую у них в районе банду русских евреев, про белый микроавтобус с красными буквами «Арамарк». В них она сразу же узнала фамилию Маркмана. Постукивает кулачком в сухую грудь. Деревянные слова. Их обломки набухают тяжелой бессмыслицей, но продолжают плыть по извилистому течению обвинительной речи.

– Стоял часами возле дома… дожидался, когда выйду… раньше был как брат… а тут выслеживал целыми днями… хотел похитить… изнасиловать… – Знаки препинания игнорирует полностью. Вместо них сплошные увесистые многоточия. В которые сплющена ненависть. Перетянутый голосовыми связками, срывающийся голос идет теперь уже из глубины живота, начинает все больше пробуксовывать. – В конце августа уезжал в Филадельфию… Арон Штипельман, он может подтвердить… а потом снова… пятого сентября, в Судный день… в два часа дня… хотел изнасиловать… сексуальный маньяк… вызывала полицию… а он… ведь мы…

Смысла в ее словах нет. Он в интонации. Поток сознания замедляется. Разорванные в клочья короткие фразы – не слова, а кривые загогулины, заготовки слов, которым не смогли придать осмысленную форму, – погружаются в яростно пульсирующую тишину, тонут в ней. Дальше идет совсем нечленораздельная глоссолалия, только отдаленно напоминающая английские фразы.

Поджатые, выделяющие бурую ненависть губы мелко дрожат. В испорченной болезнью голове, под этими черно-рыжими волосами – всего лишь в паре метров от моей головы! – творится что-то, чего я никогда не пойму.

Но вот что странно… Сама она о моей поездке в Филадельфию не узнала бы… Слишком много непонятного в моем деле…

Я открываю рот, но Адвокат молниеносно делает свирепую физиономию и зна́ком (высоко поднятые брови, чудовищно быстро вращающиеся зрачки) показывает, чтобы не вздумал отвечать. Пройдет время, и я, Ответчик, пойму, что мой Защитник был прав. Здесь, у судейского барьера, обвиняемый, Грегори Маркман, оказался бы плохим сообщником самому себе.

Дребезжащий луч снова прорывается сквозь окно под потолком. Тень Истицы резко отшатывается от нее. На лысине Адвоката туго натягивается блестящая кожа. Луч утыкается ему в горло. Проливает новый свет на его довольно заурядную внешность. Он делает шаг вперед, просовывает ногу в лакированном ботинке между пешками барьера и откашливается. Не спеша поглаживает границу между двумя мирами.

Плавным движением отводит луч в сторону и начинает – сначала крадучись, а затем все сильнее разгоняясь – свою адвокатскую речь. Сейчас он весь переливается, будто с головы до ног облеплен шевелящейся чешуей из наложенных внахлест блестящих юридических словечек. Каждая выпуклая зеркальная чешуйка отражает, искажает, уродует… Он отдирает их одна за одной и демонстрирует суду. Ловко вставляет тонкие прокладки многозначительного молчания… Уверенные ласковые движения хищника, почуявшего наконец жертву. Чувствуются когти большого мастера…

Наверное, среди homo sapiens адвокатами становятся самые хищные. Травоядным в суде не место. Хорошо, что он по эту сторону барьера и никогда не почувствую эти когти на своей шее!

Он говорит об Истицыном прошлом (безукоризненно политически корректно, захлебываясь от вежливой симпатии к больному человеку), о повторяющихся уже долгие годы тяжелых галлюцинациях Истицы, Инны Наумовской. Все это Ее Чести госпоже судье, конечно же, прекрасно известно. Он лишь напоминает… (Тут он делает драматическую паузу для усиления эффекта. Остановка перед решающим броском.) Потом, тщательно модулируя бархатные, немного в нос интонации, говорит об уголовном деле против Грегори Маркмана, которое еще только будет слушаться. Подчеркивает в воздухе указательным пальцем наиболее важные места своей речи.

Странно, во всем своем длинном монологе он ни разу не ссылается ни на одну статью законов. И еще: судя по ее вопросам, судья 1 ни о болезни Истицы, ни о том, что у меня нет алиби, не знала. Вообще ничего не знала о моем уголовном деле!

По лицу Истицы невозможно понять, слышит ли она Адвоката или нет. Похоже, то, что происходит в ее бедной голове, к его словам вообще отношения не имеет. Будто болезнь, поселившаяся там, издевается, глумится над нею.

Он продолжает еще говорить, когда она выдергивает из сумочки измятый, повытершийся на сгибах листок. Оспины зрачков, отсвечивающих навечно замороженным блеском, сходятся к переносице. Не обращая внимания ни на Адвоката, ни на меня, вдохновенно и невнятно зачитывает длинное послание суду.

Скорее всего, она долго готовилась к этой минуте, минуте решающей схватки с врагом! Текст звучит довольно гладко, но не слишком убедительно. Ей все это написали? Сама вряд ли смогла бы…

– Я совершенно здорова… принимаю все лекарства… это он, Маркман… он… – Голос понемногу теряет свое наполнение, становится безжизненным и пустым. И в этой пустоте бьется глухое эхо. – Доктор мной очень доволен… доволен… И другой доктор… Здесь написано…

Пытается еще что-то сказать. На губах вздуваются, лопаются невидимые пузыри. Секунды набухают слезами в зияющих неподвижных глазах, вспыхивают в них желтыми отблесками. Боевой запал весь выдохся. Уставшая, растерянная женщина, которая молчит.

Судья 1 передает листок Адвокату, и тот сразу же начинает всматриваться в него. Физиономия его оживает. Свесившиеся было набок когти мастера снова приходят в подрагивающее движение. С трудом разбирает напористый почерк Истицы. Ломкие, прямые, как спички, слова. Чиркнешь неосторожно взглядом – и сразу вспыхнут. Жирный дактилоскопический след ее большого пальца. Юркая мысль юриста мечется, петляет в частоколе длинных фраз. Пытается добраться до (несуществующего?) смысла. Наконец останавливается, наткнувшись на точку в конце. Некоторое время он стоит неподвижно. Потом, зажав в зубах тяжелую ухмылку, поднимает листок и смотрит сквозь него на свет. Точно выискивает тайные водяные знаки, подтверждающие подлинность написанного. Ноздри, густо заросшие коротенькими волосками, раздуваются охотничьим азартом.

Ответчику кажется, что черные буковки жалобы, словно полудохлые муравьи, сыплются тоненькой струйкой вниз с листа на пол, расползаются по сторонам. Он даже видит несколько шевелящихся буквиц неуклюжей Истицыной латиницы, отчаянно цепляющихся лапками за нижний край. И вся жалоба понемногу превращается в пустой белый лист бумаги.

Высокая Судья 1 объявляет решение о прекращении запрета приближаться к Истице. Предлагает посоветоваться с доктором. Я хоть и знал, что весь этот запрет на приближение полная глупость, но все равно чувствую огромное облегчение. Хотя пользоваться разрешением подходить уж точно не собираюсь.

А Истица моя совершенно не понимает, что произошло. Не понимает, что это еще даже не судебное решение по ее уголовному делу против Грегори Маркмана. Да и не всякий здоровый человек тут разберется. Пожалуй, и устроено-то все так, чтобы без адвоката невозможно было разобраться.

Она поворачивается к Адвокату. Взгляд ее удаляется, делается все тоньше, натягивается, но не отлипает. Похоже, она его силой удерживает, заставляет себя смотреть на врага, которого вряд ли даже видит сейчас. Наверное, все очень сложно, если у тебя больной мозг. Наконец ее многослойные веки опускаются, защищая выпученные от напряжения глаза. На месте их остаются темные впадины. Она явно начинает бояться этого человека, нанятого Ответчиком, чтобы защищаться от ее обвинений. И точно, вид у него такой, что можно испугаться. Я и сам…

На лице Истицы проступают цветные пятна. Дыхание становится прерывистым. Сжимает обеими руками голову, словно боится, что вот-вот взорвется на мелкие кусочки… Но проходит минута, и вдруг она совсем успокаивается, черты лица разглаживаются, она становится счастливой и умиротворенной. Вышла далеко в свой астрал, и уже не нужно возвращаться.

В еще не полностью просохшем небе появилось тусклое солнце, растеклось вниз по отполированному дождем золотому куполу Губернаторского дворца на холме. Огромные мутанты-грачи, вцепившиеся в чугунную ограду трехпалыми когтистыми лапами, глядят в упор, не мигая, на торопливо проходящих мимо чиновников. На проводах, продетых сквозь облака, воробьи начальными нотами какой-то знакомой мелодии. Обозленный ветер, не обращая внимания на воробьиную мелодию, воет, свистит сразу со всех сторон, царапает прохожих острой зернистою изморозью. Заталкивает обратно в глотки непроизнесенные слова.

Интересно, что Спринтер подумал бы о моей Истице?

Как видно, сила привычки, еще с детства перекошенная в направлении к живущему в России брату, очень сильна. Так что, сам того не замечая, произношу это, причем вслух… Все эти годы в Бостоне пытаюсь понять, почему так часто сравниваю себя с братом, уже давно живущим на противоположном конце света. Ведь и до отъезда не так уж близки были… Но длительные наблюдения над самим собой ничего не дают…

Сразу после неудачного побега период возникновения танцующих фигурок из бесформенной массы пластилина сменился в жизни брата эпохой исчезновений. Первым пропал прямо на моих глазах бубновый туз. Словно ветром сдуло. Правда, уже через минуту Спринтер опять его торжественно предъявил. Туз лежал как ни в чем не бывало рубашкой вверх посреди стола на другом конце комнаты. Потом стали исчезать спички, за ними целые спичечные коробки и иные мелкие предметы.

Однажды на дне рождения отца достал из кармана колоду, предложил гостям потрогать ее, чтобы все убедились, что карты настоящие. Долго бормотал какую-то высокопарную чепуху, наверное, чтобы отвлечь внимание. Затем вдруг сделал неуловимое движение, и вся колода пропала. Показал пустые ладони, гости засмеялись и стали требовать, чтобы она вернулась. Он вывернул карманы, показал рукава, задрал брюки, чтобы все убедились, что в носках тоже ничего нет. Колода исчезла! Будто и не было ее никогда! Гости начали тревожно переглядываться, некоторые даже протрезвели. Но ненадолго. А он стоял набычившись и всем своим видом, казалось, подчеркивал, что делается это все не для их развлечения, а чтобы продемонстрировать лишь малую часть своего могущества.

Вечером, когда все разошлись, отец попросил показать, как он это делает. Спринтер посмотрел неожиданно остекленевшими глазами и ответил, что не знает. Как-то само собой получается. И больше от него ни отцу и тем более уж ни мне узнать не удастся.

Со временем эти фокусы стали наваждением не для одного меня, но и для всей семьи, для друзей и даже для учителей в школе. Пропадали фигуры с шахматной доски в самые острые моменты нашей игры. Пропадали из дома вещи, деньги. Из дневника пропадали только что поставленные тройки. Иногда на пару дней исчезал он сам. Исчезали взрослые женщины, с которыми видел его иногда на Невском. Я следил за этими исчезновениями со смесью зависти, восхищения и даже легкого испуга. Все мое знание о женщинах тогда ограничивалось несколькими рассказами Мопассана и грязными разговорами во дворе.

Несмотря на все мои просьбы, брат секретов своих не открывал никогда. Опыты с угадыванием чисел или там с поиском спрятанных предметов получались у Спринтера гораздо хуже. Как видно, для них надо было отрешиться от себя, стать орудием чужой воли. И он на это не был способен.

Спринтера тоже обвинила женщина, и он чуть было не загремел за решетку. Впрочем, дело происходило совсем в другой стране и почти целую жизнь тому назад. И женщина эта, в отличие от моей Истицы, была здоровой. Даже слишком.

Он пересказывал эту историю потом много раз, и каждый раз чуть иначе. Лепил из своих рассказов все новые, не слишком правдоподобные фигурки – он называл это «лепить горбатого» – и расставлял их по-другому. Это был его конек. Мог скакать на нем часами, размахивая шашкой, весело и безжалостно разрубая на куски только что вылепленных персонажей. Особенно женщин. Но уже через пару дней, словно окропленные живой водой, разрубленные фигурки восставали из мертвых, обрастали мясом и вновь занимали свои исходные места для нового рассказа.

Мои воспоминания о его историях, оставленные без присмотра, за все эти годы слегка потускнели, потеряли первоначальный блеск и даже покрылись слоем грязи. Но не пропали. Как и было положено у нас в семье, сора из дома я никогда не выносил. Вот и накопилось всего… (На самом деле тут были даже и не мои собственные воспоминания. Тогда я думал еще его мыслями, видел женщин его глазами.) Осторожно вынимаю их откуда-то со свалки в самом дальнем углу своей памяти, куда уже много лет не доходил дневной свет, встряхиваю и подношу к глазам.

Обвинительницей была дочка первого секретаря ленинградского обкома (тогда самого опасного человека в городе). Во всяком случае, так она кричала в отделении милиции, где они оказались оба. После того как Спринтер в очередной раз сбил ее с ног, когда она с криком «жид проклятый, ты у меня всю жизнь за решеткой сидеть будешь», набросилась на него.

А до этого они сильно выпили на квартире у Илюши Пласкова на Пушкинской. Спринтерского «наперсника разврата» в то время. Вначале дочка даже понравилась ему. Холеная, задумчивая, она казалась иностранкой, скорее всего, француженкой, случайно появившейся здесь, в Ленинграде. И без всякого акцента говорившей по-русски. Изящно оттопыривая мизинец, она молча курила длинные тонкие сигареты. Голубой дым на фоне ярко-красных губ навевал какие-то смутные голливудские мечты.

Но европейский лоск сразу и бесследно смыло всего тремя рюмками водки. И то, что должно было произойти, не произошло. Не потому, что не хотела секретарская дочка. Слишком много очень русских матерных слов выкрикивала эта мгновенно обрусевшая француженка, слишком много битых тарелок вдруг появилось вокруг нее.

Затем она потребовала, чтобы Илюша откупорил «неразменного Наполеона» двадцатилетней выдержки, который горделиво стоял на самом видном месте у него в шкафу. Ну а это было уже настоящее хамство! Такие бутылки вообще никогда не открывали, и она должна была знать. Их дарили, лишь когда нужно было серьезно отблагодарить. Говорят, на весь город было всего пять таких бутылок, и они переходили из рук в руки… А чтобы взять и просто так, ни с того ни с сего открыть?! Совсем съехала баба! Спринтер ее попробовал утихомирить, на колени к себе потянул, но ее понесло.

Надо было что-то делать, и Илюша включил дурака. Обычно это хорошо работало. Притащил запечатанную пачку женских американских трусиков и разыграл перед ней и ее бесцветной подругой любимую галантерейную сцену. Благоговейно поднес к лицу, закатил глаза и стал нюхать пачку, приговаривая: «Хорошо жить в Америке!» И тут началось! Она вырвала у него пачку – ну и убирайся в свою проклятую Америку! – и стала вытирать о нее измазанные в масле и икре пальцы! Илюшу чуть не хватил удар, но даже и тогда он все-таки сдержался. А дочка, не теряя ни минуты, деловито полезла прямо за столом своими плохо вытертыми пальцами к Спринтеру в брюки. Тот отпихнул ее, так что она с грохотом свалилась на пол. Выглядела она в задравшейся юбке и перекрученных колготках настолько нелепо, что они с Илюшей не смогли удержаться от смеха. И это было ошибкой. Так же как и то, что помогали ей встать.

Когда потом в сотый раз обсуждали это, Илюша так и не смог вспомнить, откуда нарисовались на Невском эти две дамочки на высоких каблуках и в совсем коротких юбках, не мог вспомнить даже, как их звали. (Тогда лозунг у них со Спринтером был: «Надо многих любить детям орлиного племени!» Хотя, разумеется, к любви все это даже косвенного отношения не имело.) Скорее всего зацепил их по дороге, когда возвращался с работы. А Спринтера высвистел уже после того, как привел их к себе домой.

Фокус с исчезновением в тот раз у Спринтера получился неудачным, сделать ноги незаметно ему не удалось. И дочка с подругой, к великому облегчению Илюши, увязались за ним. Было три часа утра, и Невский был совершенно пуст. Две пьяные бабы, покачиваясь на каблуках, шли за Спринтером и выкрикивали грязные ругательства. Каждые десять шагов рассвирепевшая дочка, выставив длинные ногти с кровавым маникюром, догоняла его и с визгливым, пронзительным криком начинала пинать своими острыми туфлями. Спринтер отталкивал ее, она падала на асфальт, а он отворачивался и нарочито неспешно продолжал идти. Она еще больше разъярялась, и все повторялось снова. Пока они все втроем не оказались наконец в отделении милиции рядом с площадью Восстания.

Дежурный – пожилой милиционер с нездорово припухшей физиономией, уставший к концу дежурства до полного безразличия ко всему на свете, – записал сбивчивые показания о том, как Спринтер ее пытался изнасиловать, и верная подруга, само собой, все подтвердила. Но тут дочка сделала несколько ошибок. Наверное, спектакль с обвинениями в изнасиловании еще не был полностью отработан. Папе-секретарю звонить она отказалась.

– Его будить сейчас нельзя! Утром сам вам позвонит, – сжимая изо всех сил толстые колени, кричала она заплетающимся голосом, и подруга тупо кивала с закрытыми глазами. – И чтобы этот жид уже сидел за решеткой! Иначе вас здесь всех с работы повыгоняют! Понятно?

Начальнику отделения и дежурному, который вел допрос, ее крики и угрозы совсем не понравились. Слишком был силен запах водки, идущий от двух подруг, да и маслянистые пятна от губной помады на ширинке серых брюк Спринтера версию об изнасиловании явно не подтверждали. Скорее, наоборот. Но они молчали. Визгливые крики о папе-секретаре, должно быть, сильного впечатления на бывалых милиционеров не произвели. Они уже много раз слышали что-то подобное. Дочку с подругой отпустили, а Спринтера оставили в отделении.

– Вот что, паренек, – сочувственно произнес дежурный, запирая его в камеру, – если она завтра официальное заявление принесет и отец действительно… придется дело открывать, и ты скорее всего загремишь… у нее свидетельница…

Заявление она не принесла, всемогущий папа-секретарь не позвонил, и он не загремел. На следующее утро его выпустили. (По другой версии воспоминаний Спринтера, отпустили их сразу, как ушли дочка с подругой.) Посоветовали несколько дней не стирать брюки. Вещественное доказательство… Никаких тебе судей, адвокатов, заседаний… Все было гораздо проще, естественней, чем здесь…

Адвокат и Ответчик в парке в центре города, недалеко от здания суда. Влажный ветер смывает с лица прилипший за время слушания мертвый воздух. Свисающая с облаков тонкая материя, о которой догадываешься лишь по шелесту разлетающихся листьев, совсем истрепалась, и сквозь микроскопические прорехи струится яркий желтый свет с другой стороны. Бабье индейское лето, первая снятая судимость. Еще не вся судимость. Только маленькая часть ее.

Небо над Бостоном понемногу проясняется. Холодное стеклянное пламя струится по кронам деревьев. Дирижабль – одинокая рыба без плавников, но с полощущимся белым хвостом рекламы – плывет в хрустальной звенящей синеве над великим штатом Массачусетс среди пушистых облаков с алыми краями. Облака похожи на гигантские одуванчики, вытолкнутые в поднебесье заходящим солнцем и неподвижно парящие теперь над городом. Раздувшаяся стальная рыба беззвучно скользит между небесных одуванчиков.

– Как вы думаете, зачем все же Истица подала эту жалобу? – поворачивается ко мне Адвокат.

– Понятия не имею.

– Она приняла вас за кого-то другого?

– За столичного ревизора из Санкт-Петербурга?

– Какого ревизора? – Черт его знает, может, и не шутит. Творчество Гоголя не является частью школьной программы в Массачусетсе. Или это я неверно произнес?

– Неважно. Это я так… Вообще не понимаю, отчего нельзя представить в суд документы, что Истица больна? – негромко, но так, чтобы Адвокат услышал, вздыхаю я. – И тогда все сразу бы стало на свои места. Ведь с больными не судятся.

Мой Защитник неопределенно улыбается бумажному стаканчику с мутным кофе у себя в руке. Мелькают белоснежные зубы, багровый с синевой подбой верхней челюсти. Острая тень пролетевшей птицы перечеркивает на мгновение физиономию.

– Тут ведь еще вот какая сложность… Чтобы получить всю ее медицинскую историю, – делает он короткую тяжелую паузу, низкий металлический голос ничего хорошего не предвещает, должно быть, решил поставить на место своего самоуверенного клиента, – нужно специальное решение суда. Да и то, что она больна, де-юре еще не означает, что против нее не совершено преступление. Противозаконные деяния, в которых пострадавшая сторона страдает серьезными медицинскими проблемами, караются в Массачусетсе с повышенной суровостью. – На концах гладких юридических фраз начинают проступать царапающие заусенцы. – Dura Lex, seed lex, – твердый металл плавно переходит в мягкую латынь, – in judicando criminosa est celeritas. Суровый, но закон, – переводит он подзащитному, – в судебных делах поспешность преступна.

Произносит он все это со знанием дела. Правда, не моего дела, а дела вообще… Не перестает удивлять меня мой разносторонний Защитник. Похоже, он и древние языки изучал тоже? Или это лишь пара заученных фраз, чтобы впечатлить клиента?

Как видно, даже озвученный на классической латыни суровый новоанглийский закон ничего общего не имеет не только с советским законом, но и с библейским законом Ветхого Завета, трехтысячелетним Деревом Жизни евреев, о котором нам со Спринтером когда-то рассказывал отец. Для съехавшихся сюда со всего мира эмигрантов здешний закон не живое растущее дерево, а скорее довольно тупой топор, который нужен не для ежедневной жизни, а чтобы отсекать прогнившие ветви.

Самодовольный адвокатский бас становится совсем низким, певучим. Первый монолог о процессе, которым Защитник меня удостоил. Он плотно сжимает губы, чтобы придать дополнительную важность тому, что предстоит сказать. Подчеркнуть, что паузы в монологе так же важны, как слова. Такое впечатление, что ему хочется зевнуть и он с трудом удерживается. Легонько помахивает в воздухе согнутой рукой, будто взбалтывая перед употреблением хороший коньяк.

– Иеп. Поспешность преступна, – еще раз безжалостно повторяет он категорический императив правосудия, правосудия отделенного от праведности, и глядит на своего клиента как на безобидного, но тупого двоечника с последней парты. Которому нужно объяснять основные юридические аксиомы, перед тем как приступить к доказательству основного результата. И уже не адвокатское желание помочь попавшему в беду, но смирившаяся с несовершенством мира легкая прокурорская грусть слышна в его интонации.

Раздольным поэтическим жестом отводит в сторону приподнятую руку с открытой ладонью, обозначая очередную многозначительную паузу. Потом, не торопясь и негромко лязгая статьями законов и уложений, уверенно расстилает перед подзащитным свои длинные доказательства, такие гладкие, что кажется невозможно на них удержать равновесие, не поскользнуться, не скатиться в открытую насмешку над Истицей. Но ему и это удается.

Ответчик отводит глаза и смотрит в никуда, словно боится, что вот сейчас вызовут к доске. Защитник зашел слишком далеко. Хотя стоит, конечно, совсем неподвижно и всего в метре от меня. Уж не собирается ли он весь процесс использовать только как пьедестал, чтобы водрузить на нем для всеобщего обозрения величественный памятник самому себе?

Верхняя губа Защитника брезгливо дергается. Отработанным движением он выбрасывает бумажный стаканчик в урну. Из руки между указательным и средним пальцами сразу же прорастает направленная на меня длинная сигарета. Высекает огонек из своей инкрустированной тусклым перламутром зажигалки. Сигарета втягивает в себя огонек, и кончики адвокатских пальцев становятся бледно-красными. Я с удивлением замечаю, что наманикюренные когти мастера хорошо ухожены. И это не вызывает уверенности, что моя судьба в надежных руках. И с образом тренера по греко-римской борьбе тоже не слишком вяжется.

– Попробуйте сосредоточиться… Ведь вы должны понимать: перед тем как вынести решение, суду требуется время, чтобы выяснить правду. Всю правду. – Он задумчиво повел глазами в сторону, словно провожая только что произнесенную фразу.

Единожды оправданному Ответчику делается не по себе от глубины открывающейся юридической бездны. Его и так уже сильно покалеченная душа, отпрянув от края ее, возвращается на свое привычное место. Пары фраз достаточно. Теперь в ней шевелятся сомнения. Она уходит внутрь самой себя и не подает признаков жизни. Съеживается, становится маленькой. Мало-душие.

Я вроде и понял его мысль, а вот самого Защитника понять никак не могу… Он знает что-то весьма важное и суду это тоже известно?.. Отделить неправду от неправоты… Вы-яснить, сделать ясной всю подноготную, подлинную правду… Когда-то в России это была правда, которую следствие выбивало гвоздями из-под ногтей или же из спины линником, страшным кнутом-линем с узлом на конце… А потом ими же отшибало память… Старые русские слова – подноготная, линник, каторга, каземат, острог – и теперь еще звучат очень тяжело, увесисто, точно… В восьмидесятые выбивали уже генетическим страхом дурдома, годами в мордовском лагере… А в Америке линь совсем мягкий… больше по нервам и по бумажнику… но и там и тут лучше молчать, когда даже бьют…

Только бы журналисты не пронюхали. На прошлой неделе в «Бостон Глоуб» была статья о русских докторах, за деньги выписывавших обезболивающие наркотики своим пациентам. Даже их имена опубликовали. Видно, кому-то нужно было. И здесь тоже не все любят удачливых эмигрантов… Если появится еще одна о русском ученом, уже с моей фамилией, работающем в государственной компании, которого судят за изнасилование больной женщины, с работы уж точно выкинут. Нашей конторе это совсем ни к чему. Фирма у нас не секретная, но много правительственных заказов… Со всеми знакомыми объясняться придется… Да еще и непонятно, как Лиз это воспримет. В газете все иначе выглядит… Здесь, как в горах. Любой камешек обвал вызвать может… Я продолжаю ломать над этим голову, но все мои усилия ни к каким результатам не приводят и она остается совершенно ясной.

В траве, в серебрящихся с испода листьях с тонкой сетью темных прожилок исчезают краски, пропадает резкость. Толстые голуби с утробным урчанием важно расхаживают по лужам. Крутят по сторонам облитыми солнцем клювами. Застывший, обесцвеченный пейзаж теперь похож на потрепанную черно-белую фотографию. Я поднимаю голову. Одуванчики облаков сползли на край неба. Реклама по-прежнему колышется на хвосте пузатого дирижабля. Сверху советуют отдыхать на Гавайях. Им оттуда виднее… Узкая длинная туча, словно торпеда в замедленной съемке, несется на дирижабль…

– А то, что по ночам вам кто-то дышит в телефонную трубку, для суда вообще ничего не значит, – сжалился над моей бедной головой Адвокат. Само собой, все достаточно весомые аргументы его опираются на факты, так что факты даже прогибаются под их тяжестью. Но уж больно все это нелепо. – Вы ведь так и не смогли узнать номер, откуда звонят. Это раз, – мой Защитник презрительно фыркает и обозначает в воздухе двумя пальцами с зажатой между ними сигаретой запятую после слова «раз», затягивается, – алиби у вас нет – это два, кроме того, мы не имеем ее полной истории болезни, а без нее… – обозначает он теперь многоточие в своем возродившемся монологе. – Вот так вот… Да, вот так… Да-а… – удобряет короткими увертливыми словечками почву для семени сомнения, которое только что сам заронил. И семя прорастает. Удивительно быстро. – Если не получим, придется брать на цугундер.

Он все еще в образе. Свободный переход с латыни на немецкий и с него обратно на английский, оживленный знаками препинания на языке жестов, должен, скорее всего, еще сильнее демонстрировать необъятную широту эрудиции, скопившейся под лысым сводом этой черепной коробки. И чем дольше говорит, тем сильнее улучшается его настроение.

Я всматриваюсь в изогнутую струйкой сигаретного дыма физиономию своего полиглота-Защитника. Несколько движений совершаются одновременно у него в лице. Брови поднимаются наверх, губы раздвигаются в стороны, а глаза прикрыты. Недовольно покачивает головой. Похоже, его начинает доставать, что клиент не понимает простых юридических намеков.

И еще раз нисходит до объяснения.

– Можно, конечно, ей иск вчинить. Crss-claim. – Задиристое щербатое словечко с выбитой когда-то давно в драке передней гласной звучит так, будто оно снова рвется в бой… Направляет в меня багровый конец сигареты. – А только очень бы не хотелось. Ведь больной же человек… – И, не меняя интонации, добавляет: – Тут еще вот какая проблема. В вашем деле, кроме жалобы Истицы, Инны Наумовской, есть показания еще одного человека. Между восемьдесят третьим и восемьдесят пятым годом вас несколько раз арестовывали и даже сажали ненадолго в тюрьму в Петербурге. Это правда? Уголовное прошлое могло бы вам сильно повредить.

– Чьи это показания?

– Фамилия удалена. – Полузадохшаяся перекошенная улыбка, правая часть немного отклеилась и опустилась вниз, корчится, покачиваясь на адвокатских губах. Выдерживает длинную паузу, так чтобы у меня возник неизбежный вывод, и разлепляет губы. – Документ был приобщен к жалобе. Это мог бы быть человек, хорошо знавший вас, еще из России. У вас есть предположения, кто это? И зачем дал такие показания?

Неизвестный противник атакует сразу с многих сторон! Кроме Истицы, в Бостоне нет никого, кто знал бы меня по Питеру, и уж во всяком случае никого, кроме, конечно, Лиз, кто знал бы про мои диссидентские дела! Этого здесь я никогда не рекламировал.

Ответчик сглатывает и берет себя в руки: обхватывает за плечи. В душе нарастает тревога. Заброшенные Адвокатом семена сомнения дали первый росток. Он решает засмеяться и не слишком убедительно, но все же протискивает сквозь зубы навстречу адвокатской улыбке свою дребезжащую усмешку. Вместо дружелюбного смеха получилось задумчивое кудахтанье. Дело теперь не выглядит таким простым.

– А что, американский суд рассматривает анонимки? – Голос у Ответчика падает и больше уже не поднимается до самого конца разговора. В моей прошлой жизни стучать было постыдно. Может, в Америке все иначе?

– Это не анонимка. Просто удалена фамилия… Cui podest? Кому это выгодно? Первое правило в адвокатской практике… – Заносит надо мною погасшую сигарету. – Вы ведь работаете в фирме, связанной с кибербезопасностью компьютеров. У нее правительственные заказы.

Что-то не могу припомнить, чтобы говорил о своей работе. Интересно, что еще он знает? И откуда? Должно быть, у дела есть подоплека, хорошо известная Защитнику.

– А причем тут моя работа?

– Края у законов, связанных с делами об изнасиловании, не слишком четкие. Часто и разглядеть их нелегко. Но достаточно острые. Отточенные поколениями прокуроров и адвокатов. Можно сильно пораниться, даже если случайно коснешься. Так что лучше обходить далеко стороной… – упрямо гнет он свою линию. – Личность обвиняемого очень важна… Последние годы все стало гораздо сложнее. Абсолютный ноль терпимости к сексуальному харассменту… Суд может уведомить ЭфБиАй, и они пошлют запрос. Отношения с русскими у нас налаживаются… Так что же насчет вашего уголовного прошлого?

Подвигаюсь поближе к Защитнику и начинаю торопливо рассказывать о процессах над диссидентами, где проходил свидетелем. Потом о своих попытках эмигрировать. Об отказах. Два года борьбы с советской властью занимают не больше двух минут… В неполной правде тоже ложь…

Защитник слушает внимательно. Иногда кивает, как бы в подтверждение слов клиента. Но непонятно, верит ли он. Улыбка, должно быть не удержавшись на скользких адвокатских губах, давно (за ненадобностью?) исчезла.

– Вы напрасно так волнуетесь, – наконец произносит он. – Я прекрасно знаю, что творилось тогда в России. Все это уже давно позади… – И после короткой паузы добавляет в скобках: – Счет за время сегодняшнего слушания и за подготовку я вышлю по почте. – Взгляд у него сейчас весьма выразительный. Хотя что он выражает, так и неясно. Сочувствие к моему тяжелому советскому прошлому? Или даже презрение ко всему этому нелепому процессу? А может, все-таки подозревает: у меня что-то было с Истицей?

– Как думаете, когда могут назначить помощника прокурора по моему делу?

– Трудно сказать. По мере того как будем жить, мы будем видеть, – уклончиво отвечает Защитник. Ударяет пяткой место, на котором стоит. Затем растопыренными пальцами обеих рук берет в воздухе заключительный аккорд на несуществующем инструменте. Несколько секунд, откинувшись назад, держит его в сведенных пальцах. Неохотно отпускает и быстро прощается.

– Буду ждать вашего звонка, – бормочу я, Ответчик, его удаляющейся целеустремленной спине. Спина не отвечает. Очертания Защитника становятся все более смутными. Догорающий окурок обжигает ладонь, и я резко отбрасываю его в сторону.

И тут мне приходит в голову, что Защитник всегда от меня уходил; даже когда стоял неподвижно рядом и говорил со мной. Все, что я произносил, было всегда вдогонку. А то, что он сообщал, – лишь особой формой умолчания. Все время скользкие слова, в которых не за что ухватиться. И душу – даже если все-таки предположить, что она у него и имелась, – за фразами его угадать непросто… Отвечал только на те вопросы, что хотел услышать. А их было немного… Слишком уж юрист. (И слово-то противное, юркое, вертлявое… Раньше на Руси их стряпчими называли. А у него стряпня очень дорогая и к тому же еще и неудобоваримая…)

Может, поменять адвоката? Нет, уж лучше знакомый дьявол… Да и нравится мне чем-то этот уверенный в себе, непроницаемый человек… А мое беспомощное одиночество перед законом – самое худшее из одиночеств, и никакой защитник (во всяком случае, уж не мой Защитник) защитить от него не сумеет, да и не захочет… Непонятно, как движется мой процесс. И движется ли вообще? Вбил в свою лысоватую голову мой Защитник, что объяснять клиенту не обязательно… Даже почему до сих пор не назначили помпрока, не знаю. Не мне судить… Это меня судят…

Счет, полученный уже на следующий день, включал два часа, которые рачительный Адвокат провел на телефоне, пытаясь (разумеется, безуспешно) узнать фамилию (неназначенного) помпрока, и полчаса совместного курения в парке. Курение нынче сто́ит дорого.

13. Любовь в холостяцкой квартире Ответчика. Аня, Андрюша и лейкемия. Молчание Истицы

(Бостон, 20 октября 1991 года)

В три часа дня ко мне врывается Лиз. (С недавнего времени у нее появились свои ключи.) Она под каким-то предлогом убежала с работы. Лицо уставшее, немного осунувшееся. При ярком свете, струящемся сейчас из окна – солнечный гораздо безжалостнее электрического, – возраст виден уже совсем отчетливо. Это делает ее еще более уютной, почти домашней. И я ощущаю всю драгоценную хрупкость этой женщины из совершенно иного мира, так внезапно появившейся в моей жизни.

– Почему ты не звонил весь день? Молчи! Опять скажешь какую-нибудь глупость. Чего ты ждешь? Ну, давай быстрее! – Я уже знаю, что в переводе с непроизносимого это означает: я хочу, чтобы ты сейчас же вошел в меня.

На ней темный деловой костюм, подчеркивающий синеву глаз, блузка с отложным воротничком, очень узкая юбка. Под тканью угадывается длинная линия бедер. Юбка Лиз, не только сама юбка, но даже просто слова «юбка Лиз», вызывают нетерпеливую дрожь. И тело ее отвечает мне. Я замечаю, как бедра приходят в легкое движение, и она не скрывает этого. Сегодня у нее новая тщательно взлохмаченная прическа. Короткая стрижка «сразу после секса». Это уже явно для меня!

Она стягивает сапоги и подходит к уже лежащему на кровати Ответчику. Не отводя свой разбухший от нежности взгляд, раздевается. С треском сдирает колготки. Знакомые запахи тела и запахи духов, настоянных на мандаринах, плывущие, не смешиваясь, отдельными слоями совсем близко друг к другу, наполняют комнату. Любой, самый малый поворот головы меняет их сложную окраску.

Я втягиваю, изучаю их и внимательно слежу за Лиз, предвосхищаясь тем, что сейчас увижу. Каждое выверенное балетное движение высвобождает еще одну часть ослепительной белизны. Всякий раз, когда мы встречаемся, одета она во что-то, чего я еще не видел. Самодовольные маленькие вещи, хорошо знающие ее тело.

– Помоги мне!

Она садится спиной, слегка наклоняется вперед и сдвигает лопатки. Я расстегиваю три сцепившихся черных коготка бурно вздымающегося, туго натянутого лифчика. Разъятые полусферы взлетают и плавно опускаются на пол. Наливные окружия груди с едва заметными голубыми венами, несмотря на беспощадную силу земного притяжения, победительно выставив светящиеся винно-красные соски, напряженно ждут прикосновения. И я осторожно набираю указательным пальцем, словно давно заученный наизусть телефонный номер, касания к родинкам у нее на спине. Провожу раскрытой ладонью вниз вдоль по длинной линии белеющих позвонков. Замираю. Все, что я сейчас чувствую, входит медленным потоком через эту ладонь.

Поворачиваю Лиз к себе. Сейчас, когда она здесь, я без ума от нее. Не то чтобы я вел себя с умом, когда ее тут не было, но теперь уже полностью теряю голову. Теряю в глубине ее тела. Пьянящее тягучее тепло растекается по жилам. Перед тем как прижаться, еще успеваю заметить две полукруглые женственные складки внизу живота. С ней, на ней и наконец уже в ней – все это занимает не больше пяти секунд.

Даже и сейчас я уже очень много знаю про ее тело. Гораздо больше, чем про свое. Знаю вдоль и поперек, сверху и снизу, снаружи и внутри. Могу сам растягивать или сжимать наслаждение, которое я даю, а она возвращает, разделяет со мной. И вот уже совсем близко ее лицо. Сначала удивленное, словно то, что с ней происходит, превысило все ожидания. А потом все более нетерпеливое. Если не потеряю контроль над собой, могу в правильный момент всего несколькими короткими движениями довести ее до самого края. Затем остановиться, чувствуя, как нарастает проснувшийся в ней влажный взрыв. Потом начинаю снова, сцепив руки у нее на спине, настойчиво его подталкивать. Губы вздрагивают у меня под губами. Бедра бьются о бедра, мягко царапают затвердевшие соски. В обведенных темнотой глазах появляются слезы.

Эти повторяющиеся движенья любви, яростные и нежные, будут как танец, почти неподвижный горизонтальный танец нижней половины наших тел под музыку весело скрипящей, поднимающейся в небо кровати – я веду, а она подчиняется, прижимаясь ко мне. Сливаясь со мной изгибами своей расплющенной груди, живота, приподнятых бедер. И все сильнее, все сильнее я толчками вбиваю, вколачиваю себя в нее. Наше единственное общее время, когда обладаю настоящей властью над ней и она обладает властью надо мной. Подлинно настоящее время, в котором нет ни прошлого, ни будущего.

В любую минуту, сто́ит лишь захотеть, могу осторожно выманить, вытолкнуть наружу притаившийся в ней влажный взрыв. За мгновение до того, как он обрушится где-то совсем глубоко внутри ее, лицо Лиз искажается, становится даже злым. На секунду кажется, будто хочет, будто ждет, что сейчас я со всего размаху ударю. Но тут же отгоняю это нелепое наваждение… Она приоткрывает один глаз и смотрит в сторону, словно ищет взглядом кинокамеру. Потом вдруг, вся выгнувшись, взрывается саднящим стонущим криком. Криком победного обладания. Плотно закрывает ладонями мне уши, замирает, расплывается от счастья… И тогда можно, не выходя из нее, осторожно начать все сначала… Горячие толчки влажных взрывов ее тела теперь уже идут один за одним… Тишина, которую одним стонущим криком не прорвешь, снова смыкается над нами… Она вдруг переворачивается и оказывается сверху. И от перемены мест слагаемых наша сумма сильно меняется. Меняется в ее пользу…

Но вот и у меня нет больше сил сдерживаться. Забываю о Лиз, забываю обо всем на свете. Содрогаясь у нее на бедрах, несусь с головокружительной скоростью в звенящую тьму. Стены трясутся вокруг. Наслаждение доходит до предела, переходит его. Тяжелыми волнами захлестывает целиком… и внезапно все кончается. Влив в нее всю свою скопившуюся страсть, надолго замираю, перестаю быть. Полный провал в памяти. Маленькая черная дыра… (Неужели кто-то еще чувствовал такое?

Опять узнаю я себя уткнувшимся лицом в подушку. Еще несколько двуединых судорожных движений, и мы разлепляемся… Теперь уже она может делать со мной то, что ей захочется. Но совсем медленно и ласково. Все тело мое – и особенно та часть, которая только что вышла из нее, – становится очень чувствительным… Ныряю в каштановое море разметавшихся волос, нахожу слегка вывернутые наружу губы. Сразу же начинает укачивать… Лицо Лиз исчезает, поднимающаяся и снова опускающаяся голова оказывается у меня между ног. Во мне просыпается, нарастает вязкое нетерпение. И Лиз уверенно втягивает в себя, вцеловывает все, что можно еще втянуть…

Потолок все еще кружится над нами. Я плавно спускаюсь с седьмого неба. Ее голова на моем правом плече – кровать у меня не такая широкая, как у помпрока, – беспомощная голубая вена проступила у виска. Надо как-то сделать, чтобы она никогда не узнала о женщинах, лежавших здесь раньше! А кровать эту выброшу к черту завтра же!) Мы лежим неподвижно, обнаженные и пропитанные друг другом. Утоленное желание пропало. Пройдет еще минут пятнадцать до того, как оно начнет возвращаться. Остались прекрасные непроизнесенные слова, уютно покачивающиеся в душе. Осталось наше общее сердце, которое сейчас так громко колотится, эхом отдается в двух прижавшихся грудных клетках. И с каждым ударом расплывающаяся тихая нежность вместе с усталостью переполняют меня.

Осторожно пошевелил пальцами. Тишина, укутывавшая нас, была мягкой как бархат.

Лиз вертит из стороны в сторону мою доверчиво раскрытую ладонь, словно это муляж или наглядное пособие по хиромантии, внимательно рассматривает ее – пальцы делают легкие щекочущие пируэты, сорока-воровка кашу варила, замирает на пульсе – и наконец озвучивает свой приговор.

– Грегори, ты очень сильный… Но ладонь слишком маленькая. – Шумное дыхание стелется по моей груди, вьется между торопливыми фразами. – Похоже, руками ты никогда не работал. Линия ума глубокая. Хотя попадаются островки. Это опасно. Зато Венерин бугор… – Задумчиво водит ногтем по сетке мелких линий. Вздыхает. – Слишком много там всего… Мне это не нравится… Слышишь, Ответчик?

– Слушаю. Слушаю с вниманием и с вожделением.

– С вожделением-то у тебя, похоже, все в порядке. А вот с линией сердца вообще ничего не разобрать. Короткая уж больно, да еще и раздваивается на конце. Придется выяснять другим путем… – Лиз кладет руку на место и снова прижимается ко мне. Потерлась щекой о плечо. Знакомая судорога снова подступающего желания сводит низ живота. – Ладно, расскажи теперь сам. Обо всей твоей жизни до меня.

Сначала ничего, кроме глухонемой нежности, из себя выдавить не могу. Но потом, чтобы не вспугнуть ее своим мычащим молчанием, отталкиваюсь от берега и, закрыв глаза, начинаю говорить, путаясь в деталях и не находя нужных слов – когда прекрасно работает сердце, голова обычно работает плохо, а теперь от жара, идущего от ее тела, мозги совсем плавятся, – о своей предыдущей жизни в России. О трех процессах, по которым проходил, о друзьях, от звонка до звонка мотавших свои сроки за шитьем рукавиц в мордовских лагерях. О своем пытливом ведущем, капитане Дадоеве, что вел меня до самого отъезда. (Интересно, откуда вдруг этот вездесущий ведущий снова из памяти выпрыгнул? Звал его кто? Но вот лезет же каждый раз! Столько лет прошло, а никак не избавиться…) Не такой уж ее Ответчик беспомощный… То, что так долго нарывало, не хотело рассасываться в душе, теперь безболезненно вытекает наружу. Говорю о своем брате, Спринтере, живущем в Питере, о том, что он собирается скоро приехать в Бостон. О том, как начиналась моя вторая после России реинкарнация здесь…

Нужно, чтобы знала обо мне как можно больше. Не сомневалась, что все это было на самом деле. И не подумала, что хвастаюсь. Чтобы наверстать потерянное время, когда мы еще не были знакомы… Но чем дольше говорю, тем меньше узнаю себя в своих рассказах… И все больше чувствую, что ей нужны совсем другие, мужские слова. Вот только произносить их даже на русском никогда не умел… Оставшаяся часть моей души за последние годы в России сильно загрубела… Хотя я и пытаюсь… честно пытаюсь…

Наши пальцы гладят друг друга. Осторожно, а потом все более настойчиво шепчутся между собой. Замирают. Они очень хорошо умеют слушать. Гораздо лучше меня самого. Уже появился у них свой секретный язык. Язык для слегка утрированных, точно в немом кино, перебивающих друг друга жестов. Но я его еще не понимаю. А словами не умею, не знаю, как говорить с такими женщинами. И оттого стараюсь придать рассказу легкий цинизм и уверенность в себе. (В скользящих касаниях наших беспокойных пальцев этого, конечно же, нет.) Ей, столько лет прожившей среди судейских, должно понравиться.

– Тебе не скучно? – обрываю я себя.

– Нет. Что ты! Продолжай, пожалуйста.

Лиз, ничего толком не знающая о Советском Союзе, не знающая, что я люблю, не читавшая книг, тех, на которых я вырос – зато знающая много про всю программу Бостонского симфонического оркестра в этом году, про почти каждую картину в музее Гарднер – про все, что должна знать дама из браминской семьи, – слушает внимательно. В тех местах, когда мне грозит опасность, украшенные драгоценностями пальцы – каждому из них свое отличное от иных украшение – легко касаются моего лба, щек, говорящих губ. Расставляют между фразами целительные точки-пропуски. И я сразу забываю о прошлом, замолкаю и рассеянно любуюсь их бриллиантовым мерцанием. Прижимаю правой рукою ее голову к своей голой груди и лежу не двигаясь.

Сквозь открытую дверь слышно, как капля за каплей падает вода из-под крана на кухне. Меня начинает клонить в сон.

– Плечо у тебя очень удобное… Я думала, ты такой в себе неуверенный. А оказывается… Ну и что было дальше? – нетерпеливо подталкивает она. Закидывает за ухо каштановую прядь, точно боится пропустить что-нибудь в моих словах.

Теперь я начинаю рассказывать о своем странном Защитнике, скорее, впрочем, похожем на нападающего, нападающего с большой дороги.

– О нем можешь не говорить, – перебивает Лиз.

Некоторое время снова лежим совсем неподвижно и молчим. Душа в душу. Потом я говорю о троюродной сестре-моей-Истице, Инне Наумовской, о своих хождениях по инстанциям, о первом выигранном раунде в суде… И только про написанную на меня анонимку упоминать не стал. Незачем грузить ее ненужными и неприятными подробностями. Все равно никогда не поймет, как жили отказники в СССР. Те, кто не сидели тихо, а боролись за выезд.

– Эта Инна, которая подала на тебя жалобу, она была в тебя влюблена?

– Не думаю. Я, во всяком случае, не замечал.

– Ты, скорее всего, вообще мало кого вокруг замечаешь! Знаешь, Ответчик, я ее понимаю… Если ты… Если ты, – повторяет, подчеркивая голосом всю нелепость этого предположения, – меня когда-нибудь бросишь, я тоже подам на тебя в суд! И тут уж ты не отвертишься!

– За изнасилование? – Я освобождаю онемевшее плечо и, внутренне приосанившись, поворачиваюсь к ней.

– Еще непонятно, кто кого изнасиловал! – Она легонько ущипнула меня за сосок. – Нет, судить я тебя буду за свою разбитую жизнь. И по решению суда тебе не разрешат подходить ни к одной женщине!

– Придется тебе сделать так, чтобы мне в голову не пришло тебя бросать, – бормочу я и чувствую любовную тяжесть ее пальцев внизу живота. – Иначе нам обоим будет…

– Сделаю, не беспокойся! Еще просить будешь, чтобы перестала! – Мы посмотрели друг другу в глаза и опять расхохотались. Просто оттого, что нам сейчас очень хорошо.

Она поворачивается на другой край постели и подворачивает под себя одеяло. – Разделила со мною ложе. Еще пять минут я лежу в блаженном беспамятстве, плотно обернутый нашим общим молчанием, и кайфую, рассматривая плывущие по потолку вьющиеся длиннобородые тени. Тихий ангел пролетел сейчас между нами и, убедившись, что помощь нам не нужна, притаился где-то совсем рядом.

– Послушай, – осторожно прикасается наконец она снова налившимся медовой нежностью голосом к нашему молчанию, – может, расскажешь немного о своей жене?

– Не знаю даже, что рассказывать… – Мертвой рыбой, брюхом вверх, медленно всплывает из глубины памяти воспоминание об Ане. – Мы ведь всего два месяца как окончательно разошлись… Она старше на несколько лет. Мне всегда нравились женщины старше меня. Еще в Ленинграде встречался с ней до отъезда.

– А что она делала?

– Работала в Публичке. Это самая большая библиотека в городе. И давала уроки русского языка школьникам. А потом спасала сына.

– У нее был сын? То есть я хотела спросить, у тебя был сын?

– Тогда он еще был сыном Олега. Моего брата, который до сих пор в Питере. А моим Андрюша стал здесь, в Бостоне. Когда было уже поздно.

– Ты можешь объяснить по-человечески?

– Мы с ней встречались несколько лет. Но примерно за год до моего отъезда из России она сошлась с Олегом, вышла за него замуж, и у них родился сын, Андрюша. Я тогда сидел в отказе. Почти два года боролся, чтобы разрешили выехать. Писал письма с просьбами о помощи всем, кому мог. Записки с криками о помощи в бутылках, брошенных за борт. Иногда их прибивало к берегу. Участвовал в голодовках. Несколько раз арестовывали.

– Бедный ты мой! Столько намучился! Ведь они с тобой что угодно могли сделать! Хорошо, что ты рассказал. Теперь многое становится понятным…

– Понимаешь, если бы не уехал, скорее всего, посадили бы надолго. – Теперь, через шесть лет, звучит так, будто я сам себе поверить не могу. И это происходило с другим, правда, прекрасно мне знакомым человеком. – Тогда все висело на волоске. Ну а Аня уезжать не собиралась совсем…

– Наверное, было страшно тяжелое время для тебя! Поэтому вы разошлись с Энн и она ушла к Алеку?

– Конечно, со мной тогда было трудно, нервы на пределе были. Впрочем, если бы и никуда не уезжал, Аня все равно бы к нему ушла… Ты знаешь, это как проклятье, всегда висевшее надо мной! Мы ведь с Олегом полные близнецы. И очень похожи друг на друга. Как только у меня появлялась женщина, он сразу же влюблялся в нее. И делал все, чтобы ушла к нему. Но затем довольно скоро они расходились… Для него не так уж трудно. Он всегда был гораздо более привлекательной копией меня. Более открытый, более жизнерадостный. Если сюда приедет, знакомить с ним не буду.

– Одинокий ты мой близнец. Даже себя не умеешь любить. Буду тебя учить. – Она запрокидывает руки за голову… Чтобы я смог оценить форму ее груди?

– Мне еще и предстоят уроки себялюбия? Программа обучения становится насыщенной. Училке будет нелегко… Я не совсем понимаю. Там будут примеры из твоего опыта? Домашние задания? Экзамены? Чутье кое-что подсказывает, но не слишком отчетливо.

– Не понимаешь, потому что не так слушаешь. Надо не ушами, а сердцем!

– Сердце мое еще в России слышать перестало. – Я с удивлением замечаю, что вдруг у меня прорезался очень хороший английский. Меньше стал себя контролировать. – Так на чем я остановился? Ну вот… Честно говоря, трудно представить себе, как и что там было у них после моего отъезда… Олег метался из одного бизнеса в другой, рисковал всем и всякий раз разорялся. Нервничал, раздражался, ни о чем, кроме своих бизнесов, разговаривать не мог. Золотой телец близко к себе не подпускал и больно бодался… В России тогда жуткая неразбериха была… В восемьдесят девятом они развелись…

Я надолго замолкаю, чтобы набраться сил. И Лиз меня не торопит. Еще несколько минут разговариваю с ней молча. Потом, снова набравшись сил, вслух:

– И уже после того, как разошлись, она узнала Андрюшин диагноз… Ей удалось уговорить – кому-то заплатила, наверное, – врачей в питерском онкологическом центре, чтобы написали письмо с просьбой о помощи в Дана-Фарбер здесь, в Бостоне, – она еще в России перечитала про этот госпиталь все, что возможно. В клинику Джимми Фонд. У них есть благотворительные программы, ты, наверное, слышала. Те согласились бесплатно лечить. Предложили приехать на курс химиотерапии. Преодолев все существующие и несуществующие преграды, на последние деньги привезла его сюда.

– Они приехали к тебе?

– Да нет, не ко мне. Думала, не захочу ее видеть, после того как ушла к Олегу… А тут у них никого больше не было… Списалась с русской православной церковью в Бостоне, в Розлингдейл, и те дали жилье. Крестилась она еще в Питере. Может, там и посоветовали. У этой церкви маленький, похожий на скворечник домик во дворе. Там часто останавливаются, кому негде жить. Бостон не без добрых людей. Прихожане собрали денег, вещей для нее и для Андрюши. Замечательный народ у них. Все время помогают незнакомым людям. Возили к врачам. Молились за его здоровье. И он начал вдруг быстро поправляться. Это казалось чудом. Но на самом деле чудо было ремиссией.

– А почему брат твой, Алек, – имя Олега она произносит на свой бостонский лад, удивительно мягко, – тебе не написал, что они приезжают?

– Да он, наверное, и не знал ничего. Разошлись они плохо, не разговаривали друг с другом. Характер у нее сильный. Слишком сильный. Потом уже, когда мы поженились, ни разу о нем не упоминала… Через три недели после того, как они оказались в Бостоне, позвонила наконец. Я приехал и в тот же день уговорил ко мне переселиться… Ты не можешь себе вообразить, как они жили там, при церкви! Внизу воскресная школа. Темная винтовая лестница на второй этаж. Комнатка, в которую еле умещались две кровати, столик и всего один стул. Я бы и сутки не выжил в такой тесноте. Пара полок, прибитых к стенам. Повсюду подаренные прихожанами дешевые вещи. Кухонька, где она каждый день что-то варила. Это было в августе. Жара тридцать пять градусов – прости, это по Цельсию, по-нашему, девяносто пять, – а у них даже кондиционера нет. Один скрипящий вентилятор… В общем, переехали они ко мне. Андрюша стал ходить в русский детский сад. Она вела хозяйство. И у нас все началось опять. Тлевшее восемь лет снова вспыхнуло… Не знаю… В общем, однажды не удержался…

Говорю я не торопясь, осторожно поворачивая ворох перелицованных воспоминаний, прилипающих к словам. Смотрю отстраненно на них то с одной, то с другой стороны, перед тем как произнести для Лиз. Родные лица Ани и Андрюши медленно плывут перед глазами… Две короткие, всего по году, жизни с Аней были совсем разными. Во второй у меня был сын, и даже в самом конце ее Аня еще была очень красивой.

– А где она теперь?

– Вернулась в Питер… У нее там родители… Наверное, ей среди своих легче… Андрюша ушел прошлой зимой… – произнес слова и опять почувствовал, что до сих пор их не понимаю. Просто привык озвучивать. – До самого ее отъезда все зеркала в доме были завешены черным. Восемь месяцев прожил точно на кладбище… – Я сморщился и потер лоб, разгоняя застывшие мысли. – Думаю, она и замуж-то за меня вышла, чтобы остаться в Бостоне, быть поближе к Дана-Фарбер. С лучшим в мире детским онкологическим центром. Ведь долго жить вдвоем с Андрюшей в этой комнатке при церкви все равно бы не смогла… Я ее понимаю… И дело не в том… Господи, да я бы и на фиктивный брак согласился, чтобы ребенка попробовать спасти… На свадьбе у нас были и священник, и раввин. И человек десять моих знакомых, не больше. Тогда это все было не слишком важно…

– Ну а брат твой почему не помогал? Это же его сын!

– Он был наш общий ребенок. Всех троих. Даже скорее мой, чем его. Ведь гены у нас с Олегом совершенно одинаковые. Я только связал все концы с концами в брачный узел и сразу после свадьбы его усыновил. Но отцовство мое длилось недолго… А других детей у меня не было… Да и что Олег мог сделать? Он тогда совсем нищий был… Не в деньгах дело… Она так надеялась на чудотворную американскую медицину… И не помогла лучшая в мире больница… чуда не произошло, сколько мы ни просили…

– Представляю, через что ей пришлось пройти. – Она прижимает ладонь ко рту и смотрит на него.

– Андрюша день за днем таял. Лейкемия. – Даже сейчас не могу выговорить вслух кровоточащее, беспощадное «рак крови». Будто ножом крест-накрест. В «лейкемии» хоть немного клейкой, льющейся нежности, даже вязкого сострадания. – Каждый день еще один плохой результат обследования, еще один безнадежный разговор с врачом, еще одна захлопнувшаяся дверь. Ездили к какому-то странному немцу в Нью-Хэмпшир. Тот давал европейские лекарства, травы. Затем к сибирскому шаману-целителю, случайно оказавшемуся тогда в Бостоне. Тот заклинал. И ничего, ничего не помогало!

– Как же она со всем этим справлялась?

– Она не справлялась. Все в ней изменилось. Изменилась ее внешность, ее походка, ее речь. Стала какой-то неистово православной… И было страшно возвращаться домой, часть его смерти поселилась у нас. Вместе с ней повсюду появились иконы и живые горящие огоньки под ними. Сначала в спальне – я тогда уже ночевал в своем кабинете, – потом по всему дому… Вечером она запиралась у себя и молилась… Все больше дверей оказывалось закрытыми… не хватало воздуха…

– Это, наверное, очень трудно, когда за тобой все время следят глаза праведников. У нас икон в доме никогда не было… Ты ходил с ней в церковь?

– Никуда я с ней не ходил… Мне до сих пор снятся эти святые с мерцающими остановившимися зрачками. Один раз, помню, пришел домой совсем поздно. Настроение было ужасное, не раздеваясь, плюхнулся на диван. Но в середине ночи вдруг проснулся. Оглянулся по сторонам и понял, что не засыпал. Пошел на кухню что-нибудь перекусить и наткнулся – глаза в глаза – на строгий взгляд Андрея Первозванного. Это апостол, который крестил русских, исцелял больных, воскрешал мертвых.

– Я читала. Его два дня держали привязанным к косому кресту. А потом, когда солдатам велели снять, взмолился, чтобы не трогали. У солдат отнялись руки, и он сразу умер на кресте.

– Что-то меня в этой иконе поразило. Раньше никогда не вглядывался… Представляешь, широкоскулый темный лик чуть наклонен… Странный такой, предостерегающий жест пальцев… И я подумал: он знает о своем маленьком тезке… Еще в России читал, что воскресил он молитвой умиравшего мальчика. Может, поэтому Аня и повесила эту икону… Я вспомнил, что сегодня Пятидесятница – у нас на кухне висел церковный календарь, – день, когда апостолы получили дар исцелять… Вдруг показалось, что он слегка повернулся в мою сторону. И я, неожиданно для самого себя, опустился на колени, начал просить за Андрюшу. Решил, что слышит… Я бы и православным стал, если бы он Андрюшу исцелил… Наверное, длилось это долго, потому что очнулся, когда уже стал замерзать. Вернулся на диван и сразу уснул, счастливый… Сейчас даже глупо рассказывать… Ведь я…

– Нет, ничего глупого тут нет. Я хорошо тебя понимаю.

– Каждое воскресенье она ездила молиться в русскую церковь в Розлингдейл, к отцу Константину. Меня с собой не брала. Не настолько уже были близки тогда… Исповедовалась у него. Почему-то это было неприятно. Наверное, для нее жизнь со мной была грехом… В самом конце стала часами молиться по ночам… Но исцеления верой так и не произошло…

– Если тебе тяжело об этом…

– Тяжело… Однажды сказал, что такая молитва лишь отдаляет от Бога, и она совсем перестала со мной разговаривать… Избытком смирения она никогда не страдала… – Фразы, которые произношу, никуда не уходят и понемногу скапливаются где-то в затылке. Тянут голову назад и начинают там корчиться от боли. Но заставляю себя продолжать: – А когда Андрюши не стало, возненавидела всех.

– Ты не должен ни в чем винить себя. – Лиз осторожно прикасается к моей руке. Глаза мутнеют, становятся влажными. – Ведь ему же нельзя было ничем помочь.

– Я и не виню…

– Да? Посмотрел бы ты сейчас на свою ухмылку.

– В ухмылках я ничего не понимаю… А больше всех она тогда возненавидела меня. Был под рукой… Словно я знал, почему он должен был уйти, и не хотел говорить… Даже не дала отвезти в аэропорт, когда уезжала в Россию… И до этого на кладбище к нему всегда только порознь… Странно, что так легко от Андрюши уехала. Начистила мелом все образа и на следующий день, не говоря ни слова, исчезла… может, ничего из Америки брать с собой не хотела… я потом их отнес отцу Константину…

Воспоминание наотмашь ударило с такой силой, что я дернулся и остановился… Вырвал с мясом этот страшный день из памяти и поднес совсем близко к лицу. В образовавшуюся дыру хлынул сильный, злой ветер.

Ледяной старик-эскимос, живущий на северо-востоке мира, где-то в горах Гренландии, глухо завывая, тряс своими заиндевевшими, бесконечно длинными космами, из которых сыпались на землю маленькие мертвые рыбы с разинутыми ртами. Выдыхал снежный смерч, спускавшийся на Бостон с изжелта-серого, твердого неба. Валил наземь зазевавшихся женщин. Тонкими острыми иглами холод входил в провожавших, щипал белые лица, обмотанные в заиндевелые шарфы, острою дрожью ломался в промерзших венах. Свирепая поземка царапала щеки, носы, и слезы замерзали в глазах. И виделось, весь небосвод затвердел толстым слоем льда и почти не пропускает солнечный свет. А кладбище не снегом засыпано, но гашеною известью, проступившей из-под земли. По которой ровным строем брели понуро за горизонт черные каменные плиты с именами мертвых. Между ними шли мы с зажженными свечами в ладонях. И огоньки над свечами были как длинная трепещущая фраза, огненный ручей из восклицательных знаков.

Впереди, размахивая кадилом, шел отец Константин, высокий плечистый человек с лицом, в котором застыла навсегда отрешенная горечь. Седая заиндевевшая трапеция бороды прикрывала половину мощной груди и часть массивного золотого креста. Аня, обрюзгшая, совсем чужая, в расстегнутом длинном пальто и с непокрытой головой, брела за ним, тяжело спотыкаясь о торчавшие из снега корявые тени, и бормотала что-то понятное лишь ей самой. Долго и быстро крестилась, точно обметывала невидимой нитью дыры у себя на груди. Я сглотнул ледяную слюну и попытался взять ее под руку, но она, полыхнув зелеными глазами, сразу же вырвалась.

Над нами сквозь тусклую, замутившуюся от снежной взвеси пустоту, пустоту, в которой уже не было времени, не было ничего, проплывал узкий граненый ящик, оставляя за собою кровоточащий след. Но видел я только то, что свершилось минуту назад внутри церкви, когда отпевали. Видел измученный лик Андрюши, лежавший белой печатью на серой простыне. Под которой покоилось сейчас его худенькое тело, изъеденное лейкемией. Видел сложенные крестом почти прозрачные руки. Настойчивый и смутный запах благовоний вместе с приторно-сладковатым запахом смерти. И надпись высоко на стене: «Буду плакать я перед Господом». Видел, как отец Константин, окруженный многоголовым, безблагостным молчанием, отпускает его душу, как кладет в руку дощечку с разрешительной молитвой. Пропуск новопреставленному ребенку, еще не начавшему жить, в Царство Небесное. Видел, как плыл неподвижно в потоке горящих свечей на дне красной граненой лодки, обитой изнутри серым атласом, наш мальчик, намертво зажав в кулачке свою подорожную. Мальчик, который стал моим сыном, когда ему было всего четыре года и страшная болезнь уже жила внутри… Плыл туда, где должно истончиться, исчезнуть то, что было здесь его детской плотью…

Мне показалось даже тогда, что увидел, как в самом конце службы серебристая тень промелькнула над нами, сделала мертвую петлю и растворилась в куполе…

Чтобы вернуть Ответчика, Лиз легонько касается пальцами его щеки.

– Так о чем я?

– Не помню. Кажется, о твоей ухмылке…

– Должно быть, потерял мысль. – Я безуспешно пытаюсь вспомнить. Потерянную мысль найти не удается, и продолжаю наугад: – Понимаешь, у нее был плохой английский и всеми медицинскими делами занимался я. И она себе внушила, что раз Андрюша не мой ребенок, то я и не пытался сделать все, что можно! Каждое утро слышал, что если бы любил его, как она, то… Почему-то она всегда оказывалась лучше меня в том, что никак нельзя измерить… Полгода терпел и сорвался… Ну а потом пошло-поехало…

– Извини, дорогой! Ты столько намучился! Не надо было к тебе лезть со своими дурацкими расспросами.

– Дело не в расспросах… Ему еще и шести не было… Очень умный и серьезный мальчик. Больные дети понимают все гораздо быстрее… Так и не начал жить… Ужасно несправедливо… Но ведь я действительно ни в чем не виноват…

Я, ничего не видя, смотрю в потолок и молчу. Не потому, что нечего сказать. Еще много должен буду ей рассказать о себе. Просто сейчас разговоры увели бы в сторону от главного.

С видом человека, решившегося после долгих колебаний на ампутацию, она наконец произносит:

– Слушай, хочу, чтобы ты знал: сто́ит тебе только слово сказать – и я уйду от Ричарда. Одно твое слово – и он полностью исчезнет из моей жизни! Совершенно серьезно тебе говорю!

– Ты что, мысли мои читаешь?

– Ну, если необходимо для нас обоих… – туманно пояснила она. – Да это и не так трудно.

– Вообще-то, я бы хотел, чтобы он исчез…

– На следующий же день уволюсь с работы и приду к тебе. А потом поедем отдыхать в Париж, и все будет позади. – Улыбка освещает каждую морщинку удивительно красивого лица. Голубой извилистый живчик бьется на виске. – И у нас будет медовый месяц. Возьмешь меня замуж?

– Конечно! – Ответил я не задумываясь. Но немного кольнуло, что почти сразу после рассказа об Андрюше так легко перескочила на (полушутливый?) разговор о поездках, о замужестве.

– Не бойся. – Она придавила живчик указательным пальцем. – Я за тебя не пойду! Даже не мечтай!

У нее воображение работает быстрее, чем у меня… Неужели она способна после всего лишь нескольких встреч сломать свою так хорошо налаженную жизнь?! Вот уж никогда бы не подумал! Нет, все это не совсем всерьез. Хотя бы потому, что кроме (нелюбимого?) мужа есть еще любимый сын. Да, наверное, тысяча причин, о которых не имею никакого представления…

Или это история моей неудачной женитьбы и Андрюшиной болезни так подействовала и она расчувствовалась, а после будет жалеть?.. Она же уверена, что не стану говорить «одно слово»…

– Хочешь, скажу это слово прямо сейчас?

Правду ли я услышал от себя самого? Не знаю… Но это неважно! Все что угодно, лишь бы не дать ей повод подозревать в нерешительности…

– Нет, ты должен все обдумать.

– Ладно, поговорю со своим внутренним голосом. Он у меня покладистый… А тебе обдумывать ничего не нужно?

– В этот раз решать будешь ты… – Улыбка ее незаметно погасла. Лицо стало задумчивым. – А затем всегда будем решать мы оба… Нет, я буду лишь советовать, а решать будешь все равно ты…

Разговор затихает сам собой. Теплая бархатная тишина, вернувшаяся откуда-то из детства блаженная тихота, в которой мое молчание уже полностью слилось с молчанием Лиз, незаметно обнимает, укачивает. И так хорошо, что не только думать – дышать забываешь… Прихотливая баюкающая мелодия этой тихоты – наверное, ни на одном инструменте воспроизвести ее нельзя, – мелодия нашего со-молчания, вплетенная в приглушенный шелест машин за окном, кажется такой хрупкой и такой драгоценной, что можно разрушить ее всего одним неуклюжим словом…

Но звук телефона разрывает ее в дребезжащие клочья. Звонок настолько резкий, настолько враждебный, что уже нет сомнений в том, кто на другом конце провода. Переворачиваюсь на бок и приподнимаюсь на локте. И вижу, как рука моя, точно в замедленной съемке, плывет по воздуху к аппарату. Заставляю себя поднять внезапно налившуюся свинцом трубку. Внимательно слушаю ее. Шнур в ладони становится нестерпимо горячим.

Трубка глубоко дышит, потом раздается хорошо уже знакомое шуршание. Шуршание, поджидающее, когда выйду из себя. Беззвучный вдох и вслед за ним выдох. Прямо в ухо. Это длится не меньше минуты. Потом глухой треск, и чужое дыхание вдруг оказывается совсем близко. Спрашивать что-либо у шумно дышащей трубки явно бесполезно… Если бы все происходило лет шесть назад, я бы не сомневался, что нас подслушивают… Ударяю по рычагу. Короткие гудки. Отбой. Отбился на время.

– Наверное, опять моя неугомонная Истица, – отвечаю я на незаданный вопрос. Шваркаю на кровать трубку, которая сразу же начинает втягивать в себя воздух в комнате. – Это уже не в первый раз. Похоже, в ее больную голову приходят дикие идеи, ей надо их проверить, но не решается заговорить. Я думаю, она боится и весь этот процесс затеяла, чтобы обезопасить себя от меня. Если вообще понимает, что делает.

– Откуда ты знаешь, что это она?

– Кроме нее некому.

– На самом деле есть еще кое-кому… Это мог быть Ричард… Нанял человека и выследил нас. Ему просто… Или сам стал замечать… Вчера был ужасный день. Устроил безобразную сцену… Неважно, я справлюсь… Забудь об этом!

Она смотрит не отрываясь на черную гирю трубки, и во взгляде столько затаенной боли, страха и решимости, что мне почему-то становится стыдно… (Может, действительно, Ричард? Но зачем помощнику прокурора звонить мне днем? Он что, думает, Лиз возьмет трубку? А ночью, когда жена мирно спит рядом на их квадратной кровати, зачем звонить?) Все эти вопросы вслух сказаны не были. Но, конечно же, она их услышала…

– Ты прав, если бы заподозрил, действовал бы совсем иначе. Не стал бы молчать в трубку, чтобы спугнуть тебя… Да и я бы тут же поняла… актер из него никакой…

Нет, это должна быть моя Истица… Больше некому… Позвонить в полицию? Но уж больно не хочется с ними связываться… Буду всегда после звонка Лиз выключать на ночь телефон…

Она выходит из ванной, элегантно обернутая в махровое полотенце. Потом полотенце само сползает с бедер. И через секунду сережки, фосфоресцирующие трусики, когтистый лифчик, блузка, юбка, жакет – одно за одним – послушно скользят по воздуху, сами собой возвращаются на свои первоначальные места у нее на теле. Я по-прежнему в кровати. Натянув до подбородка влажную простыню, внимательно слежу. Обряд ее одевания стал теперь неотъемлемой частью наших встреч… Хотел ли бы я, чтобы это происходило каждое утро?

Все сразу делается совсем будничным, за окном начинается унылый моросящий дождь. Сквозь асфальтовую корку земли, омытую небесной влагой, быстро прорастают черные грибы зонтов.

Моя женщина-счастье – уже в своем темном деловом костюме и белой блузке, но все равно голая, что бы она на себя ни надела, – останавливается у высокого зеркала, в котором легкая рябь от отразившейся лампочки. Электрический свет стекает на пол, полощется маленькой лужицей под ногами.

Я на время перестаю для нее существовать. Она придирчиво изучает каждую черточку у себя в лице. Будто пересчитывает оставшиеся деньги. Подправляет расплывшуюся от любви косметику. Несколько раз моргает самой себе. Сменяет левый профиль на правый, потом снова на левый. Проводит по груди, по бедрам. Повторяет ладонями их изгибы. Удлиняет линию глаз, добавляет немного блеска губам. Озабоченно морщит лоб. Не разжимая губ, бормочет стоящей против нее. Два одинаковых подкрашенных рта в двух сантиметрах друг от друга недовольно скривились. Зрачки расширяются, так что от радужки остается тонкое кольцо. Должно быть, от того, что она видит, лучше ей не становится. С этим напоминающим поставленную на попа стиральную доску зеркалом у нее уже свои счеты. С первого дня не поладили.

Продолжая доштриховывать что-то в лице, сдувает упрямую каштановую прядь. Словно разозлившись, что не полностью владеет своей красотой, смазывает ладонью откорректированный образ и высовывает язык. Но зеркало шуток не понимает и остается невозмутимым.

– О чем ты думаешь, Ответчик?

– Пытаюсь запомнить, вытащить из зеркала твое отражение. Фотографировать себя ведь ты не даешь. А мне тебя не хватает. Запрячу где-нибудь здесь, в комнате, и буду рассматривать по ночам… Наверное, меня очень легко соблазнить. – Хочется отвлечь ее от мыслей о моем прошлом, о Истице, о Ричарде. Слишком много против нас… – Плоть слаба. Особенно крайняя.

– Только не твоя, – быстро включается она в игру. Взгляд наносит точный удар ниже пояса, и тело мое привычно отзывается.

– Тебе виднее.

– Я тебя сейчас изобью! – Маленький твердый кулачок упирается мне в грудь. – Маниак сексуальный! – двоегласие иа она медленно, со вкусом погладила губами. Оглянулась на рябое зеркало, которое, как видно, не дает ей покоя. – А казался таким деликатным, таким в себе неуверенным! В первый раз, когда шли ко мне, даже подумала, что ты побаиваешься и у нас ничего не получится…

– Раньше я женщин никогда не боялся. Всегда можно было прекратить.

– А теперь?

– А теперь я пытаюсь вспомнить, сколько раз мы были вместе.

– Что ж ты такой тупой? Ведь не все можно сосчитать. Для счета разделить надо на части. А у нас непрерывное… даже когда не видим друг друга… Вот ты, вот я, и дальше чем до двух вообще считать не нужно… Не вставай… – Целует Ответчика, потом ласково проводит пальцем ему по щеке. Странно чувствовать кожей ткань ее блузки. Волна мандариновых запахов с головой накрывает меня. – Лежи и думай о нас… Я позвоню вечером, Риччи. – Словно ладонью со всего размаха врезала по щеке! – Упс! Извини, дорогой! Я оговорилась. – Совсем по-девчоночьи закрывает ладонью рот. – Не обращай внимания. Прости меня. – Наверное, уже думает, что сказать своему Риччи!

В будильнике на тумбочке рядом с кроватью тикает тишина. Я пробую осторожно пощекотать взглядом удаляющийся затылок. Но она не оборачивается, хотя, разумеется, знает, что сейчас смотрю на нее. Жалобно скрипнули петли, дверь захлопнулась, и ее не стало. Вынырнула стремительно на пару часов и тут же вернулась в иную свою жизнь. Ту, о которой я ничего не знаю.

И комната моя пуста. Пуста, как никогда раньше.

Сны, увиденные в ту ночь, были похожи на короткие цветные фильмы. Странным образом их лирический герой хоть и выглядел как я, но сильно от меня отличался. Скорее, напоминал брата… и это злило… Мы путешествовали с Лиз на машине по Лазурному Берегу и непрерывно ссорились. Каждый пытался подчинить другого. Примирение – но очень бурное примирение! – происходило только в постели… Так что проснулся к утру совершенно измученный и опустошенный.

14. Тень мужа Ричарда

(Бостон, 20 октября 1991 года)

Через час после того, как она ушла.

– Ответчик, мы должны быть осторожнее! – Я против воли чувствую огромное облегчение. И не могу что-либо с собой поделать. И злиюсь, изливаюсь злостью, на себя за это… Самому себе я тоже привираю? Чтобы не рисковать, не принимать решения? – Ты ведь не от мира сего. Живешь в своем виртуальном пространстве, среди ноликов и единичек. Про американское судопроизводство никакого представления не имеешь. Но я-то – дура! Старая дура, потерявшая голову от любви!

– Успокойся, за те несколько минут, что расстались, ничего не произошло! И я уже не могу слышать про твой возраст! Запомни раз навсегда, он для меня совсем неважен.

– Да, но важен для меня…

Странно, что она так настойчиво об этом говорит. Лишь для того, чтобы я ее разубеждал?

– Ну и разбирайся с ним сама!.. Давай завтра снова встретимся, а? Предлагаю на том же месте и в то же время… Мне в прошлый раз понравилось… понимаю, тебе сейчас трудно. Надо что-то решать…

– Надо? Да, конечно…

– Так ты уже не хочешь, чтобы произнес одно слово?

– Нет, что ты! Я хочу! Я очень этого хочу! Просто если Ричард узнает, обязательно устроит так, что ему передадут твое дело. Тогда оно будет длиться годы! И все эти годы тебе придется платить адвокату. Он обескровит тебя полностью! – В светлом голосе ее такая тревога, что у меня невольно становится тепло на душе. – Будет раскапывать твое прошлое. Находить все новые и новые обвинения. Заставит твою несчастную Истицу написать новую жалобу. А потом еще одну. Я знаю, это вполне в его духе. Сделает так, что вся твоя компания будет только о тебе и говорить, и ты не сможешь там работать. Свяжется с ее родственниками…

– Ч-черт! Мне в голову не приходило!

– Он ужасно мстительный. Ненавидеть умеет гораздо сильнее, чем любить. Это семейное. Отец у Ричарда был прокурором нашего штата… Может нанять частного детектива!

– Как видно, вся семья у тебя числится по судейскому ведомству. Но не бойся. Я научу, как уходить от слежки. В России это называлось «сбрасывать хвост»… У меня еще оттуда опыт… Довольно быстро замечаешь, когда за тобой ходят, если от этого многое зависит. И жизнь твоя станет еще интереснее и немного опаснее…

– Дослушай меня, хорошо?

– Нет. Не хочу тебя дослушивать.

– Я ни за что не стану подвергать тебя такому риску! – На мои довольно предсказуемые шутки она не обращает никакого внимания. – Должна тебя оберегать! Ты ведь как ребенок. Ничего в таких делах не смыслишь.

Похоже, у Лиз, помимо всего прочего, начинает развиваться еще и материнский инстинкт. Как бы не вытеснил все остальное!

– Придется тебе надевать густую вуаль, когда в следующий раз отправишься ко мне, чтобы никто из знакомых не узнал. Наверное, будет красиво. Тебе очень пойдет. Уже сейчас вижу тебя в ней. И поднимать ее будет также захватывающе, как поднимать подол твоего платья. Добавится еще один маленький ритуал… А по Бостону романтические слухи поползут. Слово здесь, слово там. «Дама с вуалью опять проскользнула к нему в квартиру…» Успокойся. На самом деле все это совсем неважно. Так или иначе, мое дело закончится через несколько дней.

– Дай-то Бог! Но пока нам надо быть осторожными! – По ее тону я понимаю: она немного разочарована тем, что так легко согласился ждать, но не хочет подавать вида. – Мы нигде не можем появляться вместе! Извини, дорогой! Не могу долго говорить. Скоро Ричард должен вернуться.

– Ну ладно. Привет тебе.

– От кого? – Голос Лиз становится настороженным.

– От меня.

– Ты что, себя с русского переводишь?

– Не. Со своего внутреннего языка.

– А чего это ты решил его передать?

– Больше некому.

– А-а-а… Только привет?

– Ну и любовь, само собой, тоже. Я тут начал мечтать о домике, который будем снимать, когда ко мне переедешь. Эта квартира мала для нас двоих. Ты заслуживаешь лучшего.

– То, что я заслуживаю, к квадратным футам отношения не имеет… Не думай ни о чем, дорогой! Ложись спать. Все скоро само собой устроится. Я люблю тебя, Грегори Маркман! – Она произносит все это шепотом, но так отчетливо, так торжественно, будто дает с трибуны клятву перед многотысячной толпой. – Я так сильно тебя люблю!

Сразу же за этой фразой вместо одобрительного рева толпы сгущается напряженная, обжигающая ухо тишина в трубке, и сквозь нее доносится лишь горячее дыхание Лиз. Потом и оно испаряется. И чужим светским голосом, которым она уж слишком хорошо владеет, тщательно интонируя свое неожиданное безразличие:

– Я все поняла. Джейн, давай обсудим завтра. Нужно кое-что разузнать. Перезвоню после обеда. Должна идти. Пока.

Длинные телефонные гудки.

Придется еще обождать. Лиз сумеет с этим справиться. Она умеет многое, чему я никогда не научусь. Умеет совершенно естественно, на голубом глазу говорить со мной по телефону, так что муж, входящий сейчас в квартиру, ни о чем не будет догадываться. Умеет удивительно быстро войти в новую роль и очень естественно ее исполнить. И я сам не буду даже догадываться, что Ричард уже снимает пальто и через секунду появится в спальне. Наверное, так же быстро умеет и выходить из любой роли… Умеет ловко и незаметно из коротких свиданий и телефонных разговоров узелок за узелком сплетать нашу прочную любовную связь.

Но ведь у того, что плетется, всегда есть начало и есть… Что здесь – артистический талант и присутствие духа или большой житейский опыт? Или просто секретарская работа где-то между вечно обвиняющим государственным мужем и защитниками приучила приспосабливаться к любой ситуации? Это умение может стать весьма опасным, если обернется против меня. У тех, кто умеет притворяться, всегда преимущество… И это не маски, которые она незаметно на себя натягивает. Нет, у нее все идет изнутри. Просто приоткрывает, выпускает наружу совсем другую часть от переливающейся всеми цветами Лиз Лоуэлл… Даже не упомянула о приезде Майкла! Мы еще не настолько близки, чтобы рассказывала о семейной жизни… Какие бы слова ни говорил, так сразу от Ричарда она уж точно не уйдет.

Всего через несколько минут ей придется изображать верную жену, добросовестно исполнять свой супружеский долг, чтобы не вызывать подозрений помощника прокурора. И потом снова исполнять его завтра ночью. То, что я вижу, вылезает из рамок – или это не из рамок, а из тисков? – моего воображения.

Не раздеваясь, плюхаюсь на кровать, еще хранящую ее запахи. Пульсирующая пустота, возникшая после того, как исчез ее голос, делается нестерпимой. Необходимо быстрее хоть чем-нибудь ее заполнить. Думать о процессе не удается. Некоторое время пытаюсь отвлечь себя от воспоминаний о Лиз и о ее государственном супруге Ричарде Лоуэлле… но навязчивая мысль о нем не дает успокоиться… словно вдруг перестал понимать язык, на котором думаю, и кто-то прямо в ухо бормочет по-русски: Рри-чча-ррд… ссу-прруг… Рычание, прыжок, и беспомощная Лиз в руках у Ричарда Львиное Сердце… И действительно, отчего это я решил, что она больше не трахается со своим рычащим Ричардом? Привычный с детства глагол дается мне в этот раз с огромным трудом. Я чувствую, как дико это звучит. Даже если говоришь не вслух, а только про себя. Но, вытянув губы, повторяю еще раз и еще раз: раздвинув ноги, трахается с Риччи, трахается со своим законным су-пругом… Закон всегда и везде против меня… Су-пруг… су-пруг… упрямое упругое слово прыгает, как резиновый мяч, бьется о стенки черепной коробки, отдается глухим эхом, не давая уснуть… Резкий удушливый запах пропитанных по́том синих простыней обволакивает меня…

Наверное, мир так устроен – и здесь, и в России, – что очень красивых женщин всегда надо отбивать, вырывать из чужих рук, выманивать, вытаскивать из чужих постелей.

И опять она приходит на помощь. Сначала появляется, похоже, уже полностью присвоенный ею слабый запах новогодних мандаринов, от которого начинает привычно кружиться голова. Затем обнаруживаю среди колеблющихся в потолке теней ее размытое лицо! Наверное, ревность, окрыленная сонными мечтами, обостряет новое ночное зрение. Видимое и несуществующее лицо Лиз становится все более отчетливым, похожим на большую цветную фотографию, проступающую в ванночке с проявителем.

Глядя на нее, я начинаю осторожно, с трепетным тщанием перебирать фразу за фразой весь наш разговор, все наши предыдущие разговоры. И это уводит совсем в другую сторону. Вся образованность Лиз связана лишь с искусством. А из русского искусства – лишь с Толстым и Достоевским. Последняя правда психологической прозы. Правда не фактов, но чувств. Должно быть, так учат юных леди в семьях новоанглийских браминов.

На потолке в проявленном образе Лиз появляется волнообразное движение. Мысли мои ей явно не нравятся. Но не могу остановиться.

Никакого представления о том, например, почему не падает летящий самолет или почему по телефону слышен человек за тысячу миль отсюда, – ни о чем этом она абсолютно ничего не знает. Не хочет знать. Но, что удивительно, и чудом не кажется. Она искренне презирает все это низшее знание. Даже не потому, что его так трудно получить. Хотя и это, наверное, тоже…

Лиз в потолке надо мной закрывает лицо ладонью. Сейчас видны лишь ее пальцы. Длинные пальцы, переливающиеся драгоценностями. Хорошо хоть обручального кольца там нет. Всегда снимает, когда идет ко мне?

Просто ей неинтересно. И о своей работе, о длинных ночах у компьютера, о суровой точности, внутренней стройности найденных, возведенных мной и отшлифованных до кристальной прозрачности алгоритмов, программ, о магическом очаровании этого безвоздушного, слаженно работающего мира, который строится у тебя на глазах, никогда рассказать ей не сумею. Но я там живу. Не меньше восьми часов в сутки… Несмотря на всю близость, не так много у нас общего… У этой аристократической женщины среди всех ее культурных или там духовных украшений настоящих драгоценностей немного. Или даже нет вообще… Еще хуже: я не помню, чтобы она когда-нибудь произнесла что-то по-настоящему глубокое или хотя бы просто интересное, свое. Или даже вычитанное в книге. Только приветливо оживленная разговорами любовная немота. На таком перекошенном фундаменте построить трудно… Ничего моего в ней нет. И моя к ней любовь – это любовь постороннего…

Со мной всегда так было. Души ведь близко касаться не могут… Но с таким телом, как у нее, это и… И сейчас уже не имеет значения, что она знает, что она говорит. Дело не в словах. А в ней самой, во всем ее облике, в лице, глазах, жестах… В конце концов, неважно в чем… разбираться в себе я не люблю… Если бы начал в себе разбираться, жизнь стала бы гораздо сложнее. И так-то… трусливая самозащита… Лишь бы продолжалось… зрение, как всегда, у меня побеждает разум…

В многоэтажном небе над Бостоном, в самом нижнем этаже, прохудился пол. Захлебывающийся в самом себе проливной дождь льет как из ведра. Тяжелые капли лупят по подоконнику совсем рядом с моей головой. Я пытаюсь представить это обмотанное влажными тучами ведро и Того, кто его сейчас наклонил над городом. Представить, не проговаривая про себя, а просто картинками, которые одна за одной всплывают в голове. Слишком много тщательно отточенных фраз произношу, записываю на работе, и теперь ночью в постели контролировать себя не хочется. Воображение вырвалось на свободу, мечется из стороны в сторону и тащит за собой на коротком поводке. Разумеется, из разрозненных картинок, будто наспех набросанных малярной кистью на плохо загрунтованном полотне, чего-либо отчетливого и цельного воссоздать не получается. Удается увидеть только мощные руки со взбухшими венами, темный край ведра, занимающего половину неба, и блики на дырявом дне. И услышать гром, похожий на раскаты огромного смеха.

Настроение у меня незаметно улучшается. Мне почему-то нравится, что я сумел сохранить эту детскую привычку понимать все буквально. Дурацкое стремление к стереоскопической ясности. Или это гены многих поколений раввинов, прилежно изучавших Талмуд, научившихся собирать рассеянные в мире божественные искры, дают о себе знать? Неплохо бы… Тысячи лет жили в Старом Свете предки мои по Закону Моисея. Закону, в котором они знали каждую букву. И вот я здесь, в Новом Свете, пытаюсь жить по закону Новой Англии… ничего толком не зная о нем…

Перед тем как уснуть, успеваю еще увидеть, как волнующееся лицо Лиз под шум дождя беззвучно стекает в воронку посреди кружащихся по потолку теней. Душа, разбухшая от воспоминаний о ней, от скопившихся слов, которые я ей так и не сказал, не смог произнести вслух, понемногу заполняется другой пустотой, идущей от центра воронки, – что-то беспредметное и прекрасное без краев и без центра, чистая яркость, как небо, заря или море. Ведь кроме Лиз нет ничего в Бостоне, нигде нет ничего, что было бы моим… И лицо ее по обеим сторонам сна поджидает меня.

Шум дождя понемногу заглушает мысли. Прижав руки к бокам, медленно плыву на своей постели с широко разинутым ртом внутри чистого без единой соринки света, несмотря на все свои сомнения, совершенно счастливый, и наконец засыпаю в безбрежный свет. Чтобы опять увидеть Лиз, жену моих снов, в самом центре этой светоносной пустоты. Сначала одни глаза, а потом всю. Снова всем телом почувствовать осторожно танцующие прикосновения пальцев, губы, дыхание… И дремота, принявшая ее форму, форму ее тела, обнимает, поглощает меня.

Теперь, после всего, что происходило между нами наяву, она появлялась каждую ночь… и наполненное ею вещество снов становится все более вязким, все труднее из него выбираться…

15. Лесной со-бор на двоих

(недалеко от Бостона, 27 октября 1991 года)

Лиз пришла сразу после ланча, и целых два часа мы провели у меня в кровати. А теперь, наполненные друг другом, бродим в лесу-заповеднике недалеко от Бостона. Мягкая осенняя ростепель. Пора ярких умирающих листьев, воздуха, пропитанного густыми лесными запахами, пора спокойного обостренного зрения. До этого мы не встречались уже пять дней. О приезде Майкла Лиз так и не рассказала. Сегодня, двадцать седьмого октября, день моего рождения. Она об этом, конечно, не знает, но лучший свой подарок я уже получил.

Всего одна взбегающая по пригоркам тропинка, сохранившая еще гальку и песок после совсем недавно ушедшей воды, ведет сюда сквозь шуршание листьев. Сквозь тонкий писк счастливых комаров, празднующих свое последнее солнце, сквозь слоистый настой из хвои с костяникой, жухлых грибниц и коры, накопившийся за лето в теплых воздушных ямах. Я очень хорошо помню этот лес, хотя никогда раньше здесь не был. Его мягкое свечение, нарезанное на узкие полосы темными стволами. Он вполне мог бы быть где-нибудь на берегу Медного озера возле Ленинграда.

Лиз идет чуть впереди. Не стесненные лифчиком груди плавно покачиваются. Ветер легко целует ее в губы, приподнимает шуршащую юбку. Тоже хочет раздеть? Мысли у меня все еще довольно грязные. Просто научился наряжать их в чистые красивые фразы перед тем, как произносить.

Вдоль этой самой лучшей в мире тропинки взъерошенные воробьишки, как набухшие почки, застыли на ветвях. Холмистый ковер с золотыми заплатами, расстеленный по обеим сторонам, усеян влажным валежником и весь дышит своей замшевой влагой. Ковер оторочен бледно-зеленым мхом с потрепанной бахромой. Сейчас в нем отчетливо проступают резные кружева теней, переливающиеся ручейки тоненьких муравьиных троп. Если внимательней присмотреться, можно разглядеть сложный узор из сплетенных знаков заповедного леса – красных бусинок брусники и волчьей ягоды, неровных стежков сосновых иголок, круглых зеркалец черной, с алыми разводами воды, чуть подернутой девственной гнилью, шорохом бурых, желтых, коричневых листьев. И я полной грудью вдыхаю все эти запахи.

Мерцают в засохшей густой паутине одинокие капли дождя. Корчатся между корявых коряг посреди веселой слякоти переломанные голые ветки кустов. Торчат из-под ковра прорехи изъеденных дождем и солнцем, ноздреватых, непрерывно меняющих окраску валунов. Переломанные желтые лучи прорастают между ними, снова растворяются в призрачном воздухе. И весь ковер, все его ликующее многоцветье – словно неровный мягкий пол распахнутого настежь для всех лучистого собора, окрашенного в цвета осени. По краям ослепительно синего купола над ним солнечный ореол. Сам купол опирается на деревья, а по всему контуру живых курчавых колонн плывут многоярусные тучи.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к Лиз.

– Стой, не двигайся. – Кладу ей на плечо тоненький прутик. Ветки, листья, сквозистые тени покачиваются в синем блеске ее зрачков. Порыв ветра взметает воробьиный щебет. – За заслуги в великом и трудном деле любви к Бостонскому Ответчику, Грегори Маркману, награждается Лиз Лоуэлл орденом осеннего леса первой степени. – Перед вручением награды Лиз запрокидывает голову и обеими руками поправляет каштановые пряди, присыпанные солнечной пыльцой. Ее тень раскидывает крылья, готовясь взлететь. – Можете поцеловать награждающего.

Прижавшиеся, уже очень хорошо знающие друг друга бедра, разделенные только моими джинсами и ее юбкой, маленькими толчками начинают свой привычный любовный диалог. Он не успевает набрать полную силу, когда хлынувший в рот поцелуй обрывается, и их разводят. Но не желающая смириться с расстоянием, неподвластная мне крайняя плоть упрямо продолжает лезть вперед. Мое тело, не в пример мне самому, не умеет лгать. Его живая сила снова уверенно побеждает мертвую силу тяготения. Лиз немного отдаляется, будто проверяя прочность соединяющей нас нити, внимательно смотрит на меня и снова целует в губы.

Деревья, прикрывающие свою наготу последними цветастыми клочками индейской осени, одобрительно перешептываются у нас над головами. В тот момент, когда я наконец под торопливые высвисты невидимых птиц вставляю черенок в свитер и разглаживаю под ключицей лист из кленового рембрандтовского золота, они заходятся в лихорадке листоплесканий. И, подтверждая награду, косой солнечный луч орденской лентой ложится ей на грудь.

Ветер над нашими головами готовит собор к осенней службе. Разносит ладаны засохших мандариновых корок, пожухших кленовых веток и сосновой смолы с запаянными в ней каплями солнца. Выстилает ковер лучшими листьями огненных кленов. Гудит в облепленных солнцем и плесенью длинных волокнах, в покрытых сукровицей трубах-стволах уходящего в небо органа.

С морщинистой кожи столетних стволов отодраны ломкие краски, чтобы не дребезжала потемневшая из-за осенней сырости кора и чище звучал хвалебный ирмос. Ветер – не ветер даже еще, а поветрие, первое поветрие приближающихся холодов – водит по веткам блестящими тонкими прутьями, точно смычками, натертыми янтарной смолою. Переводит дух и опять в вышних пробует их звучанье… Обрывок его, неизвестно как пробравшийся внутрь Ответчика, гуляет сейчас уже у меня в голове.

Странно, тени Лиз не отбрасывает. Может, действительно, источник света в ней самой? И теперь дано это мне видеть своими глазами? Орден осеннего леса все еще пылает на свитере. Солнце, снова появившееся в разрывах туч, вливается в ее глаза – при ярком свете они становятся еще более синими – с симметричным узором крапинок на радужках. Высвечивает верхнюю половину души. Ту, в которую она позволяет заглянуть. Это длится довольно долго. Потом она отворачивается и начинает рассматривать мертвые листья у себя под ногами. Судя по выражению лица, тема ее молчания резко изменилась.

– Эта Энн, твоя бывшая жена, она красивее меня? – подносит она подушечки пальцев ко рту. Сложная смесь любопытства, сожаления и тревоги слышна в голосе, доносящемся теперь откуда-то издалека.

Я, делая вид, что обдумываю, нахмуриваю брови и значительно поглаживаю ладонями отсутствующие бакенбарды.

– Нет, у нее было лишь глупое молодое тело, которое ничего не умеет. Потом и оно исчезло… по вечерам у нее все время болела голова…

– А у меня? У меня немолодое и много чего уме… – на полуслове останавливается она.

Перед тем как ответить, я некоторое время пытаюсь понять ее новое молчание.

– Лиз, как тебе удается всегда выворачивать наизнанку мои слова? Ведь мы же говорим не о тебе, а о моей бывшей жене… У нас ребенок умирал, ей было не до меня… Это длилось почти год, и я про себя решил, что она стала замороженной, совсем фригидной. – Неприятно об этом говорить. Но заставляю себя. Хочу, чтобы она знала. – Ее уже замкнутому в самом себе телу никто не был нужен… И между нами все кончилось… Она бросила курить, сильно растолстела, перестала следить за собой… Наполовину она никогда ничего не делала… Налилась новой агрессивной тяжестью. С каждым новым килограммом своего тела все больше отдалялась от меня… Последние три месяца мы спали уже в разных комнатах. Почти не разговаривали… Разучились понимать друг друга…

Поворачиваюсь и смотрю ей в глаза. Вижу свое перевернутое голографическое отражение в глубине зрачков, немедленно успокаиваюсь, забываю обо всем и улыбаюсь.

– Ну вот… – возвращаюсь я наконец к своему рассказу. – Хотя и раньше, даже сразу после свадьбы, не понимал, что она чувствует. Ведь оба ее мужа были совершенно неотличимы. Вот ты скажи, как можно жить с двумя неотличимыми мужьями?! От одного близнеца-брата к другому…

– Наверное, некоторых женщин это, наоборот, привлекает… маленькие отличия могут делать наслаждение гораздо более острым… – задумчиво произносит Лиз.

– Незаметно она вытеснила всех моих друзей. Сделала так, чтобы им стало у нас неуютно… А может, даже и не делала. Само получилось.

– Вам надо было разъехаться. Нельзя так долго мучить друг друга.

Она стоит против солнца, и я прикрываю взгляд козырьком ладони, чтобы лучше ее рассмотреть. Ветер раскачивает тень от сережки по шее, лоскуты неба между ветвями. Играет волосами, и приглушенный цвет их сейчас как цвет самой осени.

– И я вдруг обнаружил, что остался совсем один, перестал для нее существовать… До сих пор не знаю, любила ли она вообще меня когда-нибудь… Теперь уже неважно… – Лес, шумящий вокруг, заставляет говорить почти шепотом. Но Лиз слышит. – Закончится этот процесс, начну бракоразводный… Хотя делить нам с ней нечего. Да если бы и было, она все равно бы не взяла… Разведусь, потом что-то еще подоспеет… Так и буду ходить годами по судам… И судебные заседания будут цепляться одно за одним…

И, будто в подтверждение моих слов, тысячью протянутых во все стороны узловатых рук цепляются еще живые деревья за солнечный воздух, пропитанный отчетливым горьким привкусом поздней осени. Все глубже и глубже ветвятся, ползут в перегное у меня под ногами мощные волосатые корни, переплетаются, срастаются в белый фундамент, во взбухающее ско́рние живого растущего собора.

И слышно, как время течет. Неспешное, прозрачное время заповедного леса, вобравшее все остальные времена. Слышно, как в нем проступает знакомый прерывистый ритм дыхания Лиз. Как низкое небо, усеянное темными птицами, скользит по ее смеющимся глазам. И музыка, обеззвученная музыка кружащихся листьев, вплетается в шелест вороньих крыльев, в стройный соборный хор золотистых сосен, в надсадное голошенье осин, лепечущие всхлипы лип, трепетанья и жалобы склоненных кленов. Мы одни в этом огромном лесном соборе, который уже много столетий строился, рос сам собой. И это делает нас еще ближе друг к другу.

– Ответчик ты мой! – проводит она холодной ладонью мне по лбу, одним этим жестом отгоняя все прошлое. – Нельзя тебе с женщинами связываться! Ни с сумасшедшими, ни с нормальными! Хлопот никогда не оберешься!

– Ладно. Свяжусь покрепче с тобой и больше ни с кем связываться не буду. Хотя я думаю, ты тоже ненормальная.

– Конечно же, ненормальная! Иначе ты бы так легко меня не получил. Сопротивление ведь усиливает желание. А я совсем не сопротивлялась. Скорее наоборот…

– Только не начинай сопротивляться сейчас. Желание мое уже невозможно сделать сильнее, могу лопнуть. И ты будешь виновата.

– Теперь поздно. Даже если бы захотела, не смогла бы, – блаженно бормочет она.

Мы, взявшись за руки, сбегаем вниз по тропинке. Останавливаемся и, затаив дыхание, смотрим, как высветляется возле нас осенний лес. Действительно ли от ее лица исходит свет? Или все дело в моей влюбленности? И это лишь отражение всего тысячеголосого свечения лесного собора? Леса, ставшего могучим бором, со-бранием, со-бором всех осенних деревьев? Взгляд мой цепляется по очереди за каждую ветку, потом следит за острым перекореженным листом с черными варикозными венами, который, перевернувшись несколько раз, падает сейчас к ее ногам.

Одиночеством предстоящей зимы, старческим, скользящим вниз по небосводу, по своду небесного купола со-бора, одиночеством ду́ши деревьев наполнены. Ожиданьем смиренным мгновенья, когда зазвучат органные трубы их стволов мольбою скукоженной древесной плоти. Мольбою о сохранении жизни в длинной бостонской зиме, мольбою о весеннем воскресении мертвых растений, цветов и животных. Беззащитность, щемящая беспомощность оставшихся один на один с наступающими холодами… еще ненадолго есть с нами свет…

И вдруг я отчетливо понимаю, что эта беспомощность тоже связана с Лиз, что на самом деле Лиз – самая главная причина всего, что вижу и слышу сейчас.

– У тебя проблемы с Ричардом?

– Не хочу об этом говорить, – совсем тихо отвечает она. Или это ветер сносит ее торопливые фразы в сторону. Освещенное (освященное?) ею пространство заметно сжимается. – Не хочу, чтобы ты произносил его имя. – И правда, Ричарду не место в нашем лесном со-боре. – Для тебя он не существует.

Но Ричард существовал. Хотя я и ни разу не видел его. Ни на мгновение не переставал существовать. Существовал каждую ночь рядом с нею. На ней, сзади ее, внутри ее… Это у меня становится наваждением… Интересно, догадывается ли проницательный помощник прокурора, что жена ему потихоньку изменяет? В этих двух словах – «потихоньку изменяет», – которые крикнул внутрь себя, было что-то настолько мелкое, настолько грязное, что неожиданно ощутил острое, смешанное с брезгливостью отвращение к себе. И часть этого отвращения незаметно для самого перекинулась на Лиз… Нет, зла мы никому не причиняем. Даже Ричарду, пока он об этом не знает. Но противно, что приходится прятаться. Любить исподтишка…

И опять лес, сквозящий просеянным солнцем, врывается в наш медленный разговор. Среди бугристокожих голенастых деревьев, шумно вздыхающих шуршаньем своих еще уцелевших листьев, дрожащие тени на мшистом ковре затевают веселую борьбу. Сейчас они на цвет, как глаза у Лиз. Из последних оставшихся сил выгибаются кверху тонкие ветви, заламывают артритные сучья, помеченные первыми признаками тлена. Задирают цветастые подолы рубища пропитанных сиянием крон, выворачивают их наизнанку. Верхушки елок, словно охваченные тихим религиозным экстазом, выводят длинные овалы на куполе собора.

Гудит тысячей стволов огромный орган-древостой, и мелькают, кружатся полоски неба, свисающие между ними. Косые линейки прутьев скользят по натянутым веткам, загнутым на концах, как грифы со скрюченными колками, и льется, льется со всех сторон нам на головы высокий распев несметных лучей, шелестящее пение листьев, соединенных ветром. Многоголосая живая литургия – каждой сосновой иголкой, каждым кленовым листом, – исчезающая и проступающая снова литургия. С каждым шагом вглубь леса она приближается, становится все более отчетливой. И слышно, как Таинство Соборования творит над немощными деревьями ветер, над теми из них, кто может не пережить наступающую вскоре зиму. И весь мой суд со всеми адвокатами, помпроками, судьями кажется чем-то маленьким и нелепым.

Высоко в куполе собора солнечный диск в продолговатой блестящей туче, как зрачок огромного, в полнеба ока, внимательно следящего за тем, что происходит внизу. За тем, что происходит с нами двумя.

Минуту я стою неподвижно. В наступившем молчании обреченно, словно предчувствуя скорую гибель, поет одинокий комар. Закинув руки за голову и закрыв глаза, пережидаю головокруженье. Вертлявые желто-зеленые головастики плывут по внутренней поверхности век. Свет стекает через дыхательное горло вдоль по шее, как-то попадает оттуда в позвоночник и дальше сквозь ступни вниз, в землю. И уродливая задняя мысль о Ричарде медленно тонет в этом потоке.

– Как хочешь… – наконец неуверенно бормочу я. – Ты уже совсем взрослая женщина.

– Конечно, мне сорок пять! Я знаю! – Резким движением она убивает присевшего на руку комара. Еще не успевшего сделать ей ничего плохого. Может, просто отдохнуть хотел немного… – И не надо все время об этом напоминать!

На секунду чувствую предсмертный ужас раздавленного комара – тонкие переломанные ножки еще шевелятся в алом пятне на коже, – но срабатывает инстинкт самосохранения, выталкивающий неприятные мелочи.

– Лиз, я старше тебя на двадцать пять лет жизни в советской России. И люблю тебя такой, какая ты есть сейчас, – совершенно неожиданно для себя выдаю я самую простую и самую ценную фразу из своего неприкосновенного запаса. И повторяю ее уже в будущем времени. – Я люблю и буду любить тебя всеми поющими от счастья шестьюстами тринадцатью частями моего тела. Твой любимец лишь один из них… Даже больше, чем люблю… обожаю… – я забыл английское слово и бормочу на русском. Но она понимает. – Тебе еще никогда не было так хорошо, как будет. Вот увидишь! – Произносить высокие слова в шумящем лесном со-боре я совсем не боюсь… тут это кажется таким естественным…

– Почему только шестьюстами тринадцатью? – Она легко целует меня своими мерцающими влажным светом глазами. Неспокойная от ветра юбка прижимается сзади к ногам.

– У евреев человек состоит из шестисот тринадцати частей.

– Прости, дорогой мой еврейский Ответчик. Сама не знаю, что говорю.

– Тебе не за что извиняться. Наоборот.

Мы смотрим куда-то очень далеко и видим то, что нельзя увидеть глазами. Наверное, каждый по-своему. Разговор затихает сам собой. Но я все еще слышу ее голос, ее интонацию. Закрываю плотнее глаза – темный солнечный зайчик щекочет набухшие веки, – открываю их снова, и сыплются, сыплются из вывернутых кверху цветастых подолов в воссиявшую над куполом собора слоистую дугу радуги – уже наяву, прямо перед нашими лицами – стаи осипших картавых ворон. Разинув застывшие клювы, словно сотней раскрытых ножниц, беззвучно кроят они из полинявшей от дождей синевы новую одежду для ветра.

Вокруг облетает, кружится умирающая листва. И листопад облепляет озаренное светом, танцующим между стволами, лицо Лиз, над которым покачиваются сейчас тоненькие нити паутины.

Огромное заходящее солнце стоит между нами. Особорованные осенним лесом, мы слушаем – слушаем почтительно и завороженно, – как течет драгоценное время нашей новой жизни, как сливается оно с литургией деревьев, как стекает по голым ветвям, по бугристым стволам. Капля за каплей сквозь мох в кромешную мглу. И мы оба становимся частью этой мелодии. Медленно растворяемся в ней, ожидая благословления нашего собора. Благословления тысячи его пронизанных солнцем осенних деревьев… Ибо судят здесь совсем не так, как в муниципальном суде Бостона…

Внезапно шелест тяжелых крыльев проступает в мелодии. Синяя птица с длинным хвостом из черных цифр, кивнув головой – поблагодарив, что передал жене послание от Нормана? – и распушив перья, взмывает из моха прямо у нас под ногами и устремляется в купол со-бора. Почему-то в глубине души я знал, что когда-нибудь она появится наяву. Но Лиз ее, как видно, не замечает. Может, у меня глюки на почве любви появляются?

16. Второй суд. Опекун Штиппел. Засланный казачок

(Бостон, 28 ноября 1991 года)

Конец ноября, месяца многоцветных листьев и голых черных веток. Месяца, когда в Бостоне короткие дни, очень мало неба и солнца, но больше всего самоубийств. Утром встаешь – еще темно, приходишь с работы – опять темно за окном. И ни на что, кроме работы, не остается времени.

Двадцать восьмое ноября – день предъявления обвинения Бостонскому Ответчику Грегори Маркману в муниципальном суде.

По обеим сторонам улицы застывшие водопады небоскребов переливаются в тусклом солнце, окруженном отцветающими лепестками облаков. Отражения стекают серебристо-зелеными ручьями по стеклу, расчерченному на одинаковые квадраты.

У входа в здание суда взбесившийся отбойный молоток с неисчерпаемыми запасами грохота на остром металлическом наконечнике трясется под согнутым в три погибели телом человека в ярко-желтом прорезиненном плаще, взбивает в воздухе над искалеченным асфальтом солнечную пену. Из-за холодов очередь в суд, шевелящаяся мокрым блеском курток, сильно скукожилась. Люди с шеями и подбородками, туго запеленутыми теплыми шарфами, кажутся еще более одинокими.

Колокол на Старой Северной церкви с белым шпилем, укутанным в шуршащий от ветра небесный целлофан, бьет двенадцать. Сегодня он звучит еще враждебнее, чем когда шел сюда в прошлый раз. Покачивается в воздухе солнечная нить, продетая в зияющее ушко звонницы. И сразу вслед за колоколом, разрывая целлофановую завесу и возвещая новый день слушаний в суде, беззвучно кричит ржавый металлический петух, которого три сотни лет назад неизвестный английский архитектор запустил над шпилем.

Возле хвоста очереди заляпанный грязью зеленый джип с затененными стеклами мерцает аварийными огнями. Мне на секунду показалось, что уже где-то видел его.

Позавчера вечером перед концертом зашел пообедать в маленький ресторанчик здесь, в центре города. Привычно устроился в дальнем углу – максимальный сектор обзора – и начал изучать меню. На другой стороне улочки виднелось безжизненное здание суда. Меня как магнитом тянет в эти места. И вдруг увидел в дверях Лиз и своего Защитника! Поначалу даже решил, что обознался. Но нет, то была она, Лиз, которая как раз в этот момент складывала мокрый зонтик, поэтому и не заметила меня. Защитник же вообще глядел в другую сторону. Да и в ресторанчике было полутемно, на столах уже горели свечи. Она была в своем медово-золотистом мерцающем пальто и черных брюках, которые я так хорошо знаю. Тысячу раз видел, как, предвещая близкое счастье, они соскальзывают на пол.

Что-то подсказало, что подходить не стоит, и я нырнул поглубже в меню, загородившись от них. Моя женщина и мой Защитник расположились у стойки бара. Синий зонтик примостился у его огромных коричневых туфель с разговорами… Выглядело все это так, будто они хорошо знакомы друг с другом. Защитник что-то увлеченно рассказывал. Иногда дотрагивался до ее руки. Она весело смеялась. Хотя с того места, где я сидел, рассмотреть было трудно. Они выпили и, к счастью, быстро ушли.

А я ночью долго не мог заснуть. Почему она никогда не говорила, что знает его? Но ведь это она дала мне его телефон… Если нужно обсудить с адвокатом, то можно днем или по телефону. Но не вечером в ресторане за стойкой бара. Со мной пойти в ресторан она всегда отказывалась.

На следующий день Лиз пришла ко мне. И на следующий после следующего. Было так же, как всегда, или даже еще лучше. Каждое наше свидание лучше предыдущего. Но про поход в ресторан с моим Защитником ни словом не обмолвилась! Черт возьми! Что же это все-таки значит? Конечно, отчитываться передо мной она не обязана… Но странно… Чего-то очень важного в ней не понимаю. Не по-ни-маю! А может, она обсуждала с ним предстоящий развод? На тот случай, если я все-таки скажу «одно слово»… Ну да! Как же… размечтался! Расспрашивать ни ее, ни тем более Защитника, я, конечно, не мог. (У нее своя жизнь, куда она, как видно, меня пускать не собирается… еще недостаточно близки… когда-нибудь потом…) Ждать пришлось еще три месяца…

В зале муниципального судоговорения переливается красно-белыми полосами исполинский флаг государства – неизбежная вещь казенного правосудия – со сверкающим орлом на древке. В орлином взгляде что-то сардоническое. Рядом с ним такого же размера бело-голубой штандарт штата Массачусетс с золотой бахромой.

Мой процесс движется, растет сам собой, словно часть природы, не зависящая ни от меня, ни от адвоката, не зависящая вообще от человека.

На возвышении в центре окруженный пустотой судья 2, верховный жрец ритуала человеческих жертвоприношений на алтарь закона, под портретом (уже под самым потолком) еще более грозного судии. Наверное, выше лишь Господь Бог? С места, где я сижу, видна только лысая голова судьи 2 и его неестественно белая рука, лежащая на столе. Публика на судей всегда должна смотреть снизу вверх. Женообразное правовое юрлицо, уставшее наслаждаться жизнью. Глаза сияют тусклым отсветом закона. Непохоже, что он всю предыдущую ночь маялся бессонницей и думал о тех, кого предстоит судить… Говорят, волосатый судья – плохая примета; лысые человечней, в них жизненной силы меньше… Не бойся суда, бойся судьи…

Страшно представить всю тяжесть, взваленную им на себя. Всего несколько исправительно-карательных слов, и сразу же полностью изменится жизнь другого человека. Не пошевелив ни единым мускулом в лице, перекраивает своими тупыми судейскими ножницами чужие судьбы. Выбрасывает из широкого рукава назидательный жест, подтверждающий приговор. Потом, покачивая толстым указательным пальцем – окольцованный золотом перст судьбы? – с какой-то жутковатой легкостью, точно отпуская грехи, роняет на голову осужденного увесистое отеческое наставление-напутствие («И больше никогда так не делайте»). Я не удивился бы, если бы на стене появились для всеобщего обозрения титры с этой фразой, набранной крупным шрифтом.

Внизу за барьером шепчутся, копошатся казенные юристы, секретарши, помпроки. Судебный оркестр настраивает инструменты. За три месяца моего процесса уже много страшных историй о том, что здесь происходило, довелось услышать. Каменный пол в зале усеян следами раскрытых преступлений, незримыми осколками разбитых судеб. Несмотря на то что топчут их здесь годами, и теперь еще легко пораниться. Я, Бостонский Ответчик, хорошо знаю, что часть из этих осколков превратилась в пыль. Мертвый сухой воздух царапает щеки, как стекловата. Ничто живое – ни цветы, ни растения – тут не выживает.

Близится время суда. Моего Защитника в зале нет, и я подумал: вообще не придет и снова останусь беззащитным перед законом.

Голова судьи 2 не торопясь сканирует начальственным взглядом тех, кого Бог послал ему судить сегодня. Заносит их лица в длинный список у себя в голове. Помечает поднятием бровей меня и продолжает придирчивый осмотр. Утыкается в свои бумаги.

Вызывает к барьеру мистера Грегори Маркмана, и смущенный Ответчик просит перенести слушание, чтобы дождаться его Защитника.

– Ну что ж… Если ваш адвокат удостоит нас своим долгожданным присутствием в течение следующего часа, то мы вернемся к слушанию позже, – неожиданно соглашается судейская голова. Посредине ее мелькает извилистая улыбка. – Можете пока сесть.

Должно быть, это здесь вполне принято, что адвокат опаздывает. Очень надеюсь, что все-таки он удостоит… В советской России не стали бы дожидаться какого-то несчастного адвоката. Сейчас же и собственный Защитник, который, правда, пока так и не появился, и народ в зале… Так что…

Голова судьи 2 приступает к слушаниям по делам других обвиненных. А я, пока суд да дело, оглядываюсь по сторонам. Пытаюсь запомнить, как вершится местное правосудие. Память у меня все больше становится похожей на бесконечный лабиринт, отыскать в нем что-нибудь всегда непросто. Стенки в лабиринте прохудились, и события просвечивают друг сквозь друга.

Может, когда-нибудь опубликую свои многословные записки о деле Истицы Инны Наумовской против Ответчика Грегори Маркмана, переплетающемся все теснее с тем, что происходит между мной и Лиз, женой помощника прокурора. Любовь во время суда. Нарратив обвиненного и влюбленного. В нем мелкие детали – плотные, тяжелые метафоры, подогнанные впритык, – будут весить больше, будут важнее самого процесса. Улягутся на предназначенные им места под действием собственного веса, так что не останется щелей. Превратятся в контрафорсы, удерживающие всю постройку. Будут первым, что увидит читатель…

Ведь то, что мне, Ответчику, иногда удается отстраниться, взглянуть на себя со стороны – сразу в двух ракурсах: и зрителем, и участником, – совсем не значит, что я неискренен перед теми, кто будут читать этот текст. Или услышат просвечивающий сквозь него лирический подтекст в его непритязательной раме реалистического любовно-судейского сюжета, или будут возводить крышу сверхтекста из других моих историй для него… (Уже в само́м твердом мужском слове-вывеске «… текст…» есть отстранение, вбитое в него с обеих сторон утроенными гвоздями многоточий…) А может, еще и потому перехожу я с первого лица на третье, что не так уж хорошо знаю свое первое, а с третьим удобнее… Да и память на самое важное в третьем лице более отчетливая. Большое видится на расстоянии. (Было бы четвертое, часто использовал бы и его, чтобы еще больше от себя отдалиться.)

Сложный тяжелый запах, в котором много незнакомых людей оставили свои следы. Взволнованно накрашенная женщина уже не интересующей Ответчика профессии ободряюще мне подмигивает. Мы все тут должны помогать друг другу. Я опускаю голову в знак благодарности. Шапка-невидимка, которую пытаюсь натянуть поглубже, когда приходится сидеть в залах слушаний, сегодня, должно быть, не работает.

Помощник прокурора стоит за барьером, прикрыв веки и скорбно сгорбившись. Металлическая заколка, удерживающая бархатную шапочку на темени, торчит, как маленькая антенна, ввинченная в голову. Задумчиво покручивает поникший кончик правого уса. Точно настраивает миниатюрный приемник, спрятанный за щекой. Чтобы принять важный сигнал из космоса – по какой статье обвинять? – перед тем как приступить к своему выступлению. Под слабое шуршание бумаги начинает монотонно бубнить, не затрудняя себя даже минимальной огласовкой согласных. Какое-то совсем уж невнятное обвинение. Надолго останавливается, давая возможность сидящим в зале осознать всю тяжесть содеянного обвиняемым. До того как выплюнуть новую фразу, долго и тщательно ее пережевывает. Нелегко дается ему эта работа…

Положив огромные руки на барьер, еле слышно вскрикивает после каждого его слова, как от удара кнутом по щеке, обвиняемый негр из «Хижины Дяди Тома» в блестящей, цвета дегтя рубахе навыпуск и вытертых на коленях джинсах. Влажные глазные яблоки сведены к переносице. Раскрытый рот не издает, но заглатывает в себя слова. Лицо сморщилось и скривилось, будто вместе с ними только что втянул муху. Его адвокатесса – худая женщина в неожиданно короткой юбке и с тяжелой сумкой через плечо. Очень грустное, запоминающееся лицо с приклеенной к нему лягушачьей улыбкой не отличается ни одухотворенной красотой, ни красотой заурядной. Ни даже миловидностью. Сильные, стремительные ноги из другого (более человеческого?) мира, вынужденные без толку переминаться, тратить время в этом мертвом казенном месте.

Липкий страх исходит от всего тела ее клиента, раздувается под рубахой, каплями светящегося пота стекает по широкой наивной физиономии с толстым размазанным носом. В чем-то серьезном его обвиняют. И он должен молчать, смиренно склонив повинную свою голову. Похоже, обвинение происходит для него слишком быстро. Все мы, обвиненные, должны молчать в суде и покорно подставлять свои головы под обрушивающиеся на нас приговоры. Пройдет еще пару минут, голова судьи 2 произнесет несколько бесцветных фраз, и вся жизнь его изменится.

Маленькие жесты длинных пальцев адвокатессы отслеживают меняющееся направление обвинительной речи помощника прокурора. Помогают клиенту следить за ней. Судя по выражению лица, она явно считает себя самым умным человеком в этом зале. Может, она и права. Но короткая юбка-то зачем? Вот она подходит близко к барьеру, и Ответчику удается прочесть табличку на правой груди. Джессика Каллахан, эсквайр. Я вспоминаю старичка-констебля в форменной фуражке у меня дома. Дочка на папу совсем непохожа.

Волна шуршащей бумаги, идущая из-за барьера, оседает темной пеной вздохов на скамьях для публики… Еще семь-восемь обвиненных вместе с их адвокатами. В первом ряду молодая дама в серебристом норковом манто с двумя сопровождающими – опекунами? защитниками? телохранниками? – по обеим сторонам. Немного вульгарная пластмассовая физиономия с ярко накрашенными лиловой помадой губами. Все время что-то поправляет, как видно, мучается, что рядом нет зеркала. Интересно, в чем ее обвиняют? Своровала деньги любовника? Подделка завещания слишком внезапно умершего мужа?

Все остальные – молодые здоровые мужики, в основном мосластые негры, хотя попадаются и ирландцы с красными жилистыми шеями или бритоголовые с широкими обручами лоснящихся от времени ремней на застиранных джинсах. Судят за драки в ночных клубах, за избиение жен, любовниц, за угрозы, за драки с мужьями… за что только не судят… Другая жизнь, о которой я ничего не знаю…

Если прислушаться, какое-то невнятное шуршание различаешь в зале. Словно вокруг обвиненных носится небольшая стая никому не принадлежащих фраз, и в них все чаще мелькает «факинг приговор». Прочная складка заплесневевшего воздуха – звуковой барьер над деревянным разделительным барьером – не пропускает их на другую сторону, к вершителям правосудия. Там неприкосновенные. А здесь, как только судья называет фамилию и очередной обвиняемый встает, вся стая невидимой хищной невнятицы сразу набрасывается на него. Облепляют, начинают кусать беззвучно и беспощадно, лезут в рот, в уши. Он стоит, сцепив руки в области причинно-следственного места. С трудом удерживает равновесие, боится пошевелиться. Не понимает, что происходит. Наконец властный голос судьи отгоняет их прочь, и обвиняемый, получив свой «факинг приговор», возвращается на место. Они ненадолго стихают, пока новая жертва не занимает его место.

Ни брезгливости, ни отвращения я, уже опытный Ответчик, не чувствую… Паровой каток прошелся несколько раз внутри головы… Выровнял там все… В этом огромном, набитом обвиняемыми зале мысли о себе как-то очень быстро становятся маленькими, превращаются в пустые незаметные слова, в неразборчивое звучание, теряются и исчезают. И все время болит мозг… По-настоящему важные вещи, те, что остаются надолго, возникают у меня, лишь когда совсем один, в полной темноте и в полной тишине.

Я долго и не отрываясь рассматриваю свою Истицу, сидящую в двух шагах и не обращающую на меня сейчас никакого внимания. И странным образом прямо на глазах физиономия ее начинает распадаться на отдельные, почти не связанные между собой черты. Так привычная фраза распадается на бессмысленные звуки, если много раз произносить ее то вслух, то про себя. Вот примятый нос, висящий чуть впереди покрытых цветными пятнами щек. Разбухшие розово-лиловые, как подушечки кошачьих лапок, мешки под глазными впадинами (все, что она видит, скапливается и гниет там?), раскрытый от удивления рот с тусклыми металлическими коронками. Из угла которого свисает сейчас тоненькая струйка слов. Все это приплюснуто небрежно нахлобученным колпаком темно-рыжих плиссированных волос. И чем дольше я смотрю, тем более нелепой делается беда, моя беда, почему-то вочеловечившаяся именно в этом разобранном на части лице.

Опоздав на сорок пять минут, появляется наконец мой Адвокат. Синий пиджак в полоску, подпираемый мощной мускулатурой, не только не облегает, но упрямо топорщится на спине. Уголок ярко-красного платка, торчащий из нагрудного кармана. Серая рубашка с аляповатым галстуком. Зачем он так себя одевает? Наверное, в этой кричащей одежде есть послание судье? Непонятное для непосвященных? Или просто развлекается человек? На щеке – от виска вниз к подбородку – две свежие царапины. Похоже, борьба сегодня утром – или это скорее вчера ночью? – не была греко-римской. Острый кадык разгоняет нежную сыпь по шее. Альфа-самец и бета-защитник. Торопливое бормотанье о проклятых автомобильных пробках, о проклятой очереди в здание суда, о проклятых…

Судья 2 поднимает ладонь. Рукав широкой черной мантии обнажает белую пухлую кожу. Карающая длань правосудия. Обрывки разговоров сразу оседают на пол. В наступившей наконец тишине снова объявляет фамилию Ответчика.

Ответчик и его предстоятель перед законом встают. (У них теперь до конца слушаний одно имя и одна фамилия на двоих. Грегори Маркман.) Истица в первый раз смотрит на меня. Я вижу блестящие следы от слез и даже рисунок извилистых красных сосудиков в белках. В ее взгляде, исполненном… Впрочем, чем он исполнен, понять никак не удается. Но при всей исполненности в нем явно чего-то недостает. Лицо ее становится неподвижным и очень сосредоточенным, непрерывно бегают выпученные глаза с красными трещинками. Может, следит за образами, проносящимися сейчас в плохо работающей бедной голове? Меня среди них, скорее всего, нет. Я отодвигаюсь в сторону. Зрачки ее продолжают бегать, а взгляд остается на месте.

Я пожимаю плечами, отворачиваюсь и начинаю рассматривать стоящее в углу бело-голубое знамя – юридическую хоругвь штата Массачусетс, навечно водруженную здесь.

Облаченный в судейскую мантию голос ритуальной скороговоркой зачитывает обвинение. (Чудовищно быстро, без запинки, без малейших намеков на знаки препинания исторгают из себя судейские самые важные слова. Наверное, чтобы придать обыденности всей процедуре… Много вас таких…) Преследовал… хотел… пытался… Замолкает… Забарьерное действо явно подходит к концу.

– Следующее слушание по вашему делу назначено на десять утра двадцатого декабря, – уже вполне четко объявляет вершитель правосудия, – вас устраивает?

Не устраивает, конечно, но делать-то ведь нечего. Новый этап моей уголовной биографии. Приобрел статус обвиняемого. Всего за пару месяцев.

Большим усилием воли собираю воедино черты Истицыного облика, старательно, чтобы ничего не упустить, подгоняю их друг к другу. В этот момент она неожиданно поворачивается к Адвокату, сидящему к ней в профиль, и вскрикивает. Короткий крик, вырвавшийся из только что воссозданного мною лица, словно узкий прозрачный треугольник, нацелен в адвокатскую голову своим острым углом. Вершина угла вонзилась ему в левое ухо и выходит из правого. Наколотая на пронзительный крик голова кивает, соглашаясь с судьей. И снова Адвокат стоит совсем неподвижно рядом со мной у барьера с невозмутимым лицом, за все это время не дрогнув ни единой складкой своего топорщащегося пиджака.

Сразу же вслед этим оживает лучезарный государственный орел на древке. Стена вокруг него сейчас пузырится, как вскипающее молоко. Он открывает бронзовый клюв и начинает незаметно пощипывать судейский воздух. Потом оглядывается и замирает. Похоже, пытается предупредить моего Адвоката. После нескольких неудачных попыток, запахнув на груди правое крыло, слегка приседает в издевательском поклоне. Небрежно расправляет ребристые крылья, раскланивается. Презрительно крутит нахохленной мордой. Затем, окинув судилище своим орлиным взором, снова застывает. Госптица штата Массачусетс непохожа на мою синюю птицу. (Если долго вглядываться в предметы судейского обихода, они начинают вести себя непривычно. Совсем не так, как во внесудебной жизни… Или это уже меня глючит?…) С трудом отвожу взгляд от фиглярствующего орла… Все слушание заняло примерно две минуты! Скорость правосудия растет и растет.

Обмякшая Истица, покорно сгорбившись, глядит в пол у себя под ногами. Точно ждет, что вот сейчас полицейский с бляхой подойдет сзади, возьмет за шиворот своей мощной волосатой рукой и вышвырнет на улицу из здания суда.

Ночью выпал наконец первый снег, и буйное многоцветье бабьего лета вдруг сменилось тысячью оттенков жемчужно-серой травы, черно-белым узором ветвей. Солнечная пленка холодного осеннего воздуха колышется в просветах между домами. Улицы в центре города узкие, извилистые. Таблички с названиями очень маленькие. Отцы города отличались дальнозоркостью. Легко здесь заблудиться приезжему…

С гранитного цоколя посредине площади рвется с саблей наголо к суду конная статуя насквозь промокшего Неизвестного Генерала. Местный вариант Медного Всадника. Бронзовая десница, удерживающая поводья, слегка подрагивает. Черные пустые глаза, круглые отверстия зрачков уверенно смотрят в будущее. По запрокинутому лицу, в котором застыла патина презрения к копошащимся внизу людям, скользит тусклое небо. Ни город Бостон, ни штат Массачусетс вздыбливать этот Всадник явно не собирается. Но если подойти совсем близко, закинуть голову и замереть, отчетливо слышно нетерпеливое лошадиное ржание, идущее откуда-то из между ног всадника.

Адвокат и Ответчик идут из здания суда по поседевшему за вчерашнюю ночь парку. Вдоль дорожки на скамьях бостонские старики греются в солнечном свете. Одуревший пес, тычась носом в запахи оснеженной земли, тащит за собой запыхавшуюся хозяйку. Хозяйкина походка все больше съезжает набок. Поводок натягивается.

Переливается белыми, рыжими, коричневыми физиономиями городской муравейник. Ветер перемешивает обрывки слов на разных языках. Невзрачные бледные секретарши, только что заглотив сэндвичи с кока-колой, возвращаются после обеденного перерыва в свои стеклянные офисы, весело болтая между собой. Несут всякую чепуху: сумочки, папки, конверты. Их холеные начальники в серых демисезонных пальто с поднятыми воротниками, посматривая по сторонам, энергично совершают моцион, набирая силы для новых финансовых подвигов… Лиз уехала со своим Ричардом к сыну на День благодарения. Семейная жизнь продолжается. Больше недели ее уже не видел. Закончится процесс, и заставлю выбирать… Толпы народу вокруг, а город совсем пустой…

– Все эти мелкие дела в нашем политкорректном штате у меня уже в печенках сидят. – Ребром ладони Защитник проводит при этом по своему пухлому горлу. Сегодня он гораздо разговорчивее, чем обычно. – А тут еще мать требует, чтобы к ней в Алабаму на ферму съездил. Все детство там провел, пока сюда, в Бостон, учиться не приехал. Замечательное место… Вообще-то, она права. Больше года уже не виделись. Настоящую головомойку устроила.

Я пытаюсь представить, как адвокатская мама делает своему лысому сыну головомойку. Он сидит голый, с уже наметившимся животиком в ванне, зажмурив глаза и улыбаясь. Распевает басом во все горло детскую песню и шлепает по зеленоватой воде толстыми ручонками. Покачивается на волнах среди мыльных пузырей желтая пластмассовая уточка, мама с сердитым ворчаньем намыливает мочалкой плешь. Картина – в духе передвижников, – лессированная золотистым лаком, получается очень яркой и впечатляющей. Не хватает только подписи в углу и даты… Мама и сын выходят из рамы в разные стороны, заполняют на мгновение весь окоем и медленно растворяются в воздухе.

Адвокатский бас возвращает меня из далекой Алабамы. Следует подробный отчет о коровах и свиньях на маминой ферме, и я совсем теряю интерес к разговору. После зрелища головомойки удои алабамских коров и жирность тамошних свиней волнуют меня не больше, чем двоесущего бронзового кентавр-генерала голубь, сейчас сидящий у него на шапке. Но я, Ответчик, умелый делатель разных видов, внимательно слушаю.

Потрепанный зеленый джип с затененными окнами проносится рядом с тротуаром. На секунду притормаживает и, оставив на моих любимых брюках щедрую россыпь мокрых пятен, сворачивает в соседнюю улицу. Я останавливаюсь, сбрасываю, чертыхаясь, ребром ладони грязь.

Закуриваем. Угощает Адвокат, мужская солидарность опытного Защитника с новичком-подзащитным. Маленькое пламя бьется в домике ладоней возле адвокатского носа. Прихотливо очерченные ветвями части неба над нами набухают синим свечением. Безмолвный обмен мыслями. Дымы двух сигарет, перевиваясь друг вокруг друга, принимают форму головного мозга. Синего смутного мозга, продумывающего сейчас стратегию защиты для Ответчика.

Мы сидим уже минут пять на скамье посредине парка. На газонах прогалины снега среди тяжелой зелени умирающей травы. Серебряные ручейки весело переливаются на солнце. Листик за листиком уверенно раздевает к зиме деревья ветер. Сложный, никогда не повторяющийся узор веток проступает по нижнему краю неба.

Ответчик не выдерживает и пытается узнать у Защитника, что же будет дальше происходить с делом.

– Ну, понимаете, надо обождать… нельзя ведь так, сразу… Надо смотреть в лицо фактам… – как всегда, исчерпывающе подробно отвечает Защитник. Для меня единственным несомненным фактом осталась лишь Истица. Но снова смотреть ей в лицо уж очень не хочется.

Окружив себя неприступным молчанием, Защитник крутит вздернутым носом, на котором поблескивает растаявшая снежинка. Философски затягивается. На конце сигареты вспыхивает в сером воздухе, как драгоценный камень, красно-черная точка. Сноп искр с треском сыплется с нее. Наконец обернутый в наждачную бумагу низкий далекий голос из дыма обещает подать – кому? – просьбу о прекращении дела, как только назначат помпрока.

Если бы кто-нибудь рассказал всю эту историю, я бы уж точно на нее не повелся. Я и теперь до конца не верю… Почему из моего собственного адвоката любую информацию приходится по капле выжимать? Или он сам мало что знает, а лишь делает вид? Боится потерять лицо? Небольшая была бы потеря… Неважно. Какое мне дело до чужих страхов? Своих хватает… Но не менять же в середине слушаний Защитника. И Адвокат мой это тоже хорошо понимает. Такое впечатление, что он не просто зарабатывает (не слишком тяжелым трудом) свои деньги, но и развлекается игрой в кошки-мышки и со мной, и с Истицей, и с юстицией. Наверное, чтобы понять его, нужно было бы взглянуть с какой-то совершенно иной стороны. (Так находят перевернутые вверх ногами ответы на загадки в детских книгах…) Уже несколько раз пытался, но ничего не выходит.

– Вернемся, однако, к нашим баранам.

– Кого вы имеете в виду? – осторожно интересуюсь я.

– Так вот, я еще хотел сообщить. – Он внимательно, не отрываясь, смотрит на своего подзащитного. Цвет зрачков неожиданно меняется. Из зеленовато-серых они становятся темными и совсем непроницаемыми. Подается вперед, опускает голову. Нос его слегка удлиняется. – В доме, где живет наша Истица, у меня бывший клиент работает. Стефан Питерсон. Вы с ним незнакомы?

Он что, до сих пор меня подозревает? Или это так, на всякий случай?

– Первый раз слышу.

– Нет, вам не о чем беспокоиться. Он тоже никогда вас не видел. Человек он очень общительный. Всех в доме знает. Часто с нашей Истицей разговаривает. На прошлой неделе заехал к нему. Пытаюсь понять, почему она затеяла весь этот странный процесс. – А все-таки Защитник относится к моему делу довольно серьезно. – Так вот, Стефан сообщил интересную вещь. У нее пару месяцев назад неожиданно появился новый знакомый по имени Эрон Штиппел. – Защитник вопросительно смотрит на меня, но и это имя ничем не отзывается в памяти. – Солидный вполне господин, который приходит туда каждые три-четыре дня. Иногда вместе с женой. Оба они тоже недавние эмигранты из России. Эрон преподает в университете в Амхерсте. Недалеко отсюда. Два часа езды… А раньше уже много лет никто ее не навещал… Вчера снова переговорил со Стефаном. Оказывается, на прошлой неделе Истица назначила этого Эрона своим опекуном. – Он обозначает неопределенную улыбку уголками своих извилистых губ. Я не знаю, что сказать, но, к счастью, в этом нет необходимости, так как он сразу же продолжает: – С ним вы тоже незнакомы?

– Да. С ним я тоже незнаком.

– Хотя, насколько мне известно, у нее, кроме вас, других родственников в США нет. – Интересно, как он успел выяснить, что Инна моя троюродная сестра? Неудобно спрашивать. – Но вас она сильно невзлюбила… Кроме того, она рассказала Стефану, что ей лет пять назад большую опухоль в мозгу удалили… Может, вам стоит съездить поговорить с мистером и миссис Штиппел, – подбирается он, как видно, к сути разговора.

– Зачем? Я их не знаю. Они и разговаривать со мной не станут.

Похоже, у адвокатов здесь, как у полицейских: ищут, не зная сами что, пока не найдут.

– Но может, и станут. Вдруг эта семейка связана с нашим процессом? – И, как бы подтверждая свою мысль, медленно провел полукруг раскрытой ладонью и кулаком вдавил под ним в воздухе точку. Обозначил вопрос. Тут уже что-то новое. Фразы у моего всезнающего Защитника вопросительными знаками редко заканчиваются. Этот от меня что-то требовал. Надо бы разобраться. – Речь идет о… Надеюсь, вам ясно, что имею в виду… – Он ненадолго замолкает, видимо раздумав уточнять. Адвокатская улыбка растягивается поперек лица. Плавно перетекает в искореживающий полуоскал и застывает. – На всякий случай вот их телефон.

– Так. Понятно… – Если бы кто-нибудь спросил, что понятно, я вряд ли бы смог объяснить. Но по крайней мере надо делать вид…

– Значит, у вас с Истицей ничего не было? Тут ведь еще вот какая сложность… Алиби на пятое сентября между двумя и тремя часами дня – время, приведенное в полицейском рапорте, – у вас нет… Суд начнет все это рассматривать. Стефана тоже могут вызвать… Уйдет много времени… Мно-го вре-ме-ни… – задумчиво произносит он, с каждым слогом отстригая еще один кусочек надежды на то, что процесс скоро закончится.

Делает неожиданную паузу, поднимает на меня лицо. Это длится, наверное, больше минуты. Все это время пауза, будто на тоненьком волоске, продолжает, раскачиваясь, висеть между нами.

– К вам сюда, в Бостон, сотрудник из ЭфБиАй не приезжал? – наконец небрежно обрывает волосок Защитник.

– Это имеет отношение у делу?

– Когда моего клиента обвиняют в попытке изнасилования, к делу имеет отношение все. В нашей стране это весьма серьезное преступление… Вы никаких подписок о неразглашении не давали?

– Ну, приезжал. Примерно недели три назад.

Действительно, приезжал очень разговорчивый, неистребимо русский человек с густыми усами, красиво закрученными кверху. Из донских казаков. Интересно, как он очутился здесь и попал в такую контору? Отец ушел с немцами, а он уже родился в Америке и дома говорили по-русски? Засланный ко мне казачок расспрашивал о процессах, по которым я проходил в СССР. Про моего ведущего из ГБ, капитана Дадоева. Просил нарисовать план его кабинета. Где вездесущий лысый бюстик стоял? Где портрет Железного Феликса висел? Иногда даже поправлял. А ведь было все это еще задолго до того, как шлепнулся своей острой мордой о лубянский асфальт рыцарь революции… Подготовился, видно, казачок к нашей беседе… Воспоминание о кабинете ведущего, о бесконечных часах, проведенных там, вызвало было к жизни моего Клауста. Но присутствие эфбиайщика успокоило. Оказалось, Дадоев на Запад сбежал, и они перепроверяют показания.

Когда кончили, повел меня в ресторан. Обедали, он вкусно пил водку. «Контора оплачивает». Еще пару часов проговорили. Помню, под конец спросил у него, много ли завербованных среди эмигрантов из России. Он не задумываясь сказал: «Три процента». Я прикинул, цифра получалась такая огромная, что невольно присвистнул. И он объяснил. Подаст человек документы на выезд, его помурыжат полгода. Потом в Большой Дом вызывают и объясняют доходчиво: никуда он не поедет, пока не подпишет бумажку, что будет в Америке Родине своей помогать… Многих тогда вербовали. Кое-кто и соглашался. С позором из любого положения выйти легко. Только вот потом не оберешься… Меня ведущий пытался тоже. А после отъезда и женщину, с которой жил последний год… Приезжает такой «помощник» в Бостон. Ждет месяц, второй. Трясется от страха, что вот-вот принесут ему батон с взрывчаткой и на дело пошлют. А потом не выдерживает – идет сдаваться в ЭфБиАй. Выслушивают там его, номер телефона дают. «Не волнуйтесь. Все в порядке. Вот, звоните, если что». И кончается на этом короткая шпионская карьера. Живет человек спокойно. А друзьям, конечно, не рассказывает…

Казак подмигнул и неожиданно процитировал: «Контора веников не вяжет!» Следующая строчка – «контора делает гробы» – всплыла у меня сразу же. Гримасы и ухмылки памяти. Но вслух произносить не стал. Не уверен был, какую из двух контор мировой закулисы имел в виду мой собеседник. Любое лишнее слово ни к чему… Затем долго прощались…

Закрываю глаза, лицо казака с плавно покачивающимися длинными усами исчезает, будто вынули слайд.

Я подробно сообщаю Адвокату о разговоре с казаком из ЭфБиАй. Но часть о русских шпионах среди новых иммигрантов опускаю.

– Фамилию сотрудника не запомнили? – перебивает наконец Адвокат.

– Запомнил хорошо. Рональд Петков. У меня даже телефон остался. Очень надеюсь, что никогда не понадобится… могу дать…

– Нет, не надо… Я хочу быть уверен, что вы меня поняли. Мы не можем допустить, чтобы ваши конфликты с властями в России рассматривались тут на суде… Вы видите, чем это грозит?

– Ну да, – сразу же соглашаюсь я, хотя и вижу что-то совсем иное.

Наши сигареты, одновременно опущенные в цементную урну, сталкиваются мерцающими мордами и начинают шипеть друг на друга.

Непроницаемый Адвокат задумчиво глядит прямо перед собой. Поглаживает пальцем внутреннюю сторону правой ноздри. Я прослеживаю направление его взгляда и наталкиваюсь на скамейку напротив.

Румяная женщина с кирпично-карминными губами и пышно взбитыми светлыми волосами лениво посматривает по сторонам. В голых ветках над ней черные бутоны съежившихся воробьев и, словно вата на новогодней елке, тяжелые клочья снега. Висящая совсем низко тяжелая туча выдавливает редких прохожих из парка.

– Вы бывали когда-нибудь в Швеции? – вдруг спрашивает Адвокат. Пожалуй, сейчас он не слишком обращает внимания на то, что сам говорит. – Моя бывшая оттуда… Там очень много красивых женщин. Высоких, сильных, с большой грудью. Вообще, народ в Швеции свободнее, благожелательнее. – Поглаживает лежащий на коленях брифкейс. Будто гладит любимую собаку. – Меньше этого пуританского ханжества. И кроме того, у них любят иностранцев… А хотите, познакомлю с моей бывшей? Мы иногда встречаемся. Вы ей понравитесь. Она любит таких… Не беспокойтесь, она-то в суд на вас не подаст.

Ответчику, как это часто с ним бывает последнее время, когда говорят о женщинах, нечего ответить. Я лишь усмехаюсь и пожимаю плечами. Мне уже не надо ни с кем знакомиться. Достаточно было коротких любовно-сексуальных историй еще до женитьбы, а затем и к концу моей недолгой семейной жизни. Однажды подсчитал – получилось около пятидесяти, сейчас не смог бы вспомнить имен у половины из этих женщин… Хотя, конечно, гораздо меньше, чем у Спринтера… Но теперь вдруг выяснилось, что на самом деле Лиз была первой. Ни шведские, ни массачусетские женщины меня теперь не интересуют.

Румяная блондинка-снегурочка осматривается по сторонам. Ореол волос вспыхивает, приподнимается над головой и растворяется в воздухе. Секунду смотрит на Адвоката. Или это она смотрит на меня? К четырем часам в Бостоне уже нет света и еще нет темноты. (Зимою здесь всегда не хватает солнца.) И в этом неверном свете трудно что-либо разглядеть.

– Позвоните, если надумаете. Вам будет интересно. – Адвокат прикрывает веки. Ноздри его подрагивают. Встает. Минуту стоит молча, скрестив руки и ноги. Озвучивать свои глубокие мысли он явно не собирается. – Счет за мою работу вышлю вам завтра. – Обозначает на зевке конец неразговора. Потом, не глядя на подзащитного, торопливо прощается. Покачиваясь, с легким развальцем переходит через дорожку. В упругой походке чувствуется осмысленная целеустремленность. Стеклянные листья, инкрустированные синим инеем, шуршат у него под ногами.

Подзащитный медленно идет к метро. Останавливается, наблюдая за праздником побирушек-воробьев, деловито хлопочущих с влажными клювиками возле размякшей хлебной корки. И наконец, не удержавшись, все-таки оборачивается. Его Адвокат наклонился всем телом вбок, к смеющейся пышноволосой женщине и, положив руку на спинку скамейки, увлеченно с ней разговаривает.

Вот и в Америке можно зацепить человека на улице или в парке. И она не испугается, не побежит звать полицию. Нужны только правильные уверенные слова и немного вежливой адвокатской наглости… Но нам, косноязычным эмигрантам, все это недоступно.

У клубящегося паром входа в метро я замечаю зеленый джип, полчаса назад обливший меня грязью. За затемненным стеклом угадывается грузная фигура водителя, спящего, положив голову на руль.

17. Жена профессора Штиппела. Большой Клауст

(Амхерст, Массачусетс, 8 декабря 1991 года)

Приспущенное небо беззвучно засевает пушистым розоватым снегом, повторяющим плавные изгибы земли, сонный университетский городок в середине Новой Англии. Над входной дверью маленького домика ампула унылого желтого света, к которой, словно бабочки-однодневки, со всех сторон слетаются снежинки. Тени их, наталкиваясь друг на друга, кружатся над крыльцом. Из висящих рядом с ампулой тоненьких металлических трубочек доносится тихая музыка ветра. Антенны со свистом легко сметают снеговую взвесь с крыши.

Большая полутемная комната, набитая старой мебелью. Внутри довольно жарко. Кисейные занавески, слегка пожелтевшие от времени и равнодушия хозяев. Полки во всю стену с потрепанными книгами на русском. Залитый воском бронзовый семисвечник на подоконнике. Выводит что-то классически-оперное позабытый телевизор в соседней комнате (спальня?).

Неприкаянность, бездомность в разбросанных по креслам, по дивану журналах, газетах, в их отражениях, плывущих бесшумно в темноту на улицу. В скользящем вслед за ними под лакированным черным парусом концертном рояле. В мерцающих внутри фетровых молоточках.

В окне на заднем плане хрустальные кружева обледенелых деревьев и смуглая одинокая церквушка – смиренный контур ее наполнен любовью к тем, кто приподнимает взгляд к небу, – здесь, в промерзшей Новой Англии, упрямо напоминающая почему-то о пропитанной солнцем Святой земле и о Песни песней. Несколько перемигивающихся друг с другом изумрудных огоньков вдали, застрявших в ячейках брошенной на белую землю огромной черной сети из узких улиц, и за ними угрюмая стена леса, которая с каждой минутой становится все выше и выше… И даль пространств как стих псалма…

Жена профессора Штиппела, уютно поджав под себя полные обнаженные ноги, оплетенные извилистой вязью фиолетовых вен, сидит на диване и держит двумя пальцами длинную шелковистую сигарету. Пришлось пять раз разговаривать по телефону, пока наконец согласилась встретиться. Профессор где-то в отъезде. Желтые волнистые волосы с пробором посредине, пересыпанные серебристыми нитями. Сухое, красивое лицо с неестественно белой кожей. Густо накрашенный перламутровой помадой, чрезмерно подвижный рот. Каллиграфически точно прочерченные далеко к вискам круглые черные брови все время приподняты. Вместе с синеватыми подглазными полукружиями они образуют знак бесконечности, положенную набок восьмерку. Все шесть немного размытых цветов маленькой головы – желтый, серебристый, синий, черный, белый, перламутровый – тусклой акварелью плавно переливаются внутри конуса света, свисающего с торшера. Ощущения безвкусицы это усложненное цветовое решение образа у меня не вызывает. Скорее, наоборот, все цвета странным способом дополняют друг друга… Теперь, после Лиз, я стал совсем иначе, намного отстраненнее глядеть на женщин. Незаметно для себя каждый раз сравнивал и снова убеждался, как невероятно мне повезло.

Профессорша с любопытством рассматривает меня. Молниеносным движением языка облизывает пушистую верхнюю губу. Целует кончик сигареты, вставляет в свой накрашенный рот и не торопясь закуривает. Две голубые спирали, словно зыбкий мостик, застывают на мгновение между нашими лицами. Сквозь дым перехватывает мой взгляд, секунду держит внутри своего внезапно потеплевшего взгляда и встряхивает цветной головой. Может быть, но не сегодня – читаю я у нее в лице ответ на вопрос, который и не собирался задавать. Голубые спирали медленно подплывают. В глазах слегка рябит.

– Как вы думаете, почему она выбрала именно меня?

– Наверное, что-то произошло во время вашей встречи.

Она, не стесняясь, с любопытством рассматривает меня.

– Какой встречи? – Я пытаюсь сделать голос как можно более убедительным. – Нет. Должно быть другое объяснение.

– Откуда я знаю? Может, и не должно… Я ее давно не видела. Мой муж, Ари, единственный, с кем она еще общается. Много ей помогает последнее время. Часто ездит в Бостон. А я здесь сижу одна в деревне. Со мной она поссорилась… Наверное, Ари случайно упомянул о вас…

– Она что, подает в суд за изнасилование на всех, кого ваш муж упоминает в разговоре?

– Для нее малейший толчок… Никогда нельзя знать…

Профессорская жена замолкает, задумчиво вытягивает губы, перерезанные белыми вертикальными морщинками. Мерцающий огонек в самом центре перламутрового эллипса неожиданно вспыхивает.

– Раньше, в Питере, мы были с ней близки. Хотя Инна гораздо старше, но всегда масса общего было, – продолжает она своим низким грудным альтом. – Почти каждый вечер к нам приходила. Про всех своих мальчиков рассказывала. Она была тогда очень влюбчивая и очень красивая. Тоненькая, будто экзотический цветок. – Малоодушевленная Истица, которую я знаю, на цветок непохожа. Скорее она напоминала только что вырванный из земли клубень с торчащими во все стороны отростками. – Потом, уже тут, в Америке, книгу о своем детстве написала. Мы были поражены… охребенительная книжка… Вы представить себе не можете…

Раздается телефонный звонок. Она быстро хватает трубку. Откидывается на кожаную спинку вытертого дивана. Нахлобученный на шестицветную голову узкий конус двусмысленного света съезжает слегка набок.

– Дядя Шимон? Ша-алом… Его нет дома. Что-то передать? Вернется послезавтра… Обязательно ему скажу… Нет, конечно же, не забуду… Ша-алом, шалом…

– Дядя Ари из Израиля, – объясняет она. Снова осторожно подносит к накрашенным губам красно-черный мерцающий огонек. – Когда в Тель-Авиве жили, видели его всего раза два-три. А последние полгода звонит чуть ли не каждую неделю. И всегда ни слова ни обо мне, ни о дочке… Вдруг у него с мужем общие дела появились. Связанные с какой-то землей под Хайфой.

Неуловимое воспоминание мелькнуло у меня в голове, точно прозрачная рыба с серебристой чешуей вильнула хвостом и сразу же исчезла в мутной воде.

– Ваш муж занимается недвижимостью в Израиле? Необычный бизнес для американского профессора.

– Не знаю. Он вообще о своих делах говорить не любит. Все сам решает… – Усталая раздраженность слышна в ее голосе. – Что будете пить? – Встает и, не дожидаясь ответа, разливает вино. – Мой муж… Я хотела бы помочь, но не понимаю, что можно сделать… Для вас, наверное, это как снег на голову… Инна меня слушать не станет. Впрочем, придумаю что-нибудь… – Она протягивает руку. То ли для поцелуя, то ли чтобы стряхнуть пепел. Скосив глаза, полоснула скользящим зрачком. Я, Ответчик, делаю вид, что не замечаю. В этот момент телевизор в спальне прорвало оглушительным (вс) плеском рукоплесканий. – Одну минуту.

Вливает еще одну порцию вина себе в улыбку, над которой подрагивает пушистая верхняя губа, и, уверенно – для меня слишком уверенно – поигрывая тяжелыми бедрами, уходит в рукоплесканья. Словно приглашает принять участие в хорошо знакомой нам обоим игре. Игре, где выиграем мы оба.

Сквозь (случайно?) полуоткрытую дверь я вижу на столике около зеркала белый кружевной лифчик. Грудь у нее удивительно большая. Она тщательно рассматривает свое отражение. Потом перемигивается с ним, задумчиво вытягивает губы. Слабый запах похоти доносится из спальни. Настройка образа? Репетиция перед выходом на сцену? Правильно искривленное отражение в зеркале делает ее выше, значительнее.

Дым от зажатой в руке густо напомаженной сигареты стелется по поверхности зеркала. Или это только отражение дыма? Все слишком зыбко. Кладет окурок в невидимую пепельницу и скрещивает руки, будто собирается снять через голову платье. Минуту стоит неподвижно, затем резко поворачивается к себе спиной. Плеск рукоплесканий сменяется слабым журчанием воды в ванной.

Я, еще не совсем понимая, что делаю, иду к спальне, но грохочущая литаврами волна из вновь проснувшегося телевизора отбрасывает назад. Отхожу к этажерке возле рояля и сразу успокаиваюсь. Лениво поглаживаю взглядом облысевшие корешки книг, прилепившиеся обложками друг к другу, как батарея отопления, от которой тянет привычным с детства теплом. Кафка, Пруст, Борхес, Платонов. Перелистываю огромную Библию с гравюрами Доре. Ставлю на место и наталкиваюсь на засунутую между книгами фотографию в деревянной рамке.

Полный седой человек лет пятидесяти с расплывчатым лицом и ласковой пасторской улыбкой, которая не умещается в лице под выпученными квадратными очками. Высокий покатый лоб. Пухлые губы. Чуть обвислые пунцово-красноватые щеки. В лице, во всей его внешности что-то очень знакомое.

– Мой муж. – Она стоит у меня за спиной и легко опускает руку на плечо. Дыхание касается шеи. От дыма, только что побывавшего в ее теле, немного кружится голова… Похоже, эта дамочка неровно дышит ко мне. И не скрывает… Наверное, я неплохо сейчас смотрюсь в черном пиджаке и помятой белой рубашке с небритым лицом… Неважно, меня все это не интересует… Делаю полшага вперед и освобождаюсь. – Преподает какую-то хренофень американским оболтусам здесь в университете. Сейчас он в Бостоне. Я хотела, чтобы поговорил с Инной, посоветовал ей взять назад свой иск. Но он не умеет. Когда дело доходит до житейских проблем…

– Кажется, я встречал его на конференции в Филадельфии… в августе…

– Городок у нас маленький, – под тихое пробулькивание батареи быстро перебивает она. На мой взгляд, слишком быстро. – Всего десять русских семей. Мы живем совсем дружно. И мужа все любят… а я даю уроки музыки детям… Тут иногда так одиноко… Ничего не происходит… Я выросла в большом городе… Обождите, я выключу…

Что другое, а менять интонацию, как видно, умеет она хорошо.

– Я слышал, Инна серьезно больна, – пытаюсь я вернуться к цели своего приезда.

– Больна… давно уже…

Даже теперь, когда телевизор выключен, мощная фашиствующая «Гибель богов» все еще прекрасно слышна. Не дает ни на чем сосредоточиться. Заглушает ветер, который жалобно скулит под окном. Я вздыхаю и плюхаюсь в кресло, которое даже заскрипело от злости из-за такого обращения.

Профессорская жена, как видно неверно поняв мой вздох, кладет ладонь мне на руку. И снова я осторожно отодвигаюсь. Эта уверенная в себе шестицветная дамочка начинает доставать все сильнее.

– Я немного устал. Дорога была трудная. Не хочу показаться грубым, но вы не могли бы до меня не дотрагиваться?

– Да, конечно. Ничего не имела в виду. – Капля тепла, звучавшая раньше в ее словах, полностью испарилась.

– Я тоже.

Закуриваю, чтобы разрядить обстановку, и отхожу к окну.

– А знаете, Инна еще несколько месяцев назад много рассказывала о вас, – разбивает она наконец хрупкое молчание, установившееся между нами. Хранить его долго в себе она, похоже, совсем неспособна. Осколки, застрявшие в коротких гулких паузах между фразами, все еще продолжают царапать. – Говорила, что у вас в России брат-близнец… Даже хотела вам позвонить. Достала номер. Вы ведь ее единственный родственник тут, в Америке. Но потом что-то произошло…

– Так вот оно что! Голос крови в ней заговорил? Потому что я не нашел ее? Не заменил ей брата? Или кого-нибудь гораздо более важного?

И сразу сожалею о том, что сказал. Может, у нее это просто естественное дружелюбие к родственнику больной подруги? А я так грубо…

– Вы что, с ума сошли? Инна очень больной человек! – Она ударяет растопыренными ладонями о стол и откидывает голову назад. Женщина, которой принадлежит это лицо, гораздо старше профессорской жены, подмигивавшей себе в зеркале пару минут назад. Рот неприятно сморщился. Превратился в шевелящегося перламутрового скорпиона, в любую секунду способного укусить. Мелко пульсирует в рябом электрическом свете пробор на голове.

Я с трудом подправляю непослушным пальцем съехавшую набок неуверенную улыбку, но она сразу же снова возвращается на свое место. Мои беспомощные трясущиеся слова, так и не сумев вырваться наружу, задыхаются без воздуха в расцарапанном горле, падают, обдирая все внутри, глубоко вниз.

– Хочу оставить вам свои телефоны. На всякий случай… – наконец произношу я и неуклюже сую визитную карточку. Нельзя, чтобы это звучало, будто оправдываюсь. – Здесь домашний и рабочий… Если Инна или вы…

Она быстро встает, не скрывая своего разочарования. Воздух в комнате гудит, как провода высокого напряжения.

– Вам, наверное, пора ехать… – Похоже, мне удалось произвести довольно сильное и очень плохое впечатление. – У меня тоже дела. Дочка с урока тенниса должна прийти скоро. До ее прихода много надо успеть сделать… Не хочу вас дольше задерживать. – Левый кулак упирается в бок, правая ладонь прижата к стене.

Гулко хлопает дверь позади меня. Металлические цилиндрики легонько позванивают, будто предупреждая об опасности. Тени веток – смутные отростки надвигающейся ночи – переплетаются под ногами. Я стою неподвижно на крыльце в заброшенном, оцепеневшем от мороза городке посредине Новой Англии. Над крыльцом сейчас почти нет неба – сразу за крышей с застывшими на ней тусклыми мазками лунного света начинается черная глухая пустота. И внутри ее вьется из трубы белое дыхание избушки.

На секунду я забываю о своем процессе, об Истице, о себе. Голос ветра становится все пронзительней. Меня бьет озноб. Очень больно бьет. Тело становится тяжелым, наливается холодом… Еще немного, и начну обрастать инеем. Но не могу сдвинуться с места, и бешено бьется сумасшедшее сердце. Ощущение, что я внутри стеклянного шара, из которого уже никогда не выбраться! Как маленький беспомощный лыжник, взлетаю и стремительно опускаюсь на океанских волнах боли, захлестывающей с головой. Ничего, кроме этих взлетов и падений, сейчас в мире не существует. Только сердце, стиснутое до предела костяным обручем ребер, дробно выстукивает по грудной клетке что-то очень тревожное… Ноги начинают мелко дрожать, становится сухо во рту. Мурашки носятся по всему телу, сыплются куда-то под ноги. Дыхание становится совсем неглубоким и прерывистым. Скрутило так, что еще чуть-чуть – и брызнут слезы. Больше ни секунды не могу терпеть. Но секунды идут одна за одной и ничего не меняется! Стою скрючившись и ловлю разинутым ртом обжигающий морозом воздух. Первый за весь год приступ моего проклятого Клауста. Голова при этом остается совершенно ясной. Я понимаю, что на самом деле бояться нечего, но ничего не удается с собой сделать!

Здесь, в Америке, приступы были все реже и реже, и я уже думал, что совсем от них избавился. Во всяком случае, научился с ними справляться. Происходили они, когда окажешься один в тесной комнате и нахлынут воспоминания о том, как запирали в камере после допроса, и не знаешь, сколько будут держать… Человеку с хорошим воображением труднее. В каждой камере поджидает Большой Клауст. И они это знают. Мой ведущий знал, хотя я изо всех сил старался не показывать… Или даже еще раньше, когда застрял в лифте поздно ночью, возвращаясь от Витьки Денисова, и почти целый час тыкал в мертвые кнопки, колотил в дверцу, но никто не слышал. Казалось, к утру задохнусь без воздуха. Не могу, если не знаю, что есть выход. Потом еще часа два сидел на полу в полной темноте, затаив дыхание. Туго скрученный пучок болей шевелился, царапал подвздошье. И дирижировал им у меня за спиной Большой Клауст. Пока не услышал крадущиеся шаги – если долго сидеть на полу в темноте, обязательно услышишь за спиной крадущиеся шаги, потом много раз проверял, – и я тогда начал кричать в полный голос. Лифт тут же заработал… Наверное, именно тогда и впустил в себя этот морок…

Ну а тут ведь на самом деле ничего не произошло. Только представил себя внутри этого запаянного шара – и сразу… Так недолго и в дурдом загреметь… Вот у Спринтера с Клаустом проблем вроде никогда не было. Не все, как видно, от генов зависит… (Мысль эта прошла совсем рядом по касательной к шару, но не задевая его.) Но вот кто-то осторожно встряхнул шар, и, как неправдоподобно большие хлопья белой копоти, спускается из темноты густой снег, поглощающий внутри все звуки. Хлопья скоро осядут, и жизнь остановится. Краски, цвета, наполнявшие все изнутри, незаметно вытекают наружу, перемешиваются, превращаются в одну сверкающую серой замшей смесь. А в избушке женщина с полными голыми ногами, прижавшись лбом к спинке кровати, со злостью стучит, стучит ладонью по стене. Стук отдается в черепной коробке и затихает. И снова я не могу понять, что от меня хотят… Жестокая сказка братьев Гримм, которую увидел наяву здесь, в Новой Англии… Как и тогда в детстве, совершенно нельзя чего-нибудь сделать, чтобы помочь этой женщине за стеной…

Нужно переждать, пока не закончится приступ. Говорят, боль хорошая штука, благодаря ей выживают. Не знаю. Мне она никогда не помогала. Ни в чем. Волосы становятся мокрыми. Лунный исламский серп висит прямо надо мной. Зыбкий крест, вечерняя тень оконной рамы, подрагивает у ног. Светятся осколки звезд, замерзшие в подернутых льдом лужах на асфальте подъездной дорожки к дому. Из глубины тела нахлынул горячий живительный толчок крови, и Клауст понемногу отпускает. Я успокаиваюсь и оглядываюсь по сторонам. За крестом в желтом окне пробегает шестицветная профессорская жена.

Растрескавшаяся луна медленно осыпается белой пылью. Вокруг бездонная белизна без единого человеческого звука. Взгляд, обмотанный этой целостной целебной белизной, различает огоньки в далеких окнах, треугольные крыши, парящие над домами, траурную ленту дороги на пуховом одеяле, укутавшем мертвую землю. Диковинные ветви растений, выложенные морозом на стеклянной поверхности шара. И снег, заметающий снег. Внутри и снаружи…

Возьми себя в руки. Вперед. Я машу раскрытой ладонью из стороны в сторону, и этот жест прощанья смазывает сказочную картину, на которой еще не высохли зимние краски. Воздух приходит в движение и обжигает холодом лицо.

18. Пифия и раскаявшийся сионист

(Амхерст – Бостон, 8 декабря 1991 года)

Туго обтянутое ветром верное «Субару» несется по узкой полосе, изгибающейся посреди плоящейся сугробами равнины. Разбрызгивает в асфальте мутные пятна фонарей. Пушистые комочки снежной мути не спеша ползут вверх по моему искривленному лицу на ветровом стекле. Машина петляет между холмов, и вместе с ней плавно поднимаются и опускаются, подчиняясь единому ритму, серебристые гирлянды деревьев по обеим сторонам дороги. Мерцают хрустальным инеем сучковатые черно-белые кусты, смазанные скоростью. Белый надрез месяца сочится искрящимся шелком в мякоти неба.

Я сижу, сгорбившись и намертво вцепившись в руль. Прерывистая белая линия посредине дороги бесшумно плывет в голове. Выпрыгнувший на секунду справа огромный щит показывает колонку цифр и тут же исчезает. Сразу за щитом идет длинная фраза, записанная электрической азбукой Морзе. Одинокие точки и сливающиеся в светлые тире огни мелькающих мимо домиков Амхерста.

Невысокие округлости холмов тянутся насколько хватает глаз. (Впрочем, из-за наступающей темноты хватает он не слишком далеко.) Они напоминают контур женщины, которая, лежа на спине, смотрит в черный небосвод и медленно дышит. И дыхание ее становится облаками. Голова, покатые плечи, груди засыпаны снегом с торчащими из него разлапистыми крестиками голубых елей. По животу не спеша ползет с железным грохотом мелко нарезанный на вагоны червяк пассажирского поезда. Вот-вот она глубоко вздохнет, встанет, залитая лунным шелком, во весь свой гигантский рост, брезгливо стряхнет снежное наваждение и сбросит металлического червячка в белое урочище за краем леса. Месяц над головой начнет медленно вращаться вокруг оси, наматывать на себя выдохнутые ею облака, все больше приоткрывая звезды за ними. И тогда огромная обнаженная женщина, широко ступая неповоротливыми ногами с холма на холм, двинется сквозь ледяную массачусетскую глухомань к Бостону. И лунная ось вращения – бесплотное веретено, обернутое светящимися облаками, – будет плыть перед нею, указывая дорогу.

Снежная женщина остается позади, и снова ползут в белой тишине за «Субару» – не отставая, а иногда даже обгоняя меня – угрюмые бесформенные сугробы. Редкие огоньки, разбросанные по темным сопкам, беззвучно танцуют, баюкают, заманивают в сон.

Понемногу лунная равнина становится совсем гладкой и пустой. Вязкая тишина требует человеческого голоса, и я включаю приемник. По всему диапазону частот одни помехи. Наконец протяжный звук проступает сквозь космический треск. Затем чеканный, настырный голос диктора. Собравшиеся в Беловежской Пуще президенты России, Украины и Белоруссии объявляют о том, что СССР прекратил свое существование. И опять удивительно противный звук из эфира, самый отвратительный из всех, что я когда-либо слышал. Отходная по империи зла.

Конец Советского Союза застает меня вцепившимся в руль своего «Субару» посредине заваленной снегом Новой Англии, на полпути к Бостон. В эфире сгущается, нарывает новое гуденье. За ним писклявый пунктир позывных, и трескучий радиофурункул в самом центре эфира лопается безбрежными аплодисментами…

Сразу за аплодисментами снизу врывается звонок. Я вздрагиваю и верчу головой по сторонам, пытаясь понять, откуда идет звук. И вспоминаю, что еще месяц назад поставил себе в «Субару» телефон. С трудом поднимаю тяжелую трубку. В этот момент моя ослепшая от набегающих хлопьев машина уже летит по встречной полосе. Несколько секунд моя жизнь висит, раскачиваясь на волоске передо мной. Торопливо ударяю по тормозам, испуганное «Субару», вихляя задом, съезжает юзом на обочину. Из-под заднего колеса вылетает жирный ком грязи. Я дергаю ручник и застываю. Еще немного – и от меня так же, как и от Советского Союза, ничего бы не осталось.

– Не смейте причинять ей боль! – перекрывая глухой стук моего сердца, врывается знакомый стремительный альт. – Она и так… Слышите? Слышите?!. Два раза пыталась… Если с ней что-нибудь случится…

Я внимательно смотрю на трубку и молча кладу ее на место. Включаю верхний свет, и мое «Субару» становится уютной палаткой, примостившейся у края дороги посреди снежной равнины Массачусетса. На сотни километров ни одного человека, которого я знаю.

Вглядываюсь в темноту, и снова всплывает обведенное темнотой приглаженное пасторское лицо в резной деревянной рамке. Теперь оно делается гораздо моложе. Исчезают тяжелые очки, гусиные лапки расслабленных морщин вокруг пухлых губ. Длинные соломенные пряди свисают на покатый лоб… Под фотографией на стене (рамка тогда была не резная, а тоненькая, черная, официальная) в ОВИРе на улице Желябова крупными буквами копия статьи из «Ленинградской правды» за 23 сентября 1984 года. «…Готов искупить свою вину перед Родиной… распространял слухи, порочащие советский государственный строй… предостеречь от страшной ошибки других несчастных евреев, которые ничего не знают об Израиле…»

Ответчик отмечает про себя, что с годами он становится все более дальнозорким, когда взгляд сфокусирован и обращен назад в прошлое, но все более близоруким, если пытается разглядеть что-либо в своем будущем. Да и того, что сейчас совсем рядом, часто не видит… (Знать бы загодя, кого сторониться, а кому была улыбка – причастьем…) Я прищуриваюсь и всматриваюсь повнимательнее в свои воспоминания. Детали, как видно, перепутались. Или это я сам немного их перепутал, чтобы получше выглядеть в собственных глазах?

Вспятившая явь возникает перед мысленным взором, накатывает тяжелыми мутными волнами. Захлестывает с головой. Становится трудно дышать. Появляется звон в ушах, и давит виски.

Мимо проплывают чьи-то знакомые лица. Я снова в подводном мире своей предыдущей жизни. В центре его майор Пескова, белобрысая инспекторша ленинградского ОВИРа. В штатском. За непреодолимым государственным столом, отполированным тысячами елозивших вспотевших пальцев. Прямая, будто к спине сзади под белой блузкой прикреплена доска. Гвардейская выправка. Муштруют там хорошо. На всю жизнь. Под чугунной статуей Ленина. Сразу после Судного дня. Прекрасно запомнил: первый раз в жизни пошел тогда в синагогу – седьмого октября 1984 года. Незнакомые ивритские буквы высоко над свитком Торы. Сидевший рядом бородатый парень в черной шляпе, заметив мой вопрошающий взгляд, перевел:

– Знай перед кем стоишь! – и тут же торопливо ответил: – Хинейни Адонай – «Вот я, Господи».

Тогда впервые в жизни голос предков во мне заговорил. Правда, ненадолго и невнятно. Но, может, это начало. И здесь, в Америке, снова услышу?

Тяжелая дверь с треском захлопывается за спиной, и Клауст медленно вползает ко мне в душу. Майорша долго вертит повестку, поднимает рыхлое лицо. Граница между лицом и мутным овировским воздухом угадывается с трудом. Вздохнула, уставилась молча на стоящего перед ней Ответчика, словно ждет, чтобы сработала генетическая память и он в чем-то преступном тут же сознался. Наконец кивнула, с сожалением признавая, что такие люди, как я, все еще существуют в нашей замечательной стране.

– Проходите. Садитесь. – Умело и равнодушно обыскивает начальственными глазами притихшего посетителя. Закончив со шмоном, задумчиво вытягивает беспощадно красные губы, рисует пальцем на столе невидимые овалы. Аккуратно положенная в самый центр пустого черного стола бледно-серая повестка, наверное, должна подчеркивать неотвратимость объявляемого решения. – Согласно существующих инструкций (похоже, русскому языку на ее курсах уделяли внимания меньше, чем строевой подготовке) ваш отъезд на постоянное место жительства в государство Израи́ль в настоящее время нецелесообразен. – Сколько ни готовился к этой фразе, все равно застает врасплох! – Сможете подать на пересмотр не раньше чем через пять лет. – Начальственные овалы на столе, предоставленные самим себе, сжимаются в точки, напоминающие наконечники ощетинившихся иголок. – Пока должны сидеть совершенно тихо и выполнять все советские законы. А не то окажетесь там, где уже сидят ваши дружки.

Голос майорши отдается сейчас в памяти гораздо громче голосов всех этих овировских теток, что я перевидал на ее месте за те два года. Замечательное слово придумали они: не-целе-сообразно. После него и объяснять ничего не надо. Мой выезд для них никогда целесообразен не будет.

Должно быть, у меня, кроме обострившегося мысленного взгляда, сохранился еще и неплохой мысленный слух. Может, скоро и мысленное обоняние проявится? Вспомню запах ее духов. Почему это все никуда не уходит, хотел бы я знать? Уже больше семи лет… Почему вижу эту говорящую майоршу еще более отвратительной, чем она была на самом деле? Умный своим сегодняшним американским умом, мог бы сделать ее гораздо более человечной. В воспоминаниях все поправимо. Но не сделал же. Только ли от неумения прощать, которому и здесь не научился? Или просто удобно свалить на нее? А ведь и не она решала… Нажил порок зрения. Важное, если долго вглядываться, теряет отвлекающую расцветку, становится черно-белым… Да и закончилось все это давным-давно. Плюсквамперфект.

В подводном свете, идущем от полузадернутого шторой окна, ревнительница овировских инструкций, дородная женщина – маешь вещь? – с лицом восковой зрелости и очень сложно сочиненной парикмахерской икебаной на голове нагловато подмигивает. При этом, разумеется, никакой фамильярности. И переливающийся чекистский металл в голосе, и подмигиванье – часть государственно-воспитательной работы.

Уехал я ровно через семь месяцев после этого мертворожденного разговора с подмигиваниями. Заслужил свой отъезд тем, что годами ходил по самому краю, заслужил своим Большим Клаустом. Чье-то незаметное движение в таинственных бюрократических глубинах вызвало волну, выплеснувшую из СССР и прибившую к американскому берегу… Для страдавших от Клауста эмиграция была тогда единственным шансом… иначе бы… Да-а, сильно ошиблась кагэбистская пифия. И начальство ее ошиблось. Успел в самый последний момент выскочить из-под ржавого железного сапога, уже начинавшего всей своей государственной тяжестью сплющивать грудь… От подачи до первого отказа – дорога была короткая. До выездной визы оказалась на два года длиннее. Очень близко к самоубийству прошла… Нерассуждающим атеистом я тогда еще был… Два года – ни мне ни им… Но потом никогда не жалел. Стоило того. Многому научился. (Мысль эта не совсем моя. Но пережил ее сполна.)

– Это для вашей пользы. Будете же к нам проситься. Умолять, чтобы впустили обратно… Но будет поздно… Да-а… – Закатывает свои серые с лиловым отливом глаза. Словно образ этого красивого нагловатого еврея, который стоит на коленях возле двери к ней в ОВИР и униженно просится впустить, почти довел ее до оргазма. Или это привычное чувство опасности обостряет мое воображение.

Она обхватывает обеими руками свою прическу. Мечтательно качает пышной головой. Потом, как учили, гладит несколько раз жертву сочувственным взглядом и сразу бьет наотмашь:

– Вот, почитайте, что ваш знакомый из Израиля пишет… – Широкое движение указательным пальцем к стене, где приколота статья Арона Штипельмана. Ноги в форменной юбке слегка расходятся. Я даже помню могучие военные икры, мелькнувшие в разрезе юбки. В этом движении было что-то неожиданно женское. Но хорошо натренированные ноги стремглав спохватываются и прижимаются друг к другу… Сейчас-то могу посмеиваться над пифией-майоршей, а тогда казалось: вся жизнь зависит от нее…

Много отказников мечтало трахнуть эту легендарную майоршу. Даже не для того, чтобы получить разрешение на выезд. А просто чтобы отомстить за все издевательства, за все украденное время жизни в отказе…

– К вам проситься я не буду, – бормочет себе под нос издерганный нервный отказник, которого уже давно нет. Чувствует приближающееся удушье и расстегивает пуговицу на горле. Торопливо смазывает ладонью отражение майорши в полированной поверхности стола. Отворачивается, и обернутый в редкую проволочную сетку красный мигающий свет над дверью прыгает ему на грудь. Начинает душить. Кажется, еще чуть-чуть и схватит или инсульт, или инфаркт. Или даже оба.

Сейчас она крикнет: «Что-о? Вста-ать!» – и вызовет милиционера. Насчет женского в ней я, похоже, размечтался. Отведут в ближайший обезьянник и за нарушение общественного порядка припаяют пятнадцать суток. Как это не раз бывало. Сердце у меня падает, мечется где-то в желудке, пытается найти безопасный путь в пятки.

– Вы тут мне не хамите! – Поверх блузки появляется невидимый мундир. Тускло вспыхивают погоны. – А то вместо своего Израиля в другом месте окажетесь. Гораздо дальше. Это легко устроить можно… – Четкие металлические слова падают на полированный стол, словно костяшки домино. Пусто-пусто.

Глаза майорши расширяются. Струящиеся электричеством нейлоновые колготки угрожающе потрескивают. Белый кулачок тяжело опускается на черный канцелярский стол. (Странно, что этот пухлый кулачок со сверкающим кастетом из драгоценностей не затерялся в памяти. Видно, много раз потом чувствовал его у себя на скуле…) Обострившийся мысленный взгляд замечает, как плавно подпрыгивает под шелковой блузкой начальственный бюст и вместе с ним завитые волосы над узеньким злым лбом.

– На Родину проситься будете… Н-на свою Р-родинну, гражданинн Маркман-н!.. – металл у нее в голосе начинает угрожающе лязгать, как железный засов за спиной. – Он здесь тоже голодовки объявлял, боролся за выезд. С иностранцами встречался. Непонятно еще, какую информацию им сообщал. Органы проморгали.

Я пытаюсь представить себе эти огромные моргающие органы. В центре темного, плохо загрунтованного полотна. Картина получается жутковатой. Надо будет попробовать набросать эскиз, чтобы не забыть. И на фоне этих органов обнаженную пифию-майоршу за полированным столом. С телом, густо обросшим шерстью, и белыми клыками, торчащими из разинутой пасти со свисающей слюной. Воспоминание о таможеннике Руссо.

– А сейчас, вот, ваш друг на все готов. Лишь бы назад впустили. Это же ужас, что с ним там сделали.

И действительно, Арон Штипельман тогда на все был готов. В тот раз не лгала. Год жил он со своей семьей в Вене на деньги от советского посольства, писал холуйские статьи в советские газеты. О страшной жизни в сионистском государстве. Лишь бы разрешили въехать. Посольство обещало помочь. Они там были крупными мастерами по части обещаний. Только что на крови не клялись… А после, когда выжали как лимон, выбросили на помойку и платить перестали. С такими не церемонились.

– Подумайте, гражданин Маркман. Или вы предпочитаете, чтобы называла вас «господин Маркманъ»? – К звенящему от презрения и ненависти «н» в конце моей фамилии она еще умудряется голосом добавить «ъ», подчеркивая всю твердость, неизменяемость решения о нецелесообразности моего отъезда из СССР. – С вами то же самое будет. Даже хуже. Еще не поздно. – Я подумал. Подумал еще лет пять назад. Ни о чем другом так мучительно не думал. Но не объяснять же ей… – Вы должны знать: ваши действия подпадают под статью 190 УК РСФСР. Вот ознакомьтесь.

…в устной форме заведомо ложных измышлений… распространение произведений того же содержания… – страшные казенные слова стоят ровными рядами, с угрозой свесив набок свои падежи, – наказывается лишением свободы на срок…

– Подпишитесь, что были предупреждены, здесь внизу.

– Ничего подписывать я не буду!

– Ну что ж, господин Маркманъ, мы с вами еще встретимся в другом месте. Идите, – будто чаевые в лицо швырнула.

Ответчик чувствует, что этот разговор может выйти ему боком, невнятно прощается и осторожно, бочком выходит из кабинета. Выходит из своей вспятившей яви. Поток сознания сразу мелеет, становится совсем слабым. Превращается в темную прямоугольную заводь – кабинет инспектора ленинградского ОВИРа, – на дне которой по-прежнему сидит за полированным столом неподвижная и прямая, как доска, пифия-майорша. Огромная кукла, олицетворяющая государство. Воспоминания о ней начинают расплываться. В другом месте мы с ней не встретились.

И снова острый серп ущербной луны гонится в черном небе за беззащитными облаками. Теперь уже над балконом гостиницы в Саранске. Столице страны советских лагерей. За пару месяцев до того разговора с майоршей. Был разгар лета, внизу среди тяжелой влажной листвы под свистки милиционеров грохотала старинным аргентинским танго залитая желтым светом танцплощадка. За нею мерцали в лунном свете железные лапы башни высоковольтных передач. Невидимые эскадрильи комаров кружились над головой. И на очень много километров вокруг танцплощадки во все стороны чужая языческая земля с уходящим во тьму глухим мордовским лесом и запрятанными в его глубине лагерями. На соседнем балконе привычно всхлипывала и сморкалась мама Левы Вильнера. Я сопровождал ее в Потьму на первое свидание с сыном. В ту ночь звезды над столицей Мордовии казались застывшими капельками слез. Сотни невидимых глаз плакали в небе вместе с ней о сыне… Дальше ей предстояло ехать одной. Я буду дожидаться в Саранске. Возле танцплощадки… А за года полтора до этого Арон собирал у всех, кто мог, деньги на адвоката для Левы. Так вот все плотно переплелось…

После Саранска сплошная темнота. И, как видно, там, в темноте, срабатывает инстинкт самосохранения. Делаю глубокий вдох и судорожно пытаюсь вынырнуть из волны нахлынувших воспоминаний. Острота ощущения сменяется безразличной тупостью. Мысль делает скачок длиной в шесть лет, и я снова благополучно оказываюсь внутри своего «Субару», которое мчится сейчас по засыпанной снегом земле Массачусетса.

Дворники полукруг за полукругом смахивают мое лицо на край ветрового стекла. Но оно упрямо возвращается на свое место. Неподвижный ущербный месяц теперь совсем близко. Словно прищуренный глаз, вмороженный слева в стекло, неотрывно следит за мной. Снег вокруг приобретает таинственный звездно-голубоватый оттенок и начинает тускло светиться.

Понемногу в плывущих рядом едва заметных очертаниях сугробов проступает знакомая умиротворяющая мелодия, никак не связанная с Россией. Что-то услышанное пару лет назад по телевизору. Вторая, американская память сильно отличается от первой, советской. Сглаживает углы, незаметно делает более покладистым. Но последнее время появляются провалы, черные дыры. И сквозь них уходят бесследно неприятные воспоминания. Наверное, нужно для выживания…

Все. Больше думать об Ароне я не собираюсь. Прошлое кончилось. И заботы теперь совсем другие.

19. Белые похороны

(Челси, Массачусетс, 15 декабря 1990 года)

Сегодня, через год после того, как он ушел, в глухой стене, которая росла между мной и моим сыном все это время, появилась трещина, и сквозь нее снова виден кусок православного кладбища, маленького русского некрополя в Челси, недалеко от Бостона…

Первый отец приехать не смог… Или не захотел… Написал тогда, что новая жена должна рожать и оставить ее не может… Его дело. Не хочу быть судьей брату своему. Насмотрелся на судей…

Для меня этот день остался тоненьким горящим ручьем в черно-белой бостонской зиме, ручьем из зажженных свечей, сливавшихся в одно длинное стелющееся пламя. Пламя, которое не освещало и не согревало.

Выходили без шапок, растерянные, потные из темной часовенки, выдыхая клубы пара в тусклый свет, поднимавшийся сквозь утыканную черными крестами ледяную коросту снега. Выходили и один за одним погружались в огненный ручей. Провожавших было немного, всего человек десять. Несколько прихожанок из русской церкви отца Константина в Розлингдейл и трое моих друзей. Почти никого в Бостоне Андрюша не знал. Обжигающий холод пролезал сквозь шарф под воротник, стекал вдоль шеи, вниз по спине. Проникал куда-то глубоко в душу.

Идти было трудно, земля скользила, выгибалась под ногами. Прозрачный колокольный звон раскачивался над ней в расщелинах словно заросшего льдом неба. Оно было таким низким, что провожавшие невольно горбились. И надрывные завывания ветра казались поминальными песнопениями на незнакомом языке.

Пламя било из узкого прямоугольника двери под куполом церкви, стекало по усыпанным серою крупною солью ступенькам. Прожигая белизну, змеилось между уходящими вдаль чугунными оградами, изъеденными язвами ржавчины, между иероглифами хрустальных сучьев, между позолоченными русскими словами на плоских, облицованных инеем камнях со стершимися овальными фотографиями, где каждый проходивший мимо узнавал себя. Зрачки примерзали к металлическим пластинкам с именами и двумя датами, соединенными чертой, отрывать было очень больно.

Тропинка упиралась в иной, страшный прямоугольник, обведенный жирною рамою из желтых комьев. Четверо бородатых гробокопателей в огромных рукавицах со стеклянными лысинами и распухшими, подернутыми гусиной кожей мордами стояли по углам, опираясь на воткнутые заступы.

Бледно-красный граненый ящик – узкий кусок спрессованной, окаменевшей крови – скользил над ручьем. У тех, что шли впереди, пылали отмороженные щеки. Ледяной воздух застревал в горле. Цепляющиеся между собой тени опускались на дно горящего ручья, и белое дыхание – видимая часть их душ, видимая часть молитв, которые они шептали про себя, – висело между ними.

Мы шагали, угрюмо вытянув перед собою закапанные воском рукавицы, где бились не касавшиеся друг друга кусочки огня. Молчание было как ледяная короста, застилавшая землю вокруг. И глухо завывающий ветер сметал с нее снег.

Горящий ручей, мощный голос отца Константина – и внутри двумя разбухшими щепками я, Ответчик, и моя еще жена, Аня, – стекал к широко распахнутой двери, обозначенной желтыми комьями со сверкающими слюдяными прожилками. Двери, ведущей на другую сторону. Ее сейчас охраняли четверо снулых стражников с рыбьими глазами, непринужденно опираясь на воткнутые в твердую почву блестящие заступы.

Медленно – минута, наверное, полчаса заняла – погружался в нее на ремнях граненый гроб. Отец Константин посыпа́л сверху широкими крестообразными движениями тяжелые пригоршни желтой земли. Замерзшие кристаллические комья с глухим стуком падали на крышку узкого ящика, где лежал Андрюша. Будто облитая йодом почва всасывала его. Росла, поднималась, заполняла собой горизонтальную дверь. Через которую он уходил. Сквозь землю в небо.

Стук комьев становился все более тихим, все более близким. Ремни ползли вверх, бородатые деловито наматывали их на локти. А мы продолжали кидать в ненасытную яму. От нее уже завтра не останется следа. Только промерзший снег.

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас! – вдруг хрипло выкликнула Аня. Черная туша ее пальто бухнулась на землю. Зазвенели от ветра ярко-зеленые искусственные цветы. Она запрокинула увядшее анемичное лицо, которое приобрело цвет неба над нами, и начала мелко креститься. Прозрачные пальцы промелькнули несколько раз в мутной белизне, и зашлась в молитве.

Совсем рядом, за оградой кладбища низко ревела автострада. За ней невзрачная заводская труба, протыкавшая насквозь зубчатый еловый горизонт. Судя по ощущению безнадежности, возникавшему у каждого, кто поднимал на нее глаза, эта соединявшая небо и кладбище черная полоска, над которой теперь стелился жирный дым, могла быть трубой крематория.

Над заснеженным полем, над каменными плитами с позолоченными именами, над горящим ручьем свечек плыл промороженный воздух. Светился скол тусклого небосвода, наполненный оловянным солнцем. Острая ледяная крупа смерзшихся дождинок-снежинок впивалась в лица. Голосил в небе над новым холмиком, над последним местом Андрюши, ледяной старик-эскимос. А внизу голосила, надрывая связки, била ладонями твердые комья замерзшей земли моя жена, Аня. И два голошения захлебывались, сливались в жуткий клубок утробного воя и свистящих всхлипываний.

20. В джипе с неудавшимся возвращенцем. Арон предлагает сделку

(Бостон, 18 декабря 1991 года)

Сегодня около четырех возвращаюсь с работы и замечаю возле своего дома все тот же зеленый джип с затемненными стеклами.

Это уже напоминает недоброй памяти Советский Союз. Неужели здесь, в Америке, какой-то идиот, ничего не знающий про технику наружного наблюдения, пытается меня пасти? Или есть всеобщие законы юридических композиций и тема слежки за обвиняемым должна быть отчетливо слышна в любой законченной симфонии судебного следствия? Даже в исполнении симфонического оркестра бостонского муниципального суда? И теперь, когда увертюра завершена, основные темы должны звучать гораздо более отчетливо?

Еще не понимая, что сейчас сделаю, иду к джипу и дергаю ручку. Дверь не поддается. Ее, как видно, заклинило. Меня тоже. Продолжаю остервенело дергать. Наконец кто-то внутри впускает.

Ну разумеется! Чего еще мог ожидать? Знакомое, но уже сильно состарившееся лицо. Длинная прядь седых волос аккуратно зачесана набок. Обвисшие красноватые щеки, растекающиеся во все стороны от пухлого носа, и короткая перемычка сжатых серых губ, удерживающая их вместе. Ямы и колдобины на длинном пути из Ленинграда в Иерусалим, потом в Вену, а теперь вот в массачусетский Амхерст наложили тяжелый отпечаток на него. Мощные квадратные очки в черной оправе. Два стоящих рядом телевизора, на которых транслируют две одинаковые программы. Каждая для своего глаза. За тем, что творится на экранах, плавают маленькие зрачки. И взгляд их поймать очень трудно.

Арон Штипельман. Мой ссучившийся дружок-отказник. В прошлой жизни мы называли друг друга просто по имени – Арон, Гриша – и общались довольно плотно. Несколько раз участвовали в голодовках. Жили втроем или вчетвером с другими такими же отказниками, слушали вражеские голоса, курили натощак и целыми днями спорили, надо ли соблюдать голодовку. Ведь никто не узнает, едим мы что-нибудь дома или действительно голодаем. Арон считал: столько раз нас обманывали, что портить из-за них свое здоровье совсем глупо. Хотя всегда подчинялся мнению большинства. И мы считали, что он один из нас… Когда смотрю в прошлое, взгляд у меня перекошен. Гораздо лучше помню, когда был не прав. Вроде бы так много общего у нас, а только душу его я никогда не мог ни понять, ни полюбить. Было в ней что-то недоговоренное, что-то настораживающее… Как потом выяснилось, к благородной скрытности тех, за кем присматривала ГБ, это отношения не имело… Разные ходили слухи. Еще тогда в Ленинграде известен он был тем, что никто о нем ничего достоверно не знал. А уж когда узнали, мало не показалось.

– Что тебе нужно? – Мой вопрос вязнет в глухом кашле. Я плюхаюсь на сиденье. Прикрываю, но не захлопываю за собой стальную дверь. Кулак упирается в ветровое стекло.

– Что мне нужно? Нужно, чтобы от меня отстали! Раз и навсегда! Чтобы дали наконец спокойно жить и мне, и моей семье! – Вздувшиеся жилы дрожат у Арона на шее. Дергается, подталкивая наверх, в горло, слова истеричный кадык. Обманные ящики в очках показывают тьму. – Я знаю, ты к нам недавно в Амхерст приезжал. Пытался у жены все про меня выведать.

– Да? А анонимку в суд зачем писал? Тоже чтобы я от тебя отстал?

– Не писал я никаких анонимок, – быстро (слишком быстро!) отвечает Арон. К этому вопросу он был явно готов. – Просто был у Инны, когда к ней пришел полицейский снимать показания по ее жалобе. На тебя. Я ее всегда навещаю, если оказываюсь в Бостоне. Они с женой были близкие подруги еще с Питера. Больше к ней никто не ходит. Ты вот ни разу не был. А ведь твоя родственница… Конечно, кому нужна выжившая из ума женщина. Наследства она… – Арон останавливается так резко, что я отчетливо слышу скрежет голосовых связок. – Просто Инна сообщила полицейскому, что прекрасно тебя знаю еще по России. Ну и пришлось отвечать. Но ничего плохого о тебе не говорил. Рассказал о том, как мы тогда сидели в отказе. И все!

Звучит не очень правдоподобно. Уж слишком вовремя оказался он у Истицы. Хотя…

Мы в нескольких сантиметрах друг от друга. Любое движение может окончиться ударом. Арон поднимает руку – я инстинктивно отшатываюсь, выставляю ладони, защищая лицо, – и включает свет в кабине. Темнота, обволакивавшая его рыхлую фигуру, съеживается и незаметно заползает куда-то под заднее сиденье. Он сидит неподвижно и тяжело сопит. По лицу пляшут размазанные пятна рекламы. Испарина выступает зеленоватым бисером на лбу. Теперь, когда смотрю на него в профиль, из-за покатого лба и крупного носа голова кажется выдвинутой далеко вперед и висящей в воздухе отдельно от тела.

– Ну хорошо… я объясню… в прошлый раз хотел, но не смог… все не так, как на самом деле… – Погрузившийся было в настороженную тишину голос возвращается теперь с другой ее стороны вывернутым наизнанку и сильно потускневшим. Примятые фразы начинают понемногу распрямляться. В сбивчивых, беспомощных словах слышна глубокая уверенность в своей правоте. – Пойми, я не могу больше так! Если в Амхерсте станет известно, опять переезжать придется… в какую-нибудь американскую Тмутаракань… Русские эмигранты стремглав все узнают, и прощать они не любят…

– Да? А ты что, ничего этого не знал, когда полез со своими показаниями?

– Мне шестьдесят восемь… давление высокое… и новую работу уже не найти… – продолжает он, не обращая на меня внимания. – Все эти годы словно с клеймом живу… Теперь из-за Инны и этого нелепого скандала бывшие мои дружки опять вспоминать начнут. Как дохлые рыбы, со дна всплывать…

Ноздри его раздуваются. Подрагивающие на гибких широких морщинах губы становятся толще, наливаются кровью. Подводят красную черту под верхней, размытой половиной лица. В нижней половине, в знаменателе его лица проступает жесткий, четко очерченный подбородок.

– А помнят они всегда гораздо больше, чем происходило на самом деле… Но им-то неважно… Бумага все стерпит. В бостонской русской газетке статью тиснут. Потом нью-йоркская перепечатает. Поползет по всему миру. До Израиля дойдет. И там уж… Ответить им все равно не смогу… – Выдвинув подбородок, Арон закидывает голову и замирает на минуту в позе гипсового горниста у входа в пионерлагерь. Потом, очнувшись: – Только зачем все это? Было очень давно и сейчас ни на что не влияет… И я тоже рисковал многим, когда подавал на выезд, в демонстрациях участвовал… Ты знаешь… А израильтяне для отказников ничего не делали… Все лишь собой заняты. На родину ехал, а там хитрые восточные бюрократы…

Мне не хватает воздуха. Клауст где-то совсем рядом. Опускаю стекло на двери и глубоко, до головокружения затягиваюсь. Становится немного легче. Снова поворачиваюсь к Арону. Отвращение поднимается откуда-то из глубины подвздошья и замирает во рту. Щеки раздуваются, и оно прорывается наконец наружу.

– Меня все это не волнует. Понял? Лучше скажи, зачем ты за мною здесь, в Бостоне, все время следишь?! Тебя что, в ГБ этому обучили и навыки боишься потерять? Тут за это и посадить могут! Хочешь, чтобы вызвал полицию?

– Я все рассказал в ФБР еще до того, как получил визу в Америку… Слава богу, все позади… – Слово «бог» он исторгает из себя невнятной скороговоркой, явно с маленькой буквы. Будто стесняясь. Вены на шее его вздулись. Должно быть, мозгу его нужно сейчас намного больше кислорода. – Это правда. Сильно меня обидели в Израиле. Хотел вернуться в Россию. Там хоть и трудно, но хотя бы все ясно. Ну а потом понял, конечно… Если бы не подписал бумагу, что буду им помогать, ГБ из Вены бы не выпустила… – Голос набирает силу, точно внутри крутанули до отказа ручку громкости. Звучит Арон так возбужденно, так искренне, что я даже засомневался: а вдруг, действительно, говорит правду? – Сообщила бы кому надо, что на них продолжаю работать… Ни одна страна бы не приняла… Приходилось делать то, что лучше было сразу забывать… Жена ничего не знала… Но ведь от того, что я подписал эту проклятую бумажку, вреда никому нет… Кроме, наверное, меня самого…

Замолкает и после короткой паузы добавляет уже гораздо более спокойно:

– Да и тебе ни к чему, если начнут в русских газетах писать, что некоего Грегори Маркмана, бывшего ленинградца, судят за изнасилование больной женщины…

Боится Арон. Боится, что захочу отомстить. За свои гнусные статейки в советских газетах, за то, что нас, затравленных отказников, оплевывал. Боится, что вымажу дегтем и выпихну голым на всеобщее обозрение. Отвернутся от него разом все десять русских семей в уютном университетском Амхерсте, и придется начинать все сначала… Но только трудно поверить, что домик в глубине Новой Англии выглядит для него сквозь многослойную пелену трех предыдущих жизней – советской, израильской и австрийской – пределом мечтаний. Не того масштаба человек…

– Слушай, нечего мне втюхивать свои жалостливые истории! Ты что, от меня сочувствия ждешь? Чтобы я торжественно пожал тебе руку, прослезился и обнял?

– От тебя дождешься! Все вы тут приехали, отказничики да герои! – взрывается он шипящей слюною. Зрачки на носу резко подпрыгивают. – Как чего – сразу в родную полицию! Делать нечего, вот и пишут свои мемуары! Боятся, как бы о них, старых поганках, не забыли! Куда ни устроюсь на работу – везде такой бывший герой объявляется! Пузатый, лысый, два дома, три машины, баба вся от жира трясется, шестую пластическую операцию делает, а он, папаша героический, все не может забыть, как его, бедного, несколько месяцев на историческую родину не выпускали! – В маленьких глазных яблоках, качающихся за толстыми стеклами очков, вспыхивает привычная обида. – Но он, этот сионистский герой, на родину, между прочим, так и не доехал! В лучшем случае туристом покатался, с тетей Басей икорки в русском ресторане в Тель-Авиве покушал! А я там три года жил!.. Теперь вот здесь на жалкую профессорскую зарплату корячиться должен…

– Чего ты мне-то всю эту туфту гонишь? Прибереги ее для своей статьи в какой-нибудь арабской или иранской газете. Говорят, там хорошо платят.

– Сколько же в тебе ненависти осталось! Ведь я тебе ничего плохого не сделал… Что здесь, что в России, в Австрии, в Израиле – везде одно и то же… Даже странно, до чего люди по всей земле одинаковые, каждый только себя правым считает, только для себя урвать хочет…

– А у вас, пришельцев из космоса, завербованных ГБ, все иначе? Для всего прогрессивного человечества работаете? Ну ладно, а я зачем тебе, советскому инопланетянину, вдруг понадобился?

Несмотря на открытое стекло, в кабине невыносимо душно. На лбу, на отвисших щеках Арона набухают капли пота. Будто плачет все его слишком большое ненужное лицо. Плачет помятый пиджак, слегка съехавший набок. Свисающая за ремень бежевая рубашка, переполненная рыхлым телом, напоминающим поднявшееся от жары тесто. Яркий галстук из ацетатного шелка. Запах пота смешивается с приторным запахом дешевого дезодоранта…

– Ты? А так, низачем. Инна в минуту просветления объявила, что ты ее ближайший родственник и она ждет не дождется встретиться! – Что-то булькает у него в зобу. Арон дергает шеей, ему мешает туго затянутый галстук. Скривившееся, выдвинутое из пиджака лицо на тонкой жилистой шее похоже на химеру, торчащую из стены средневекового собора. – Счастлива была, что снова с ней в одном городе оказался. Влюблена в тебя, небось, раньше была? А мне что делать? Что?

– Мне на это твое раскаяние и явку с повинной плевать! Понимаешь? Плевать! Расскажешь все своему психоаналитику. Или кому-нибудь из ЭфБиАй.

– Я ведь тебя тогда, на конференции летом, сразу узнал! Доклад отменил и уехал в тот же день! Надеялся: пронесло, и тут эта ненормальная со своим бредом! Нет, куда там… никак нельзя было, чтобы ты с ней встретился. Положа руку на сердце… – Жилы на шее вздрагивают все сильнее. Он закусывает верхнюю губу и хватается за сердце. Правда, с правой стороны. – Она бы про меня нарассказала… потом через общих знакомых до университета дошло бы. Да и не говорил я ничего особенного. Сама больной головой придумала. Слушай, я знаю, как ее остановить… Но ты должен помочь…

– Не буду я тебе ни помогать, ни вредить! И вообще с твоей семьей дел никаких иметь не буду.

– Ишь ты, какой чистенький! Как видно, никогда и не ошибаешься… тебе легче…

Он снимает очки и начинает не спеша протирать их несвежим скомканным платком. Потом протирает пальцами лиловые безресничные веки. Запрокидывает голову. Выпученные глаза без очков внимательно смотрят в разные стороны. Лоснятся от глянцевитого пота бугры надбровных дуг, покатый лоб, продолжающийся похожим на две плотно склеенные свистульки носом с круглыми волосатыми ноздрями, издающими тихое аденоидное посапыванье. Седые волоски в ноздре подрагивают, словно там в ужасе бьется тоненькими лапками запутавшаяся муха. На изжелта-синей коже под глазницами тяжелые, обвисшие мешки. Фокус вернувшихся на нос мощных очков, маленькими кружками ходит по лицу Ответчика.

Теперь вот, значит, Арон в Новой Англии осел… в большой город не полез, слишком многие знают… поселился на сто первом километре… профессорствует себе, фамилию на американский лад поменял… с Арона Штипельмана на Ари Штиппела… конспиратор… И правдивая ложь этого Штиппела звучит довольно убедительно… А вообще, чего я так разоряюсь? Ему-то ведь это все как божья роса. Привык притворяться…

Может, действительно, надо было бы договориться и он убедил бы Истицу забрать свою телегу? Мало ли чего? После короткого, но всестороннего обсуждения с самим собой этого вопроса – несмотря на нехватку времени, дискуссия была весьма сумбурной – убеждаюсь, что был прав. Нет уж! Помогать ему не собираюсь! Было бы в этом небольшое предательство… С любовью к врагам у меня всегда были проблемы… Дело издохнет, как только дойдет до суда, и без всяких договоров с бывшими кагэбэшниками… Чему бы ни учила народная мудрость, но понять и простить – вещи совсем разные…

«Черт с ним! – подвожу я для себя итоги обсуждения. – Пусть катится этот мелкий обломок советской империи со своим ацетатным галстуком в тартарары». Смысл этого старинного слова я знаю довольно приблизительно. Но его труднопроизносимое звуковое наполнение, пересыпанное глубоко в горле тремя раскатистыми рычащими «эр-р», чем-то очень нравится. И с удовольствием повторяю на случай, если удастся воспользоваться им здесь, в Бостоне, снова: «В тартарары!»

Но на следующий день все видится совершенно иначе. Я всегда был человеком настроения. Что я тут устроил? Для чего нужно было этого несчастного Арона добивать? Он и так уже, бедолага, столько намучился. Теперь ведь совсем неважно. Закончилось время борьбы. Аминь… Настало время… чего?.. А я ногой в челюсть, лежачего… Человек я злопамятный, хотя и не мстительный. Но сразу новые вопросы один за одним лезут в голову. Может, это он приговорил троюродную сестру мою подать жалобу в суд на меня? Непонятно лишь, зачем было делать себя опекуном? От нее наследства уж точно не останется.

И я начинаю беспорядочно рыться в памяти. Пытаюсь найти, еще не понимая, что ищу. Но все-таки нахожу! Когда еще сидели в отказе, Арон рассказывал про своего дядю в Израиле, который прислал вызов. У него была странная профессия – охотник за невостребованной недвижимостью. Это и был «дядя Шимон»? Выскочивший, будто кукушка из ходиков с гирями, с часовой точностью, как раз когда я был в Амхерсте? Прокуковал свои позывные в телефонную трубку и исчез?

21. Досточтимый судья Джонс и охотник Шимон

(Бостон, 20 декабря 1991 года)

Получил письмо от Спринтера. Он приезжает восьмого января. Всего на несколько дней. Из Бостона поедет в Вашингтон, там у него партнер по бизнесу, потом в Лос-Анджелес, там у него дружки, потом еще куда-то. Ни слова про Аню. Шесть лет не виделись, теперь вот наконец объявился… Чужой, очень быстро и неправедно разбогатевший человек, о котором я ничего не знаю, но… Мой брат-близнец, о котором я так часто вспоминаю, пожалуй, ко мне уже и не имеет никакого отношения, но… Каждая мысль о Спринтере на самом излете наталкивается на непреодолимое препятствие и, не успев превратиться в законченную фразу, всегда обрывается очередным «но» и бесконечным многоточием за ним…

Слишком много он значил в моей предыдущей жизни… а сейчас непонятно… что я знаю о жизни российских олигархов?

Второе слушание иска Истицы Инны Наумовской против Ответчика Грегори Маркмана. За роковым барьером амбал-полицейский (судебный пристав?) с осовелой (или правильнее осоловелой?) мордой шевелится бляхами и пуговицами на синей гимнастерке. Блестящая кобура на жирном боку. (Невозможно поверить, что там может прятаться чья-нибудь смерть.) Оглобли надбровных дуг над заплесневелыми глазами. Сонно потягивается во весь свой богатырский живот.

В зале на самой последней скамье обвиняемые. Как можно дальше от тех, кто будет их судить. Все, кроме одного, бедно одетые негры и пара женщин, которые пришли за них болеть, страдать с ними. Публика. Назначенные судом (бесплатные? как сыр в мышеловке? захлопнется и оттяпает несколько лет жизни?) защитники вместе с полицейским по другую сторону барьера, по другую сторону баррикад. Эти ведут себя очень непринужденно. (Их судьбы здесь сегодня решаться не будут.) Одна из защитниц, высокая, с правильными чертами лица, в бело-коричневом пончо на острых плечах, сидит, повернувшись к публике, на столе между двух стоящих помпроков. Болтая ногами, рассказывает смешную историю. Отслоившиеся тени судейских свалены кучей в углу под знаменем штата. Место судьи пусто.

Водянистый студень в глазницах у полицейского начинает медленно колыхаться. Что-то осмысленное появляется в физиономии. Поскрипывая портупеей, неохотно приводит свое большое тело в вертикальное положение. С трудом удерживает его. По залу прокатывается волнение.

– Всем встать! Досточтимый судья Джонс будет проводить слушание в этом зале! – чеканно выкрикивает он. – Да хранит Бог наш великий штат Массачусетс!

Явление досточтимого судьи Джонса (судья 3) публике. Досточтимый вбегает семенящей походкой. Огромный нахохлившийся коршун со сложенными крыльями и колючими глазками. Вот-вот расправит мантию и с угрожающим криком начнет кружить над залом, выискивая себе новую жертву. (Это не фигура речи, все гораздо менее романтично: тут реальная расплывшаяся в воздухе фигура судьи, усаживающегося сейчас в свое кресло. И над ним в стене «На Тебя, Господи, уповаем мы».)

Ответчик усаживается на краешек скамьи возле двери и чувствует тепло сидевшего здесь до него. Душа, как обычно во время этих бесконечных заседаний, ни в чем не участвует.

Невнятные полузадохшиеся фразы, которыми обмениваются подсудимые и их сопровождающие, сливаются в приглушенный шепот, понемногу вытягивающийся в тугой конус за барьер. И вершиной конуса становится глянцевитый череп воссудившегося Джонса.

Прокурор, невзрачный человек в мешковатом синем костюме, сидит слева от Досточтимого, прямо под звездно-полосатым. Казенные адвокаты (все, кроме той, что в пончо, блеклые молодые мужчины англо-саксонско-протестантского вида, в темных пиджаках, белых рубашках и галстуках и с безукоризненно ровными зубами), выстроившись в очередь, отдают прокурору свои бумажки и тихонько с ним шепчутся. Он задумчиво кивает. Наверное, предлагают сделки с обвинением, чтобы дело не дошло до суда. Как объясняет Адвокат, дела в суде обычно кончаются сделками. Это лишь в СССР принципиальный гражданский суд никогда не шел на сделки с ответчиками. Тут сделка не считается чем-то постыдным. Потом казенные знаками подзывают подопечных и идут с ними шептаться в коридор, обсуждать условия сделок.

– Ненавижу тебя, сволочь! У-урод! – шелушащимся сценическим шепотом неожиданно произносит рядом с Ответчиком корпулентная женщина своему соседу. Секс-бомба многократного действия. (По эту сторону барьера говорят и даже кричат только шепотом.)

Она отодвигается и без всякого выражения глядит на меня. Жесткие курчавые волосы торчат во все стороны. Постепенно что-то двусмысленное появляется во взгляде. Пара грудей над широкими бедрами беззвучно дергается, будто они под током и рубильник заклинило. Женщины с такими телами не должны носить джинсы. Юбка смягчила бы немного… Природа готовила ее к деторождению, а не к бесконечным часам в мертвых судейских залах. Слабый запах вина и пота вместе с застарелым запахом несчастья стоит у меня даже не в ноздрях, а уже в глубине пищевода. Теперь она посматривает на соседа. Начинает играть глазами в хорошо знакомую им обоим игру. Похоже, играют они на деньги. Он кивает, протягивает ей купюру, она придвигается и берет его за руку. Кладет себе на джинсы между ног. Подрагивает между двумя их запрокинутыми шеями неровный кусок серо-зеленой стены. (В юбке это было бы гораздо сложнее и заметнее.) Расстегивает молнию, откидывается назад, не отрываясь глядит на меня и довольно громко причмокивает. Нашлепки румянца вспыхивают на пухлых щеках. Прикрывает ладонью руку соседа, которая сейчас дрожит в джинсах. Плавные тазобедренные движения ускоряются. Как видно, само сознание, что они это делают в суде и что я на нее смотрю, очень сильно возбуждает.

Здесь все преувеличено и обнажено до предела. Любое самое примитивное действие приобретает совсем другой, гораздо более трагический смысл. Ведь через несколько минут кого-то из них могут отправить в тюрьму…

Я отворачиваюсь. Сцена продолжается (но в замедленном темпе, крупным планом) у меня в голове. Сдавленное мычание-стон возвращает к действительности.

Досточтимый роется скрюченными пальцами в бумагах. Сексуальная сцена, только что произошедшая прямо перед его глазами, никакого впечатления на него не произвела. Хотя, может, и не заметил… Отработанным быстрым движением в стороны обеих рук расправляет крылья мантии и нависает над залом. С угрозой поигрывает искалеченными отражениями в огромных очках. Наклоняется к своему микрофону. Поводя хищным носом, обнюхивает его и объявляет фамилию Ответчика.

Я призываю себя к спокойствию и, путаясь в ногах, подхожу к барьеру. Защитник тут же делает стойку и становится рядом. Досточтимый долго и внимательно рассматривает нас. Наконец оценивающий взгляд, словно под тяжестью приговора, который предстоит вынести, опускается в бумаги.

– Молчите, – предупреждает скороговоркой Защитник. Улыбается сразу всеми своими тридцатью двумя ликующими острыми зубами. Края прозрачных, странно завитых ушей становятся пунцово-красными. Может быть, и для него этот процесс все же что-то значит?

Расставив ноги и уверенно сбычившись в сторону Его Чести судьи, Защитник излагает историю болезни Истицы. Черный микрофон покачивается перед губами, как зачарованная музыкой, но все еще опасная кобра. Еще секунду – и она приподнимется, появится раздвоенный язык. Но саблезубый заклинатель знает свое дело… Плавные, тщательно закругленные фразы, точно воздушные шарики, в которых отражается плавно изогнутый образ Истицы, плывут к Его Чести, с легким треском лопаются в воздухе… Останавливается. Заметно, что ему нравится, как он говорит, и хочется продлить свою речь. Умело выдерживает паузу для нарастания сочувствия. Смотрит на Досточтимого, проверяя, нужно ли продолжать. Двумя пальцами берет ядовитую головку микрофона. Будто гипнотизируя ее, опять говорит, говорит. Все время при этом подчеркивая свою плоскую, утрированную почтительность к Его Чести…

С каждым словом личность Защитника разрастается в моем воображении. Теперь он кажется кем-то гораздо большим, чем просто один из адвокатов в муниципальном суде Бостона. Но мне никак не удается понять его действительную роль в этом судейском действе.

Краешек солнца на мгновение оплавляет барьер, разделяющий судящих и судимых, разделяющий порядок и хаос. Превращает его в ручеек расплавленной стали. Истица сидит неподвижно. Сдвоенный взгляд сведенных от напряжения глаз направлен в упор на Адвоката. Два маленьких, излучающих тьму прожектора ползают по его лицу, не обращая внимания на то, что он произносит, и не замечая Ответчика. Разведка перед боем.

Говоривший сказал, и то, что сказано, понемногу тускнеет, теряет сверкающую остроту. В речи Адвоката-заклинателя появляются все более длинные паузы. Наконец, израсходовав, должно быть, все свои ораторские таланты, он останавливается – уснувшая кобра микрофона мирно свисает у него с руки – и стоит, словно прислушиваясь, когда же за барьером начнутся первые аплодисменты, которые должны последовать за его блистательной речью.

Но происходит нечто совсем противоположное. Истица вскакивает и взрывается потоком сбивчивых фраз о шайке Гришки Маркмана, бывшего сотрудника КГБ. (Он уже много лет следит за нею с помощью нанятых людей. Они дежурят под окнами, ждут, когда останется одна, чтобы изнасиловать. Подавала жалобу в полицию. Еще в Ленинграде несколько раз пытался…) Теперь не одни только расширенные, будто от атропина, зрачки, но все лицо, вся фигура Истицы, стоящей сейчас против солнца, излучает враждебную темноту, направленную на Адвоката… И я понимаю, что мертвые слова, которые секретарша аккуратно заносит сейчас в протокол, весь этот длинный процесс каждый раз, когда произнесут мое имя, будут раскачиваться, как мертвые мухи на липучке, перед глазами судей, помпроков, стенографисток…

Досточтимый, терпеливо выслушав Адвоката и Истицу, делает судорожную гримасу очками. Приоткрывает рот и вертит по сторонам физиономией, удивительно похожей сейчас в профиль на большой птичий клюв. Объявляет, что помпрок до сих пор не назначен – скорее всего, именно поэтому Адвокат не получил ответа на просьбу прекратить дело? – и слушание переносится – опять?! Советует Адвокату встретиться с помпроком – еще не назначенным! – перед следующим слушанием, которое состоится десятого января.

Так зачем же сюда вызывали?! Зачем Адвокату надо было сегодня произносить свою красивую речь? Все это сегодняшнее слушание лишь часть ритуала и к тому, в чем меня обвиняют, вообще отношения не имеет? И почему совсем простые вещи должны быть такими сложными?! Может, еще не решили, давать ли ход делу?

Традиционный перекур-прогулка по парку с Адвокатом после слушаний. Среди опухших от инея деревьев, озаренных нежным розоватым свечением, среди янтарных луж, затянутых тонкой катарактой льда, среди невысоких серебристых сугробов, принявших форму кустов. Надо всей этой замороженной красотой искрится зимнее небо, испещренное воробьями. Застывшие водопады небоскребов переливаются в высоком солнце, окруженном отцветающими лепестками облаков. Отражения их стекают на тротуары золотисто-зелеными ручьями по стеклу.

Полуденная дорога от здания суда гораздо длиннее утренней дороги в суд.

– Что-нибудь выяснили в Амхерсте?

Короткая адвокатская фраза тяжело шлепнулась под ногами в желтый сверкающий песок, которым посыпана дорожка.

– Кое-что выяснил про Арона Штиппела. Оказалось, что его давно знаю. Вместе боролись за выезд из СССР шесть лет назад. Правду говорят, весь мир лишь маленькая деревня, – я пытаюсь придать своим словам оттенок иронии.

– Но Бостон большой город, – автоматически возражает Адвокат и, склонив голову набок, начинает задумчиво жевать мокрый воздух. Неопределенная, свисающая из угла рта улыбка, как видно, должна выражать сочувствие к страдавшим от антисемитизма советским евреям.

– Тогда у Арона была другая фамилия. Штипельман. У него дядя в Израиле. Специалист по невостребованной недвижимости. До революции многие евреи скупали землю в Палестине. Наследники об этом часто совсем не знают. Так вот, этот дядя последние полгода почему-то чуть ли не каждую неделю звонит Арону.

Защитник принюхивается, пытается взять след. Лицо становится озабоченным, напряженным. Ответчику сейчас кажется, что он видит, как шевелятся лазурные извилины в лысой адвокатской голове. Мелькают огоньки. Электрические сигналы носятся по белым, желтым, коричневым нейронам, синапсам. Биологический компьютер работает на полную мощность.

Наконец лицо Защитника расслабляется. Огоньки понемногу начинают гаснуть. Теперь он уже не молчит, но безмолвствует, торжественно немотствует. Только что одержал весьма важную победу. Компьютер выдает тишину, которая приподнимается и повисает прямо перед лицом Защитника. И в этой тишине сигарета, как дымящийся белый карандаш в руке, уверенно выжигает длинным красивым курсивом два слова, похожие на его имя и фамилию. Джерри Путнам. Расписавшись сигаретным дымом, он с удовлетворением ставит в конце точку и выбрасывает сигарету. Обреченный окурок мерцает в девственном снегу, из последних сил цепляясь за жизнь.

– Все становится на свои места… и опекунство, и жалоба нашей Истицы… хотят выиграть время… – Должно быть, в его словах что-то есть. Только вот непонятно что? – Вчера жена Штиппела вышла со мной на связь… Это не вы дали ей мой телефон?

– Ничего я ей не давал.

– Энергичная женщина… Я так понял, вы с ней договорились… – Поворачивается к Ответчику, долго смотрит на него, еще сильнее усугубляя снова наступившее безмолвие. Торжественное выражение, как видно, не собирается покидать его лицо. – Они убедят нашу Истицу снять обвинение, а вы ни с кем ни о ней, ни о муже ее говорить не будете… Просила передать слово в слово… Вы знаете, о чем идет речь?

– Не знаю и знать не хочу.

– Ну как хотите… Мое дело вам сообщить. Остальное меня не касается. Но будьте осторожнее. Они ведь и передумать могут… Хотя теперь уже все равно не повлияет… – В лице его крупными буквами сейчас написано: «больше ваш процесс я обсуждать сейчас не собираюсь».

Защитник долго и обстоятельно трясет безразличную руку своего подзащитного. Торопливо уходит. Там, где он ступает, в асфальте появляются сдвоенные овалы черных луж. Я гляжу в его удаляющуюся спину и в этот момент снова осознаю, что отношения наши становятся все более натянутыми. Но пока не закончатся слушания, обрывать их нельзя. Наконец он растворяется под землею, во всепоглощающем жерле метро.

У меня голова идет кругом, и начинает укачивать. Опускаюсь на скамейку, закрываю веки. Грузить себя тем, что только что прочел в лице своего адвоката, не хочется… Снова вспоминаю про синюю птицу с десятью цифрами на хвосте, которую Норман послал через меня своей вдове. На прошлой неделе, несмотря на свое обещание, позвонил. Никто не поднял трубку. Потом еще раз десять пытался дозвониться. Телефон никогда не отвечает… Может, она действительно уже с Норманом? И никакого разумного объяснения этой дикой истории не будет?.. Наверное, по номеру телефона нетрудно узнать адрес…

Потом среди весело пляшущих солнечных искр опять всплывает ласковая пасторская физиономия… Изображение то совсем размывается, то становится четче, будто мне подбирают правильные очки, чтобы смог до мельчайших деталей рассмотреть и запомнить этого человека. Чтобы в любой момент мог вытащить из памяти.

Этот иск против меня, мой странный Адвокат, бывший гэбэшник, а ныне профессор Арон, поменявший здесь фамилию, дядя Шимон, охотник в Израиле, синяя птица с цифрами на хвосте – как-то это все связано между собой. Надо как можно быстрее разобраться. Иначе плохо будет. Но непонятно даже, с какой стороны подступиться. Мой собственный кубик Рубика. Похоже, очень долго его вертеть придется, пока все не станет на свои места.

22. Разговор близнецов. Их первая жена. Многофигурный гамбит Спринтера

(Бостон, 5 января 1992 года)

Весь ноябрь и декабрь моя жизнь не выходила из треугольника суд-Лиз-работа, все больше приближаясь к той вершине, где находилась Лиз. Но виделись мы лишь раз или два в неделю – Лиз появлялась всегда неожиданно, без звонка, – и своих ночей у нас не было. А может, и благодаря этому. Так что я стал уже привыкать к постоянному сиянию у себя в душе. Что-то вроде безоблачного неба, подсвеченного утренней зарей. Правда, иногда сомнения, причины которых сам до конца не понимал, тревожными грозовыми тучами проносились по нему. Но быстро исчезали.

Последнюю неделю вообще не встречались. Тридцать первого декабря сразу после полуночи не удержался и позвонил. Под шум гостей на другом конце пробормотал ей немного своей любви и, не дожидаясь, пока заговорит, повесил трубку. И пошел спать.

Четвертого января приехал наконец в гости из Питера Спринтер, мой разбогатевший брат. Приехал он на неделю раньше, чем я ожидал. В последний момент поменял билеты и сообщил по телефону лишь вчера вечером. На него это похоже.

Жизни наши после окончания университета сложились по-разному. Я попал в компанию диссидентов, проходил свидетелем по нескольким процессам. Лишь в июне восемьдесят пятого сумел выехать из СССР, а в октябре уже устроился программистом здесь, в Бостоне. Совсем не изменившись, стал частью какого-то нового огромного пазла. Следующие четыре года куда-то делись. Сейчас не вспомню. В восемьдесят девятом сюда перебрались Аня с Андрюшей.

А Спринтер никуда уезжать не собирался. Работал артистом развлекательного жанра в Ленконцерте. И рисковал иначе. Играл по-крупному в карты. Лазал по горам. Человек он общительный, расстояние от знакомства до приятельства всего каких-нибудь пару часов. У меня это обычно пара лет. Устраивал Спринтер свои фокусы с распиливанием дамочек и с исчезновениями не только на сцене, но и в жизни. Исчезали и распиливались деньги из профсоюзной кассы. Перед самой ревизией исчезали в бухгалтерии отчеты о гастролях. Иногда исчезали даже жены общих приятелей. Правда, эти обычно через недельку снова обнаруживались. И он очень деликатно помогал им вернуться обратно в семью. Чужими переживаниями утомлять себя не любил. Да и своими тоже. Но была в нем естественная свобода, безоглядная беззаботная широта и щедрость. Кроме того, он всегда умел находить тот единственный ракурс, с которого любая мерзость выглядела в более выгодном свете. И из-за этого ему многое прощали. И я тоже.

Когда мне было шестнадцать, я попал в очень тяжелую автомобильную аварию, и потребовалось переливание крови. Группа у меня довольно редкая, в больнице ее не оказалось. И Спринтер настоял, чтобы взяли у него. Так что во мне теперь и его кровь. Кровосмешение, которое когда-то меня спасло. И, сколько ни пытался высвободиться от влияния брата, никогда не забывал этого вливания его крови, не позволял себе забыть.

Еще была наша жена, Аня. Аннушка, как называл ее Спринтер. А потом Андрюша, наш общий сын. Всех троих. Аннушка зацепила Спринтера так сильно, что он на время перестал исчезать. Но ненадолго. Слишком широки были у него интересы, и в свои игры он никого не посвящал. Ну а она жить с человеком, который оказался совсем чужим, не хотела. Так что развелись быстро. Даже когда стала моей женой, о Спринтере она говорила мало и неохотно… После того как Аня уехала из Бостона, я остался один. Я думаю, Спринтер никогда не знал, что это такое.

Как только началась перестройка, он тут же что было сил рванулся в предпринимательство, и было ему не до писем. Так что знал я о нем немного. Как видно, жил он тогда резкими рывками. То намного отставал от своего лихого времени, то намного обгонял. Весь девяностый фальстарты шли один за одним. Иногда бандиты наезжали, иногда партнеры сваливали с концами. Больно битый жизнью, брат мой впадал в депрессию, неделями не вставал с кровати, читал толстые детективные романы. Потом снова лез в самое пекло. Метался по стране, организовывал фантомные фирмы, похожие на складные лилии, выстреливаемые фокусниками из рукавов. Опыт иллюзиониста оказался весьма кстати. Занимал, покупал, продавал. Опять занимал, продавал. И ставки все росли и росли. Красная ртуть, гражданские самолеты, горные перевалы. Этапы большого пути. Чуть позже подсел на биржу. Наконец осенью этого года, после августовского путча, буквально в один присест вдруг сделал настоящие деньги. Присест длился не больше недели. У Спринтера все важное в жизни происходило очень быстро.

Общий знакомый, недавно приехавший из Питера, рассказывал, что пять составов с военной техникой, которые Спринтер достал откуда-то из-под земли, появились на свет на пару дней в Питере, а потом снова благополучно затерялись, и фокус с их исчезновением внимания публики не привлек.

Деньги, которые у него так внезапно появились, он, похоже, встретил с достоинством и без суеты. Будто никогда и не сомневался, что они в конце концов придут. Поездка в Бостон была его первым выездом из России.

Сотни раз за последние дни пытался представить себе нашу встречу со Спринтером. Вначале все вроде сложилось само собой и шесть длинных лет, прожитых порознь на разных концах земли, совсем быстро и незаметно исчезли. Но, когда пытались говорить о знакомых, оставшихся в Питере, пытались воскресить свои воспоминания, ничего не получалось. Чем-то это напоминало один урок у нас в школе, который запомнил на всю жизнь. Были мы тогда со Спринтером в шестом классе. Михаил Сергеевич, наш учитель физики, включал ток, и у него на столе оторванная лапка лягушки, к которой были прикреплены черные проводки, резко дергалась. Но сразу же замирала. Я смотрел с ужасом и восхищением. А он снова и снова безжалостно повторял свой опыт, вызывал судороги в мертвой лягушачьей лапке…

Бостонские музеи, понятное дело, интересовали брата намного меньше, чем прошлогодний снег, все еще лежавший на тротуарах. Часа два ходили по городу. Сейчас сидим вот у меня в квартире и потягиваем коньяк. Спринтер в расстегнутой рубашке разлегся в кресле, вытянув длинные ноги и уверенно положив руки на подлокотники. Вид у него ленивый и довольно благодушный. Маленький золотой магендовид мерцает в прилизанной черной шерсти на груди. Половина лица в темноте, и оттуда идет его голос. Колышется солнечный ободок над наполненной рюмкой. Рядом на столе изумрудная грузная муха, чудом дожившая до зимы, тоненькими ручками мелко потирает мордочку и посматривает на братьев.

Я немного нервничаю, хотя и не могу понять почему. (Может, в глубине души надеюсь, что теперь установятся между нами какие-то совсем новые отношения. Это ведь первый раз, когда я намного обогнал его. На целых шесть лет раньше приехал в Америку. А он первый близкий человек оттуда. По большому счету, у меня здесь, в Бостоне, (кроме Лиз?) никого нет.) Расстояние между нами метра три. В течение всего этого подпитываемого коньяком разговора оно не уменьшается.

Спринтер замечает фотографию смеющейся Лиз.

– Это твоя приятельница?

– Мы с ней уже месяца три встречаемся.

– Классно выглядит! – Я с удивлением отмечаю про себя, что его одобрение до сих пор еще так много значит. – И к тому же очень веселая.

– С чего ты взял, что веселая?

– Ты о ней ни в письмах, ни по телефону не рассказывал. И чего она делает?

– Лиз работает секретаршей в суде. Она тебе понравится. – И сразу же пожалел о сказанном. Знакомства Спринтера с моими женщинами никогда хорошим не кончались. – А муж у нее помощник прокурора.

Спринтер присвистывает. У нас к прокурорским женам без крайней необходимости ближе чем на километр никто не подходит. И прикасаться к ним чем-нибудь короче, чем двухметровый шест, никто не рискнет.

– Она не из таких.

– А из каких?

– Не знаю еще… Так уж произошло… Последнее время много чего происходит… Тут еще какая-то безбашенная баба на меня в суд подала. Что преследую ее, изнасиловать пытался.

– Здесь тоже такое случается? Просто так, на пустом месте в суд подала? – В подтверждение своих мыслей, Спринтер легонько притоптывает указательным пальцем по подлокотнику. – У нее что, не все дома?

– Не все дома?! У нее там вообще никого нет. Больной человек. Лет пять назад опухоль в мозгу вырезали. А сейчас живет в специальном заведении. Это места для хронически больных… К тому же она еще оказалась и нашей дальней родственницей.

– И суд принял жалобу больной женщины? Да-а… дикая у вас страна!

– А у вас?.. Но есть еще одна проблема. Мужа Лиз могут назначить обвинителем по моему делу. Так что мы с ней пока на подпольном положении. Приходится до времени быть осторожными, пока суд не закончился.

Спринтер, приоткрыв рот, задумчиво смотрит на брата. С шумом заглатывает коньяк. Закрывает глаза, мысленно прослеживая его движение в своем теле. Вкусно причмокивает и не спеша закуривает. После внушительной паузы выдувает синюю струю. Снова обращается к брату.

– Есть тут один мужик, который разруливал в Питере всю ситуацию для меня… – Произносит он это очень тихо. – Слишком много бандитов и отморозков всяких сейчас в бизнес рвануло. У них свои методы решения проблем… – Струя дыма, как длинный сизый язык, все еще, подрагивая, торчит у него изо рта. – Хочешь, привезу сюда? – Он что, предлагает, чтобы его мужик разбирался с Ричардом? Не хватало еще, чтобы в мои дела здесь, в Бостоне, была замешана русская мафия! Может слишком плохо кончиться… – Объяснит твоей сумасшедшей, что ей лучше взять назад свой иск… Разомнет немного глину, а лепить потом ты и сам сможешь. – И, увидев передернувшееся лицо брата, поспешно добавляет немного лоснящимся от смеха голосом: – Не боись, это шутка. – Пытается улучшить мое настроение, которое сам же только что испортил. Надо отдать ему должное, настроение собеседника он чувствует хорошо.

Шутка прошла мимо цели, но достаточно близко от нее. От холодного юмора брата у меня пробегает вдоль позвоночника легкий мороз по коже. Спринтер теперь решает проблемы совсем другими методами. В Бостоне пристального полицейского рассмотрения они могли бы и не выдержать… Брат стал каким-то мутным, потерявшим глубину зеркалом, в котором уже моего отражения не осталось… Хотя, может, это лишь первое впечатление…

– М-да… У тебя всегда был этот талант попадать не по делу в самые дурацкие ситуации, – деловито вытирает пальцами смех со рта и как ни в чем не бывало продолжает Спринтер. – Еще в детстве, когда играли в шахматы, ты в выигранной позиции всегда безошибочно находил самый плохой ход… самый плохой ход…

– Все это не так важно. – Говорить о своих делах у меня теперь нет настроения. Никакого. – Расскажи лучше, как ты-то там живешь теперь? По письмам ведь совсем непонятно.

– Тебе трудно будет представить… – Он вытягивает губы. Некоторое время задумчиво наблюдает, как расширяется перед ним в воздухе никотиновое кольцо. Протыкает его указательным пальцем. – Помнишь, Витька Денисов притащил к нам во двор две пары ходулей? И мы целый день ковыляли на них во дворе, стычки устраивали? Спихнуть друг друга пытались?

– Конечно, помню!

– Вот у меня и сейчас часто такое же ощущение… Только ходули теперь мои каждая по десятку миллионов долларов. Иначе по нашему болоту не пройти… Забрался высоко, поэтому и идти надо осторожно. А те, что высоко, сразу к себе внимание притягивают. Спихнуть легко могут. Падать там больно… Уже несколько раз было. И опять влезал… Ну а теперь приноровился вроде… Приедешь в гости, покажу. Дам немного походить на своих ходулях… Познакомишься с женой, новую племянницу увидишь…

– На карточке, которую ты прислал после свадьбы, не разобрал даже толком, как твоя жена выглядит.

Спринтер резко дергается всем телом влево и вытаскивает из пухлого бумажника в заднем кармане небольшую фотографию. Молоденькое, ничем не примечательное лицо, окруженное сверкающей шапкой рыжих волос. Грустные, встревоженные глаза и растерянная улыбка. Мог бы Спринтер и покрасивее найти.

– Моя Инулька, – голос у него теплеет. Хотя и не слишком сильно. До горячего явно недотягивает. – Уже почти два года вместе живем. Начинали, когда еще в ларьке на Лиговке крутился. Очень умная женщина. Единственный во всем Питере врач-трихолог. Единственный трихолог.

По лицу его мелкой рябью проскальзывает хорошо знакомая усмешка. Если и любит кого, так всегда не полностью, всегда с усмешкой. И, когда повторяет слова, слышна она довольно отчетливо.

– Трихолог? Это чего такое? – Слово довольно противное. Напоминает о какой-то венерической болезни.

– Врач по болезням волос. Специальные курсы кончала в Германии. Устраивает фокусы с воскрешением мертвых волосяных фолликул. Колдует с разными европейскими кремами, втираниями. Из лысых обратно в волосатые!

– Трихология… Даже не слышал никогда, что есть такая наука…

– Скоро узнаешь. – Небрежно проводит взглядом у меня по волосам. – Года через три, не больше… Я тебе говорю, наука эта чудеса творит!

– Трудно поверить. Почему тогда столько лысых кругом? Ну, во славу трихологии, мудрейшей из наук. Хоть ей не верят многие, но, знать, их разум туг! – перефразирую Козьму Пруткова и глотаю свой коньяк.

– Тут у Инульки недавно клиент был, ходил к нам домой. Молодой мужик, а на черепе ни одного волоска. Как бильярдный шар. Но уже через пару недель коротенький ежик на темени появился. Потом еще два на висках. Сейчас вот ходит весь кудрявый… Так вот, брат мой… Первый лечебно-диагностический центр открываем. На Невском, недалеко от Садовой. Кремы, шампуни, лазерная терапия для радикальной инкрустации и восстановления волос. Клиенты на шесть месяцев вперед… Насте, дочке нашей, второй год, няньку хорошую нашли, так что у Инульки теперь время появилось.

– Да-а, широкие у тебя интересы!

– Не у меня, а у нее. Не может дома сидеть без дела. А по мне, так и лучше… – Снова ныряет Спринтер в свой бумажник. И теперь не кривая ухмылка, а выпрямившаяся заразительная улыбка во все лицо. – А это Настенька… Смотри, она на меня очень похожа. Наверное, единственное, что от нас, Маркманов, останется… Видел бы ты, как она слушает музыку. Подрастет немного, и обязательно куплю беккеровский рояль.

История о беккеровском рояле – дед продал его за буханку хлеба в блокаду (вместе с историей о бомбе, которая попала в наш дом на Чайковского и расколола его надвое) – была неотъемлемой частью маминого семейного фольклора, на котором мы со Спринтером выросли.

– Как-то непривычно слышать про твои отцовские чувства. – Уж не собирается ли Спринтер выворачивать передо мной свою душу? Не хотелось бы. Вывернутая наизнанку, я думаю, она выглядела бы не слишком приятно. И за последние годы, я подозреваю, чище не стала. – Мне казалось, у тебя на семью времени не остается.

– Пока еще времени остается на все… Не знаю только, хватит ли надолго… Странно, ничего такого к Андрюшке не испытывал. Не срослось. Не помню даже, из-за чего… Но это же от нас не зависит… Я понимаю, ты злишься, что не помогал Аннушке эти годы, не приехал на похороны. Все на тебя свалилось. Я ведь до самого конца не знал толком, что у вас здесь происходило. Думал, дело у Андрюшки пошло на поправку. Да и стоял я тогда плохо. Очень плохо. Но все равно бы бабки ему на лечение как-нибудь достал, если бы на то пошло.

– На то не пошло… Пошло на другое… на знахарей, шаманов… но даже и на них пошло не так уж много… На самом деле помощь твоя и не нужна была. На жизнь нам хватало. А Андрюше никто не мог помочь.

– Я тебе писал, у Инульки беременность очень тяжело проходила. Должна была рожать через день-другой после его похорон. Нельзя было оставлять одну… И у меня со здоровьем проблемы большие были…

– Понимаю… Сейчас неважно…

Несколько минут мы сидим молча. Даже не одно, но два наших раздельных, перевитых никотиновыми нитями молчания. Которые кружатся друг вокруг друга.

– А ты совсем не изменился! – пытаюсь я перевести беседу в другое направление.

– Ты тоже. Страшно рад, что наконец встретились! – с готовностью подхватывает Спринтер.

– Расскажи, что с Аней сейчас происходит?

– Ничего не знаю. Говорить со мной она отказывается. Разговоры никогда не занимали много места в нашей жизни… Несколько раз пытался денег подкинуть, но она и слушать не хочет. Однажды лишь согласилась взять. Когда Андрюшка заболел и решила перевозить его сюда лечиться. Простить не может, что тогда от них ушел.

Аня рассказывала, что это она ушла от него. Не хотела быть глиной у него в руках. Каждый по-своему видит…

– Ты не обязан оправдываться.

– Я ведь только начинал. Нужна была женщина, которая понимала бы, что происходит. Хотела помочь. А она… Должен был по стране ездить. Искать неосвоенные места. Домой возвращаешься, и как на допрос к прокурору… – Насколько я знаю, мой братец никогда на допросе не был. – Наверное, тогда уже в монастырь готовилась… Да и я от своих холостяцких привычек отвыкать не собирался… И к Андрюшке не подпускала… Ты знаешь, когда разошлись, все пластилиновые игрушки – я их целый год для него в ленконцертовских поездках делал – в мусор выбросила. Чтобы от меня ничего не осталось… ничего не осталось…

– Слушай, а ты Аню или Андрюшу лепил когда-нибудь?

Вопрос вырвался сам собой, еще до того, как я успел его понять.

– Нет! – резко ответил брат, и глаза его остекленели. – Никогда их не лепил… Ты смотри, что в тебе сидит… Может, ты и в вуду веришь? Не доводилось в ночных радениях на Гаити участвовать? Под бой барабанов плясать до изнеможения возле костра? Куклы иголками протыкать?.. Чуть было не договорился, что это из-за меня Андрюшка ушел, а Аннушка умом тронулась!

– Да ладно, чего ты там придумываешь… – Полузабытое слово «грех» промелькнуло у меня в голове, и шов, соединяющий питерскую жизнь с бостонской, начал пульсировать сильнее. – Слушай, а где она теперь?

– Я не в теме… Вроде пока живет с родителями на Петроградской. Ей среди своих лучше… Кто-то из общих знакомых рассказывал, в Иоанновский монастырь собирается пойти. Послушницей. Его недавно снова открыли. Это на Карповке, недалеко от ЛЭТИ…

– В Иоанновский монастырь… – на пробу повторяю я и поджидаю некоторое время, чтобы понять, как отзовется, какие чувства вызовет это сообщение. Но, к моему удивлению, никаких новых чувств не появляется.

Я вспоминаю богословский спор, произошедший у нас с братом, когда нам было по восемь лет. Перематываю пленку и в который раз запускаю с того места, где он записан.

– Если Бог есть, пусть я сейчас провалюсь сквозь пол! – предлагает отчаянный атеист Спринтер.

– Если Бога нет, – возражает будущий Ответчик, – пусть я сейчас провалюсь сквозь пол!

Закрывают глаза и, сжавшись всем телом, ждут. Никто не проваливается… Похоже, в их споре Аня оказалась на стороне будущего Ответчика… он ведь и не мог провалиться, если Бога нет…

– Мне она совсем не пишет, – продолжаю я наугад. – Как уехала из Бостона, даже не позвонила ни разу… Наверное, теперь изменилась совсем…

– Да-а, характер у нее… Но только не смотрится она на монахиню… Помнишь, мама любила говорить: «Человек планирует, Бог улыбается»… Как думаешь, братан, почему она от тебя ушла?

– Не знаю. Чужая душа – броненосец «Потемкин». У нее особенно. Но, действительно, особой кротости я там никогда не замечал. Может, теперь в монастыре изменилась… грехи замаливает… может, и прощать научилась… – Рассказывать Спринтеру о том, что происходило у нас здесь весь этот год, когда уходил Андрюша, совсем не хочется… – Наверное, единственный, кого она любила, был наш сын. Он был частью ее… А мы – и я, и ты – мы были лишь отцами… плохими отцами… Если маленькая беда, то к адвокату, ну а уж если большая, так сразу к Богу… и в монастырь, чтобы ото всех отделаться…

– Туманно как-то ты говоришь.

– Неважно.

– До сих пор остался в тебе этот неприятный снобизм… Поменьше бы гордился своими несчастьями… Твоей заслуги в них нет… И не у тебя одного… Еще когда в университете учились… Хотя ты всегда умудрялся найти компромисс. Вроде твоего вегетарианства. Свинину там, телятину – это пожалуйста, а когда что-нибудь более конкретное – мозг, сердце или печень, – тут так же тошнит! Пожил бы ты, например, в Калуге или Архангельске году так в восемьдесят девятом…

– Уж кто бы говорил про компромиссы! У тебя вся совковая ленконцертная жизнь…

– Это все теперь отношения к делу не имеет.

– Да погоди ты… дай сказать… телефон ее родителей достать сможешь?

– Не вопрос. Если тебе не горит, пришлю, когда вернусь в Питер… Кстати, вы с ней уже развелись?

– Да нет. Я ж тебе говорю: с тех пор как уехала отсюда, ничего от нее не слышал.

– Скоро услышишь! В монастырь замужних не берут. Будет наша с тобой бывшая жена монахиней, – приналег голосом и натянуто улыбнулся, правда, одними зубами Спринтер. – Но за нас вряд ли молиться будет… Может, за тебя… Хотя мне нужнее…

Я пытаюсь представить Аню в черной монашеской одежде и в клобуке, бьющей поклоны, шепчущей молитвы на каменном, в шахматную клетку полу посредине пустой церкви. Позабыв о своих мужьях-братьях, позабыв обо всем мирском. Купол тускнеет, внутренность церкви наполняется сумерками. Они стекают у нее со спины, становятся тенью на полу. Холодный сквозняк вертится под ногами… Или с распухшим белым лицом в конце длинной очереди, ведущей на помост, целовать серебристый оклад чудотворной иконы… суровый взгляд Иоанна Кронштадтского со стены…

Но вместо этого вижу грустное, откинутое назад лицо, дымчато-зеленые глаза с золотистыми бликами в глубине, перекликающимися с елочными игрушками. Мы танцуем в полутемной комнате, тесно прижавшись друг к другу. Андрюша в новом синем костюме, единственном в его короткой жизни, и белой выглаженной рубашке, подперев голову обеими руками, сидит неподвижно за праздничным столом. Кто-то совсем взрослый, поселившийся недавно у него в глазах, не отрываясь смотрит сквозь них на своего нового отца. Белокровная лейкемия уже проросла тонкими смертельными щупальцами в его детском теле. И он знает об этом. Через неделю начнут делать еще одну – последнюю! – химиотерапию. В углу сверкающая елка переливается хрупкими блескучими шариками, белыми свечками, серебряной канителью. И между ними на ветках покачиваются мандарины.

– Андрюша, чего ты ждешь? Возьми свой подарок вон там, под елкой.

Его очень исхудавшее, но счастливое лицо, вспыхивающее любопытством, когда он роется в шуршащей бумаге на дне коробки. Их первый и единственный семейный праздник. Тридцать первое декабря восемьдесят девятого года.

После того Нового года ни разу не слышал, чтобы Аня смеялась. И еще: она при мне почти никогда не молилась. Туда меня не пускали. Ни до, ни после того, как Андрюши не стало…

– Здесь, в Бостоне, она всегда была очень серьезной, очень замкнутой. И друзей у нее не было… Странно, что именно тот монастырь выбрала. Его ведь Иоанн Кронштадтский основал. Почетный член Союза черносотенцев. Я слышал, его недавно святым сделали. Так вот, святой целитель евреев сильно не любил. А у нее оба мужа из этого жестоковыйного народа…

– Ее дело… Не нравится быть среди нормальных людей, пусть сидит в своем монастыре… – Словно пластилин, легко мнет, крутит в руках Спринтер целлофановую пачку сигарет. Я бы не удивился, если бы она вдруг сейчас исчезла… Конечно, решение Ани кажется ему диким. Он с самого детства так и жил, будто Бога нет. – Бьюсь об заклад, даже если и пойдет туда, долго не останется. – Я закрываю глаза и вижу, как Спринтер быстро-быстро бьется головой о деревянный заклад, который выглядит чем-то вроде прямоугольной колоды. Потом встает и как ни в чем не бывало весело смотрит по сторонам… – Ей всего тридцать шесть. Жить снова захочет, тогда и помочь можно будет… можно будет… Если сама попросит, это другое дело. Тогда пожалуйста… А пока не пришла еще пора, жестоковыйный брат мой…

– А я так думаю, пора уже прошла… Ну ладно, я это, сейчас вернусь.

Медленно, по частям поднимаюсь со стула. Ухожу на кухню и начинаю тыкать наугад в кнопки электрической кофеварки. Пару минут ничего не получается. Неуловимые кнопки, перед тем как к ним прикоснуться, незаметно меняются местами… Свистящий пар возвращает к мыслям о Спринтере…

Ставлю чашку перед братом и усаживаюсь на свое место. Баюкаю в ладонях теплую коньячную рюмку и делаю маленький глоток. Солнечный свет привычно разлился по жилам.

– Ты скучный. Расслабься, а?.. Слушай, может поедем куда-нибудь, оттянемся немного? – голос у Спринтера полон добродушного, сочувственного порицания. Теперь к нему примешивается сочувствие к наивному лоху-братану, не умеющему ничего получать от жизни. – Простота хуже воровства. А про воровство я кое-чего знаю… Всегда слишком сильно себя контролировал. Людям с тобою холодно. Вечно окружен пустым пространством. Это мешает… И город, похоже, скучный у вас. Все чего-то боятся… Женщины одеваются, будто стыдно им, что они женщины. – Он сморщивается и начинает неторопливо водить пятерней по темени. Может быть, согласно последним достижениям трихологической науки это улучшает кровообращение в мозгу и позволяет быстрее соображать? – Ладно. Расширение сознания временно откладывается.

– Если ты спрашиваешь моего совета, я тоже думаю, что так будет лучше… Хочешь еще кофе?

– Слишком вежливым ты здесь стал. Всегда так разговариваешь или только со мной?

– Тебя это напрягает?

– Мне без разницы… – Он делает резкое движение пальцами, точно гасит шипящий бычок в пепельнице. – А вообще, я тут недавно одну вещь понял. Чем больше пьешь, тем сильнее жажда. Я не о кофе, я о деньгах. И пить надо поближе к источнику. Где бьют зеленые родники. Там и течение сильнее, и поток чище. Массу проблем решить можно. Внизу у нас поток разветвляется на сотни мелких грязных ручейков. Чиновники ставят плотины одну за одной, все время меняют их русло.

Я вижу Спринтера в лихо заломленной на затылок капитанской фуражке за штурвалом ослепительно белой яхты, несущейся, обгоняя ветер, посредине великой долларовой реки к океану. Соленые брызги бьют в молодое загорелое лицо. Неотличимое от моего. Немного позади высокая женщина в купальнике, похожая на Лиз, восхищенно следит за его руками. Вот он наклоняется всем телом, перекладывает руль и, умело лавируя между бесформенных темных чудовищ, то и дело всплывающих на поверхность, уверенно ведет яхту к незнакомому берегу, где их уже поджидает с криками восхищения и ужаса толпа полуголых туземцев. Спринтер подает руку, они медленно сходят по трапу… Но в этот момент почему-то видение становится размытым и исчезает…

Меня подмывает рассказать историю с синей птицей. Но решил этого не делать. Еще подумает, что мы с Лиз в спиритизм ударились, начнет издеваться, раззвонит всем знакомым в Питере.

Нить нашего разговора явно начинает все сильнее провисать. И я делаю еще одно усилие.

– Слушай, а ты сваливать из России не собираешься? Там, похоже, сейчас все уж слишком быстро меняется.

– Ну да. Знал бы прикуп… а те, кто сдают, они знают… Может, и придется … – По лицу пробегает тень и сразу исчезает. – Но страна большая, на всех хватит. Так что куда ж я со своей финансовой родины? Хо-хо-хо! – выстреливает он мне в лицо короткую очередь своего отрывистого смеха. – Нет, не могу пока. Надо будущее семье обеспечить. И свое тоже… Хотя, конечно, жить там сейчас трудно… Опоздал всего на несколько месяцев… Но теперь другой мощный поток появился. Отсюда к нам. А источники его в Вашингтоне. Так что пришлось партнера завести… Нужно быстро делать имидж… Всегда не хватает правильных связей…

– Только бы тебе не захлебнуться, братец. И возле американского берега река тоже довольно мутная, а кое-где и вовсе отравленная.

– Не боись… – после короткого раздумья произносит он тоном врача, снова убедившегося в своем диагнозе… – У меня иммунитет. Наглотался достаточно всякой дряни по самое не хочу еще в самом начале девяностого. – Выдыхает навстречу мне два мощных никотиновых клыка. – Огреб по полной… Ежу ясно, опасность есть. Но лучше, чем сидеть на мели и выжидать. А я на мели пять раз оказывался, пока не удалось прорваться… Так что завтра еду в Вашингтон, чтобы повидаться со своим партнером. Пытаюсь захватить фланги. Очень длинную комбинацию разыгрываю. Приходится считать на несколько ходов вперед. Сложный многофигурный гамбит.

– И сколько твоя партия будет длиться?

– Трудно сказать… В дебюте лишь на одну рекламу отдал около миллиона баксов, а потом еще пришлось многое поставить на кон. Знаеш-шь, – шепот угрожающе суживается сквозь два приглушенных «ш-ш», становится шипеньем, змеиная шипящая фраза продолжает, извиваясь, медленно и неумолимо ползти ко мне на брюхе, – знаеш-шь, тут ведь нельзя ош-шибиться… Но, к счастью, теперь они сильно от нас зависят. Последний неосвоенный рынок… Помнишь, наш тренер по шахматам в Дворце пионеров учил, что надо создавать слабости в позиции противника, даже если не знаешь, когда удастся их использовать.

Что-что, а ждать братец умеет. Это точно. Долго, терпеливо. Пока не нанесет решающий удар. Сжатая до предела пружина бьет больнее…

– Ты бы все-таки поосторожнее со своими гамбитами. Народ здесь в бизнесе ушлый и беспощадный. Веками отработано…

– Теперь игра уже подходит к концу. Но вашингтонский партнер об этом даже не догадывается. Через несколько ходов – займет два-три месяца, если пойдет по плану, – должен заматовать. – Поигрывая каменными желваками, Спринтер все сильнее входит в образ жесткого российского бизнесмена, объясняющего основные факты жизни лузеру-программисту. Лучшие годы которого оказались даже не впереди и уж, разумеется, не позади, а где-то сбоку от выбранного им нелепого жизненного пути. – И я сразу окажусь гораздо выше по течению. У самых истоков. Если продержусь там хотя бы еще полгода, можно будет выходить на пенсию и перебираться сюда… Но дело не в этом. Я бы мог сидеть себе тихо в Питере и тратить что есть. Поверь мне, хватило бы на пару жизней. Даже если бы жил долго.

– Я тебе верю.

– Только это не для меня. Последнее время приходилось играть по-крупному, чтобы выжить. – Должно быть, внутри выбранного образа Спринтеру все-таки тесновато. – Я вот и живу-то теперь по-настоящему, лишь когда крупно рискую. Втянулся. Как наркотик… Пока время есть… Подойти к самому краю пропасти. Нагнуться и смотреть вниз, пока не закружится голова. В последний момент отвернуться и медленно, заложив руки в карманы, отойти… А тут что я буду делать? Тратить свои деньги и все?

– Слушай, а ты не боишься, что те, кто разруливают твои дела в Америке и в Питере, когда-нибудь и кинуть могут?

– У меня, как ты сам понимаешь, что можно, там схвачено. Правда, на живую нитку… Может, конечно, в любой момент и лопнуть по швам… – Резко поднятыми вверх бровями Спринтер отогнал какое-то неприятное воспоминание. – Там у них полнокровная жизнь, а здесь… не только в бабках дело… – Глаза у него суживаются. – Ну как тебе объяснить? Ты представь себе жизнь совсем без женщин, без секса. Дохлую такую жизнь, холодную, будто вода водопроводная. Так и для меня, если каждый день не рискую… Нагнуть меня нельзя, но сломать, конечно, могут… Я вот, например – снова, как в детстве, использовал он свой любимый пример, – люблю просыпаться. Хочется побыстрее начать… А тебе, наверное, нет… Что молчишь? Угадал?

– Нет. Не угадал. Но это электричество – или как его там, без которого ты жить не можешь, – я его с другой, гораздо более мощной электростанции получаю.

– Тебе легче… А моя электростанция теперь с перебоями работает. И света не хватает все чаще… – Глаза его приобретают неожиданную глубину. Спринтер выпрямляется в кресле, сильные руки впиваются в подлокотники. В лице теперь ни следа добродушия или лени. Оно удлиняется и становится несимметричным, немного изогнутым. – Опухоль у меня. Плохая. В щитовидке. Хотя болей пока еще совсем нет. Сам нащупал, когда брился. Полтора года назад операцию в Питере сделали. Уже после того, как с Аннушкой разошлись… Вот, видишь? – Он приложил указательный палец к шее, и я заметил маленький белый шрам. – Поэтому и к Андрюшке на похороны приехать не смог. Сейчас ремиссия, но прогноз плохой. Очень плохой. Во всяком случае, судя по тому, что врачи в Питере говорят… Так что терять нечего, можно жечь свою свечу сразу с обоих концов… Слишком много надо успеть, пока не… На следующей неделе встречаюсь с каким-то светилом по щитовидке из больницы Джона Хопкинса под Вашингтоном. Может, он что-нибудь скажет… Поэтому и в Америку приехал пораньше…

23. Третье слушание. Преображение Блаженной Инны. Национализированное наследство

(Бостон, 10 января 1992 года)

На треугольной площади перед зданием суда рассыпалось тысячей искр в кристалликах золотистых снежинок зимнее солнце. С нижнего, немного оплавившегося его края стекают алые ручейки. Навстречу им из люка посредине площади восходит изогнувшаяся в скрипичный ключ тонкая струйка пара. Две озябшие толстые негритянки дремлют под козырьком автобусной остановки. Мимо них медленно ползет снегоочиститель. С лязгом сгребает двумя своими металлическими клешнями грязноватую белизну с мостовой.

Сверкает на зернистом граните все тот же освистанный ветром бронзовый генерал зимы в щербатом мундире с толстыми погонами из снега. Он привел через океан свою армию сюда, в центр Бостона, и навечно застыл. Теперь на голову лихо нахлобучена перелицованная в белое высокая казачья шапка, а лошадиный круп укутан снежной попоной. Круглая зеленоватая капля голубиного помета на щеке кажется пририсованной клоунской слезой. Смутный зайчик от поднятого копыта уткнулся в стену суда. Шапка и попона густо изъедены пятнами городской копоти. Переливаются на солнце имперские складки в летящем плаще, контуры крыш, подъездов, обведенные пушистой линией синего инея, манекены, болванки с нахлобученными на лоб париками в витринах.

Я быстро прохожу мимо Юриспруденции в вестибюле, которая, надменно выставив свой державный алебастровый бюст, по-прежнему держит в пухлой вытянутой руке крохотные весы. Повязка немного сползла вниз, обнажая глаза. Поток холодного воздуха из раскрытой двери на мгновенье оживляет складки на платье. Выпученные пустые глаза поверх повязки внимательно меня провожают.

Залитый мутным рассеянным свечением зал слушаний. Место, где решаются судьбы и время Ответчика, пущенное на ветер, превращается в деньги на счету Защитника. Зал слышаний? Невыслушанного? Неуслышанного? Зал ожидания? Ощущение, что большую часть жизни провел в залах ожидания, все чаще в последние годы не дает покоя. Не только в суде, но и снаружи.

И снова был суд… Теперь на третьем этаже. Предыдущие были на двенадцатом и восьмом. Каждый раз ниже и ниже. Кончится где-нибудь в подвале… Во всяком случае, на это судоговорение можно было уже добраться по лестнице. По старой привычке стараюсь, чтобы не дразнить Клауста, не пользоваться лифтом.

В зале всего одна сторона света – левая стена с окном высоко под потолком. Три остальные стены – слепые, закрашенные в безжалостный серо-зеленый цвет. В выборе расцветок полное презрение к тем, кто вынужден будет тут сидеть долгие часы. Весь зал – огромная ловушка для оперенных пылью солнечных лучей. Как только попадают внутрь, сразу же тонут в заплесневевшем воздухе. Всего два прямоугольника – узкое горизонтальное окно и длинная вертикальная дверь – соединяют этот мертвый куб с остальным миром. Запасных выходов с зудящими, как комары, красными лампочками над ними в суде не делают. Высиживать здесь часами нелегко, и Клауст о себе напоминает часто. Чуть расслабишься и чувствуешь на горле его мокрые цепкие руки.

Все-таки странное здесь место… Никогда, наверное, за все сто пятьдесят лет жизни здания в этих пустых комнатах не звучала музыка, не целовали мужчин влюбленные женщины, не бегала счастливая детвора… Лишь обвиняли, оправдывали, штрафовали, посылали на долгий правеж в тюрьмы… и это впиталось в стены, в скамьи, в барьеры… Наверное, только по ночам тут, в мертвом пространстве суда, начинается настоящая жизнь. Принявшие человеческий облик юридические документы вершат свои разборки-заседания в темных залах. Ожившая Юриспруденция выскальзывает из своего алебастрового платья, потягивается, расправляя окаменевшие за день мускулы. Сдергивает повязку с белых, похожих на два выпученных пупка глаз. Легко спрыгивает с пьедестала. Оставляет там ненужные весы – чаши весов продолжают легонько покачиваться, – шевеля словами во рту, бродит, голая, по пустым коридорам. И пути ее неисповедимы. Следом за ней ковыляет, постукивая деревянными костылями и разгоняя призраков, мелкая судейская нежить – толпы колченогих законов с намертво прижатыми к телу кулаками, объемистых уложений, мертвых беспощадных протоколов. Наталкиваясь друг на друга, деловито шныряют слухи, сплетни, кривотолки, вихляющие подвохи, более уместные где-нибудь на полотнах Босха, чем в здании муниципального суда Бостона… Униженно выпрашивают у всемогущей Юриспруденции легкие приговоры, амнистии… (Понимать все это надо буквально. Богиня правосудия метафор не любит.) Наконец она останавливается и входит в зал, где судят. Мантии восседают в каталептической неподвижности на судейских креслах. Размахивают руками бесплотные адвокаты. Не слушая, она отмеряет очень тяжелые слова – каждое весом не меньше тонны, – взмахнув своей карающей пухлой десницей, произносит приговоры, которые будут завтра выносить судьи. И особое судейское эхо, живущее здесь веками, слишком охотно, слишком громко повторяет за ней оглашенные приговоры. Подлинное судопроизводство творится по ночам, а днем только показуха для публики.

Уже и адвокатов, и полицейских я, многоопытный Ответчик, узнавать в лицо начал. Хоть и непросто их без имен различать. Профессия неизгладимый отпечаток накладывает, расплющивает детали.

Заседания стали просвечивать друг сквозь друга, как сцены в малодраме, где много маленьких событий, но мало что происходит. Большая часть действия разворачивается в моем воображении. Актеры слегка переигрывают. И транслируют эту малодраму то ли из зала суда, то ли откуда-то из подводного мира. Звуки доходят плохо, и скользящие образы, в которых все меньше узнаваемых черт, расплываются в мыльном свете. Если у нее есть свой режиссер, то он явно не утруждает себя выбором новых актеров и новых декораций для каждой сцены. У всех действующих лиц уж слишком наигранная достоверность ролей. Иногда даже кажется, что у моей малодрамы несколько режиссеров, ничего друг о друге не знающих.

Но, может, то, что происходит на слушаниях, имеет другой, более глубокий смысл… И этот суд тоже болезнь, моя собственная болезнь, которую надо пережить, как пережил в Ленинграде годы отказа. Я не подцепил ее от своей сумасшедшей Истицы. Это врожденное. Просто во время этого суда обострилась. Нужно научиться справляться. В Америке это легче…

И я, Ответчик, сопричисленный к сонму тех, чьи судьбы тут решались другими, протираю глаза и смотрю по сторонам. Все тот же разделенный барьером зал ожидания с узким окном под потолком. Но неожиданно натыкаюсь на блуждающий темный взгляд. Взгляд своей отсутствующей Истицы-обвинительницы… (Вот и глюки начинаются…) Эта дурацкая и въедливая мысль – избавиться от нее никак не удается – совсем не вызывает беспокойства. Хотя отлично знаю, что на этот расфокусированный взгляд еще долго придется натыкаться… На работе, на улице, дома… Каждый раз, когда со свистом промелькнет отброшенная в будущее тень процесса… И каждый раз это будет очень больно…

Я заметил, что последнее время все хуже переношу боль… Когда-то в Ленинграде, еще до того, как Спринтер убежал из дома, подслушал ночью разговор мамы с отцом. Меня тогда на неделю исключили за хулиганство из школы, и мама пошла к нашему школьному врачу. Оказалось, у меня весьма высокий порог боли и обостренное чувственное восприятие. Врач считал, что именно поэтому я при малейшем оскорблении сразу лезу в драку. У Спринтера была та же самая проблема… Похоже, за несколько лет в Америке порог этот сильно снизился. И перейти его теперь ничего не стоит.

Истица на слушание не пришла. Нет у меня теперь своей Истицы. Оказывается, слушание может происходить и без нее. Был бы обвиняемый… Честно говоря, это совсем не расстраивает. Она все время вызывала у меня какое-то занудливое болезненное чувство… Вообще не хотелось бы ее больше видеть. Ни в этой жизни, ни, если только возможно, во всех последующих тоже.

Но вдруг все совершенно меняется. Закрываю глаза, и словно кто-то переключает канал в телевизоре, транслирующем последние новости из зала суда.

Захлопываю, как люк над головой, себя изнутри и всматриваюсь. Экран расширяется во все стороны, занимает теперь целую стену в зале. Месиво гомозящихся пикселей понемногу принимает форму женского лица с провалившимся носом. Перерезанного мерцающей горизонтальной полосой. Потом оно обрастает кожей, внутри появляются неподвижные зрачки. Прямо передо мной колышется до боли знакомая раздувшаяся физиономия Истицы. Вижу ее как наяву.

Сложив ладони, она сердито бормочет, останавливается, бормочет снова. Отвечает сама себе кивками головы. То втягивает в себя неразборчивые слова, короткие словечки, словешки, словенки с шипением и свистом, точно во рту у нее работает невидимый, но мощный слюноотсос, то выдыхает сверкающее темнотой молчание. С ужасной отчетливостью вижу совсем близко, рукой дотянуться, потрескавшиеся губы, черные точки в порах на широком носу. Тяжелые веки прикрывают половины зрачков, выдавливают тут же высыхающие слезы. Опухшая щека дрожит от тика. Или это лишь мигающий свет неоновой лампы под потолком? Перемешанная с неприязнью жалость переполняет меня.

Слепая улыбка, где не хватает переднего зуба, выгравирована круглыми морщинами возле приоткрытого рта. Я чувствую обвевающее меня густое, тяжелое дыхание. Похоже, недоумение и беспомощность, копившиеся все время слушаний, до краев переполнили ее и нашли наконец выход через этот мокрый рот с поблескивающими металлическими коронками. Сейчас она торопливо говорит совсем непонятное. Точно боится, что смогут неправильно понять ее мысли, и, сама того не замечая, шифрует, делает бессмысленной каждую фразу, перед тем как произнести. И ключ от шифра давно выбросила… Поэтому и звучит как полная белиберда, хотя на самом деле… Не может высказать так, чтобы услышали… Просто отреклась от себя, претерпела со смирением все насмешки… И осталось что-то целостное и непонятное, что-то очень музыкальное… речь юродивой или блаженной…

Я уверен, она уже ни в чем меня не обвиняет. Звук ее голоса – не звук даже, а мелкий, копошащийся глубоко внутри ее тихий шепот – почти не доходит. Но я хорошо различаю невысказанный упрек.

У пространства пропадает объем. И на фоне ее огромного смутного лица, которое одним взглядом невозможно охватить, маленькая фигурка Лиз совершает в воздухе свои замысловатые механические пируэты.

Миновала еще минута. Медленно и незаметно продолжает наплывать высветленное страданием лицо Истицы. Страданием, которое причинил наивной больной женщине я, нераскаявшийся Ответчик по ее жалобе, и мой безжалостный Защитник. Улыбка Инны скукоживается, уходит внутрь самой себя, исчезает полностью.

Давно утерянные тяжелые слова «покаяние», «грех» – а может, я никогда и не понимал их смысла, их замысла? – вспарывают память. Оставляют глубокие порезы. Обжигающее чувство стыда захлестывает меня. Наверное, здесь, в суде, я особенно уязвим.

Инна раскрывает руки, будто предлагает невидимое подношение. И я вижу на протянутой ко мне маленькой сморщенной ладони знакомую синюю птицу! Теперь, когда она так близко, я замечаю, что у птицы совсем женское лицо! Немного вытянутое, с круглыми глазами, маленьким блестящим ртом и очень густыми бровями. Распушив свой усеянный цифрами хвост, она медленно кивает и улыбается. Почему-то это сразу меня успокаивает.

И тогда происходит Преображение. Расслабляются сведенные судорогой морщины. Отвисшие веки поднимаются высоко вверх, и мешки под ними уходят внутрь. На их месте сияющие кристаллики слез. Черты лица деформируются, становятся безупречно правильными, кожа приобретает небесно-голубой цвет. Проросший под нею кустарник нервов блеклой татуировкой оплетает шею, щеки… Сейчас, в новом ракурсе устрашающе красивая Истица видна во весь рост. Я один на один с ней. Ее сверкающие глаза всасывают мой взгляд.

Изображение приобретает обратную, иконную перспективу. Центр которой находится уже внутри меня самого. Полностью преобразившаяся Блаженная Инна, Истица моя в самой последней инстанции – ибо никакие законы для нее не писаны, – стоит, прислонившись спиной к стволу дерева и приподняв правую ладонь. Фигура ее в белом, окруженном сиянием платке, в оранжевом свитере с тоненьким православным крестом и в длинной, до земли зеленой юбке почти заслоняет виднеющиеся вдали невесомые дома, которые плывут в белесом петербургском воздухе. Я чувствую присутствие исходящего от нее невидимого света. С другой стороны ствола, там, где должна находиться Лиз, лишь бесформенное темное пятно.

Взявшая на себя подвиг казаться безумной сестра-моя-Истица снова пытается что-то сказать. Но никак не могу уловить. Последнее слово вроде «прощай», или это было «прощаю»? Может, и в процессе, который она затеяла, есть какое-то важное послание для меня? Надо попробовать понять…

Широкой аркой над ее небесно-голубым лицом проступает в воздухе выгнутое облачко смотрящих со всех сторон из темноты маленьких немигающих глаз. Затем она беспомощно машет рукой, все равно ничего нельзя объяснить – это движение обрывает взгляд, протянутый ко мне, – и отворачивается. Лицо выпадает из фокуса. Очертания головы начинают подрагивать, расплываются. Я щелкаю пультом у себя в руке, и бесплотное тело уходит вдаль и наверх. И вместе с ним уходит последний шанс хоть немного изменить смысл моего сложносочиненного видения.

Электрический ветер перемешивает пиксели на экране. Телевизор выплевывает беззвучное проклятье и покрывается слизью. Застигнутый врасплох, я, Ответчик, ответчик перед своей преображенной Истицей, вздрагиваю и наконец прихожу в себя. Глубоко и быстро вдыхаю. Трясу головой, словно только что вынырнул на поверхность и вытряхиваю из ушей воду. Перевожу дыхание, осматриваюсь по сторонам. Пытаюсь понять, что я здесь делаю. Это удается не сразу. Оказывается, я в том же самом зале. Куски фраз, разрозненные изображения, которые впитывали в себя уши и глаза, пока меня тут не было, как видно, продолжали поступать в блуждающий мозг. Многое потерялось по дороге, но все-таки сразу удается включиться в судейское действо.

Еще раз встряхиваю головой. Видеть то, что теперь оказывается перед глазами, не хочется, но некуда деваться. Стрелка часов высоко под потолком начинает двигаться, пытаясь наверстать упущенное время. И каждым рывком отрезает новую минуту, с глухим стуком падающую куда-то на пол и скатывающуюся к барьеру.

Еще один (уже четвертый за четыре месяца!) судья. Жизнь теперь – от судьи до судьи. Благостный старичок с глази (глазу?) рованным, сдобным лицом. Точно с детства питался одним сиропом и пирожными. Лицо, слишком доброе для вершителя чужих судеб. Вполне мог бы отпускать грехи в какой-нибудь полутемной церкви. Всем было бы больше пользы. Усаживается на свое высокое кресло под потолком и, благожелательно усмехаясь, рассматривает притихшую публику.

Искривленные тени огромных птиц (упырей? птеродактилей? вертолетов?) носятся за мутным окном. Переворачиваются, беззвучно выделывают свои мортальные сальто. Немое черно-белое кино для обвиняемых. Абстрактная иллюстрация к процедуре судопроизводства.

Появляется мой Защитник с защелкнутым красным зонтом наперевес. Одинокий воин за правду, смело идущий в юридический бой. Кожаный брифкейс со сверкающими металлическими углами излучает непоколебимую уверенность в победе.

С момента последней встречи у него на совершенно лишенной растительности маслянисто-розоватой физиономии появилась новая, будто только полчаса назад вытекшая прямо из ноздрей, блестящая клинообразная борода. Какого-то белесого, выгоревшего цвета. Производит довольно сильное впечатление. Раньше бороды у него я вроде не замечал. Интересно, как он умудрился за это время ее отрастить? Впрочем, я бы не удивился, если бы она оказалась накладной.

Переменившийся в лице Защитник делает атакующий выпад зонтом – он что, кроме греко-римской борьбы, фехтованием тоже занимается? – и кладет его на скамью рядом с собою. Берет подзащитного в фокус темных и жестоких зрачков. Внимательно смотрит на него, приоткрыв обросший новыми волосами рот. Слишком уж очевидно подавив зевок, рассказывает своим свербящим, доверительным шепотом, что вчера на тренировке с детьми повредил шею и ему больно поворачиваться, больно носить брифкейс и – еще больше понижая громкость – все остальное тоже больно. Длительный экскурс в анатомию и в теорию преподавания борьбы мальчикам и девочкам в средних школах. Как теория античной борьбы будет помогать выиграть его дело, подзащитному до сих пор совсем неясно. Много загадок есть в американском судопроизводстве. Но спрашивать он уже не пытается. Все равно ничего не скажет.

Абстрактные тени птиц скукоживаются, замирают, распластавшись на пустых скамейках для публики. Слышно, как судья 4 перебирает бумажки у себя на столе. Вслед за этим глухое лавинообразное урчание, как звук воды из туалетного бачка.

Благостный судья 4 произносит что-то неразборчивое и объявляет (медленно, по слогам и слегка перевирая) имя и фамилию Грегори Маркмана. Короткая фраза плюхается в застоявшуюся тишину, как лягушка в заросший зеленью пруд. Темные круги идут во все стороны. Двуединый, двуединственный Адвокат-Ответчик встает. Снова длинное, чреватое очень нехорошим молчание. Молчание, которое резко сжимает мне дыхательное горло, душит пытающийся вырваться наружу, внезапно охрипший голос. Перед глазами плывут искры, и свечение плафонов наполняется тонкими золотистыми черточками, расходящимися во все стороны.

И вот уже моя адвокатская половина уверенно препарирует, рассекает на куски мертворожденную жалобу-навет больной Истицы. Поворачивает их из стороны в сторону перед судьей 4. Так умелый мясник рубит секачем перед придирчивым покупателем вытащенную из морозилки бесформенную тушу.

Четвертый судия сидит в глубокой задумчивости, разглядывая Адвокат-Ответчика. И при этом умудряется сиять дряблым отраженным светом правосудия. Умиротворенная марципановая усмешка застыла на лице. Еще одно благостное урчание. Советует до следующего слушания, которое назначается на двадцать первое февраля, договориться с помпроком – о чем?! и когда же наконец из густого юридического тумана материализуется мой загадочный помпрок? – чтобы не доводить дело до суда. (Оказывается, все предыдущие слушания даже и не были судом! Зачем вообще было их устраивать, если помпрок еще не назначен? Или четвертый об этом тоже не знал?) Замолкает. Опять думает о своем, судейском. Выражение спокойной мудрости незаметно сменяется сонной прострацией. Взгляд сдвигается к переносице. Он спохватывается, вертит маленькой круглой мордочкой, держа свою нездешнюю усмешку высоко на виду у всего зала, и вызывает следующего обвиняемого.

Вот и еще одно слушание сбылось. Сбылось, ничем не кончившись. И еще одна пауза в таинственной процедуре судопроизводства.

– Похоже, там, наверху, – Адвокат на секунду поднимает белесые брови ко лбу, – хорошо к вам относятся. – Строго смотрит на Ответчика и вдруг в первый раз за все время нашего знакомства неожиданно улыбается. – Вообще-то, я не удивлюсь, если следующее слушание будет последним. – Морщины на лбу высоко подпрыгивают и застывают. – Не удивлюсь. – Последнее предложение он произносит с таким видом, точно само это неудивление ему очень дорого. И уж его-то он никому не отдаст. Так что Ответчику и просить не стоит. Впрочем, вопрос о том, удивится ли Адвокат на следующем слушании, меня сейчас мало волнует.

Почему это он решил, что наверху – и где, интересно, этот «верх»? – ко мне «хорошо относятся»? Пока этого совсем не замечаю. Скорее ощущение, что я здесь, внизу, четыре месяца ломлюсь в открытую дверь и никак не удается попасть внутрь. Туда, где здравомыслящий судья одной-единственной фразой остановит поток повесток, протоколов и оправдает меня. Но какая-то невидимая сила отбрасывает снова и снова. А внутри по инерции продолжает неумолимо крутиться сложная юридическая машина. Там, в каждом зубчатом колесе высотой в три человеческих роста, крутятся в противоположную сторону другие поменьше, а у них внутри почти уже совсем незаметные колесики… Все они вроде очень прочно сцеплены, и не дай тебе Бог руками схватиться за зубья… Огромная машина то долго стоит на месте – но бесчисленные колесики при этом непрерывно крутятся, – то вдруг начинает рывками двигаться вперед… пробуксовывает, чавкает, засасывает с урчанием время, деньги… в любой момент может засосать всего…

В парке идет снег. Внутри снега иду вместе с Адвокатом я, Ответчик. Внутри меня, Ответчика, идет борьба. Между желанием немедленно уйти и долгом вежливости. Силы сторон примерно равны. Все та же моя зимняя судебная матрешка… Нужно ли пытаться хоть что-то узнать о моем процессе у Адвоката? Почему он так близко к своей мощной груди держит карты и совсем не собирается их выкладывать?

Мы идем по дорожке парка, выстеленной слоем зимних сумерек, под адвокатским зонтом к мерседесу Защитника. Узоры ребристых теней, точно черный скелет, легко покачиваются у нас под ногами. Те же бутузы, укутанные в разноцветные нейлоновые куртки, шарфы – видел их еще утром, когда шел в суд, – с победными криками съезжают с обледеневших горок… Будьте как дети…

Сквозь глухой гул проходящих автомобилей, который тут, в центре города, считается тишиной, ползет туристский автобус-амфибия. Внутри теплого света неподвижные лица, сплюснутые носы, прилипшие к стеклу. Укутанная в мокрый войлок туч золотая матка Губернаторского дворца всплывает сквозь снег над сотней своих прилепившихся друг к другу каменных ульев – в одном из них трудится Лиз – и неторопливо поднимается в небо… У Бостона нет единой цельной души. Душа его разделена на маленькие соты, расфасована по стеклянным офисам даунтауна. И каждый из них живет своей отдельной жизнью.

Тень Адвокат-Ответчика раздваивается в снегу, понемногу засыпающем уличную грязь у нас под ногами. Налетевший с размаху ветер покачивает над двуединой тенью марлю поземки. Убеленные люди Бостона бесшумно проплывают мимо. Вдали, над парком, контуры деревьев прострочены праздничным цветным бисером новогодних лампочек. Многоярусные электрические гирлянды покачиваются на тщательно выгравированных в синей темноте тонких ветках. Сумерки, творящиеся сейчас в Бостоне, уже вспоили смутной тяжестью кроны.

Ответчик вдыхает полной грудью. Первый живительный глоток после целого дня в шуршащем бумагами, мертвом пространстве суда.

– Сколько же это будет продолжаться?! Ведь должен же… – невнятной незнакомой хрипотой вместо своего обычного голоса бормочу я. Дергаюсь, словно головою попал в воздушную яму, останавливаюсь, замолкаю. Снова ноющая, тянущая боль слева выпустила свои острые щупальца по всей грудной клетке, обхватила со всех сторон. Одно резкое движение, и что-то очень драгоценное и хрупкое треснет, разобьется внутри.

Защитник, не отвечая, растягивает в улыбке губы и приоткрывает свой набитый острыми белыми клыками рот, давая понять, что не находит слов. (Во всяком случае, во рту у него их сейчас уж точно нет. Подзащитный может в этом сам убедиться.) Или это он придуривается? Просто собирается чихнуть? Вместо того чтобы смотреть в рот и ловить каждое его слово, хорошо бы заглянуть ему в душу. Но это как раз непросто. Снежинка плавно опускается на подрагивающий багровый обрубок адвокатского языка. Дыхание светится в морозном воздухе. Даже на небольшом расстоянии кажется, что у его грубо вытесанного лица нет никаких черт. В своем сером элегантном пальто волчьего цвета, плечи которого покрываются сейчас темными пятнами тающего снега, и высокой меховой шапке он выглядит как уменьшенная копия одного из загадочных истуканов с острова Пасхи, неизвестно как оказавшаяся здесь, в центре Бостона. Эта короткая мизансцена на грани трагизма и гротеска чего-либо, кроме раздражения, у меня не вызывает.

Любит, должно быть, поразвлечься мой Защитничек. Теперь он еще крышку своей черепной коробки приподнимет, чтобы я убедился, что мыслей у него там тоже нет?.. И чего он все время ерничает, ухмыляется, пытается изобразить что-то весьма непонятное и многозначительное? А ведь на самом деле же ничего из себя не представляет. Ухмыляющаяся пустота. Вроде зубных протезов на дне круглого стакана с водой. Клацают тихонько, как кастаньеты, изображая веселье, и только пузырьки поднимаются на поверхность…

Наконец Адвокат всем телом поворачивается к мне и снова усмехается. В этот раз с симпатией. Но глаза остаются совершенно серьезными. Короткие пальцы задумчиво копошатся в аккуратном овале новой, победоносно густой бороды, будто он наигрывает на губной гармошке. Но звуков на свет не появляется. (Должно быть, она все-таки оказалась настоящей. А необычайная урожайность кожного покрова напрямую связана с избытком жизненной энергии.) Адвокатская пантомима заканчивается разведением рук и опущенной физиономией. Потом он идет к своему мерседесу, терпеливо поджидающему его с заросшим ледяными чешуйками ветровым стеклом и торчащей сбоку стальной антенной. Размахивает рукой, словно указывая Ответчику направление к метро. (Спасибо большое. Без него уж, конечно бы, заблудился.) Останавливается, треплет перчаткой самодовольную лоснящуюся мерседесову морду.

– Не волнуйтесь. Все будет хорошо, – произносит он своим бодрым, ничего не выражающим голосом. – Да, тут еще вот какое дело. Я получил вчера ответ из Земельного управления Израиля. Пришлось задействовать старые контакты. Так бы еще месяц тянулось. У нашей Истицы действительно было там наследство. Довольно большой участок земли в Хайфе. Прадед купил в девятьсот одиннадцатом году. В самом центре города, на горе Кармель, – деловито выворачивает он наизнанку жалобу Истицы, так что сразу вспыхивает вся не слишком приглядная подкладка. – Но недели три назад участок национализировали как недвижимость, невостребованную более восьмидесяти лет – у них там закон такой, – и уже начали застраивать. И весь хитрый замысел Эрона рухнул сам собой.

Словно в подтверждение его слов, люк рядом с мерседесом выплевывает струю шипящего пара.

Так вот откуда растут ноги моей судебной эпопеи! Из показаний Арона! Вот для чего он уговорил Инну сделать себя опекуном и начать этот нелепый процесс против единственного родственника здесь, в Америке! Вот ведь гнида! Боялся, что она может передумать и назначить опекуном меня! Одна грань моего кубика Рубика стала на свое место… Но теперь неважно… Обещал Ароновой жене, что о кагэбэшном прошлом Арона рассказывать Адвокату не буду. Надо держать слово. Чтобы не выскочило случайно, хотя вся эта дурацкая история охоты за наследством и оказалась совсем ни о чем…

– Но не полностью. Иеп, – неторопливо продолжает Адвокат и подкрепляет свои слова предостерегающим жестом указующего пальца. Потом, немного подумав, подкрепляет жест пальца новыми словами: – Вместе с участком в Хайфе прадед купил через десять лет еще один в центре подмандатной Палестины. Тогда это была британская колония. Цена его гораздо меньше. И этот участок израильтяне могут тоже в любой момент национализировать. На территорию, где он находится, сейчас претендуют палестинцы, а наша страна израильский контроль над ней не признает. Так что у наследников, если это будут американские граждане, будет много проблем.

Ну вот, теперь и ближневосточный конфликт вмешался в мой процесс. Еще чуть-чуть – и до ООН дойдет… Похоже, дяде Шимону будет чем заняться в ближайшее время… Да и Арон от моей Истицы так просто не отстанет…

Адвокат нажимает невидимую кнопку у себя в кармане. Как видно, давно уже прирученный мерседес благодарно вспыхивает в ответ хозяину красными огнями на выгнутой лакированной заднице. Все его застоявшееся тело, туго перетянутое узким ремнем из хрома, нетерпеливо подрагивает. Хозяин с треском закрывает зонт. Отработанным борцовским движением обхватывает брифкейс и, ощерив заросший волосами зубастый рот, садится в машину. Лицо у него сейчас, как у проктолога, только что закончившего заурядную операцию и с наслаждением сдирающего с себя грязные резиновые перчатки. Жесткие глаза на секунду задерживаются на подзащитном. Никакого представления о том, что прячется по ту сторону от них, у меня нет и, по-видимому, никогда не будет.

Мерседес урчит на холостых оборотах, почувствовав внутри себя хозяина, потом начинает негромко верезжать. Брезгливо плюет в мою сторону из черной круглой дырки в заду облачком ядовитого сизого дыма. Сверкающие россыпи начинают кружиться в колесах. Наконец, испортив воздух и воинственно выпучив длинные желтые клыки, срывается с места в зернистый блеск мокрого асфальта.

И я остаюсь один. В стеклянных офисах гаснут последние огни. Передо мной, застилая дорогу, мелькают снежинки – выбеленные холодом хлопья несбывшихся испугов и страхов – под склоненным стеблем понурого сиротского фонаря. На месте, где стояла машина Защитника, черная лужа с золотыми разводами. Как видно, сверкающий чопорный мерседес незаметно для прохожих ходит под себя.

Еще одного дня в моей жизни как не бывало. Маленькая промоина от свернувшего в сторону и замедлившегося потока времени. И еще несколько сотен долларов плавно перетекут сегодня сквозь эту промоину на текущий счет Адвоката с моего очень быстро текущего счета.

Интересно, сколько он так доить меня будет? А может, все-таки позвонить Ароновой жене? В ее темный, набитый старой мебелью дом, пропитанный лекарствами и корицей? Поговорить с этой шестицветной женщиной из нехорошей сказки братьев Гримм, сидящей сейчас, поджав полные ноги, на низком диване? Спросить о подробностях сделки, которую она предлагала Адвокату в прошлый раз? А дальше играть по слуху… Правда, слух вот у меня плохой… Но можно попытаться… Понять, что она хочет. Отделить зерна от плевел…

Я начал было обдумывать эту мысль, но другая неожиданно вытеснила ее: непонятно, почему звонила она Адвокату, а не мне?

24. Ричард будет вести дело

(Бостон, 13 января 1992 года)

Последнее время вижу Лиз не чаще чем раз в неделю. И все время странное чувство, что она отдаляется, становится более непроницаемой для меня. Боится испортить сложившийся образ? Что-то важное оберегает от моего настырного любопытства?

Предыдущие шесть дней ничего, кроме работы, не происходило. Шесть намертво слипшихся страниц в книге жизни Грегори Маркмана. Перевернул, чтобы никогда к ним не возвращаться. Но, начиная с тринадцатого, события происходят с убыстряющейся скоростью. И притормозить так быстро вдруг рванувшееся время уже не удается.

Про разговор с Ароном рассказывать ей не стал. Она ведь не знает про телегу, которую он катит на меня. Не знает о том, как пытался прикарманить Истицыно наследство. О том, что работал на ГБ. Никогда она не поймет, что значит быть завербованным в Советском Союзе… Скоро и в России никто понимать не будет.

– Слушай, Ответчик, ужасно не хочу быть гонцом, приносящим плохие вести, – задыхается в трубке голос Лиз. Я только что пришел на работу и сижу за компьютером в своем стеклянном кубике. – Но чем раньше ты узнаешь и передашь Джерри, твоему Адвокату, тем лучше. Объяснять, откуда у тебя такая информация, не нужно. Понимаешь, Ричард будет вести твое дело.

– Ч-черт!

– Вот именно… Но я уверена, что произошло это случайно и он ни о чем не догадывается.

Плохо верится в такие случайности. Важные вещи случайно не происходят. Но возражать не стал.

– А впрочем, какая разница, кто будет помощником прокурора в моем процессе? Это ничего не меняет.

– Нет… Все это не есть хорошо… Разница большая и меняет многое. Он человек дотошный. Любой, кого он обвиняет, становится врагом. Особенно когда ведет дела, связанные с жалобами женщин на преследования. Можешь на него положиться, обязательно оправдает самые худшие твои ожидания. Я знаю… У помощников прокуроров здесь как в футболе. Контактный спорт, где считают очки. Кто сколько обвинительных приговоров добился. Наберешь достаточно очков – и повысят, сделают прокурором. Ричард уже довольно близко. Ни одного процесса не проиграл, – продолжает докладывать любимая женщина и одновременно тайный агент во вражеском лагере. Интонация ее сейчас никак не связана с тем, что она говорит. Сквозь мембрану трубки в наступившую тишину незаметно, как чай из чайного пакетика, просачивается ее дыхание. И сразу же проступает прекрасный ритм. Ритм вздыхающего матраца у меня в спальне. – Конечно, простая формальность. Но скажи адвокату… Поверь мне, нам есть чего бояться… Но ведь совсем недолго осталось… И мне даже труднее, чем тебе…

– Да не боюсь я его совсем! – Осторожно втягиваю из телефонной трубки ее дыхание. Секунду держу его во рту, перекатываю языком, затем с наслаждением проглатываю. И это еще больше придает настойчивости. – Не хочу, чтобы ты жила у него в квартире на Back Bay, спала в одной постели с ним, чтобы он… – конец фразы я выкрикиваю уже не ей, а про себя. И то, о чем я сейчас кричу, очень ярко, очень отчетливо вспыхивает в голове.

– У тебя слишком развито воображение. Скоро все изменится. Что-нибудь придумаю… А квартира, кстати, и моя тоже! По крайней мере половина.

Дело, разумеется, не в квартире, просто ей не хочется обсуждать свои семейные дела…

– Слушай, давай встретимся.

– Не сегодня.

– Это уже десятое «не сегодня» подряд. Сколько можно? Десять дней не виделись. На самом деле еще надо добавить вчера. Помнишь, я зашел в обед на работу, а ты не могла со мной разговаривать? – словно пальцем на счетах, отщелкиваю дни, когда мы не виделись. – Так что получается целых одиннадцать.

– А у тебя неплохо с арифметикой! Но мы действительно должны чуть-чуть обождать…

– Я так больше не могу! Чувствую себя как нищий, которого раз в одиннадцать дней пускают на кухню, дают украдкой от хозяев милостыню и выпроваживают с черного хода, чтобы не мозолил глаза… Чего мы мучаемся? Почему должны столько времени не видеть друг друга?

– Я понимаю, – она перешла на шепот, – правда, все понимаю. Мне ведь тоже непросто…

– Тебе неприятно приходить, потому что здесь мой брат?.. Давай я сниму номер в гостинице… Будет хоть какая-то новизна в нашей жизни.

– Мне бы очень хотелось! – голос внезапно посветлел. – Только чтобы никто вместе не увидел… Шестнадцатого он на весь день уедет на слушания в Амхерст. Должен вернуться лишь после девяти вечера… Я смогла бы уйти с работы часа в два…

– Все. Договорились. Отпрашиваюсь на полдня шестнадцатого и резервирую комнату где-нибудь в отеле рядом с городом.

– Нет, давай лучше я сама. Ведь ты ничего в Бостоне не знаешь. Перезвоню через несколько минут и дам точный адрес. Встретимся прямо там.

Конечно, не надо было, но не удержался:

– Чего я не знаю?

Лиз немножко замялась.

– Видишь ли, это частная гостиница, бутик-отель. Всего четыре или пять комнат. Что-то вроде маленького пансиона. Хозяйка сама готовит, чистота и тишина изумительные. Пообедаем пораньше, у них хорошая итальянская кухня, а потом целый вечер не будем вылезать из постели. – И, словно почувствовав, что меня насторожила ее деловитая опытность, поспешно добавила: – Пару лет назад, когда здесь были дикие морозы, в нашей квартире прорвало трубы. Пришлось нам – Ричарду и мне – перебраться туда на несколько дней.

– Слушай, а вдруг хозяин или хозяйка тебя узнают?

– Уверена, что узнают. – Я отчетливо вижу, как она на другом конце провода вскинула подбородок. Браминское высокомерие делает Лиз еще более привлекательной. – Но не подадут вида. Мы же не в России.

25. Встреча в гостинице

(Бостон, 16 января 1992 года)

Мы идем с Лиз по широкому полутемному коридору бутик-отеля, и ничто не предвещает мощный удар, который должны получить очень скоро. Прямо на нас движутся двое. Седой мужик в пальто с поднятым воротником слегка впереди, а за ним высокая худая женщина с сумкой через плечо. Ее лицо кажется смутно знакомым. Они подходят ближе, и я узнаю Джессику Каллахан. Ту самую дочку констебля. Адвокатессу, что видел на слушаниях судьи 2.

Оказывается, судейские тоже люди. Кто бы мог подумать?

Но подумать я не успеваю. Ногти Лиз с силой впиваются мне в ладонь. Седой мужик идет напролом прямо на нас. Квадратная фигура – шагающий постамент, на нем водружена огромная голова, рассеченная пополам тонкой белой линией безупречного пробора, – занимает почти весь проход. В искрящемся взгляде столько животной ненависти, что мне становится не по себе. Я ничего не понимаю.

Мужик останавливается на секунду. Что-то дергается у него в горле. (Если бы сейчас схватил меня за шиворот, выхватил пистолет и направил в лицо, я бы совсем не удивился.) Но он лишь выдвигает челюсть и с нехорошей усмешкой проходит, не глядя по сторонам, между мною и Лиз, прижавшимися к стенам. Джессика ухмыляется насмешливо и, как мне показалось, даже злорадно, глядя на Лиз, стоящую с вызывающе вскинутой головой, и идет следом за ним.

У меня кровь начинает грохотать в висках, будто в затылке железнодорожный состав, лязгая буферами, рванулся с места и несется теперь по накатанным колеям-извилинам мозга, разбрасывая в стороны серое вещество. В очках вдруг все помутнело. Они становятся тяжелыми, врезаются в переносицу. Мускулы подвздошья сжимаются как у боксера перед ударом. Поворачиваюсь вслед уходящей паре, и сами собой сжимаются кулаки.

Слабое красноватое свечение стекает с головы мужика на мясистые уши, на толстый загривок. Тяжело переступая ногами и не обращая внимания на Джессику, он уходит вглубь коридора… И вдруг голова его, как у грешников Данте, поворачивается назад на сто восемьдесят градусов! (Или это он весь незаметно развернулся и пятится сейчас от нас?) Мужик резко опускает веки, точно снимает одновременно обеими глазами стоящую перед ним пару. И, не отворачиваясь, продолжает уходить.

Лиз тянет меня за рукав. И я внезапно осознаю, что скандал с дракой здесь, в гостинице, был бы ей весьма неприятен. Как видно, Джессику она тоже знает. Обнимаю трясущуюся Лиз за плечи и увожу.

Кожаная дверь, на которой стоит огромная металлическая цифра 2, словно почувствовав, что ее сейчас ударят, открывается сама собой. Лиз осторожно, на цыпочках входит в номер и, совершенно обессиленная, садится на кровать. Закрывает руками лицо и вся трясется. В комнате холодно. Очень холодно. Желтые лучи от проходящих машин струящимся длинным веером проплывают в потолке.

– Свет не зажигай, пожалуйста.

– Почему? – глупо удивляюсь я.

– Ты что, не понял? Это Ричард… Когда-то должно было произойти… Что же теперь делать?! Как странно, сразу все рухнуло! – Она делает двумя руками движение, будто натягивает противогаз, чтобы не вдыхать ядовитый воздух отеля. И уже немного успокоившись: – Уверена, тебя он тоже узнал. Он же изучал твое дело. Там должна быть твоя фотография. Память у него профессиональная…

Ну вот я его и увидел! Сподобился наконец! Увидел его мрачно-суровую физиономию, будто вылепленную грубо из мясного фарша. Отделкой деталей явно пренебрегли… Р-рич-чар-рд… имя внешности соответствует точно… Как она могла? С этим?! Что у них общего? Но, может, когда поженились, он выглядел по-другому? Или оказался правильной партией для семьи? У них тут, наверное, до сих пор устраивают династические браки… Странно, что такая чепуха приходит сейчас в голову… Но я про нее почти ничего не знаю…

Раздражение и злость переполняют меня. В соседнем номере – наверное, совсем неотличимом от того, из которого минуту назад вышла с Ричардом Джессика, – совершаются мелкие прерывистые движения, сопровождающиеся вздохами и вскриками. Тихий отчетливый скрип постельных пружин. Я ударяю кулаком в стену. Ударяю в полную силу, с оттягом, так что на коже появляется кровавая ссадина. Боль острой черной иглой пронзает руку и растекается по всему телу, оседает в душе. Скрип прекращается на время, но уже через минуту возобновляется снова. Стены в дорогом бутик-отеле довольно тонкие.

– С этой толстоносой блядью, Джесси Каллахан, я хорошо знакома! Часто к нам в офис приходила… А я-то считала… – Не только лицо, но даже глаза у Лиз побледнели. Она медленно расстегивает молнии на сапогах и, не снимая пальто, опускается на кровать. – Ее половина помощников прокуроров трахала. И судей тоже… Что он мог в ней найти? Не думала, что у него такой убогий вкус! Это уж слишком! Плевать!

Должно быть, у меня завышенное представление о благовоспитанности дам из бостонских браминских семей… В семье помощника прокурора Лоуэлла были свои проблемы и до моего появления… Несмотря ни на что, Лиз все-таки сильно задело, что Ричард ей тоже изменяет… Из нас троих не изменял никому один я… Может быть, она давно догадывалась, что у Ричарда кто-то есть? А неожиданностью было лишь то, что это оказалась толстоносая Джессика и привел он ее именно сюда?.. Так же, как Лиз меня! Я отгоняю эту мысль. Но она никуда не исчезает. Просто носится как ошалелая в голове из стороны в сторону, глухо стучит в черепную коробку, а потом прячется на время за другие менее неприятные мысли.

Я внезапно вспоминаю старичка-констебля, уже очень давно, в самом начале процесса вручившего мне свою ядовитую повестку. Вспоминаю горделивое выражение, которое нарисовалось на сморщенном, румяном, как спелое яблоко, лице, когда он рассказывал, что его родная дочка работает адвокатом в суде. Если бы послушался совета ее папы, родная дочка защищала бы меня! Обвинителем был бы муж Лиз, а защитницей – его любовница-адвокатесса! Красивый расклад! И непонятно, чем бы кончилось. Представляю себе их профессиональные разговоры в постели о моем деле. Что бы они там между собой решили! «Виновен, виновен», – вбивает в ее костлявое тело неистовый обвинитель Ричард. «Нет, нет. Не виновен», – упрямо отвечает Джессика. Закусывает губы, выгибается ему навстречу и отворачивается… Этот процесс, скорее всего, я бы проиграл. У Ричарда доводы были бы сильнее… хотя кто знает…

– Ну вот все и разрешилось! Теперь можно не скрывать. Тебе расходиться будет легче, раз у него кто-то есть… И прокуратура, и защита – все против нас. Совсем мы с тобой беззащитные… – я попробовал улыбнуться, но это мне плохо удалось. – Что ж ты собираешься делать?

Лицо Лиз стало сосредоточенным и отстраненным. Судя по резкой смене выражений, возникавшие друг за другом варианты явно были непригодными.

– А, плевать! Все уже сделано. Ничего не изменишь. Само собой устроится… Нелепо как получилось с гостиницей! Мне в голову не пришло, что он может… Как видно, считал, что безопасно… Может, и не одну Джессику… Ты тут совсем ни при чем. Никто ни в чем не виноват. Ни ты, ни я, ни Ричард… Неважно! С этого дня начинается новая жизнь! Все в открытую… Ты принес что-нибудь выпить? Умница! Хочу отпраздновать свое освобождение!

Комната наполнялась густой тревожной тишиной, источник ее был в приоткрытых губах Лиз. Говорить было трудно, я просто кивнул и пошел к окну.

И увидел, как наша синяя птица с женским лицом и черным хвостом из цифр опустилась на подоконник. Вцепилась в него красными когтями и уставилась через стекло своими круглыми глазами. Теперь меня совсем не удивляет ее появление. Несколько секунд она изучает меня. Потом стряхивает влагу со сверкающих крыльев. Заглядывает через мое плечо к нам в номер, открывает свой маленький рот и неожиданно подмигивает: «Не бойся, я с вами». Как видно, с тех пор, как мы с Лиз выпустили ее на волю, а преображенная Истица приняла к себе и приручила, она всегда рядом, все время охраняет нас.

Быстро задернул тяжелой шторой синюю птицу, замызганное войлочными тучами небо за ней и включил отопление. А когда обернулся, вся комната за границами ярко освещенной постели уже погрузилась в темноту и Лиз Лоуэлл, жена помощника государственного обвинителя Ричарда Лоуэлла, лежала совсем голая с закрытыми глазами. Две полные млечные груди с торчащими красными сосками и застывшими вокруг них белыми мурашками, нитка крупного голубого жемчуга на шее, раскрытые руки, раскрытые ноги. Вся для меня. В постели, которая была неотличима от другой постели, всего в нескольких метрах отсюда, где полчаса назад была под ее мужем Джессика Каллахан. Но в этот момент меня это не волновало.

А рядом с ней на тумбочке, как обычно полагается в американских гостиницах, тускло отсвечивала твердой темно-зеленой обложкой и тисненым крестом Гидеоновская Библия.

Возвращаться домой в тот вечер Лиз побоялась. Спешить было уже некуда. Песочные часы, где оставалось так мало крупиц нашего общего времени, перевернулись. Начался новый отсчет. Мы остались в отеле. И это была наша вторая ночь. Второй раз уснули мы вместе, рука в руке, но лица наши смотрели в противоположные стороны. Я на спине – в потолок, а она на животе – в подушку. А на следующее утро ни один из нас не пошел на работу.

26. Лиз уходит из дома. Заговор с переодеваниями

(Бостон, 17 января 1992 года)

Звонок раздался только часам к десяти вечера. Я схватил трубку. Она! Слава Богу!

– Ответчик, как ты? Я у мамы в Вашингтоне. Прилетела сегодня вечером.

– Ты в Вашингтоне? Зачем? Почему ты меня не предупредила? Долго собираешься там быть?

– Не знаю еще. Дома оставаться больше невозможно. Пережду здесь несколько дней, подальше от Ричарда, пока не закончится твой проклятый процесс.

– Как прошел разговор с ним? Было тяжело? Отчего ты не позвонила?

– Представь себе, оказалось не так страшно. Во всяком случае, никаких безобразных сцен не было. Просто собрала вещи и ушла. Он не пытался удерживать. – В голосе ее мне послышалось легкое сожаление. – Я давно его подозревала. Правда, никогда в голову не приходило, что с этой… Так что все твои переживания о моей семейной жизни совершенно беспочвенны. И были беспочвенными еще до того, как встретили его в гостинице. Даже совсем чужие друг другу люди могут жить в одной квартире… – Я понимаю, Лиз о многом не говорит, но становится гораздо легче. – Он тоже чувствует себя виноватым. Все виноваты, кроме тебя. А ты больше никогда не будешь ни в чем виноват. И никто тебя не будет обвинять. Я обещаю!

Мне удается разглядеть на другом конце провода, как зашевелились вокруг глаз, предвещая знакомый высверк улыбки, острые морщинки. Как пульсирует, словно пытаясь вырваться из-под кожи, тоненький щемящий живчик на виске. И душа моя наполняется привычным сиянием осеннего леса, которое теперь неразрывно связано с Лиз.

– И Ричард тоже не будет меня ни в чем обвинять? Трудно поверить!

– Он ничего не будет делать, – в голосе что-то очень рассудочное и вкрадчивое, снова заставляющее меня насторожиться. – Послушай, что придумала твоя хитрая любовница… Будучи умным человеком, я не должна называть себя умной. Упс, кажется, уже назвала… Просто я знаю, как тебя защитить… Он, конечно же, тебя узнал. Сам мне сказал. Но вчера, перед тем как уйти, объявила, что он все перепутал. Что тогда в отеле была с твоим братом-близнецом, с Алеком. Когда заполнял анкету тогда в отеле, ты указал лишь свою фамилию, но имя не давал. Я заметила. А у вас с ним фамилия ведь одна и та же? – Я вспоминаю темнокожую девушку на регистрации, долго и внимательно рассматривавшую мои водительские права, и карточку, которую только что заполнил. – В коридоре было довольно темно… Так что ты вообще ни при чем…

Я глубоко закашлялся. Кашель, продираясь наверх, содрал серо-зеленую набухшую кожу внутри горла, которую я тут же с шумом выплюнул. Перед глазами поплыли во все стороны прозрачные золотистые снежинки. Потом издал еще несколько неразборчивых звуков и наконец спросил:

– А что Ричард?

– Честно говоря, не знаю. Непонятно, поверил ли. Обязательно приведи Алека на суд. Пусть наденет пальто и серую кепку, в которых ты был вчера, и сидит рядом с тобой. Ричард убедится, что твой брат-близнец существует на самом деле. И дай ему твои очки в черной оправе.

Обычно я очки не ношу. Но надел их, чтобы заполнить анкету, и не снял еще, когда встретили Ричарда. Память на детали у нее замечательная – мне б такую! – все продумано.

– Это же суд, серьезное дело! А ты тут водевиль с переодеваниями устроить хочешь!

– Обожди, дай сказать. Суд обманывать мы не будем. А Ричарда я уже обманула… – произнесла она это удивительно легко. – Так же, как и он меня… И не в первый раз… Я хочу быть с тобой и буду! Ты слышишь меня?

– Слышу. Но только ему ведь покажется странным, когда он увидит нас обоих с Олегом?

– Ничего странного здесь нет. Теперь, когда все выплыло наружу и не нужно скрывать, Алек пришел посмотреть на мужа своей любовницы. Ну и поддержать брата, которого судят. Законов никаких ни ты, ни Алек не нарушаете… И у Ричарда совсем ничего против тебя не будет… Даже разговаривать с ним не придется… Алек, я так понимаю, все равно вскоре после суда возвращается в Россию.

Есть в ней приземленная мудрость опытной женщины. Она действительно хочет помочь. И зашла в этом так далеко, что теперь ей легче вернуться с другой стороны. Через моего брата.

– Лиз, тебе только пьесы сочинять, водевили с переодеваниями! – я пытаюсь быть веселым, пытаюсь мягко перевести все в шутку. Но чем больше думаю о затее Лиз, тем сильнее она нравится. Хотя полностью я еще не уверен. Ощущение, что вступаю на очень зыбкую почву. – Как-то трудно себе вообразить, что такое в жизни сработает. Ведь даже если и Ричард убедится, что мой брат-близнец существует… он может не поверить, что тогда в отеле это был он, а не я.

– Не волнуйся, – быстро ответила она, хотя и не настолько быстро, чтобы не заметил маленькую заминку, – я его припугнула. Сказала, что, если будет вымещать свою нелепую злобу и ревность на совершенно невинном программисте лишь для того, чтобы отомстить его брату, подниму жуткий скандал на весь город. – Почему-то у меня и на секунду не возникает сомнений, что она действительно поднимет жуткий скандал на весь город. Хотя представить себе, как она это будет делать, не удается. – И я ему правду сказала. Знаешь, мне уже наплевать, что говорят. А вот Ричарду это будет дорого стоить. Он надеется, что скоро станет окружным прокурором, и скандал будет совсем некстати. Начальство не любит громкие скандалы и еще сильнее не любит сексуальные связи прокуроров и защитниц. В особенности с этой защитницей. Ее в прокуратуре хорошо знают. Поверь мне, он побоится. Не станет рисковать всей своей драгоценной карьерой.

Похоже, она знает подлинную цену того, что происходило в ее семейной жизни. И цена эта не кажется ей слишком высокой. Во всяком случае, она готова заплатить… А как же сын Майкл?.. И еще: слишком уж она практична, уверена в себе. Я предпочел бы, чтобы она была более наивной, неискушенной. Не такой опытной. Хотя, конечно, было бы намного сложнее.

Лиз словно бы догадывается, что сейчас со мной происходит.

– Пойми, для меня все это очень тяжело. Но я выдержу, чего бы то ни стоило! Ну все, иди спать, мой дорогой… Привет Алеку! – она начинает звучать весело и немного ненатурально. – Ты никогда о нем ничего не рассказывал. – Я промолчал. – Алло! Ты со мной?

– С тобой, – усмехнулся я. – Конечно, с тобой. С кем мне еще быть?

– Я спросила, чего он в Америке делает?

– Бизнес какой-то. Купить, продать, снова купить. При советской власти фокусником-иллюзионистом работал. Недавно вдруг разбогател.

– Он женат? – в голосе плохо скрытое любопытство.

– Что тебя так интересует его семейное положение? Женат. Так или иначе… ему не мешает… – и сразу же снова спохватился. – Я за брата не отвечаю… Даже за себя не отвечаю…

– Знаю, о чем ты подумал. Но у нас ведь совсем другое! И нас ни с кем сравнивать нельзя. – Легкость, с которой она говорит, может означать и то, что фразу эту уже произносили. И не раз.

– Ты, кстати, рассказала матери, что случилось? – пытаюсь я переменить тему. – Как она отнеслась к твоему неожиданному приезду?

– Я бы не сказала, что пришла в неописуемый восторг. Пожалуй, восторга не было вообще. Она почему-то любит Ричарда. Мне еще многое предстоит ей объяснить… Неважно, все устроится… Да, кстати, продиктуй цифры, которые были тогда за синей птицей. Тут, в Вашингтоне, один знакомый есть, хочу ему показать…

– Не помню. – Я помнил их гораздо лучше, чем мой собственный номер телефона. – А картонку, где они были записаны, давно уже выбросил.

– Жаль… Странное все-таки было совпадение… Ну ладно. Иди спать. Целую тебя, мой дорогой! Ужасно хотелось бы быть сейчас рядом с тобой!

Еще минуту запоздавшее эхо невнятно бормочет что-то очень нежное у меня в голове, но наконец и оно затихает.

Разъединившись с ее голосом, я, покачиваясь, плыву по волнам звучащей внутри меня музыки. Удивительной музыки, которую никогда раньше не слышал. Все звуки, все мысли, приходящие ко мне сейчас в кровать и медленно громоздящиеся друг на друга, связаны с Лиз, живущей по обе стороны границы между явью и сном и так легко переходящей эту границу. Она хочет быть со мной, хочет, чтобы был внутри ее, и это главное… А все мои сомнения не стоят… Через несколько дней мы с Лиз Лоуэлл – скоро она избавится от своей отвратительной фамилии и вернется к девичьей – будем любиться в нашем собственном доме. В залитой бледно-голубым звездным светом спальне со стеклянным потолком. Я провожу пальцами по губам, пытаясь воскресить на них ее поцелуй.

Веки становятся тяжелыми, мысли путаются, и незаметно для себя погружаюсь в сон. И только все еще возбужденный член, мое застывшее мужское естество, засыпать упрямо отказывается. Память у него лучше… Беззвучно распахивается прохладная пустота, втягивает меня, и то, о чем мечтал наяву, еще ярче оживает во влажном тягучем сне, где уже нетерпеливо поджидает Лиз.

27. Олег и Люси

(Кембридж, Массачусетс, 12 февраля 1992 года)

Еще три недели на автопилоте. Лиз по-прежнему в Вашингтоне. Очевидное ночью каждый раз исчезает при свете дня. Сегодня вернулся в Бостон Спринтер. У меня останавливаться он не стал. Договорились встретиться в семь вечера в ресторане рядом с отелем, где он поселился. Про свою встречу со светилом из Джона Хопкинса говорить по телефону не захотел.

Неожиданно он привел с собой очень красивую, сложно задуманную женщину. Выглядит она гораздо моложе его. Черное открытое платье, голые до локтя руки. Кожа довольно смуглая и блестящая в ресторанном полумраке. Выпуклое, созревшее, женское – груди с зажатой между ними темной вертикальной полоской, бедра, туго обтянутые платьем, – все это неудержимо рвется во все стороны наружу. Много колец на пальцах, но обручального среди них нет.

Сам Спринтер – загорелый, холеный, с тщательно подкрашенной сединой, – несмотря на свою болезнь, выглядит как негатив своего уставшего брата. Сейчас он при полном параде. Весь в цветах российского флага. Синий клубный пиджак с золотистыми пуговицами, лиловый свитер с вырезом ему в рифму, белая рубашка. Шелковый галстук, заколотый жемчужной булавкой. Сверкают часы, напоминающие маленькую старинную астролябию. (Уверен, они вызвали бы нервный тик у любого коллекционера. Может, он использует их как часть реквизита, когда устраивает свои трюки с исчезновениями?) Все слишком дорогое, слишком качественное – одежда, туфли, булавка, часы. Имидж успешного бизнесмена. Конечно, такая женщина должна на одежду много внимания обращать. Смотрит Спринтер свысока, будто вчера Нобелевскую премию получил и вот решил отпраздновать с близкими. В прошлый раз, когда только что из России приехал, совсем иначе выглядел. (Да-а, должно быть, сильно вперед вырвался братец Спринтер в своем первом американском забеге. Но вот надолго ли дыхалки хватит?) А я в своем повидавшем виды программистском свитере с замшевыми нашлепками на локтях и вельветовых джинсах с бугром бумажника на правой ягодице. Брат своего жизнерадостного брата, как бы исполненный неряшливо и немного в миноре. С попытками впечатлить кого-нибудь элегантностью гардероба я завязал еще до переезда в Америку. И подстраиваться не собираюсь.

Усаживаемся за узкий столик, покрытый темной скатертью с аккуратно разложенными сверкающими ножами и вилками, который напоминает раскрытую готовальню.

– Знакомься, брат, это Люси́, – произносит Спринтер на вполне приличном английском, от которого у меня слегка отвисает челюсть. – Как это он умудрился так выучить язык за две недели? Впрочем, он всегда был хорош на коротких дистанциях. Все из воздуха схватывает.

– Вау! Алек, ты раздвоился? Не могу поверить! До чего же вы похожи! Даже страшно!

– Ничего страшного. Просто мы близнецы, – губы мои невольно расползлись в улыбке. Очень уж непосредственно она воскликнула. – Меня зовут Грегори.

– Люси, ты с ним будь поосторожнее, – голос у Спринтера уверенный и слегка покровительственный. Состоятельный и снисходительный дядюшка, вынужденный присматривать за своей шаловливой молодой племянницей. – Он часто себя за меня выдает. Женщины иногда ошибаются. Или делают вид, что ошибаются. А он это использует.

– Какую-то странную рекламу ты мне создаешь. Люси, пожалуйста, не относитесь к этому всерьез.

Она, приоткрыв рот, переводит взгляд со Спринтера на его брата, с откровенным интересом изучает меня и снова смотрит на Спринтера. Потом закрывает глаза и начинает шептать.

– Что с тобой, девочка? Не пугай меня! Ты чего делаешь? – оборачивается к ней Спринтер. Небрежно кладет руку на спинку ее стула.

– Если загадать желание, когда сидишь между близнецами, то обязательно сбудется.

Спринтер сосредоточенно изучает напоминающее старинный кожаный фолиант меню, а Люси продолжает вертеть головой, придирчиво сравнивая бледную копию с жизнерадостным оригиналом.

– Мы с Люси только что с одного из ваших теплых офшорных островов. После всех дел в Вашингтоне нужно было отдохнуть на солнце недельку. Как у вас говорят, перезарядить батареи… Неплохое место… нервы у меня, не говоря уж обо всем остальном…

– Да ла-адно! Откуда у тебя вообще нервы? Что другое, но нервы…

– Проросли, как начал заниматься бизнесом… И вместе с ними пророс и аппетит… Ну что, так и будем рассматривать друг друга? Давайте закажем уже?

Интересно, что за отношения у него с этой Люси? Он что, ее с собой повсюду по Америке возит? Часть ее работы или между ними что-то более серьезное? И зачем нужно мне демонстрировать?

Пересыпанный малозначащими вежливыми словечками наш обед длится уже пару часов. Люси, сильно повеселевшая после нескольких бокалов «Дом Периньона», сидит между близнецами и подает вполне осмысленные реплики. Ей явно хочется запомнить все, что тут происходит, наверное, чтобы потом пересказать подругам.

К середине второй бутылки выясняется, что она работает в фирме вашингтонского партнера Спринтера, в отделе международных связей. Теперь в отпуске. Владелец фирмы, мистер Логерфельд, весьма заинтересован в успехе визита Олега и надеется на длительное сотрудничество. А она сама мечтает съездить в Россию и посмотреть Петербург, о котором так много читала.

– Наша инвестиционная компания была создана пятьдесят лет назад дедушкой нынешнего владельца Уолтера Логерфельда. В этом году стала одной из ста крупнейших в Америке, – объясняет она Ответчику. Откидывается на спинку стула и скрещивает руки. Ложбинка между грудями становится совсем темной и очень глубокой. Отсвет пролившегося шампанского стекает по губам. Придает соблазнительный блеск тому, что она говорит.

– Да… Уолтеру было гораздо легче… А мне вот пришлось создавать самому с нуля… Своими руками и своей головой, – в голосе у Спринтера никакого бахвальства. Просто спокойная констатация фактов, уверенно говорящих сами за себя.

Все время разговора Спринтер плавно перебирает пальцами, будто ощупывает сгустившийся воздух и осторожно лепит из него свои английские фразы. Он всегда любил держать в руках что-нибудь мягкое, податливое. Готовое уступить любому его капризу. Обычно тряпичный мячик или раскидай, набитый опилками вместе с песком. Как видно, в пальцах до сих пор еще сохранилась память о танцующих фигурках, которые так легко умел создавать из пластилина.

– У нас есть поговорка, что руки и голова слаженно работать не могут. Им нужен посредник, который понимает каждого из них. И таким посредником может быть лишь сердце.

Сейчас, когда она расслабилась, Люси кажется гораздо более привлекательной. Но зависти к Спринтеру у меня нет. Это что-то иное, и я не понимаю, что именно.

– Проблема с посредниками, что им всегда надо слишком много платить, – задумчиво произносит Спринтер, глядя на нее. Такое впечатление, что говорит он сейчас на английском, но одновременно думает на русском совсем о другом.

Мне становится слегка неловко, и я стараюсь не смотреть на Люси.

– Наверное, у вас в России бизнес устроен иначе… – Ребром она ладони смахивает невидимую пылинку на вдруг натянувшемся платье. Отбрасывает от себя прочь неприятное воспоминание. – Мальчики, я оставлю вас ненадолго. – Резко встает, стоит прямо, опираясь ладонями о стол. Ножки стула с жалобным визгом скользят по полу. Плавно покачиваясь, направляется вглубь ресторана.

– Здорово ты загорел. Совсем как негр.

– Я не Негоро. Я Перейра, Адамар Перейра да Сильва, – процитировал застрявшую с детства нашу фразу.

– Как себя чувствуешь, Перейра?

– По-среднему. Хуже, чем вчера, но лучше, чем завтра, – усмехается Спринтер.

– Так что сказал светило из Джона Хопкинса? – не выдерживаю я. И сразу по тому, как он нахмурился, понимаю, что спрашивать это не нужно было.

– Ничего хорошего. Никаких новых лекарств здесь нет, – Спринтер тоже переходит на русский. Но в речи по-прежнему слышен английский акцент, появившийся после офшорных курортов.

– Может, тебе еще с каким-нибудь специалистом поговорить?

– Их там было три человека в Балтиморе. Целый консилиум. Потом в Нью-Йорке говорил с одним профессором из Слоуновского онкологического института. Шансы прожить еще четыре года – меньше десяти процентов. Так что будущее уже почти все израсходовано. – Его рука с тлеющей сигаретой совсем рядом, но глаза неимоверно далеко.

– Они ошибаются часто. Всегда самый плохой вариант говорят. Чтобы их потом не судили, – деревянными губами бормочу я и сам чувствую, как убого это звучит. – И в России, и здесь. Помнишь тетю Розу, мамину двоюродную сестру? Ей после химиотерапии все врачи говорили, что проживет не больше трех месяцев, а она до сих пор жива.

– Ладно. Хватит меня утешать. Почти два года все, кто знают, только и делают, что утешают. Кроме врачей… Не хочу больше об этом… Ну и как тебе Люсек?

– Очень красивая женщина и, похоже, совсем не глупая.

Чудовищная жизненная сила у него. Я с таким диагнозом продолжать жить, будто ничего не произошло, разъезжать с женщинами по курортам, заниматься бизнесом уж точно бы не смог…

– И очень темпераментная… Я знал, что тебе понравится. У нас ведь с тобой всегда были одни и те же вкусы… Ну а я, честно говоря, от нее устал, – небрежно вминает он большим пальцем в танцующую фигурку. Превращает ее в бесформенный пластилин. – Да и с фирмой господина Логерфельда придется завязывать. – Он кладет тяжелую руку на мое плечо.

– Руку убери, шею сломаешь… А что же твой миллионный гамбит?

– Жертва оказалась неправильной… Соображает он слабовато и рисковать боится. Да и хватка не та.

– Ты, конечно, уж совсем иное дело, – не удержался я. – Кто бы сомневался.

У Спринтера хватка та. Я это хорошо знаю. С раннего детства. Да и сейчас чувствую. Шеей. Несмотря на болезнь, еще крепче хватка стала…

– Уолтер оказался пешкой в другой и достаточно крупной игре. Пешкой, которая, хотя и дошла до последней горизонтали, но вместо того, чтобы превратиться в ферзя, была объявлена всего лишь конем. А на нем другой собирается тут въехать в правительство. Чтобы заматовать гораздо более сильного противника… Так что пользы от него теперь нет почти никакой… Попал в цугцванг. Любой ход ухудшает положение. – Акцент у него вдруг исчез. Как видно, Спринтер уже может полностью им управлять. Лицо становится жестким. – Словом, придется умножить господина Логерфельда на ноль. Расставлять на свои места фигуры, начинать совсем новую партию и повышать ставки!

– Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным?

– Похоже, ты, братан, совсем не врубаешься. Не собираюсь я никому мстить. Времени у меня нет для этого. Неважно, … с ним! – Короткое, на одном выдохе матерное слово неприятно обожгло. Отвык за шесть лет. – Искать надо другого партнера, вот и все… Но только, чтобы мне выиграть, кто-то должен проиграть. А пока я еще не решил кто… Игра с нулевой суммой, как нас учили в курсе теории вероятностей… Кстати, есть к тебе вопрос.

– Давай!

– У меня в Питере сильная группа инженеров, пишут программы для торговли акциями. Там это лишь начинается. Но вот ведь как получилось: они ничего толком не могут до ума довести без хорошего специалиста по теории игр. Такой человек сейчас нужен, как… как… – за словом в карман Спринтер не лез никогда, но с метафорами у него плохо, должно быть, в Ленконцерте их редко употребляли, – ну, в общем, позарез нужен. Говорящий по-русски. У тебя никого на примете не имеется?

Я колеблюсь перед тем, как ответить…

А, впрочем, почему бы и нет? Они подойдут друг другу… Конечно, из-за этого хитрого мудака Арона должен буду отдать тысяч пять своих кровно заработанных долларов. Не говоря уж об уйме потерянного времени… Но уже не изменишь… Да и неважно теперь… Та жизнь, где все было или совсем черным, или совсем белым, – она отрезана. А новую – сложную и непонятную – еще предстоит наполнить существенным… Даже той страны давно нет… кулаками после драки… Хотя, конечно, шов, возникший двадцать второго июня восемьдесят пятого года, в день отъезда, еще не зарубцевался…

С другой стороны, не было бы процесса, который Арон затеял, не было бы и Лиз. Две мелодии, столкнувшиеся в контрапункте, подвигают развитие одной и той же темы… Да и настрадался он ведь… Теперь, похоже, раскаялся… Ошибся раз человек, так что теперь – всю жизнь мучиться?.. Хотя, кто знает. Особо верить ему нельзя… Но самое главное: если на брата работать будет, не станет он науськивать мою Истицу на новый иск. Испугается, что Спринтер со всеми своими деньгами захочет помочь и начнет дело против него о лишении опекунства. Мой Адвокат, я уверен, с удовольствием займется этим. И тогда остатки израильского наследства Инны Наумовской достанутся единственным родственникам: Спринтеру и мне… Правда, если Арон пойдет к нему работать, придется брату все рассказать… Меня это мало смущает, но и привлекает мало…

Поймал на себе внимательный взгляд Спринтера и вслух произнес:

– Есть тут один мужик из России. Арон Штипельман. Преподает теорию игр в университете в Амхерсте. Недалеко отсюда. – Братец слушает внимательно и слегка насмешливо. Может, кто-то из общих знакомых в Питере рассказывал ему про Арона? Он полгорода там знает. – Вроде бы довольно сильный математик. Если хочешь, дам телефон. Попробуй поговори с ним. Но только он вряд ли согласится… А у тебя какие планы? Долго еще в Бостоне будешь?

– Посмотрим… Мне, наверное, на следующей неделе в Лос-Анджелес предстоит метнуться.

– Вот телефон Арона, – передаю мою визитную карточку с его телефоном. – У меня к тебе просьба.

– У меня к тебе тоже… Мне с моим бледнолицым братом кое-какие семейные дела обсудить надо, – улыбается он уже занявшей свое прежнее место Люси. Кладет на стол массивный ключ от номера. – Займет часик-другой. Тебе будет неинтересно. – Выхватывает из руки подошедшего официанта черную папочку с золотым тиснением и отработанным жестом фокусника сует в нее пластиковую карту.

– Хорошо, дорогой! Приятно было с вами познакомиться, Грегори, – наклоняется, щедро приоткрывая полные загорелые груди. – Надеюсь скоро увидимся. Вы не хотите пойти с нами в музей Fine Arts? Тысячу лет там не была.

– В музей с вами я точно не пойду, – это, разумеется, уже Спринтер. – У меня завтра много дел здесь, в Бостоне.

– Олег не по этому делу. С искусством у него отношения сложные. В детстве увлекался скульптурой, лепил прекрасные фигурки из пластилина. Потом работал иллюзионистом. Он, наверное, вам говорил. Но последнее время его больше интересует экономика. А я пошел бы с удовольствием. Мне тоже приятно было познакомиться. Вы забыли, – протягиваю ей гостиничный ключ. Как видно, Олегу опять сильно повезло. Нам с братом всегда нравились одни и те же женщины. И он всегда был более удачливым.

– Не расстраивайтесь! У вас все впереди, – снова улыбается Люси. – Здесь, в Бостоне, моя приятельница живет. Элизабет Лоуэлл. Попробую встретиться с ней завтра вечером. А днем можно было бы пойти в музей. Никак не могу до нее дозвониться. Почему-то никто трубку не берет.

Я чуть не подавился собственной слюной. Моя Лиз – приятельница этой женщины?! Совпадение было настолько невероятным, что даже мелькнула мысль, попробовать найти объяснение вне здравого смысла. Впрочем, опыта поиска в этой незнакомой области у меня тогда еще не было. И от идеи пришлось отказаться… Или есть еще другая Лиз Лоуэлл? А вдруг братец рассказал Люську́ о Лиз и она решила пошутить? Но ведь он не знает фамилии Лиз… Мало мне моей преображенной Истицы, так еще эта подруга тут! Вот ч-черт! Могут быть проблемы, если она дозвонится до Ричарда! В Бостоне вряд ли есть еще пара близнецов, приехавших из России. Он сразу поймет, о ком идет речь, начнет расспрашивать. И выяснится, что в тот день, когда мы с Лиз видели его в гостинице, Спринтер был в Вашингтоне!

Бессвязные вопросы, которые прыгают, наталкиваясь друг на друга, у меня в голове, понемногу успокаиваются. Лиз в Вашингтоне, а Ричард вряд ли захочет с Люси встречаться. Сейчас ему не до встреч с подругами жены. Пришлось бы объяснять, куда она делась, и тогда Люси захотела бы найти ее в Вашингтоне. Так что, может, все и обойдется…

– Она немного старше меня, – ничего не замечая, продолжает Люси. – После колледжа наши пути разошлись. Я училась здесь, в Гарварде, на отделении управления бизнесом, а она – на английской литературе. Потом она вышла замуж за Ричарда Лоуэлла из семьи бостонских Лоуэллов. Свадьба была совершенно грандиозная. О ней еще несколько лет в Бостоне говорили. Вскоре я переехала в Вашингтон. С той поры обмениваемся только рождественскими поздравлениями. Очень хотелось бы повидаться и с ней, и с Ричардом… хотя он-то как раз человек не очень приятный…

– Буду завтра утром ждать вашего звонка и договоримся насчет музея. Потом можно вместе пообедать, если миссис Лоуэлл не сможет с вами встретиться. – Лишь бы не встретилась с Ричардом.

– Хорошо. До завтра, – Люси еще раз улыбается и, весело размахивая зажатым в руке ключом, уходит. И я с удивлением замечаю, что мой взгляд неохотно отпускает удаляющуюся фигуру.

28. Длинная рокировка в суде и филиал фирмы брата

(Бостон, 12 февраля 1992 года; Норильск, Россия, 1990 год)

– Слушай, братец, у меня тут неприятности и нужна будет твоя помощь. Дело по поводу жалобы той бабы до сих пор тянется, суд назначен на двадцать первое февраля. Как назло, обвинителем назначили мужа Лиз. Все было бы не так страшно, он ведь не знал, что с ней встречаюсь. Но месяц назад мы натолкнулись на него в гостинице, когда шли в номер. Дико не повезло! Лиз пришлось уйти из дома. Сейчас она в Вашингтоне… Ну и чтобы прикрыть меня, она сказала мужу, что тогда в гостинице была не со мною, а с тобой.

– Со мной? – взвыл от смеха Спринтер. История эта явно напоминает ему что-то из наших университетских похождений. Но все же делает подобающий моему рассказу серьезный и внимательный вид. – Он что, про меня знает?

– Про тебя он ничего не знает. И, наверное, даже не поверил в существование моего брата-близнеца. Просто пытается затянуть следствие, чтобы обескровить на деньгах адвокату. Это здесь очень дорого… Единственное, что от тебя нужно, так это приехать двадцать первого, прийти в моем пальто и в моей кепке на суд-д! – надавил языком, удвоил конечное «д» в этом коротком тяжелом слове и со всей силы вбил за ним восклицательный знак. Чтобы Спринтер понял, насколько важно для меня. – Будешь сидеть рядом и с ненавистью смотреть на него. И он убедится, что ты существуешь. А через пару часов – все, гуляй! – я перевожу дыхание. – Так ты согласен?

– О чем разговор! Не вопрос! С ненавистью смотреть я умею. Часто приходилось последние годы… Но у меня вообще-то цейтнот начинается. На двадцать первое назначено несколько дел в Нью-Йорке… А неглупая женщина твоя Лиз. Похоже, быстро соображает. Ей надо было бизнесом в России заниматься… Конечно, я бы тебе помог двадцать первого… но еще до отъезда домой надо съездить в Лос-Анджелес, у меня там знакомые, потом заскочу с ними на день в Лас-Вегас. А после к Фимке Бронштейну в Монреаль. Заодно еще один зеленый родник проверю…

– Я и не подозревал, что у тебя в Америке уже так много друзей появилось.

– Друзей у меня нет. Друзья есть у моих денег. Шутка. Наверное. А вот знакомых много… – Хорошо хоть с высот, на которые он взлетел, людей понимать не разучился. – Потом снова в Вашингтон придется смотаться, оформлять документы на американский филиал моей фирмы. Так что никак не успеваю… Поставь себя на мое место… Я не про здоровье…

– Было бы, наверное, неплохо там оказаться. Хотя бы на время. Но для этого слишком длинный путь пришлось бы пройти… Честно говоря, твоей теперешней жизни совсем не представляю… Да и ты ведь свое место не уступишь.

– У тебя всегда была нелепая привычка все буквально понимать… Или это такой юмор? Но ты подал идею… – Идея, конечно же, была у него давно наготове. Прекрасно знаю своего брата.

– Ну и что дальше?

– Дальше? Дальше вместо Вашингтона можно было бы открыть филиал в Бостоне. – Я благоразумно молчу. В Питере он часто спрашивал у меня совета. Ну и всегда, разумеется, поступал наоборот. – Перевести сюда часть активов. Чтобы в случае чего… Могли бы вместе… Я ведь в любую минуту… Нужна только твоя – наша – фамилия и твой бостонский адрес. «Маркман и Маркман», ООО. Звучит неплохо, а? Откроем счет для филиала, будешь приличную зарплату получать. Если со мной что-нибудь случится, филиал останется тебе.

– Да-а… Твое предложение – как бы поточнее выразиться – скорее нелепое, чем… Трудно всерьез принять. Ты же знаешь, на роль зицпредседателя я не подхожу. Нарисковался, пока сидел в отказе. На всю оставшуюся жизнь. Да и бизнес меня не интересует.

– Мало же тебе требуется…

– Не волнуйся. У меня свои бесы в душе. С ними тоже непросто.

– Знаю. Помню их еще с детства. Но, похоже, они теперь наружу вылезают редко… Ладно! Хватит зубы заговаривать своими бесами. – Боль, дремавшая в воронке от удаленного вчера зуба, проснулась и резко заявила о себе. И раздражение к Спринтеру усилилось… Но сразу прошло, как только вспомнил о его болезни. – Скажи прямо, согласен ты мне помочь тут, в Бостоне? – Рюмка подпрыгнула от удара его волосатого кулака.

– Ты что, с ума сошел? Я же сказал! Не буду я твоими бизнесами заниматься! Попробуй наконец и ты войти в мое положение!

– Ну ладно, – входит в мое положение с деталями своего плана Спринтер. – Завтра в десять утра, – он выкидывает вперед загорелую руку и смотрит на золотую астролябию, – я улетаю в Лос-Анджелес, переигрываю дела в Нью-Йорке и Вашингтоне, потом меняю билет. Тебя оправдывают, мы открываем филиал в Бостоне, возвращается сюда твоя Лиз, а я возвращаюсь в Россию, и всем хорошо. Соглашайся, пока я добрый. Расслабился. Теряю форму… – Спринтер улыбается одними уголками рта, точно услышал старый анекдот. Лицо его при этом остается совершенно невозмутимым. Сейчас он, как когда-то в их студенческие годы, начнет: «приходит муж домой…». Но он начинает иначе: – Ты должен спросить почему?

– Почему?

– А потому, брат мой, что иначе двадцать первого я сюда не приеду. И обманутый муж будет на тебе еще до потери пульса отыгрываться. Ну а так, вернулся любовник жены в Россию – и дело с концами…

Дело с концами… только вот никак их не свести друг с другом… выскальзывают… Похоже, после того как братец сильно обжегся на партнерах, все внутри у него выгорело. Превратилось в гнилую головешку, которая, правда, еще иногда слабо дымит… Вот ведь сам сказал, много денег сейчас у него, а до сих пор не успокоится. Но я не сторож брату своему… Даже болезнь его не остановит… Живет на всю катушку, тратит деньги и продолжает бизнесы. А что еще ему остается?.. Могу читать его как раскрытую книгу, но уже после первых страниц становится скучно. Весь он какой-то несущественный, что ли… За чужой щекой зуб не болит… Не первый день его знаю… Да-а, мы еще внешне почти неотличимы и в моих жилах течет не только моя, но и его кровь. Но души-то нажили совсем разные… И он о своей еще не слишком заботится… даже сейчас, когда… Но все-таки его презрение к опасности, презрение к смерти невольно восхищает… Нет у меня права его судить. Я в его положении не был никогда… Не дай Бог!

Все это звучит у меня в голове очень громко и очень отчетливо.

– Я же тебе сказал! Не буду в твоих делах участвовать!

– Что ты говоришь!

– Я говорю в точности то, что я говорю. И ни на слово больше.

– Лезет, – немного даже удивленно констатирует для себя, а на самом деле, конечно же, для брата Спринтер. – Лезет как старая шуба. – Разговор начинает напоминать два поезда, на полной скорости несущиеся навстречу, громыхая сочлененными вагонами. Но в последний момент он умело переключает стрелку. – Я вообще не понимаю, чего ты так суетишься. Ладно. Лучше считай это жертвой, чтобы спасти свое будущее с Лиз. Ты же хочешь, чтобы у вас было будущее, братан?.. Подумай…

Ответчик пытается последовать братскому совету, но у него не получается. Кладет кончик языка в ямку на месте вырванного зуба. С шумом втягивает воздух. Неуверенно кивает и покачивает головой наклонным жестом, означающим что-то среднее между «да» и «нет».

– Ты не горячись. Ну чего ты взъелся? Я хочу помочь, еду ради тебя через всю Америку, бросаю дела, а ты даже… – и резко поменяв интонацию: – Нет, это уже чересчур!

– Через что? – нажал я чуть сильнее на ямку во рту.

– Чересчур!.. – Длинная пауза. – Мне начинает надоедать твой морализаторский тон. Да и твоя рокировка в местном суде мне не очень нравится. – Лицо у него совсем отсутствующее, словно смотрит в бетонную стену и механически выискивает в ней трещины. И при этом дышит часто и тяжело. Хорошо знакомое серое пламя вспыхивает, начинает танцевать в зрачках. – Дело мое ведь выеденного яйца не стоит. У тебя не больше получаса займет. А после посидим вместе в ресторане, вспомним наших питерских знакомых…

– А почему ты не можешь просто сделать маленькое одолжение?! Ничего не требуя взамен?

– Не гони волну… Хорошо, попробую объяснить с другой стороны… Вот скажи, раз мы уже затеяли этот разговор, если бы ты оказался на моем месте, – продолжает Спринтер, – и я попросил сделать такое одолжение, ты бы согласился?

– Разумеется!

– Так отчего ты считаешь, что я всегда хуже тебя?.. Не догоняю, чего тут бояться… – Искривившись всем телом, Спринтер задумчиво чешет загорелую шею с маленьким шрамом. Потом кашляет, и короткое слово, которое не удается разобрать, вырывается у него из горла. Маленьким острым бумерангом кружится в воздухе. Не найдя цели, возвращается наконец на место. – Ладно. Давай по-честному. Бросаем монету. – Он вынимает квотер и весело подмигивает. – Если орел, – Спринтер указывает на чей-то чеканный профиль, – то приезжаю на суд двадцать первого и на следующий день после суда открываем в Бостоне филиал. А уж если нет, то нет… если нет, то нет…

– Опять какой-нибудь свой кунштюк устроишь, и монетка нужной стороной выпадет. Я тебе не верю.

– Не боись. Я с фокусами завязал давно. Уже два года. После одной истории. – Спринтер надолго задумывается. – Хочешь, расскажу?

– Ну ладно, давай, – неохотно соглашаюсь я, и где-то в солнечном сплетении появляется тревожный холодок.

Спринтер залпом приговаривает свой коньяк, минуту сидит молча. Желваки медленно перекатываются под щеками.

– Так вот. Я был тогда в Норильске на гастролях. Самый-самый конец советской власти. Пили мы в тот вечер у меня в номере очень много. Даже по их северным меркам. В семь утра надо было вылетать. Гости разошлись за пару часов до отлета, и я уже начал собирать вещи. А тут вдруг в дверь стучат. Я открыл. Стоит женщина. По виду узбечка или киргизка какая-то. Трезвая вроде, глаза горят. Но худая, страшная. Зашибись. Даже если бы миллион баксов заплатили, я бы не соблазнился. Хотя бабки тогда мне ой как нужны были. Голос хриплый, прокуренный. Она говорит: «Слушай, парень, дай немного денег, а? Мужик мой отпускать не хочет, а мне домой добираться нужно позарез… Я вчера на твой концерт пошла. В первом ряду сидела, справа. Ты, конечно, и не заметил… Не удержалась, больно уж хотелось самой увидеть, как бабу свою распиливать будешь. Ну и поистратилась. Совсем немного не хватает». С деньгами у меня было не шибко, да и много народу тогда вокруг побиралось. Но будто загипнотизировала она меня. Выложил бумажник. «Бери, – говорю, – сколько тебе там надо». – Спринтер с рассеянным прищуром смотрит на Ответчика, но не видит его. Он сейчас в номере норильской гостиницы, и ему не до брата. – Она взяла небольшую пачку, а после этого вдруг: «Лицо у тебя хорошее… Ты сегодня-то пересиди, не лети никуда. Этот самолетик в море жахнет. Почище твоего фокус будет». Я смеюсь, а она неожиданно оскаливается и со злостью орет мне в лицо: «Чего, дурак, смеешься, я правду говорю! Там вас должно двенадцать человек из Ленконцерта лететь и всем им жить осталось восемь часов, не больше! Никуда ты утром не полетишь. Здесь, в номере, отсиживаться будешь как миленький. (Еще с детства всегда становился «миленьким» Спринтер за пару минут разговора с незнакомой женщиной. Но, похоже, тогда это было совсем другое.) У меня друг в аэропорту работает… А болтать станешь, тебе плохо будет… И мне тоже». Ну и страшно очень мне стало. Уж очень искренне она говорила. На кой черт рисковать? Потом, думаю, надо позвонить, предупредить кого-нибудь. Но что сказать, не знаю. Что какая-то баба лететь не советовала? Слишком глупо звучит. А если действительно это правда? Потом ГБ начнет мурыжить? И дружки ее «знакомого» за мной всю жизнь гоняться будут? Ну и решил не возникать. В общем, никому не позвонил и остался. А вечером сообщили, что самолет действительно разбился! Вот так точно, как она сказала. Упал в море. Наверное, у них там в Норильске свои разборки были. Чуть крыша тогда не поехала. Напился как свинья со страху. Лег спать.

Спринтер ненадолго задумался, словно вспоминая следующую фразу. Может, это еще одна из его бесчисленных историй в жанре отрепетированной мистификации? И она не до конца отработана? Раньше он часто менял истории из своей жизни. Пробовал разные версии. Я называл это «строить планы на прошлое». Как видно, в моем лице появилась понимающая улыбка, но сразу исчезла, натолкнувшись на недоуменный взгляд брата. И правда. Ничего смешного в словах Спринтера не было.

– Ну вот… И на следующий день во сне приходит опять та же баба. Ты знаешь, ни в какие сны я не верю. Но уж больно странно. «Сегодня, – говорит, – спасла, пожалела, значит. А больше не буду. Судьба у тебя дурная, недолго осталось. Тело у тебя уже испорченное. Если фокусы свои не бросишь, дольше двух лет не протянешь». Только и это еще не все. Перед отлетом снова встретил ее в зале ожидания. А рядом с ней мужик. И я вздрогнул, разглядев его лицо. Это был я сам! Лишь сильно постаревший. Сначала, конечно, решил, что это ты. Но ты-то три года жил в Бостоне и в Норильске никак не мог оказаться. Ну вот. Стою совсем обалдевший и не знаю, что делать. А она глазами показала, чтобы не смел подходить… Ну я и не посмел… Словно гипноз какой-то…

Что-то здесь не так… Встреча Спринтера с самим собой явно выпирает из этой красивой (слишком красивой?) истории. Торчит как острый железный штырь на месте отломанной руки у одной из его пластилиновых фигурок… Но это ведь еще явно не конец. Рассказчиком Спринтер всегда был умелым. Знает, когда приостановиться…

– После, когда уже вернулся в Питер, долго думал об этом и понял, что это она стояла, прислонившись спиной к зеркалу. И увидел я рядом с ней просто свое отражение. – Ну, слава Богу, хоть присобачил снова оторванную руку! Сейчас он объявит, что разыграл меня, сделает зверское лицо, и мы оба, как бывало в детстве, расхохочемся. – Но вот что уж совсем удивительно, я позвонил знакомому, который живет в Норильске. Он клянется, что зеркала там никогда не было! Даже карточки прислал всего зала ожидания в аэропорту… А потом у меня эту проклятую опухоль обнаружили… Ты понимаешь, о чем я?

– Нет.

– Пожалуй, и я нет, – после короткого размышления соглашается Спринтер.

Я почувствовал, как холодок, идущий из солнечного сплетения, расходится по всему телу. Сделал большой глоток, и коньяк мягко подтолкнул сердце. Разумеется, Спринтер мог все это выдумать, от начала до конца. Для внешнего потребления. Спринтер часто такие вещи делал. Но тогда возникает вопрос: зачем? Выглядит он в этой истории не очень привлекательно. Может, чтобы придать ей побольше правдивости, поразить слушателя? Хотя, судя по растерянности в голосе, Спринтер в нее верит… Но он ведь артист…

– Я правда не знаю, что и сказать… Так что было дальше?

– Ничего. Завязал с фокусами. Ни разу больше не выступал, – с трудом, будто толкая перед собой тяжеленный камень, отвечает Спринтер. – Ушел из Ленконцерта. А тут перестройка. И как только пришел в себя после операции, сразу прыгнул в бизнес… Но иногда думаю, разница не такая уж и существенная… Сейчас почти два года исполнилось с того времени… – Минуту он угрюмо молчит что-то свое. – Вот такие дела… Ну так что, монетку бросаем?

Я решаю довериться случаю и неуверенно киваю, но стараюсь внимательно следить за его руками.

Взгляд Спринтера раздваивается. Правый глаз лучится насмешкой, в левом проступает раздраженное нетерпение. Не дожидаясь ответа, щелкает пальцами. Взводит до отказа указательный, направляет его мне в лицо и подбрасывает монету. Сверкающий квотер бесконечно долго крутится в воздухе, потрескивающем сухим электричеством. Завис он, что ли? Наконец монета дробным стуком отзывается с пола и пропадает под столом. Мы одновременно нагибаемся… Как я и ожидал, случай не захотел иметь со мной дела и монета стоит на ребре…

Спринтер выпрямляется и отработанным жестом артиста, закончившего фокус, поднимает руки.

Придется решать самому, и прямо сейчас. Вопрос стоит ребром, как этот проклятый квотер, торчащий из пола. Нет, никаких дел со Спринтером – и точка…

Но первая жирная точка, поставленная мною тогда, оказалась лишь началом очень длинного многооточия …

На следующий день утром снова говорил с Лиз, и как-то совсем не захотелось ходить по музеям с Люси. Да и с работы стало трудно уже отпрашиваться. Слишком часто приходилось это делать, чтобы являться в суд. Но пригласить ее на обед стоит. Может, она предпочтет провести время с копией Спринтера обществу Ричарда, которого она, похоже, к тому же и недолюбливает. До Спринтера добраться не удалось, и позвонил Люси в гостиницу. Извинился, что музей у меня не получается, и предложил встретиться вечером. Но оказалось, что Спринтер в очередной раз изменил свои планы и они должны улетать через несколько часов. Голос у нее был довольно обиженный. Но я тогда не придал этому значения.

29. И снова Лиз. Ответчику надо писать стихи

(Бостон, 14 февраля 1992 года)

Чувства у меня всегда становились сильнее на расстоянии. И в новом ракурсе с расстояния в четыреста миль как-то незаметно исчезли все неприятные детали. Чем меньше видел, тем больше хорошего для себя мог вообразить. Теперь, когда остались только ее голос в телефонной трубке и моя дальнозоркая память, ничто не мешало воображать в точности то, что хотел. Или даже больше. Перебирать ее слова, переставлять, находить для них новые интонации, придумывать правильные названия каждому жесту, подгонять их друг к другу. Но все же дыра, которая возникла из-за ее отсутствия, понемногу расширяется. Единственное, что осталось, – это тоненькая светящаяся нить телефонных звонков. Наша любовно-телефоническая связь. Петля за петлей Лиз уже целый месяц любовно обметывает ею эту дыру, не дает сильнее расползтись.

– Ответчик, как ты?

– Слушай, может, тебе поменять мое имя? Достаточно, что меня зовут так в судейских документах… Как насчет «Влюбленный»?

– Влюбленный… Влюбленный… Влюбленный, – нараспев и на все лады повторяет она. – Красивое имя! Сам придумал? Мне нравится! – В голосе ее медленно распускается нежная белая лилия. – Ну так как ты, Влюбленный?

– Все то же. Процесс тянется. Бессмысленный и… бессмысленный… Дату слушания не назначили. Тебя нет. Видел недавно брата. У него тут приятельница появилась. Они ездили отдыхать на острова. На прошлой неделе были вместе здесь, в Бостоне. Всего на один день.

Зачем я ей это все рассказываю? Пытаюсь продемонстрировать разницу между собой и своим женатым братом, который здесь, в Америке, зря время не теряет? Про обед со Спринтером и про короткое знакомство с ее подругой упоминать не стал.

– У тебя что-то произошло? Я ведь слышу по твоему тону.

– Говорю тебе, ничего у меня не произошло.

– Умоляю тебя, будь осторожнее эту неделю! И ни за что не встречайся с Ричардом без адвоката.

– Не думай об этом. Я уверен, все обойдется… – И, как только произнес вслух, поймал себя на том, что моя уверенность на самом деле ни на чем не основана. – А я на следующей неделе собираюсь съехать с квартиры. Снимаю маленький домик, недалеко от города. Уже присмотрел. Всего полчаса езды. Место замечательное. Лес, озеро рядом. Иногда олени и дикие индейки приходят. Баухауз. Белые стены. Три балкона. Плоская крыша. Вековые сосны около дома…

– Слушай, ты там не напился? Или это от собственных слов так пьянеешь?

– А куда деваться, если не с кем выпить? Нет, ты послушай! Представляешь, стеклянный потолок в спальне. Мы любимся, и ты видишь небо над собой. Сверкающая россыпь Млечного Пути. Луна, словно круглое распахнутое окно, в котором колышется занавеска, звезды возле нее. Видишь, как они распускают в темноте свои огромные лепестки, заполняют все над нами, а я вижу лишь твое лицо, светящееся от белых цветов неба, твои глаза, которые наполняет их сияние… Ты не смеешься? Тебе должно понравиться, Лиз… Нам еще никогда не было так хорошо, как будет… очень скоро…

– Мне понравится, уверена… Мне нравится все, что ты делаешь, что говоришь… Влюбленный, ты должен писать стихи. Но не хочу, чтобы их публиковал. Сейчас это только мне… Потом, когда разойдемся, станешь знаменитым и публикуй себе… Никогда бы не подумала, что программист может быть таким романтичным… Так хочется быстрее оказаться с тобой! А летом обязательно отправимся в Париж недели на две! И начнется новая жизнь! – Вьющийся голос Лиз медленно оплетает, гладит по лицу, обнимает за шею, укачивает. – У меня неплохой французский. Год там училась в Сорбонне. По обмену. Много знакомых осталось… Имей в виду: любовница твоя – очень образованная женщина.

– Тебе не надо меня убеждать. Я никогда в этом не сомневался.

– Дай сказать… Конечно, в компьютерах она ничего не понимает, но тебе не будет стыдно. Даже перед французскими снобами. А после возьмем машину и махнем на Лазурный Берег… Моя тетка Джейн в Сан-Максиме все лето живет. – И Влюбленный опять ловит себя на том, что хотя она старше на двенадцать лет, но на самом деле гораздо моложе его. – В уютном домике рядом с морем. Джейн меня любит, и, я знаю, ты ей тоже понравишься. У нее замечательный вкус. Это у нас семейное… А я для тебя тоже сюрприз приготовила. Не спрашивай ни о чем. Приеду, и сам увидишь! Я тебя люблю!

Что-то снова настораживает в ее словах. В том, как она их произносит. Слишком легко, слишком быстро она это говорит… Или это снова моя советская подозрительность?.. Конечно, поехать в Париж, да еще с любимой женщиной, которая знает французский, было бы очень здорово. Наконец увидеть то, о чем столько читал… Заодно и присмотреться повнимательнее к этому городу. Давно уже наметил его для своей следующей жизни. Вдруг получится, кто знает… Если бы каждый день дарил цветы, пил с ней шампанское в Париже или даже на курорте в Майами, читал русские стихи, она наконец бы разглядела в скучном программисте меня настоящего. Ведь до сих пор видела лишь то, что совсем на поверхности. Толстую кожу, наращенную за годы эмиграции. Чтобы в новой жизни не было так больно, когда тыкают пальцами… Хотя, может, она и догадывается…

И я, несмотря на все свои сомнения, делаю еще одну попытку выпрыгнуть из своей загрубевшей кожи.

– … Лли-иззи… Целую тебя, Лли-иззи…

Разбухшие, свистящие слова, наполненные дыханием моей души, с трудом влезают в телефонную трубку. Показывать свои чувства я никогда не умел и не любил. И получается нелепо… Но знаю, что нужно как можно чаще разговаривать, чтобы не отдалялись друг от друга. Особенно теперь, когда она за сотни миль, в Вашингтоне.

Наверное, на самых важных словах, особенно на женских именах, постепенно образуется осадок того, что творится с людьми, когда их произносят. Неважно, вслух или про себя. Но, чтобы это почувствовать, надо стать одержимым их звучанием. Повторять, словно мантру, твердить, пока оно не высветит все внутри и само, без всякого сопротивления незаметно войдет, проскользнет в тебя… Во всяком случае, так случилось с ее именем…

Сон отлетел от меня. Но не слишком далеко. Спрятался где-то рядом, поджидая своего часа. Вместо Лиз, ее лица, ее тела, ее голоса только круг света от настольной лампы. Романтический программист Грегори Маркман усаживается за стол и пытается подробно – комната за комнатой – описывать устройство дома, где мы будем жить. В последнее время взял себе за привычку в конце дня переносить самое важное на бумагу. Чтобы не забыть ей рассказать, когда будем разговаривать в следующий раз. Но сегодня писать не хочется. Так и просидел, наверное, больше часа, перебирая свою жизнь и механически разрисовывая лежащий перед собою листок бумаги продолговатыми овальными узорами.

И снова, как только укладываюсь в кровать, лицо ее проступает среди скользящих по потолку теней. Есть лишь одна комната, один потолок и одно лицо в нем. Сон ото сна оно делается все красивее, и ночи мои становятся все длиннее. Она все еще улыбается, когда я вдавливаю затылком подушку и, сложив руки по бокам, привычно отплываю вдоль по течению своих медленных влажных видений.

30. Визит Ароновой жены. Еще одна жалоба

(Бостон, 15 февраля 1992 года)

Серое небо над Бостоном словно огромный рентгеновский снимок с размытыми темными кавернами туч. Ничего хорошего не предвещает. Опухоли с нечеткими краями обычно злокачественные.

Около пяти часов вечера вдруг снова проявилась Аронова жена. Прямо в моем стеклянном закутке на работе. Вот уж кого не ожидал увидеть! Да еще здесь. Могла бы и предупредить. Позвонила снизу, и пришлось выписать пропуск. На ней довольно элегантное серое пальто и черные брюки. Костюм солидной женщины для поездки в большой город на деловое свидание.

День сегодня явно не задался. Утром получил емелю от начальства: навесили новый проект, через три месяца хотят иметь работающий прототип. А как сделать, чтобы он работал, никто совершенно не представляет. Потом два часа спал с открытыми глазами на каком-то идиотском совещании. На следующей неделе надо отослать заявку на грант для нашей фирмы. Но вбитое советским воспитанием «скромность украшает» каждый раз оборачивается полным неумением это делать. Теперь вот эта шестицветная дамочка, на которую все время посматривают из соседних закутков.

– Здравствуйте! Проходила здесь мимо и зашла наугад. – Ну да, конечно! Район, где находится наша контора, для прогулок место явно не самое лучшее. Наверное, послание от мужа принесла. – Вы тогда свои телефоны оставили… Нет, не так… На самом деле я пришла извиниться. В прошлый раз грубо с вами разговаривала.

– Ничего страшного. Я понимаю, мой приезд был вам не слишком приятен. Вы переживаете за Инну…

Воспоминание о преобразившейся Истице вызывает смутное ощущение собственной неправоты. Чего-то очень важного и до сих пор не выполненного.

– Не только за нее. Но и за не очень здорового мужа. И за себя, и за нашу дочь… Послушайте, что происходит? Вы можете объяснить? Ну почему наконец нельзя оставить нас в покое? Инна больной человек, бывают галлюцинации. Собаки с лаем носятся по коридору дома, где она живет. Нацисты маршируют под окнами…

Она ничего не понимает про Блаженную Инну. Не слышит дальше ее слов. Как видно, и муж ее тоже. Но не объяснять же…

– Я знаю… Но ведь жалобы больных суд тоже рассматривает… У нее навязчивые идеи. И мне кажется, кто-то их навязал… Может, ваш муж? – Ответчик пристально смотрит ей в лицо, но ничего там не находит. Следователь из меня уж точно бы не получился.

– Причем здесь мой муж?! Вчера приезжал прокурор Лоуэлл из Бостона. Час говорил с Ари, а потом и со мной. Расспрашивал про вашу жизнь в Питере, про ваши отношения с Инной. Про вашего брата-близнеца.

И прокурор, и следователь, и ревнивый муж, и оперативная группа – все в одном лице! В пустом мясистом лице Ричарда Лоуэлла…

– Ну и что вы ему рассказали про брата?

– А что могла рассказать? Я его никогда в жизни и не видела. Слышала от знакомых, что очень богатый человек, много помогает бывшим политзаключенным… Даже не знаю, в какой стране он сейчас живет… – Ее рот с тоненькими белыми морщинками слегка скошен набок. Сейчас он выглядит гораздо старше, чем все остальное лицо. – Зачем прокурору нужно ехать через весь штат, чтобы обсуждать нелепый иск больной женщины или ваши отношения с советскими властями? И отчего его интересует ваш брат?

Та-ак. Пожалуй, еще узелок завязывается на одной из кривых веточек, привитых Ричардом к дереву процесса. И веточка эта растет довольно быстро уже вбок от главного ствола… Разумеется, я мог бы объяснить, что происходит. Но не буду. Объяснение было бы слишком длинным и слишком неправдоподобным. И совсем бы ее не успокоило… Да мне и слов таких не найти… Все мои объяснения выглядят неправдоподобно.

Скорее всего, историю про брата-близнеца неуемный Ричард полностью не заглотил и угрозы скандала не испугался. Ищет на всякий случай компромат… Все это перекликается с тем, о чем вчера предупреждала Лиз… Вот уж точно: как аукнется, так и откликнется…

– Брат мой живет в Питере. Сейчас он в Америке. Недавно был в Бостоне. На днях приезжает снова, – отвечаю я уже вслух. На тот случай, если Ричард снова захочет с ней или с мужем еще раз поговорить. – Прокурор дотошный попался. К жалобам на преследования женщин в нашем либеральном штате слишком серьезно относятся. Или это они проверяют, нет ли у меня связей с русской разведкой. Я ведь занимаюсь безопасностью компьютеров. Киберсекьюрити. Это теперь становится здесь очень горячей темой. Разрабатываю методы, как защищать компьютеры от плохих людей. – Произношу я это совсем небрежным тоном. Подчеркивая всю нелепость такого предположения и свою полную откровенность. – А тут еще брат-олигарх из России.

– Так вы программи-ист? Муж говорил, вы какой-то там ученый. – В голосе ее что-то вроде скучающего разочарования. «Программи-ист» она удлиняет мычанием удвоенного «мми-и» в середине и обрывает коротким, как тихий выстрел, презрительным выдохом на излете. Звучание должно еще сильнее подчеркивать отношение к такой заурядной профессии – еще более заурядной, чем специальность мужа, – и к несчастным людям, которые вынуждены заниматься такими скучными вещами всю жизнь.

Странно, у нее такое же, как и у Лиз, полное пренебрежение к технарям. Хотя более разных женщин трудно себе представить… Может, ей это помогает чувствовать всю важность обучения музыке детей в маленьком городке, затерянном где-то посредине Новой Англии? Вроде костылей, чтобы не упасть в собственных глазах… Мужа своего она тоже, наверное, считает технарем и, скорее всего, не слишком уважает.

– А с Инной Наумовской у меня ничего не было. Один раз, года три назад, когда она только что переехала в Америку, одолжил ей довольно приличную сумму денег. Она их, естественно, не отдала. Но и тогда ее не видел. Позвонила по телефону, попросила помочь, и я отослал чек. Даже спасибо не сказала.

– Да? Тогда объясните мне, для чего прокурор предложил ей новую жалобу на вас написать? – Теперь уже Ричард, а не Арон, заставляет ее писать! Бедная Инна. Все от нее чего-то хотят. Она-то, конечно, не догадывается о моих отношениях с женой Ричарда, о гэбистском прошлом Арона, об израильском наследстве. Да ей это все и неважно. – Муж пару дней назад был у нее, она рассказала.

– И она согласилась?

– Инна на все согласится, если прокурор попросит. Боится, что пенсию отнимут. Ведь она ни дня не работала тут… Выглядит все так, точно вас хотят наказать, а нашу семью просто используют… Вы, наверное, знаете, до приезда в Америку мы год жили в Вене. Очень было трудное время. И Ари сделал ошибку, за которую мы уже много раз расплачивались… Для нас будет большим несчастьем, если снова придется переезжать… Во всяком случае, Ари уговорил Инну не вызывать его свидетелем по вашему делу…

Разумеется… Ему совсем ни к чему засвечиваться в скандальном деле об изнасиловании больной русской женщины другим русским, работающим над государственными проектами.

– Я вам обещаю, что ни своему Адвокату, ни кому-либо из знакомых о вас, или о прошлом вашего мужа вообще говорить не буду. Это все, что могу сделать. Через три дня будет суд, и, я уверен, дело закроется.

– Ну что ж… Спасибо… Надеюсь, вы сдержите свое слово…

Неловкое молчание понемногу заполняет мой стеклянный закуток, превращается в глухую выжидающую тишину. Лицо Ароновой жены кажется сосредоточенным, будто она пытается для себя понять, что именно привело ее в замешательство. Подходит к столу, останавливается и рассматривает фотографию смеющейся Лиз. Сделана она в моей квартире, в спальне. Подносит фотку совсем близко к глазам.

– Это ваша жена? – осторожно выныривает из тишины ее голос.

Не было ни единого человека, кто, заглянув сюда, не задал бы этот вопрос.

– Пока еще нет. Но…

Позвать в гости, если Спринтер наконец объявится? Могло бы пригодиться, если Ричард снова будет вытягивать показания из нее или из Арона. До суда ведь еще целых три дня. Подтвердила бы, что мой брат-близнец сейчас здесь, в Бостоне… Похоже, ни о том, что весь процесс против меня затеял ее муж, ни про охоту за Истицыным наследством она не имеет никакого представления… Она придирчиво изучает лицо Лиз. Губы с вертикальными морщинками растянуты в покрытую снегом колючую проволоку. Нет. Пожалуй, не стоит. Испугается, решит, что меня прокуратура из-за Спринтера проверяет… Да и Спринтер, скорее всего, до суда тут и не появится.

– Очень необычное лицо, – она с трудом улыбается. Наверное, за секунду до того приказала себе улыбнуться. – Ну все, я пошла… а то вы еще что-нибудь подумаете… Извините, что отняла столько времени. У вас, должно быть, масса дел перед судом.

Перед тем как идти домой, снова набрал наугад вдову Нормана. И она подняла трубку! В первый раз за три месяца! Голос у нее при этом был довольно бодрый. Как видно, встреча с Норманом откладывается на неопределенное время. Но как только напомнил, кто я такой, сразу же отключилась… Надо обязательно ее увидеть…

Я вдруг почувствовал, что страшно устал и единственное, что мне хочется, – это как можно быстрее плюхнуться на кровать и уснуть.

31. Две женщины у подножия Дерева-Процесса

(Бостон, 17 февраля 1992 года)

Одиннадцать часов вечера. Я сижу дома перед компьютером. Еще один звонок от Лиз. В обычные дни один утром, когда я еще совсем никакой: «Вставай, Ответчик, сколько можно дрыхнуть, ты видел меня сегодня во сне?» – и второй поздно ночью: «Ну, как прошел день? Думаю о тебе, целую, спокойной ночи». По пятницам третий во время ланча – новости из зала суда, что слышно на работе, изнурительные разговоры с Ричардом. На этой неделе семь пятниц. Сегодня первый звонок был о снах в предыдущую ночь. Тут слушать надо тактично, замечания вставлять короткие и к месту. А сейчас это уже третий.

– Привет, Влюбленный. Вчера весь вечер о тебе думала.

– Ты единственный в мире человек, который этим занимается.

– А себя ты не считаешь? Ты что, про себя совсем не думаешь? Ну как дела? Сообщили дату суда?

– Только час назад узнал. Назначили на двадцать первое февраля. Могли бы и на тридцатое февраля. Я бы не удивился.

– Ну наконец-то!.. Что-нибудь случилось? Ты звучишь по-другому.

– Ковровые бомбардировки не прекращаются на всех фронтах. Невидимый противник продолжает свое наступление. Ричард на прошлой неделе встречался с моей Истицей, и она подала новую жалобу.

– О Господи! Опять? Сколько же все будет продолжаться?! Это не человек, а ледокол! Его ничего не остановит! Всегда его боялась.

– Кроме того, он ездил в Амхерст. Чтобы поговорить обо мне с Ароном, старым моим знакомым и его женой. Они там живут. Напугал их ужасно.

– Это еще зачем? Расскажи про них, если можно.

– Видишь ли, я знал Арона еще по России. Вообще-то, человек он не очень приятный. Жена его была подругой Истицы в Ленинграде. Поженились они с Ароном в Израиле. Он тогда преподавал в Иерусалимском университете. Примерно через полгода после приезда неожиданно решил вернуться в Россию. Не представляешь, какой был скандал! Люди рисковали всем, чтобы вырваться! А тут…

– Он что, сумасшедший? Его ведь вместо Израиля в Сибирь бы послали!

– По-твоему, страшнее, чем ссылка в Сибирь, у них наказаний не было? Нет, он совершенно нормальный. Даже слишком… Наверное, ждал, что за сионистские подвиги его в Израиле на руках будут носить. А там таких героев каждый второй. Или даже первый. И оказался никому не нужен. Чемодан без ручки. А он привык быть хоть и маленьким, но вождем. Не мог без этого. Еще по Ленинграду помню… Ну и обиделся…

– Я понимаю… Ричард тоже…

– Так или иначе… доехали они до Вены. В советском посольстве предложили сделку: он будет письма писать в советские газеты о страшной судьбе обманутых евреев, поверивших сионистской пропаганде, а их семье дадут разрешение вернуться. И он писал эти омерзительные покаянные письма. Писал убедительно и искренне. До сих пор не могу вспоминать их без судорог. Письма публиковали в газетах, и посольство давало им денег на жизнь. А письма вывешивали в ОВИРах по всей стране.

– Это же ужасно! А что жена делала?

– Была его женой… Ей как-то удалось найти учеников в Вене… У них перед отъездом из Израиля дочка родилась… Он все писал, каялся, а она преподавала музыку детям. Раньше преподавала в Израиле. Теперь вот в Амхерсте.

– И сколько все тянулось?

– Месяца два-три. Потом им удалось перебраться сюда. Он сейчас работает в университете в Амхерсте. Будет время, расскажу в деталях эту действительно трагическую историю…

– Как вообще Ричард на них вышел?

– Понимаешь, в деле есть анонимные показания о моей жизни в СССР… Я тебе рассказывал. О моем «преступном прошлом». Когда почти два года боролся, чтобы разрешили выехать. Писал просьбы о помощи всем, кому мог. Несколько раз арестовывали. Если бы не уехал, скорее всего, посадили бы. – Теперь, через шесть лет, звучит так, будто сам себе поверить не могу, и это происходило с другим, правда, хорошо мне знакомым человеком. – Тогда все висело на волоске. Ну так вот, мой Адвокат выяснил, что эту анонимку написал Арон. О моем уголовном прошлом в России. Как видно, Ричард тоже это знает…

– Так что Ричард от него теперь-то хочет?

– Арон прошел через то же самое, что и я, когда боролись за выезд. Наверное, хочет набрать еще что-нибудь из моего прошлого. Сделать из меня крупного международного преступника. Массачусетский суд ведь не имеет никакого представления ни о том, как трудно было тогда эмигрировать из СССР, ни о жизни отказников. Затребуют документы из ленинградской милиции. Те передадут запрос в ГБ. А ГБ для налаживания контактов с западными коллегами подробно ответит. Теперь они очень заинтересованы в контактах, ну а меня им там любить не за что. Память у них хорошая. И мое дело будет тянуться еще годы.

– Ты думаешь, он нашел что-то новое? – Ее взволнованный захлебывающийся голос не вмещается в мою ушную воронку, переливается через края, стекает по щеке. – Хорошо, что рассказал. Теперь многое становится понятным… Ты иногда так странно…

– У нас с Ароном было много общих знакомых. И здесь, в Америке, и в Израиле. Письма, которые он писал в советские газеты, все прекрасно помнят. Так что новый скандал с анонимками и клеветой ему ни к чему. Да и сообщить-то ему про меня совсем нечего. Даже если Ричард давить будет… Ну вот, а жена Арона, к счастью, слышала, что у меня есть брат-близнец, и сказала об этом Ричарду. Ничего, кроме этого, она о брате не знает. Все пока складывается удачно.

– Уверена, что Ричард попытается затянуть процесс до скончания века…

– Ты имеешь в виду еще на восемь лет? До двухтысячного года?

– Я имею в виду надолго…

– Тут вот еще какое дело. Истица должна была наследство получить из Израиля. Около двух миллионов долларов. Земля, которую купил прадед в Палестине. Арон услышал об этом от своего дяди в Израиле, втерся к ней в доверие, и она сделала его опекуном. Наговорил ей, так что меня возненавидела. И натравил подать эту идиотскую жалобу в суд.

– С самого начала чувствовала, что дело не в этой бедной женщине!

– Боялся, наверное, что впишет в завещание. Я ведь у нее единственный родственник в Америке. Но большую часть наследства в Израиле недавно национализировали. Хотя и не всю… Потом подробно расскажу. Адвокат мой, как назло, уехал к матери в Алабаму и вернется лишь двадцать первого, прямо на суд. И даже номера своего он не оставил. А я о поездке Ричарда в Амхерст узнал только вчера. От жены Арона. Она ко мне на работу зашла.

– Зачем?

– Ну-у… боится, чтобы скандал вокруг мужа не разгорелся… хотела, чтобы не упоминал его в суде… Могут статейку в местной русской газете тиснуть. У него проблемы будут…

– И для этого приезжала к тебе на работу? Все можно было и по телефону.

– Не знаю… Про наследство Истицы она не догадывается…

– А ты Джерри… адвокату своему что-нибудь рассказывал о твоих проблемах с властями в России?

– Я ведь тебе говорю. Он все давно знал. Из анонимки Арона.

– Надеюсь, ему ты про нас ничего не рассказывал? Ни за что не упоминай про наши отношения, пока не закончится процесс! Слышишь?!

С какой стати ей могло прийти в голову, что буду рассказывать Адвокату, которому к тому же плачу двести долларов в час, про свою любовницу? Муж которой будет обвинителем на моем суде.

– Я что, так похож на идиота? Ну разумеется, нет! Про нас с тобой, кроме Олега, вообще никто не знает… Ну и Ричарда… Единственного, кому знать нельзя было…

– Он собирает на тебя материалы на всякий случай. Может решить, что наврала про Алека… Всегда держит в запасе несколько вариантов и сгоряча ничего не сделает… А про отказников он в свое время много читал…

– Ну а у тебя что происходит?

– Да все то же. Он каждый день звонит. Больше не буду брать трубку. Сил нет слушать все эти уговоры, угрозы, скандалы. Даже и маму на свою сторону перетянул. Это, конечно, потому, что она с тобой незнакома. Хотел сюда приехать, но я твердо сказала, что встречаться с ним ни за что не стану… Ответчик, ты уже был женат и не мог не заметить, что есть некоторые различия между мужчиной и женщиной. Например, для женщины могут быть важны не только слова, но хоть какие-нибудь внешние знаки внимания. Букет цветов от тебя один раз за месяц, что я здесь, был бы большим шагом в этом направлении.

Словно она меня с кем-то сравнивает… Конечно, у нас, эмигрантов из России, социальные навыки не развиты… Нас другому учили…

– Наверное… не знал, как пересылать цветы из Бостона в Вашингтон… не знал, как делается…

– Делается довольно просто после того, как вспомнишь об этом… Неважно… С работы я уже уволилась… Все! Завтра заказываю билеты на двадцать первое. Вечером после суда встретишь в аэропорту, и сразу поедем в новый дом. Перееду к тебе, и кончится наш кошмар… Буду дома́ богатым людям продавать. У меня лицензия брокера по продаже недвижимости.

– Я и не подозревал, что у тебя так много профессий.

– Ты еще не все знаешь!

– А вообще-то, правильно. Нельзя столько времени проводить среди всех этих заплесневелых судейских чиновников. Не понимаю, как ты терпела до сих пор. Тебе гораздо больше бы подошло быть женою молодого талантливого ученого, которому, несомненно, уготована мировая слава, и чтобы твоей работой было изобретать все новые способы любить своего мужа. Подумай…

– Я подумаю… Целую тебя, мой Влюбленный Ученый. Я пошла спать.

Наверное, уже больше часа кручусь в постели, все больше раздражаясь на себя, что никак не удается уснуть…

Мыслей сейчас совсем немного. Точнее, всего одна. Проникнуть в эту замкнутую в самой себе мысль никак не удается. Словно у нее очень сильное поверхностное натяжение, которое раз за разом выталкивает.

Наконец усилием воли удается прорваться. Воздух немного вибрирует. Но то, что передо мной, уж конечно, не мираж. В закрытых глазах на внутренней стороне век появляется виде́ние гигантского, неуклонно тянущегося наверх Дерева. Древо Жизни моего процесса. Я уже хорошо его знаю. Знаю даже человека, который посадил его. Все тот же капитан Дадоев. Появилось оно на свет еще в восемьдесят третьем. В одном из кабинетов Большого Дома. Росло там целых три года. Кто-то перевез через океан и закопал здесь. Старое дерево в чужой почве не укоренится, но мое еще молодое, прижилось. Корявые волосатые корни скрюченными пальцами прочно вцепились в болотистую почву Новой Англии. Растут вглубь, душат друг друга. Повсюду вокруг застаревшая плесень судейских отбросов, приглушенные запахи возвращения в мертвое. А Дерево Процесса прямо на глазах набирает силу.

Я поднимаю голову, растекаюсь по Древу своей одинокой мыслию. По каждому его листочку. Уродливые узловатые ветви тянутся во все стороны. Густая крона парит в облаках, отороченных багровой закатной бахромой. Почти не пропускает солнца. Шелестят, угрожают, покачиваются внутри серые острые листики повесток, протоколов, справок, полицейских рапортов. Набухают темнотой черные казенные буквы. Всасывают из заплесневевшего судейского воздуха удушливые испарения. Я пытаюсь разглядеть, прочесть что-то новое, что-то пропущенное раньше, но буквы расплываются и прочесть ничего не удается.

Дерево глубоко дышит. Ствол равномерно раздувается и опадает. Нелепо кривляясь, прыгают с ветки на ветку похожие на деловитых обезьян человечки судейского племени с прижатыми к телу большими желтыми конвертами. Лица различить невозможно, будто у них капроновые чулки натянуты на головы. Мне даже показалось, что среди них мелькнула моя, Ответчика, душа. Впрочем, не уверен. Не знаю, как она выглядит.

Даже когда меня не станет, Древо будет продолжать расти. И новые ядовитые мутно-серые плоды созревать будут на шелестящих от ветра ветвях.

Внезапно в узком просвете между листьями появляется солнце. Как видно, свернувшиеся в блестящую спираль лучи свили там свое гнездо. Две женщины, осененные Древом, стоят в пандан у подножия лицом ко мне. Покрытый струпьями и трещинами бугристый ствол, в котором вьется зеленоватая плесень, разделяет их. Залитая тонким жемчужным свечением Лиз, будто вытянутая из мутного воздуха прозрачным неводом, и по другую сторону Блаженная Инна. На левой вытянутой ладони ее, как и раньше, наша синяя птица-хранительница. Она покачивает из стороны в сторону своей вытянутой головой, поднимает вверх крылья и, не отрываясь, грустно смотрит на меня своими совершенно круглыми глазами.

Сейчас я вижу обеих женщин насквозь, словно тела и у Инны, и у Лиз стали до бесплотности прозрачными.

Освещение понемногу меняется, становится все более тревожным. Солнечное гнездо растворяется среди листьев. Женщины стоят в полной тишине, но голоса их бьются, глухо сталкиваясь, внутри моей головы. Я недоуменно перевожу взгляд с одной на другую, пытаясь понять, почему они становятся настолько похожими. Виде́ние приобретает объем, но в нем не хватает воздуха, внутри трудно дышать. Слишком низко пригнулись к земле ветви Дерева. Слишком много на них тяжелых плотных листьев.

На минуту высовывает из-за ствола совсем рядом с Лиз свою сверкающую, как выпуклое зеркало, загорелую лысину мой Защитничек. Вслед за лысиной, над которой зависло маленькое облачко темноты, появляется кадыкастая выя. Лица рассмотреть не могу, но уверен, что это он. Наклонив близоруко голову, будто поверх очков, смотрит на меня и начинает трясти Дерево. Листики протоколов осыпаются с ветвей. Пару раз с силой ударяет костяшками по стволу. И тогда, словно затычки выпадают у меня из ушей, я слышу приглушенный, но отчетливый звук. Ствол совершенно трухлявый! Точно в подтверждение моей догадки, прирученная синяя птица на ладони Блаженной Инны начинает радостно трепетать крыльями, стряхивая с них росу.

Защитничек между тем что-то там произносит. Слов разобрать не удается. В ответ жемчужная Лиз из племени бостонских браминов смеется, запрокинув лицо. Убедившись, что клиент опять его не понимает, Защитник разводит руками, заговорщически подмигивает. Потом сплевывает, полоснув меня коротким косым взглядом. Мелкие невнятные жесты пальцев копошатся в воздухе, перебирая друг друга. Вытягивает руки вперед и вдруг ныряет вниз головой! Будто его и никогда не было здесь. Стыдно, наверное, стало, что столько времени морочит мне голову, и вот решил провалиться сквозь землю.

И сразу же вслед за Защитником исчезает в густой листве протоколов и повесток синяя птица.

Свет медленно вытекает из запрокинутого вверх лица Лиз, оседает на склоненной фигуре Блаженной Инны. Они переходят друг в друга, становятся совсем неразличимыми, как это бывает лишь во сне.

Я отворачиваюсь от женщин своего процесса, глубоко дышу носом и ртом одновременно и наконец незаметно проваливаюсь в сон.

32. Разговор с Лиз в ночь перед приговором

(Бостон, 20 февраля 1992 года)

Еще через три дня. Ежедневная заочная встреча наших голосов на тоненьком мостике, протянутом над восточным побережьем американского континента, над тысячей миль заснеженной земли.

– Ответчик, ты дома?

– Нет.

Короткая пауза.

– А-а, понятно… Да, действительно, дурацкий вопрос… Другое хотела сказать… Ну что, Алек согласился пойти в суд? – После первой же фразы все пространство между Вашингтоном и Бостоном снова схлопывается, и Лиз теперь совсем рядом.

– Согласился. Он еще с детства любит, когда нас путают. Пару раз экзамены за меня сдавал в университете, иногда ходил к девочкам на свидания вместо меня. И они не замечали… А тут такая возможность, суд в Бостоне… Представляю, как он будет облизывать эту историю в Питере… Ты ничего не рассказываешь про свою столичную жизнь.

– Ну что ж… – Голос в точности такой же, как и минуту назад. Ни тембр, ни интонация не меняются. – Пару дней назад встречалась со своей приятельницей, Люси. Она здесь, в Вашингтоне живет. Оказывается, она хорошо знает Алека и не слишком высокого мнения о нем… Массу интересного сообщила… Как видно, он бабник и врун… Хотя и ей, конечно, доверять полностью нельзя. Очень уж обижена на него. Пришлось выяснять самой. – Что ей пришлось выяснять самой?.. Вот ч-черт! Надо же, как не везет! Странно, что только сегодня упомянула о встрече с Люси. Что-то с ней происходит. – Правда… Откуда я знаю, что ты там делаешь?

Такого поворота я не ожидал! Может, теперь, когда узнала про Ричарда, и меня подозревает?

– Лиз, ты просто сошла с ума!.. Вы что, меня тоже с Люси обсуждали?

– Тебя мы с тобой завтра обсудим, – прозвучало на полтона выше, чем все, что она говорила раньше. – После того как закончится суд. Целую тебя… Влюбленный.

Что-то насмешливое и грустное в том, как Лиз это произносит. Или я перестал чувствовать интонации, перестал слышать то, о чем она не говорит?.. И ничего о том, что переедет ко мне, когда вернется в Бостон… Настроение у меня резко меняется. Надвигается что-то очень тяжелое и неприятное… И нет слов, а ведь только что так легко бросал их на ветер… Что бы ни сказал, услышит она совсем не то, что говорю… бесполезно объяснять… она приедет, и все выяснится.

– Ты не понимаешь… мы ведь…

– Я все понимаю! – будто острым кухонным ножом, голос себе отрубила и повесила трубку.

Два часа ночи, а завтра к девяти утра я должен быть в суде. Со Спринтером мы не виделись уже десять дней. И за все эти дни он ни разу даже не позвонил! А ожидать от него можно чего угодно. И даже больше.

Григорий, Григорий, где брат твой Олег? Разозлился из-за мертворожденного ООО «Маркман и Маркман»? Или это еще один из отработанных трюков с исчезновениями? Хочет, чтобы я понервничал? И в самый последний момент, эффектно раздвинув невидимый занавес, появиться в суде, чтобы спасти беспомощного младшего брата? Очень на него похоже. Но ведь он обещал. Во всяком случае, ничего уже сделать не могу…

В доме напротив погасли огни. Опрокинутая над крышей луна, словно туманный вход в туннель сквозь щедро усыпанную звездным порошком толщу небосвода на другую сторону. Туда уносятся сны тех, чьи храпящие тела, обернутые в одеяла, лежат сейчас в миллионах темных комнат?

Стрелки на настенных часах замирают. Время понемногу делается более плотным, сплющивается в неподвижную липкую массу. Делить его – даже не на секунды, но на минуты – становится труднее. Но я, приплюснутый к кровати тяжелыми ударами собственного сердца, продолжаю считать. С каждым вдохом, с каждым ударом входит махонький обрывок сна, поджидающего где-то совсем рядом, и уютные теплые мурашки ползут внизу живота. Примерно на двадцатом вдохе веки тяжелеют, обрывки соединяются в единое вязкое целое. Что-то вроде глубокой воронки во времени. Если полностью сосредоточиться, сквозь нее можно проникнуть в совсем иной, ночной мир. Где высовываются на поверхность какие-то уродливые гладкие головы.

Уже готов нырнуть туда с головой, но в последний момент останавливаюсь, испугавшись, что не смогу вернуться назад. Переворачиваюсь с боку на бок, мельком просматривая воронку со всех сторон. Наконец устраиваюсь поудобнее на спине и прижимаю к телу вытянутые руки. Плавно скольжу по поверхности сна, но вглубь не опускаюсь. Понемногу удается поймать нужный ракурс и разглядеть. Из воронки поднимается голубоватый дым. Потом сквозь дымовую завесу проступают очертания какого-то бесформенного слова. Которое еще ничего не означает. Но я уверен, оно связано с завтрашним судом. Слово ползет по ярко озаренному листу на Дереве. Покачивая усиками, быстро-быстро перебирает согласными. Раздувается, раздается легкий треск, уже торчат края крыльев из спины. Оно отчаянно пытается вырваться из своего скукоженного тела. И никак не получается. Но меня это не удивляет. Я знаю, мое настоящее удивление произойдет завтра. И берегу себя для него.

Тут я замечаю свою преображенную Истицу – или это Лиз? – примостившуюся у самого края моего сна и внимательно наблюдающую оттуда за словом. И синей птицы нет у нее в руках. Слово уже успело закостенеть во что-то уродливое между гусеницей и бабочкой. Защитник, появившийся из-под земли – внешне он на себя сейчас совсем не похож, но я понимаю, что это он, – сбрасывает его себе под ноги, хочет раздавить. Но оно все больше сжимается, каменеет. Обломок его сквозь туфлю впивается Защитнику в ногу. Он вскрикивает и ругается матом… Давно подозревал, что он понимает по-русски… Вот он направляется прямо ко мне… Еще немного – и увижу его наяву!

Но не увидел. Ни его, ни Истицы, ни Лиз… Смутная надежда, что видение преображенной Инны было только глюком и на самом деле ничего ни с Инной, ни с Лиз не произошло, – надежда эта быстро пропадает. И снова мелькает мысль, что процесс может никогда не кончиться. Вообще-то, я вполне бы мог обойтись без нее. Толку от нее никакого… Никак не могу уснуть… Совсем расслабляться не умею… Нет, так нельзя, нельзя вымещать плохое настроение на самом себе… Говорят, кошмар в ночь перед приговором хорошая примета…

33. Бронзоволикий пятый судия и Защитник из ЭфБиАй

(Бостон, 21 февраля 1992 года)

На следующее утро, уже по другую сторону короткого изнурительного сна, слоистая снежная муть, просвеченная неярким, не отбрасывающим теней солнцем, плывет над Бостоном. К настроению Ответчика, спешащего сейчас снова в суд, больше подошли бы свинцовые тучи с распоротыми красными боками или плотный туман, который надо разрывать руками, чтобы разглядеть кого-нибудь в двух шагах от себя.

Похрустывая суставами, город медленно просыпается. Маленькие кровяные тельца автомобилей мечутся по его асфальтовым жилам. Торчащий из площади Генерал совсем сгорбился от времени и снега. Сегодня его еще теснее, чем обычно, со всех сторон окружили самодовольные громады банков. Гигантские денежные потоки, подчиненные единому ритму, бесшумно носятся вокруг него от одного компьютера к другому. Густая зеленая кровь равномерно и глухо бьется в старом сердце города.

Ответчик в своем неизменном дутом пуховике, к которому липнет утренняя сырость, сильно размахивая левой рукой – правая, как обычно, сжата в кулак и приплюснута к животу, – входит в муниципальный суд. Осколок разбитой вдребезги недоснившейся одури при каждом шаге больно царапает глубоко за лобной костью. Во рту неприятная сухость. Каждый раз, как только вхожу, сразу чувствую, что воздух здесь – даже не воздух, а само пространство – гораздо плотнее, чем снаружи. Делаешь первый вдох, и сразу в гортани густой саднящий осадок. Голова стучит в два виска, холодный пот проступает на лице. Процесс стал неотъемлемой частью меня самого. Не могу уже представить себя без заглушающего все шелеста его ядовитых листьев над головой, без поднимающихся амфитеатром кверху залов, где судьи в мантиях-балахонах прививают к Древу все новые и новые ветви, которые тут же хищно расползаются во все стороны.

Тяжелая вращающаяся дверь медленно тасует по полутемным присутственным коридорам, по их бесчисленным слепым отросткам, выкрашенным масляной краской, крапленую колоду статистов великого судейского действа. По виду только шестерки и валеты. Для тузов, как видно, отдельный вход.

Одни и те же люди идут мне навстречу и меня обгоняют. Бледные деловитые чиновники с большими запечатанными конвертами, поигрывающие отточенными юридическими приемами адвокаты со своими клиентами, робкие свидетели, ничего не видящие вокруг исступленные истцы, перепуганные ответчики, подзащитные, подсудимые, осужденные… В здании жарко, и безликие статисты в своих мокрых куртках похожи на медленно проплывающие густые облачка пара… Я еще не до конца проснулся, но уверен, что вижу это наяву…

Все то же мраморное фойе, залитое мертвым неоновым светом, с замазанными белой краской окнами и высоким потолком. Странным образом сегодня тут полностью отсутствуют любые человеческие запахи. Словно высосали пылесосом. Но серебристая пыль, порожденная застоявшимся воздухом за долгие годы отсутствия человеческого тепла, по-прежнему сияет отовсюду в электрическом свете. Пришел за полчаса до начала суда, уселся на широкой деревянной скамье возле окна и оглядываюсь по сторонам.

Тусклые портреты президента и вице-президента. Неумело исполненные в масле руководители страны, суровые, но и справедливые, внимательно рассматривают пришедших за правосудием. Почему-то никогда раньше не обращал на них внимания. Несколько совершенно неотличимых людей стоят неподвижно поодиночке на расстоянии друг от друга, как схематические фигуры, расставленные в архитектурном чертеже. Живые люди выглядят здесь неестественно, теряют свои черты.

Под портретами справочный стол. За ним всегда один и тот же обутый в блестящие сапоги человек великого штата Массачусетс с длинным и острым лицом. Как видно, гений места. Перетянутый крест-накрест широкими ремнями и запечатанный блестящей бляхой. При исполнении. На тонкой шее заостренная голова напоминает (не только снаружи, но, наверное, и внутри) то ли Железного Феликса, то ли колун на очень длинном топорище. Когда прохожу мимо, колун молча кивает, будто кто-то его легко ударил по затылку.

Шестой раз в присутствии! Как к себе домой… Шесть непробиваемых бетонных надолбов на моем жизненном пути, воздвигнутых слабой больной женщиной, живущей в другом мире, и управляющим ею бывшим гэбэшником. Длиной почти в шесть месяцев. По столбу в месяц… Так что путь стал очень извилистым – надо обходить препятствия, – но каждый раз упирается в это здание… Шесть раз с перекошенной набок душой входил уже в него…

Но теперь – суд! Свершилось! Сегодня все должно вроде закончиться… Хотя кто знает. Должно было закончиться полгода назад… Могут и снова отложить. Добавят еще одну порцию судейского компоста, чтобы побольше унавозить почву вокруг моего Дерева-процесса… Совершенно бы этого не хотелось! Взял отпуск на работе. На месяц. На свой медовый месяц. Разорвал контракт с хозяйкой – за что был наказан еще двумя квартплатами – и восемнадцатого переехал в низенький домик совсем недалеко от города. На участке, заросшем высоченными соснами. С белыми стенами, покрытыми штукатуркой, плоской крышей и стеклянным потолком в спальне. Баухауз. Рядом с нашим лесным со-бором. Как обещано. Расставил мебель, цветы. Пора уже завязывать с этой вечной моей неустроенностью. (Если не я за себя, то кто за меня?..) Лиз должно понравиться. Почему-то утром сегодня она не звонила… Может, действительно Люси что-то про меня наболтала? Но ей-то зачем? Обиделась на Спринтера? Или на меня? Ладно, Лиз приедет сегодня и все выяснится.

На этот раз и повестки не присылали. Должен сам знать, когда тебя судить будут. Даже если не понимаешь толком за что. Им виднее.

Я сижу, как положено обвиненному, на краешке скамьи в зале, где будет слушаться дело. Как и было задумано, свои водительские права передал стенографистке суда еще до того, как появился Ричард. Поджидаю своего Защитника. Рядом мой чисто выбритый брат-близнец, только что материализовавшийся наконец в Бостоне. Утренним самолетом. В пальто, в серой кепке и в очках, что были на мне во время судьбоносной встречи в гостинице. Успел передать их перед самым началом заседания, и переодевание произошло в машине на паркинге возле здания суда… До самой последней минуты не знал, появится ли он спасать меня. И сейчас чувствую огромное облегчение, даже благодарность. Проникся все-таки. Все-таки замечательный человек у меня брат. Зря я про него так думал.

Наконец, опоздав на полчаса – неужели он не мог хоть на нашу встречу перед решающим заседанием суда приехать вовремя?! – появляется Защитник. (За предыдущие четыре недели он так ни разу и не позвонил.) Смотрится он сегодня совершенно иначе. Лицо с зажатой в губах приветственной гримасой невозмутимое и отстраненное. С нашей последней встречи оно, похоже, увеличилось на пару размеров. Левая щека заклеена пластырем. Путешествие на ферму к маме, как видно, оказалось не слишком удачным. Совсем на себя не похож. Словно на это самое важное слушание вместо него выпустили другого, еще небрежнее загримированного актера, который без суфлера слова сказать не сможет. Грим сегодня очень бледный, с землистым оттенком. В соответствии с важностью момента?

Непонятное существо, выступающее сегодня в роли моего Защитника, долго изучает вторую, намного более ухоженную копию своего подзащитного. Торчащая из лица борода немного подрагивает. Шепотом объясняю, что это мой брат, приехавший в гости из России. (Прошлой ночью я полностью разругался со своим Защитником, даже не помню из-за чего. Изгладилось из памяти. Превратилось в бесцветную, хорошо выглаженную тряпку. Конечно, произошло это во сне, но осадок, какой-то темный след на тряпке, остался, и теперь нужно найти правильный деловой тон.) Торопливо сообщаю последние новости. Брат делает вид, что не слушает, и смотрит в сторону. Помпрок, ведущий дело, недавно встречался с Истицей, а потом еще с Ароном Штиппелом и с его женой. Расспрашивал про прошлое Ответчика в России. Истица написала новую жалобу и отослала помпроку.

Мой сбивчивый шепот осторожно вьется между одобрительными кивками Защитника. Он слушает внимательно, слегка оттопыривая пальцами прозрачное умное ухо. Вытягивает губы и по очереди задумчиво закрывает то правый, то левый глаз, взвешивая на коромысле сросшихся белесых бровей все то, что говорит подзащитный. Удовлетворенно кивает, точно всегда ожидал от меня чего-нибудь в таком роде. И вот ожидания сбылись.

– Откуда вы все это узнали?

Он что-то прикидывает в своей лысоватой голове. Опускает на секунду веки, белесые брови застыли посередине наморщенного безглазого лба.

– От жены Арона. Она была в Бостоне и зашла ко мне на работу. Кроме того, она рассказала, что Истица хотела вызвать ее мужа в суд в качестве свидетеля. Но тот не согласился. Я не смог сообщить. Вас не было в городе. Свой телефон вы не оставили.

– Вчера получил копию всех документов, имеющих отношение к процессу. – Он бегло перелистывает толстую стопку отпечатанных листков у себя в руках. – Никаких новых показаний Истицы тут нет. Наверное, Лоуэлл пока решил не приобщать к делу. Вам нечего волноваться. – Короткие пальцы что-то выстукивают в колене. – Ex nihilo nihil fit, – снова объясняет он пролегомены к теории права не знающему латыни Ответчику. – Из ничего получается ничто.

Непонятно ведет себя мой Защитник… Хотя сам он, разумеется, ни в чем не виноват, но странная у него манера. Всегда держит в неведении и ничего не предлагает. Только вводит в настроение. Обычно очень неприятное. И все время кажется, что тут он не весь… что немного посмеивается над своими словами, над своим клиентом, над судьями…

– Очень уж глубоко копает Лоуэлл. Ничего подобного раньше за ним не замечал. – Глаза его останавливаются на глазах Ответчика. Он прищуривается, словно демонстрируя свою прозорливость. – Может, что-нибудь личное? Вы знакомы с ним или с его женой? – От глубокого низкого голоса Защитника моя головная боль почему-то еще больше усиливается.

– Нет, с ним я незнаком.

– Вы уверены?

– Конечно, уверен! – Нашу единственную встречу с Ричардом в полутемном гостиничном коридоре знакомством назвать трудно. – И уверен, что ничего нового ни у Истицы, ни у Арона накопать на меня он не смог.

Задумчивый взгляд изучает меня. Иглы ежика у него на голове немного пошевеливаются. В первый раз за все четыре слушания в лице мелькает тревога. Но быстро исчезает. Вместо нее появляется нечто неуловимо торжественное.

– Ну что ж, мы скоро увидим… Я уверен, все в порядке, лопата уже наткнулась на камень. Иеп. Будет несколько искр, и все кончится. У обвинения нет свидетелей. А про вашего Эрона и так давно знаю, – бормочет в прижатый ко рту кулак Защитник, будто отсылает кому-то секретное донесение и в кулаке у него маленький передатчик. – Про его прошлое в России, в Израиле, здесь… – Брови поднимаются еще выше. И совсем неожиданно он подмигивает. – У вас такой вид, точно еще хотите спросить. – Похоже, его прозрачные уши умеют слышать и то, что еще не было произнесено. – Хорошо, сам отвечу. Дело в том, что я раньше в ЭфБиАй работал. Остались кой-какие связи. – Он неожиданно улыбается. Улыбается так широко, что глаза превращаются в узкие смеющиеся щелки.

Спринтер, уже не стесняясь, прислушивается к нашему разговору.

Так вот откуда это небрежное высокомерие моего лепоречивого Защитника! Вот почему он так умело дозировал свою информацию! Профессиональная привычка… ко мне отношения не имеет… Должно быть, благодаря Лиз с самого начала я был в надежных руках… Контора веников не вяжет… Еще одна грань рубика со щелчком встала на свое место. Как же я не сообразил такой простой вещи? Не смог сложить два и два в своей отупевшей голове! Уж этого от себя совсем не ожидал! Наверное, сразу после первого нашего разговора повелся на его предупреждение, что закон к логике прямого отношения не имеет. Даже не пытался понять. Так было удобнее. И плыл себе по течению… Интересно, знала ли Лиз про его прошлое?

Защитник, похоже удовлетворившись произведенным эффектом, с важным видом шепчет последние метеорологические новости. Еще пару минут сложная симфония надвигающейся с юга на Бостон теплой погоды набирает силу. Затем и она постепенно стихает.

Он замолкает и отворачивается. Безмятежно утыкается в журнал для рыболовов. Так мог бы выглядеть человек, сидящий в полном одиночестве на берегу реки и неторопливо потягивающий напрягшуюся леску.

Кроме нас со Спринтером и Защитника, публики в зале нет. Тускло блестящие скамьи без расположенных на них человеческих фигур кажутся изогнутыми и слишком длинными. Все это делает слушание еще более неправдоподобным. Пока мой суд да дело тянется, декорации не меняются, но судьи всегда новые. Или это один и тот же многоликий судия? Каждый раз в новом теле? Реинкарнация Универсального Правосудия? По ночам все судьи превращаются назад в одного Судью, все прокуроры в одного Прокурора, все адвокаты в одного Защитника? Превращаются в свои прототипы? И только для нас, подсудимых, днем они становятся разными, начинают отличаться друг от друга?

Грегори – Олег, Олег – Грегори, Грегори – Олег. Помпрок Ричард Лоуэлл – человек, всю свою жизнь обвиняющий других людей; интересно, себя он когда-нибудь обвинял? – переводит холодный подрагивающий взгляд с Грегори на Олега, потом опять с Олега на Грегори. За судейским барьером он видится еще выше, монументальнее, чем в коридоре гостиницы.

Наконец-то могу его рассмотреть… Этот человек не мог произойти от слияния какого-то мелкого сперматозоида с яйцеклеткой. Тут нужно было намного больше. Первое впечатление, что на нем вообще нет лица! Все, что есть в этой незаконченной мясистой физиономии – близко посаженные глаза, мохнатые взлохмаченные брови, немного отвисшие растекающиеся по краям щеки, будто отраженные в тусклом медном цилиндре, – расположено лишь в самом центре, совсем рядом с расширяющимся книзу приплющенным носом. На окраинах гладкая красная пустота. В пустом лице, во всем его теле с прямоугольными плечами что-то чудовищно симметричное. Трехмерный обтекаемый палиндром. Можно рассматривать слева направо или справа налево, и отовсюду одно и то же.

Ричард крутит из стороны в сторону своей безликой физиономией, но туловище совсем неподвижно. И я вижу, как по шее у него разливается кровь. Он сейчас пытается вычислить, кто же из нас на самом деле любовник жены и кто обвиняемый. Загорелый, холеный Олег на роль любовника явно больше подходит. Леска натягивается все сильнее.

Любить этого монументального багрового Риччи она не могла. Отталкивающее в нем – все! Но, наверное, он умнее своей физиономии. Только умный-то он на то, чтобы мучить, сажать в тюрьму других людей. А грубая обагренная физиономия просто неизбежный результат длительной мимикрии, и сама незаметно подстраивается к профессии… Работа палача хороших манер не требует… С такою внешностью вполне мог бы быть не помощником прокурора в Массачусетсе, но пару тысяч лет назад помощником прокуратора в Иудее. Тем, кто бил кулаком по лицу Христа.

Бесконечное рассматривание начинает выводить меня из себя. Уже не помню, о чем думал минуту назад. Именно этого Ричард и добивается? Чтобы выдал себя неосторожным жестом? Подмигнул ему или высунул язык? Усилием воли все же удается скромно опустить голову. А плохо запрограммированный брат уставился Ричарду прямо в лицо. Стекла очков увеличивают трясущуюся ненависть у Спринтера в глазах. Достаточно хорошо знаю брата, чтобы не заметить, как внутри этой ненависти клокочет душащий его смех.

– Вот идиот! – произносит он по-русски, как чревовещатель, не разжимая губ. Наводит очки на переносицу Ричарда… А может, он даже и ничего не произносит, а это голос его возникает сам собой в мозгу у меня.

Ричард отступает на шаг от барьера и продолжает очень пристально изучать братьев Маркман. Нестерпимо яркая струя заоконного солнечного ливня, отражаясь от квадратной металлической пряжки ремня, идет из глубины его живота. Я, не поднимая головы, посматриваю исподлобья ему в брюки. Пытаюсь представить, как выглядит его тупой лиловый член, так много раз побывавший в теле Лиз. И в теле Джессики Каллахан, сидящей сейчас за столом недалеко от него. И, наверное, много еще где… Зрелище настолько отвратительное, что меня невольно передергивает…

В лице у Джессики проступает знакомая лягушачья улыбка. (Пришла, наверное, посмотреть на любовника Лиз? Ричард сообщил версию о второй копии обвиняемого?) Она ведь не заинтересована в громком скандале, связанном с его женой и с ним самим? Тем более что неясно, кто из этих двух, сидящих сейчас в зале, был на самом деле любовником… Она тоже пытается это понять? Во всяком случае, мстить ей-то совсем не за что. Скорее уж наоборот…

Не перестаю удивляться абсолютной невозмутимости моего Защитника. Если бы сейчас в окне появилась летающая тарелка и из нее вышел наш третий брат-близнец, уверен, на него это тоже не произвело бы никакого впечатления. Как видно, работа в ЭфБиАй и близкое общение с законом убивает всякие эмоции.

За весь процесс в четырех слушаниях и пяти судьях – от Судного дня почти до Пасхи – я, Ответчик, не сказал в суде ни единого слова. Молчание, о котором никогда потом не сожалел. Ни разу не отвечавший Ответчик. Одинокая фигура умолчания… Говорят, во время суда человек вырастает над самим собой на несколько голов. Ничего подобного я за собой не замечал. Не тот, видно, человек… Всегда отвечал Защитник, мой наемный предстоятель пред лицом закона. Лишь безмолвное тело Ответчика присутствовало на слушаниях в этих казенных комнатах-коробках.

Инны опять нет. Ей, наверное, не до меня. Ну это, конечно, к лучшему. На нет и суда нет.

В этот момент я наконец увидел своего пятого судью. Он появляется из незаметной двери высоко в стене – святая святых массачусетского закона? И он не похож ни на одного из предыдущих четырех. Этот вошел как облеченный властью. Грузный человек в черном балахоне с бронзовым ликом какого-то забытого сибирского божка и с редкими, длинными, как у кота, белыми усами, торчащими в стороны. Усаживается в свое кресло над публикой. Чуть ниже узкая стеклянная будочка. Из нее, будто бледный стручок лука в банке из-под майонеза, торчит худенькая стенографистка в зеленой кофточке.

По ту сторону барьера сегодня полно народу. Похоже, с момента моего предыдущего слушания судейское племя успело еще больше размножиться. Жужжащее бормотание стаей незримой саранчи проносится, пожирая прячущиеся по углам последние остатки тишины.

Вообще, в этом зале, если присмотреться, много странного. Некоторое время не мог найти входную дверь, и уже началась привычная паника. Почему-то она оказалась совсем не с той стороны, откуда вошел. Стрелки настенных часов то исчезают, а то наполняются чернотой и вот-вот свалятся от собственной тяжести. Стоило мне подметить, что тут нет под потолком узкого окна, как в других залах, оно телепортировалось и отыскалось прямо за головой высокого судии. И сразу же яркий столб ослепительно белого света появился за ним, точно на крыше соседнего дома включили прожектор. Для освещения суда над Грегори Маркманом. Столб разбивается о мощный затылок бронзоволикого вершителя судеб. Контур головы теперь обведен широкой белой полосой. Широкие треугольные лучи, как у статуи Свободы, расходятся во все стороны от круглого лика. Тень, которую он, огромный и одинокий, там, наверху, отбрасывает в зал, гораздо больше его самого.

Помпрок Лоуэлл с явным трудом отрывает испытующий взгляд от близнецов Маркман. Глубокая извилистая борозда впивается в его низкий лоб. В той небольшой обитаемой части лица, где находятся нос и щеки, застыла озабоченная сосредоточенность. Теперь он внимательно изучает Защитника. Так смотрит опытный директор цирка на артиста, демонстрирующего свой новый номер. Наконец, деловито одернув невидимый китель, стягивающий грудь, возвращается к своему заваленному папками и бумагами столу. Поворачивается к судье. На отороченном седыми волосами затылке обнаруживается проплешина, напоминающая ермолку цвета застиранной крови. (Едкая плесень, растворенная здесь в воздухе, разъела кожу? Пора обращаться к трихологу?) Впрочем, мне сейчас не до проблем, связанных с волосяным покровом на голове у моего обвинителя.

Бронзоволикий судья 5 усмехается, грозно ощетинившись в зал своими длинными белыми усами, и задает Ричарду какой-то наводящий вопрос. На судейском диалекте. Понять, куда вопрос наводит, мне не удается. У Защитника спрашивать не решаюсь. Он сейчас сосредоточенно наклонился всем телом вперед, невидимая удочка, как видно, уже прогибается у него в руках.

– Слушается дело номер 2728. Народ против Грегори Маркмана, – объявляет бронзоволикий.

Должно быть, народ, которым так часто затыкали глотку в СССР, и в здешнем суде любят попользовать. Но только в деле номер 2728 это уж точно не народ. Это Ричард против…

Джессика делает знак Ричарду. Помощник прокурора с отстраненным видом потирает ладони, словно умывает свои непропорционально короткие руки, встает. Нос удлиняется и немного загибается к верхней губе. Кадык дергается вверх и снова вниз. Заглотил наживку вместе с блесной. Скоро можно будет подсекать. Расшелушив пачку лежащих перед ним бумаг и низко опустив могучую голову, будто ему неприятно встречаться взглядом с судьей, излагает обвинение, выдвинутое Истицей Инной Наумовской против обвиняемого Грегори Маркмана.

Обвиняющий устами Ричарда народ говорит с очень длинными тягучими паузами. Голос сырой, будто перед каждой фразой долго полощет ее в слюне, которой набит рот. Но смотрит сухо. Невнятная неуверенная речь совершенно не соответствует монументальной внешности народного трибуна-обвинителя. Зачитывает показания мистера Штиппела, но про мое отсутствующее алиби на пятое сентября между двумя и тремя часами дня или про запрос в Россию о прошлом обвиняемого даже не упоминает. (Обошлось?!) Бронзоволикий слушает невнимательно. Что в одно ухо входит, в другое выходит, не оставляя заметного следа на его абсолютно неподвижном лице. Как видно и как слышно всем в зале, обвинитель на обвинении не настаивает. Просто еще одно ритуальное действие.

Спринтер незаметно показывает брату сжатый кулак с оттопыренным вверх большим пальцем.

Бронзоволикий судия долго и торжественно сморкается. Глубоко впихивает угол платка поочередно в каждую ноздрю. Закатывает глаза и бормочет вниз секретарше что-то, чего непосвященным услышать нельзя. Похоже, слово защите он вообще предоставлять не собирается. Джессика наклоняется в сторону судьи и делает вид, что не подслушивает.

Новая оглушительная тишина-ожидание медленно расползается по залу. И в центре ее дергается со стуком тяжелая черная стрелка часов. Головная боль давит изнутри на стенки моей черепной коробки. То отпускает ненадолго, то снова вдруг становится непереносимой. Точно извилины, изгибы, изъяны в разбухшей коре больших полушарий сдвинулись с мест и стягиваются, сплетаются в тугой узел. Который сам собой уже не развяжется.

Наконец бронзоволикий снова произносит фамилию Ответчика. Ричард, не отрываясь, смотрит на братьев. Ответчик по делу номер 2728, народ против Грегори Маркмана, сглатывает слюну, тяжело сопит. Напрягается и, крепко сжав ягодицы, идет по тропе войны к барьеру. (Суд мы не обманываем.) Воздух перед Ответчиком сгущается. Все труднее поднимать ноги. С каждым шагом сила земного тяготения резко возрастает. Пол поднимается круто вверх. Он наталкивается на барьер и поднимает глаза на бронзоволикого. Лоб покрывается потом, и в ушах начинает звенеть. Бухает глухо сердце в грудной клетке. Барабанный бой перед объявлением приговора.

Мой братец-близнец тоже приподнимается. На лице у Спринтера бесшабашная мальчишеская улыбка, скорее всего, сейчас он получает настоящее удовольствие. Свирепый взгляд Защитника с большим трудом после нескольких безуспешных попыток опускает его на скамью. Защитник проводит двумя пальцами вдоль рта, точно вытирает губы, при этом незаметно застегивая их на молнию.

Ричард меняется в лице и встает – опять мелькает в тусклом воздухе проплешина-ермолка, – пытаясь что-то сказать судье. Он огромен, и раскинутые руки его с торчащими во все стороны пальцами напоминают скрюченные ветки дерева. Дерева моего процесса. Но уже поздно. Бронзоволикий не внемлет. Мановением руки останавливает Ричарда. Защитник занимает охранительную позицию рядом с Ответчиком.

Следующая секунда вместила в себя годы. Возле полностью погрузившегося в ожидание меня, Ответчика, кружатся огоньки, хрипло урчат батареи отопления. Потолок снижается и давит на голову. Я стираю испарину со лба. Стою с раскрытым ртом и жадно ловлю воздух. Нечем дышать… Бухающее сердце – мои собственные часы, проталкивающие время внутрь тела, проталкивающее не имеющее протяженности ожидание, – замирает…

Короткие прямые брови бронзоволикого – мохнатые широкие касательные над круглыми глазами – сдвигаются в одну сплошную линию. Исчезают треугольные лучи над головой. Теперь вижу лишь толстые говорящие губы.

ОПРАВДАН!!!

Явленое значащее слово, будто напечатанное огромными красными буквами на внезапно уплотнившемся воздухе присутственного места, отчетливо проступает передо мной! То, что свалилось с души при появлении его, оказалось не просто камнем, но чем-то вроде обвала в горах. Под грохот камнепада сыплются с Дерева Процесса воспаленные, набухшие серым гноем листики полицейских протоколов, свидетельских показаний, судебных стенограмм. И сразу же головную боль у менякак рукой снимает.

Достаточно было всего одной фразы бронзоволикого, чтобы уничтожить все это ядовитое Древо номер 2728, казавшееся таким мощным! Даже не фразы – всего одного слова. «Оправдан! Оправдан!» – скандирую я, Ответчик, не разжимая рта. Короткое «О» перед правдой, подчеркнутой чертой, и звенящее «н» после нее… Наугад обвинили, наугад судили, наугад оправдали… Шесть месяцев подряд наугадили. И вот наконец прекратилось…

Защитник и его клиент возвращаются на скамью для публики, где заливается от беззвучного смеха Спринтер. Медленно, не теряя ни на мгновение высокого адвокатского достоинства, Защитник начинает аккуратно расфасовывать толстую стопку листков по большим желтым конвертам. Защелкивает солидный кожаный брифкейс и лишь после этого поздравляет своего обалдевшего подзащитного.

Потом весело подмигивает Спринтер, находит мою руку и долго трясет. И я, только что оправданный Ответчик, вдруг обнаруживаю, что обнимаю брата и похлопываю по спине…

Наконец отрываюсь от брата и опускаюсь на скамью. Голова идет кругом, и круг этот постепенно сжимается возле судьи. Наполненная слабо потрескивающим светом пустота в зале изгибается в прозрачную линзу с голубоватым отливом – кривизна пространства в суде всегда меняется вблизи от решающих судьбы – вроде тех, что когда-то ставили перед первыми телевизорами. Бронзовый лик, смутно сквозящий сквозь нее, превращается в расплющенный на стене высоко под потолком диск-барельеф. Левая половина замазана сплошной бурой краской. Чешуйки немного покачиваются.

– И еще вот что… Старайтесь избегать Истицу, Инну Наумовскую, до конца своей жизни! – слышу я исполненное симпатии и судейской мудрости напутственное слово из глубины неосвещенной половины барельефа. – Старайтесь избегать! – Будто усиленный тысячей встроенных в стены микрофонов, голос наталкивается на самого себя и замолкает. Но, как расплывшийся след от него, в зале остается невнятный гул.

Вот и есть теперь, чем заняться… стараться избегать… Ну а если через месяц или через неделю у нее это вернется? Преследуемые часто становятся преследователями… Снова начнет обвинять, писать жалобы, вызывать полицию? Так что, мне до конца жизни стараться избегать?

Оправданный Ответчик проводит двумя указательными пальцами по векам к вискам. Изображение на диске на секунду исчезает, словно в перегревшемся костяном футляре, где покоится мой изнеженный мозг, внезапно наступила полная темнота. Затем плоский лик судии появляется снова, возвращается в фокус, уменьшается, приобретает глубину. Понемногу проступает его левая половина.

Бронзоволикий вершитель правосудия поднимает глаза от бумаг и наконец замечает Спринтера. С ленивым благожелательным любопытством прищуривается на своего подсудимого, раздвоившегося у него прямо на глазах. Степенно зевает, не раскрывая рта. Близнецы, забыв о соперничестве, смыкают ряды. Не сговариваясь, еще со времен нашего прыщавого детства отработанным жестом одновременно скрещиваем руки на груди и улыбаемся одинаковыми улыбками. На бронзоволикого это не производит никакого впечатления. Похоже, он и не такое видал здесь, в зале суда.

Помпрок с силой бросает на стол папку и выбегает из зала суда. Джессика сразу выходит следом за ним. Должно быть, повышение Ричарда Лоуэлла на должность окружного прокурора откладывается надолго.

Судия отворачивается от братьев Маркман и Защитника. В его сложно вылепленном ухе появляется желтое, цвета слоновой кости размытое пятно. Теперь уже профиль бронзоволикого висит над залом, над стенографисткой, над Защитником, Ответчиком и Спринтером. Скошенный лоб, сплюснутый нос, выпученные губы и отколовшийся твердый подбородок сливаются в одну изломанную линию. Такой профиль можно увидеть разве что в кофейной гуще. Для профессиональной гадалки тут открывались бы необозримые просторы. Остаток свечения в судейском ухе легонько потрескивает.

Защитник, поставив стоймя воротник легкого, но явно очень дорогого пальто, прощается со своим подзащитным и его братом-близнецом посредине парка. Обмотанный вокруг отсутствующей шеи длинный красный шарф свисает одним концом почти до колен, другой небрежно закинут за спину.

В солнечных кронах деревьев мерцают тысячами притаившихся киловатт причудливые люстры сосулек. Недалеко от них над серебристым овалом катка внутри снегопада плывет звенящий детский смех, разноцветные огни, звучит музыка, кружатся темные фигурки. У входа подтаявшая снежная баба в черной шляпе набекрень с очень широкими полями. С них свисают маленькие металлические колокольчики. Морковка вместо носа, блестящие камни глаз – один прищурен, – растопыренные руки из еловых веток. В безгубом рту потухшая залихватская сигарета. Четыре черные ноздри, расположенные в неровную линию, придают лицу немного зловещий вид. А над бабой ветер плетет и плетет сверкающую завораживающую снежную канитель.

– Что ж, еще раз поздравляю с успешным окончанием дела. – Защитник опускает веки и несколько секунд задумчиво смотрит на подзащитного с закрытыми глазами. Вытирает влажную от изморози щеку. – От всего сердца, от всей души поздравляю!

Вот, оказывается, у него, вдобавок к внушительным тысячам на банковских счетах, еще и душа имеется. Надо же… Вроде говорит он это все вполне искренне… Все-таки плохо я знал своего Защитника…

– Как видите, дело ваше оказалось не таким уж сложным. – Он немного отстраняется и добродушно смотрит на меня. Мелкий победительный смешок, зацепившись за веселые острые зубы, покачивается в съехавшей на сторону – неужели все-таки фальшивая? – бороде. В которой сейчас тает снег. Скромный адвокат, безуспешно пытающийся приуменьшить свои совершенно очевидные успехи. Снисходительная непроницаемая улыбка удачно дополняет образ. А затем, будто чувствуя потребность в завершающем аккорде, добавляет: – Хотел бы вам напомнить, что бракоразводное дело у вас я тоже готов взять. Так что, надеюсь, скоро встретимся?

– Старайтесь избегать до конца своей жизни! – снова доносится – или это мне только послышалось? – до оправданного всего час назад Ответчика напутствие бронзоволикого судьи. Голос выносящего приговоры слышен далеко.

Мы втроем не спеша идем по изъеденной солью асфальтовой дорожке к станции метро на углу парка. Белыми клубами висит над зыбким тротуаром пар, вырывающийся из подземных люков. Докурены последние общие сигареты. Время наших встреч с Защитником в переводе на доллары уверенно переваливает за пять тысяч.

– Спасибо за помощь брату, – прощается Спринтер с Защитником. – Мне тоже понадобится адвокат в Бостоне. Я столько о вас слышал. Если не возражаете, возьму у брата ваш телефон. Он о вас очень высокого мнения. Приятно было познакомиться.

Довольно странно. Насколько помню, я с ним о Защитнике никогда не говорил… Иногда кажется, все вокруг меня связаны между собою… Может, это известие о том, что он раньше в ЭфБиАй работал, произвело на Спринтера впечатление… Собирается налаживать связи с американской конторой?

Защитник, выгнув руки, будто тащит тяжелые чемоданы, уходит сквозь кружащуюся белизну вниз по ступеням в ненасытную пасть метро. Мокрые снежинки, невесомые шестеренки рассыпавшегося небесного механизма, выводят бесконечный серебряный танец над его зеленой шляпой.

Это трудно объяснить, но, несмотря на то что Защитник сейчас, несомненно, уходит, у меня ощущение, что он стоит совсем неподвижно. Словно почувствовав уткнувшийся в спину взгляд своего недавнего клиента, резко дергается и убыстряет шаг. В последний раз оглянулся по сторонам, приподнял шляпу – и был таков. Иным, конечно, он быть и не мог. Силуэт размывается, становится бесформенной тенью. Поток покачивающихся голов всасывает ее и медленно уносит с собой. Почему-то для самого важного слушания по моему делу он приехал не на своем блестящем мерседесе, а всего лишь на метро.

Вместе с Защитником уходят глубоко под землю, в черную дыру, заглотившую шесть месяцев моей жизни, разделенные барьерами судейские залы, полицейские, звездно-полосатые знамена с орлами на древках, секретарши, помпроки, великолепная пятерка судей, протоколы, показания, повестки. Бесшумно проваливается все огромное трухлявое Древо процесса Инны Наумовской против Грегори Маркмана с уже оголившимися ветвями.

Наша синяя птица-хранительница, повиснув на минуту в воздухе, раскрывает маленький блестящий рот. В последний раз распушив для меня свой длинный хвост, вздыхает и поднимается в небо. Спринтер, конечно же, ее не замечает. Почему ее, кроме меня, никто никогда не замечает?

В Ленинграде на каждом перекрестке стояли с простодушными открытыми лицами постовые в белых крагах, следившие за порядком, регулировавшие движение. Может быть, на всех перекрестках моей жизни тоже стояли постовые. Часто они не носили форму, и я не обращал на них внимания. И здесь, в Бостоне, мой эфбиайский Защитник оказался одним из них? А на другом перекрестке, где красный свет сменился уже на желтый, была Блаженная Инна?

Грязь, скопившаяся за полгода суда – время, когда жил не самим собой, а совсем иным человеком, ныне и присно оправданным обвиненным, – сразу испаряется. Все вокруг кажется теперь новым, только что созданным.

Тело мое вытягивается, становится выше. Я стою по горло в небе – по крайней мере именно так сейчас все выглядит, – не обращая внимания на Спринтера, который там, внизу, что-то мне объясняет. Пьянящий воздух наполняет меня, Стайера, выходящего на новую длинную дистанцию. (Теперь, когда процесс закончился, больше не собираюсь называть себя Ответчиком.)

Меня наполняет ощущение легкости и вдруг умножившейся силы. Душу подхватывает порыв ветра, и она, как воздушный змей, привязанный к телу несуществующей, но прочной нитью, взмывает, преодолевая земное тяготение. Будто только лишь и мечтала, чтобы выскользнуть из него. Носится над парком, выискивая синюю птицу. А я, пустой и невесомый, стою неподвижно и, глядя вверх, пытаюсь проследить все ее движения. Терпеливо поджидаю, пока не налетается всласть.

– Ну хорошо, братец, – спускаюсь я с облаков. Прилив земного притяжения все больше нарастает. Незаметно и привычно скручиваю нить в клубок, прячу ее. Еще пригодится. Поворачиваюсь к Спринтеру. – Немеркнущее тебе спасибо, что выполнил свою часть уговора. – Глубоко затягиваюсь ветром. Выдыхаю. Лохматое поблескивающее облачко вытягивается, повисает возле рта.

– Да не за что. Приговор дороже денег. Было забавно. У нас дела в суде решаются по-другому… Не передумал насчет «Маркман и Маркман», ООО? – Восхищенное, утроившее себя «О» произносится с придыханием: «Ого-го!» – перед блестящим и все еще возможным будущим фирмы братьев Маркман. – Мы бы могли завтра утром…

– Извини. Я же тебе объяснил.

– Ну ладно. Должок за тобой… Кстати, я тут встречался с этим твоим Ароном из Амхерста. Мужик он вроде толковый и тоже немного чокнутый. Многовато чокнутых у вас тут в Бостоне. Но этот вроде безобидный. Хотя… Оказалось, еще в Питере о нем слышал. Может быть полезным… Ты будешь смеяться, но он очень испугался, когда услышал мою фамилию. Еле приговорил приехать встретиться в Нью-Йорк. Перевел пятьсот зеленых на поездку. Как видно, подействовало. Вообще-то, занудливый он мужик. Начинает гнать свою туфту про теорию игр – не остановишь! Будто ничего другого в мире нет… А у нас в Питере теперь правила игр совсем другие. Часто и вообще без правил… А уж для таких, как я… Но чем-то мне понравился. Договорились, что будет консультировать моих программистов. Хотя и придется за ним присматривать… Правда, есть маленькая проблема – он в Россию ездить не хочет.

– Пока ты не… я должен кое-что…

– Ничего, прогнется. Долго не займет. Я таких знаю. – Слушать Спринтер так и не научился… Его дело… – Бабки нужны будут – поедет. А пока будем так работать. Скоро электронную почту установим. Потом посмотрим. Всему свое время.

Объяснить ему, почему Арон в Россию ездить боится? Не стоит, теперь это все неважно. Сами разберутся… Можно, конечно, рассказать, для чего Арон затеял весь процесс против меня, рассказать об израильском наследстве… Попробовать подбить его начать против Арона дело о лишении опекунства? Нет, не стану я этого делать. Нет никакого смысла. Не до того Спринтеру сейчас. Кроме того, даже если бы и получили оставшуюся часть наследства, это было бы гораздо меньше, чем пришлось бы платить Защитнику… Да и к тому моменту, скорее всего, его оставшуюся часть тоже национализируют…

– Помнишь, я тебе про бабу из Норильска рассказывал?

– Ну…

– Я ее недавно в русском посольстве встретил! На приеме для бизнесменов, дававших бабки в фонд борьбы со СПИДом в России. Сначала даже не узнал. Открытое черное платье, бриллианты. Ухоженная вся. Хотел подойти, но отвернулась и сделала вид, что меня не знает… Совсем как тогда в аэропорту… При виде ее мне как-то не по себе стало. Потом фамилию узнал. Какая-то Айша Кундалаева… Странно это: всего три года назад – в Норильске, а теперь вот в Вашингтоне… На следующий день позвонила. Не здороваясь, пробормотала в трубку, чтобы не стал разыскивать. У нее и так из-за меня уже очень много проблем было. Нужно будет, сама со мной свяжется. И сразу повесила трубку…

Мы долго стоим, глядя на проходящие машины и не замечая их. Каждый думает о своем.

– Ну ладно, бывай… Мне надо ехать в аэропорт, встречать Лиз. – Я закуриваю, пытаясь перебить неизвестно откуда появившийся запах – нет, аромат – духов, перемешанный с оплывшей детской памятью о мандаринах на новогодней елке…

Интересно, понравится ей дом, который я снял?

– Ты что? Неужели так и разойдемся? Я же завтра утром возвращаюсь в Россию. Нет! Неправильно это получается… Я вот что предлагаю. Давай поедем в аэропорт вместе. А после зарулим втроем в ресторан. Я приглашаю. Попрощаемся по-человечески. Непонятно ведь, когда теперь встретимся… да и встретимся ли вообще…

– Хотел с ней сегодня побыть вдвоем. Больше месяца не виделись. – Я снова чувствую, как натягиваются, как глухо позванивают силовые линии поля, возникающего между мною и Спринтером. Все, о чем со Спринтером говорю, и даже то, о чем мы предпочитаем молчать, незаметно выстраивается вдоль этих линий. Потрескивают электрические разряды, проскакивают первые искры.

– Ты с ней еще долго будешь вдвоем. Должен же я перед отъездом познакомиться поближе с женщиной, которая, может, станет женой моего единоутробного брата. Я же ради вас сюда специально из Вашингтона прилетел.

– Ладно, поехали, – с явной неохотой соглашается единоутробный и внезапно ощущает тяжесть внутри. Точно слой мокрого песка там осел после отлива нахлынувших братских чувств. Песка, в котором очень легко увязнуть.

Я останавливаюсь, закуриваю, смотрю по сторонам. Закрученный в узких улочках ветер теперь стелется над землею совсем низко. Машут, потрескивая голыми ветвями, деревья вокруг. Словно, не жалея себя, ломая на себе сучья, пытаются сказать, о чем-то очень важном предупредить.

34. Возвращение новой Лиз. Силовые линии поля натягиваются

(аэропорт Логан, Массачусетс, 21 февраля 1992 года)

Через пару часов после оправдания близнецы-братья ждут Лиз у выхода из багажного отделения аэропорта. Их четырехногая и двухголовая сиамская тень в приглушенном свете, идущем с потолка, неуклюже переминается из стороны в сторону. Спринтер по-прежнему в моем пальто и кепке. И это, наверное, еще больше усиливает наше сходство. Каждой клеткой своего заждавшегося, истосковавшегося тела я чувствую, как мешает его присутствие. Шуршит у меня в руках сквозняк целлофановой оберткой букета из семи ярко-красных роз. (Всегда нелепо себя чувствую с букетом.) В стеклянном зале, как огромные, вставшие на хвосты рыбы в аквариуме, проплывают мимо возвращающиеся в Бостон пассажиры.

И вот наконец эскалатор торжественно выносит ее нам навстречу. Лиз вся сияет заранее и с удовольствием демонстрирует свое сиянье, вызывающее легкую резь у меня в зрачках. На ней джинсы в облипку и спортивная куртка. Стилистика унисекс. Что-то совсем новое написано в помолодевшем облике и аккуратно заключено в круглые скобки высветленных волос, свисающих по сторонам.

Останавливается в нерешительности, ошеломленная нашим сходством. Я, Влюбленный, улыбаюсь, иду навстречу, протягиваю цветы. Слегка поколебавшись, она подбегает и залепляет рот поцелуем. Так что нечем дышать, и начинаю радостно сопеть. Яркие светящиеся шарики всплывают со дна души и сразу же беззвучно лопаются. Розы сквозь целлофан всеми своими шипами впиваются в мое плечо. И я на секунду чувствую в этом поцелуе что-то еще. Незнакомое и настораживающее. В ноздри ударяет запах коньяка, сквозь который просвечивают незнакомые духи и кремы. Бедра прижимаются, немного отходят, прижимаются снова, будто проверяют свою притягивающую силу. Даже сквозь надетые по случаю суда парадные брюки тело подтверждает твердость моих чувств, уверенно преодолевших месячную разлуку.

Спринтер с безразличным видом ждет в шаге от нашего поцелуя.

Лиз неторопливо отодвигается, знакомое синее пламя вспыхивает в глазах. Поворачивается к Спринтеру. Не обращая внимания на протянутую руку, тот целует сверкающую щеку. Глупо-радостная астролябия застыла у нее на спине. Я не выдерживаю и, напрягшись, мысленно приказываю брату отлепиться. Но телепатия, как всегда, против Спринтера не работает, и приходится спускать на тормозах.

– Эй, братец, ты, пожалуй, слишком уж вживаешься в роль. Представление окончено. – И затем к Лиз: – Все в порядке. Премьера прошла удачно. – Беру у нее из рук чемодан. – Самый важный зритель поверил и не стал настаивать на обвинении. Меня оправдали!

– Ну слава Богу! Аллилуйя! Наконец-то!

– Никогда бы не подумал, что ты стал такой ревнивый… – это уже Спринтер.

– Лиз, отчего ты не звонила сегодня утром?

– Не сейчас. Давай потом об этом поговорим… У вас что, в России самое лучшее всегда делают в двух экземплярах? Боже мой! До чего же вы похожи!

– Но я, – встревает Спринтер, – все-таки немного лучше. Смотрите, смотрите внимательней!

– Вас все, наверное, путают! – Что-то резкое появилось в ее смехе. Помнил его совсем другим. – Как странно, я родилась двадцать пятого мая под знаком близнецов. – Она делает короткую паузу. Чтобы я запомнил дату? Но ведь еще три месяца! – Но никогда раньше близнецов не встречала. И вот, как только вернулась в Бостон, сразу увидела вас двоих вместе… А кто из вас старше?

– Если верить семейной легенде, Олег появился раньше.

– А ты держал его за пятку?

– С той поры так и повелось, Олег впереди, а я догоняю…

Я с раздражением отмечаю про себя, что разговор о детстве начинает придавать брюкам гораздо менее вызывающий вид. Мои и так уж не слишком братские чувства наполняются духом соперничества. Все та же наша привычная с детства ролевая игра, где каждый и актер, и публика. И премьера в суде была лишь началом. Снова нужно тщательно подбирать слова. Точно острые осколки с пола. Перед тем как ступить босиком. Я стараюсь сдерживаться, хотя это не так просто.

– Мне не хочется прерывать нашу интересную беседу, но ты ведь, наверное, устала, а нам еще минут сорок добираться.

– Куда добираться?

Она стоит, опустив руки, и смотрит куда-то мимо меня. Букет уже немного увядших роз прижат цветами вниз к джинсам… Может, ей неловко от того, что здесь Спринтер? Не нужно было, конечно, брать его с собой в аэропорт!

– Как? Что значит куда? Я же снял для нас дом! Рядом с лесом, в котором… Ты что, забыла?

– Ты снял для нас дом?

Я даже задохнулся от удивления. Ты сама хотела, чтобы у нас был свой дом! Отодвигаюсь, но продолжаю глядеть ей прямо в глаза, не обращая внимания на Олега.

– Почему-то не представляла себе, что ты так буквально… Казалось… думала, потом когда-нибудь… – Она хлопает тяжело накрашенными ресницами. Смешок и вздох одновременно.

– Такими вещами я бы никогда шутить не стал! Ведь мы же договорились: ты ко мне переезжаешь, сразу после Вашингтона! – Только что произнесенные фразы повисают в воздухе и тут же, несмотря на «потом когда-нибудь», становятся совсем бессмысленными. Виде́ние дома со стеклянным потолком в спальне и с Лиз на огромной кровати, завороженно смотрящей на мерцающую люстру звездных огоньков, вдруг исчезает. На его месте серое слепое пятно.

– Ну да… если ты не… Я, вообще-то, тоже заказала себе гостиницу… на всякий случай…

Какой еще, к черту, случай!.. Что с ней произошло?! Вся эта мелкая сеть оговорок, уловок… Просто нелепое недоразумение. Сейчас все выяснится…

Наш разговор каждой своей фразой уже явно требовал отсутствия посторонних, но Лиз этого не замечает. Не хочет замечать? Спринтер тактично покашливает и решает вмешаться.

– Он, Лизочка, никогда от своих решений не отказывается. И я тоже. Мы оба страшно упрямые. Даже настырные. Отец у нас такой был. Если что для себя решил, ни за что не отступится… Завтра я улетаю…

– Мне нравится, как это звучит… Лизо́чка… Что-то очень романтическое, очень русское, – она неуверенно и довольно долго смеется.

Скорее всего, это должно означать: вы видите, как мне весело?

– Я зарезервировал столик в ресторане недалеко от моей гостиницы. «Роял Сонеста». Мы с братом обедали там в прошлый приезд. – «Роял Сонесту» он выбрал, конечно, чтобы напомнить наш с ним разговор, происходивший там десять дней назад. Когда я отказался ему помочь. А сегодня он так благородно приехал на суд. – Нам обоим там понравилось. Ведь правда, брат? – и, не дождавшись подтверждения, продолжает: – Нет, нет, ничего не хочу слушать! Как у вас говорят, ночь еще молода! Поехали, поехали! – Он проводит указательным пальцем по губам, будто незаметно наклеивая на них заразительную улыбку, не предполагающую и малейшей возможности отказа. Сейчас он похож на избалованного проказливого мальчишку. – Домой всегда успеете.

– Ни в какой ресторан мы не пойдем! – хрипло перебиваю я. – Мы едем домой, Лиз устала.

– Но я не устала. Кроме того, я страшно голодная.

– У нас дома полный холодильник. Если ты уж так проголодалась…

– Ну, ты совсем одичал! – снова встревает Спринтер. – Ты еще ее на кухню к плите поставь!

– Вообще-то, я приготовил дома ужин специально для тебя. Мой первый гастрономический опыт. Никто у плиты стоять не будет, – мимо его слов бормочу я. Никак не удается к ней пробиться. Рассматриваю концы своих туфель. Потом, расплющив, будто окурок каблуком, нарастающее в душе раздражение и мысленно выругавшись, угрюмо продолжаю, обращаясь к сверкающему полу: – Мы могли бы все встретиться завтра утром, – и после недолгого колебания: – Или поехать все сейчас прямо к нам…

– Ну почему? Честно говоря, мне бы очень хотелось сегодня отпраздновать блестящую юридическую победу братьев Маркман над злыми силами массачусетского правосудия… Все! Решено! Едем веселиться! Сколько можно сидеть взаперти!

Значит, «честно говоря», сейчас ехать со мной она не хочет?! А раньше по телефону, когда так много раз повторяла, что ей не терпится как можно быстрее остаться вдвоем, – это было что, «нечестно говоря»? Однако! И так много говорила, не жалея слов, про нашу будущую жизнь… А и правда, чего их жалеть – ведь всего лишь слова… движения губ, движения воздуха между ними… Похоже, наша семейная жизнь откладывается, а может, и…

– У меня самолет в час дня завтра, не стоит терять столько времени на дорогу к твоему дому, – встревает Спринтер.

– Вот видишь… Алек же так много для тебя сделал… Ну не упрямься, Грегори, – настораживающая, нервно-веселая интонация слышна в ее голосе. – Ты ведь не против, если мы сегодня все вместе здесь, в городе, отпразднуем окончание твоего процесса?

Конечно, я против! Могла бы сама догадаться!

– Ну хорошо, я согласен.

– Не надо портить такой замечательный день.

– Лиз, ты вообще на чьей стороне? – делаю я последнюю попытку. И сам чувствую, что звучу как-то совсем неестественно, сдавленно.

– А у вас что, война?

– Да нет, скорее соревнование. Сильно уже затянувшееся. Олег против меня, а я за…

– Предлагаю заключить перемирие, хотя бы на сегодняшний вечер… Пошли, чего мы ждем.

Она замолкает, приоткрыв рот. Будто не может решить, приподнять ли уголки губ в улыбке или опустить, обозначая осуждение. Новый монохроматический образ, немного подрисованный серебристыми тенями век и багровой помадой, кажется подделкой, делает ее чуть-чуть вульгарнее. Наконец выбирает серединный путь и отворачивается. Прочно установившееся молчание отдаляет нас еще больше друг от друга… Надо было сказать какие-нибудь слова. Неважно какие. Просто разорвать этот удушливый кокон. Но не могу вымолвить ни слова. Только беспомощно причмокиваю губами, будто пробую кокон на вкус.

35. В ресторане над рекой

(Кембридж, Массачусетс, 21 февраля 1992 года)

Всего пару часов назад оправданный муниципальным судом города Бостона, я – все еще Влюбленный? – выжимая почти до предела газ, веду свою многострадальную тарантайку вдоль слабо освещенной набережной Чарльз-Ривер. Дворники разгоняют мутные капли в акварельном расплыве лица. В зеркале заднего вида маленьким прямоугольником недавнего прошлого удаляются инкрустированные заходящим солнцем окна небоскребов, пылает облако, словно рулон свалявшейся ваты. Речное течение плавно относит к заливу низкий мост с ожерельем желтых огоньков. Почти весь февраль погода была теплой, и река не замерзала.

Влюбленный – как-то незаметно для самого себя я стал произносить это слово теперь с ударением на первом слоге, Влю́бленный, – перебирает в уме то, что так и не сказал в аэропорту. Не хотел при Спринтере. О процессе, висевшем полгода над моей головой, уже совершенно позабыл. Понадобилось всего несколько часов, и засохшая память отпала. Испытание, которое, наверное, нужно было пройти. Хотя и непонятно для чего. Может, это как-то связано с преображением Блаженной Инны и с синей птицей, которую она приютила?

Молчание в машине понемногу сгущается и наконец лопается, как созревший нарыв.

– Чего ты злишься? Сколько можно! – «Субару» подпрыгивает на выбоине, и вместе с ним подпрыгивает рядом чужой голос Лиз. – Мы так разобьемся. Фары включи.

«Субару» резко тормозит на перекрестке, так что непристегнутая Лиз чуть не ударяется лбом в лобовое стекло. Обернутые в целлофан розы падают под ноги. Мимо нас, бешено вращая синими огнями, проносится с ревом полицейский джип. Не хватало еще, чтобы оштрафовали за превышение скорости.

– Ну давай же! – кричу я застывшей в глубокой спячке гирлянде светофора и включаю фары. На красное пятно, равнодушно висящее над нами, все это не производит никакого впечатления. Тогда я начинаю нетерпеливо давить гудок. Пальцы вцепились в руль, и костяшки становятся белыми. «Субару» нервно дрожит.

А в это время закатное иконное золото плывет у Лиз в глазах. Она вынимает щетку и медленно начесывает высветленные волосы на левую щеку. (Опускает забрало, чтобы не видел лица?) Облизывает столько раз целованные мною губы – теперь по ним, подрагивая, скользит круглый зайчик – и удовлетворенно защелкивает густо оперенные тушью ресницы в серебряную пудреницу. В крышке вспыхивает на мгновение маленький бриллиант. У нее всегда было слишком много драгоценностей.

Оживший светофор подмигивает своим средним, желтым оком и сразу зеленеет. «Субару» торопливо стирает щетками капли пота, выступившие на его скошенном лбу. Упрямо сдвинув брови, я уставился сквозь него, словно идущий на таран летчик. Перед тем как выжимать газ, еще раз на секунду припадаю к Лиз взглядом, чтобы сразу тут же отвернуться. Несколько минут едем молча. Стая членистоногих в скафандрах и с зажатыми между ног мотоциклами, ощетинившись шипами и заклепками, с диким воем проносится мимо. Потом моя тарантайка делает поворот, и волна падающих один за одним небоскребов, словно костяшки огромного светящегося домино, медленно и беззвучно проносится в зеркале заднего вида.

Узкая белая лодка с мерно наклоняющимися безногими гребцами, невероятно длинная от последней четверти заходящего солнца, подталкивая перед собою складки речного блеска, скользит в овальную щель между аркой моста и ее отражением. Кружатся над Чарльз-Ривер стройные весла, смутные прямоугольнички на их концах, с которых стекают радужные пятна. Вслед за лодкой уплывают между тупыми форштевнями быков позолоченные тучи. И вместе с ними по течению вниз уплывает в океан еще один большой день моей жизни.

На другой стороне сливаются в одну сплошную ленту, протянутую над рекой, невысокие дома с мощными контрафорсами теней. Темный густой воздух разрезан стоящими вертикально стеклянными плоскостями на мелкие квадратики. Пылают расплавленной слюдою окна, тлеют над озябшими фонарями одинокие желтушные абажуры. Багровой вертикальной полосою прочерчена кирпичная труба, проросшая в небо. На крышах мелкий лес обсыпанных блеклыми звездами антенн и серых наклоненных тарелок между ними. Бесшумные и невидимые новости растекаются сквозь них по голубым ящикам в углах комнат.

Тревожный разворот очень правильного и очень непривычного лица Лиз вспыхивает, исчезает, появляется снова в мелькающем предвечернем свете. Но я все еще не понимаю, в чем дело. Сумеречное состояние души, овладевшее мной, понемногу сменяется темнотой. Душа моя кажется сейчас чем-то вроде мятущегося куста, разросшегося и выпустившего во все стороны свои дрожащие чернильные тени. В глубине гуляет шепелявый ветер, швыряет целлофановый мусор, гнет к земле тяжелые оснеженные ветки. С трудом продираюсь между ними. Больно царапают ноги колючки. Едкая влага наворачивается на глаза. Будто здесь распылили слабый раствор слезоточивого газа. По кусту бежит приглушенный шепот, прячется в листьях. Я слышу смеющийся голос Лиз, но рассмотреть среди веток никак не удается. Совсем рядом голос брата. Разъедающее чувство тревоги, ощущение надвигающейся беды все усиливается.

Огромный шар солнца с беззвучным шипеньем опускается в воду. И, словно подчиняясь незыблемому закону Архимеда, река наполняется вытесненным из глубины подрагивающим блеском. В этот момент моя заблудившаяся было тарантайка вдруг сама собой останавливается у знакомого ресторана недалеко от гостиницы, где живет Спринтер. Она судорожно икает, бессильно трясется и наконец испускает дух.

Спринтер, поигрывая, будто пробует на прочность пол, идет к столику, где мы всего несколько дней назад сидели втроем с Люси. Второй акт в тех же декорациях. Действие движется к финалу. Галантно пододвигает Лиз стул. Уверенные движения человека, уже привыкшего к деньгам и живущего теперь в полном согласии с самим собой. Или по крайней мере пытающегося убедить в этом себя и всех окружающих. Что-то бархатно-мягкое в каждом из переливающихся друг в друга жестов.

Заказывает шампанское и устрицы. Малый джентльменский набор. Это мне нравится все меньше и меньше. Братец явно разыгрывает новую и очень подозрительную партию. Надо быть настороже. Слишком уж он любит выигрывать. Стиль у него – что в шахматах, что в бизнесе или в отношениях с женщинами – всегда бескомпромиссный. Не успокоится, пока не доведет до победного конца. Чтобы все видели.

Официант зажигает свечку у нас на столике. Бледный язычок пламени осторожно лижет воздух над скатертью. За окном темные крыши на другом берегу понемногу выталкивают в ночное небо Бостона на всеобщее обозрение сверкающий двурогий месяц. Горизонтальная полоска маслянистой мглы вдоль противоположного берега расцарапана красными следами машин.

Спринтер тактично, с легкой иронией по отношению к самому себе и к собственному благородству рассказывает о двух благотворительных проектах – один в России, другой в Израиле, – которые поддерживает его фонд. Помощь бывшим советским политзаключенным, о них все теперь забыли. Мы все, и в России, и в Америке, обязаны этим старым больным людям. Он лично перед ними глубоко преклоняется. Говорит о полной нищете, в которой они живут. Голос наполнен болью и состраданием. Еще немного – и в глазах появятся слезы.

Если бы мне надо было заплакать, чтобы спасти свою жизнь, я бы все равно, наверное, не смог бы. А Спринтеру это не трудно… Я, конечно, понимаю, как это сделано. Мужское обаяние внезапно разбогатевшего артиста уже включено на полную мощность. А лицо при этом простодушное и торжественное, как обычно, когда фокус устроить собирается. Но братец переигрывает. Еще немного – и начнет говорить о себе во множественном числе… Моими дружками, мотавшими сроки по мордовским лагерям или сидевшими по дурдомам, насколько я знаю, он никогда в свои советские годы не восхищался. И никогда им не помогал. А теперь это благодарное восхищение стало чем-то вроде мягкого неназойливого света, выгодно подчеркивающего то, что хотят увидеть… На Лиз, похоже, действует… Но ведь он для них много сейчас делает. А я?

Как это удалось Спринтеру создать свои бизнесы и фонды за короткое время, что у него появились деньги? Привирает, наверное. Хотя энергии ему, конечно, не занимать… Я вспоминаю кота Ваську у нас на Чайковского. Стоило ему увидеть кошку, он распушивал всю свою шерсть и поднимал хвост. Спина выгибалась, круглые зеленые глаза, в которых появлялись вертикальные черные полосы, готовы были выскочить из орбит. Он начинал воинственно и надрывно мяукать. Наверное, чтобы казаться больше, сильнее.

Ресторан освещен гораздо лучше, чем багажное отделение бостонского аэропорта, и Лиз предстает теперь в совсем ином свете. Сильно изменилась она за прошедший месяц. Та Лиз была не похожа ни на кого. Эта напоминает сразу всех. И собственного лица у нее теперь нет. Чтобы каждый мог найти в нем то, что хочет? Но показывать нельзя, и стараюсь не доводить своих мыслей до конца, чтобы не смогла их прочесть. Читать мои мысли не так уж трудно.

Новая Лиз, запрокинув голову, внимательно слушает Спринтера. Или делает вид, что внимательно слушает, а на самом деле просто выжидает, что должно случиться. Иногда, не меняя выражения, вставляет быстрые, настороженные реплики, мало относящиеся к разговору, – интонационная пустота делает их еще более бессмысленными, – и нервно хихикает…

Она, разумеется, видит, как я рассматриваю ее – тщательно, миллиметр за миллиметром сравниваю с хранящимся в памяти подлинником, – но демонстративно не замечает этого. Тень ее руки касается бокала, но сама рука, немного помедлив, возвращается на место… Несмотря на властный изгиб рта, что-то кукольное, оловянное появилось в ней. С такими же ничего не выражающими лицами, вытянувшись и задрав подбородки, вчера в программе новостей стояли часовые по обеим сторонам позолоченной двери, когда в кремлевский зал входил слегка пьяный президент всея Руси.

И вдруг меня осенило! И я, уже осененный, непроизвольно выпрямился! Словно включили очень мощную лампу и высветили ее лицо до мельчайшей детали. Я понимаю, что произошло! Почему ее внешность так достает меня! Она сделала операцию! Как медленно до меня все доходит! Чего-то ввели под кожу. Накачали какой-то дрянью, отциклевали и замазали до ушей тональной пудрой. Вместо жемчуга расхожее сусальное золото… Потеряла в возрасте, в женственности, в естественности и ничего не приобрела…

(Все это я произнес в полный голос на русском. Но, само собой, не вслух, а лишь про себя. Не нарушая повисшего между нами молчания. И выражения, те, что при этом употребил, были гораздо сильнее.)

Блестящие вещи вокруг наполнены новой и искаженной Лиз. Вилки, ножи, ведерко для шампанского, скорлупа устриц – изогнутые осколки зеркала, где покачиваются кусочки ее отражения. Несмотря на больно царапающие детали, пытаюсь маленькими порциями вобрать в себя обновленный образ. Привыкнуть, приучить себя к нему. Но все напрасно. Втуне, всуе и вотще. Что-то снова и снова выталкивает его наружу.

Исчезли отходящие к вискам неглубокие острые лучики в уголках глаз, те, что я столько раз целовал, нежные припухлости под ними, легкие, еле заметные веснушки, мягкие складки-кольца, которые годы прорезали в шее, – исчезло все, что делало такой женственной, живой и уютной. Ни мягких изгибов, ни светотени, ни полутонов… Слишком резко накрашены распухшие, слегка обиженные губы. В контуре их теперь что-то от распластанных крыльев хищной птицы. Голубенький, вечно бьющийся живчик на виске стал золотисто-белым. Весь омоложенный, второй свежести облик предназначен, чтобы смотреть издали… Порхающая бабочка в полном расцвете своей яркой зрелой красоты превратилась обратно в скучную и малоподвижную, ничем не примечательную куколку! Замкнутую в самой себе. Если бы не глаза, синева их сейчас отдает нержавеющей сталью, этот гладкий образ, не оживленный ни единой морщинкой, был бы совсем заурядным и глуповатым. Даже запах духов переменился. Стал гораздо более резким, более самоуверенным. Вместо мандаринов что-то нагловатое, пронзительно химическое. Сухое уксусное брожение…

Зачем нужно было так себя уродовать?!

На миг мне кажется, что она, как в детской сказке, вот-вот опять обернется прежней Лиз. Но чуда не происходит… Я с трудом привожу себя в чувство, и чувство это совсем не напоминает любовь. И даже на любование. Скорее… Насколько же непохоже то, что с ней произошло, на преображение Инны! Здесь лишь поменяли лицо. С живого, так чутко отзывавшегося на каждое слово, на неподвижное, окаменевшее… За последний месяц две по-разному изменившиеся женщины проходят мимо меня в противоположные стороны.

Так нельзя. Слишком быстро влюбляюсь и слишком быстро разочаровываюсь… Но тут ведь ничего не поделаешь… Всегда видел Лиз своим особым зрением. И для этого зрения теперешний, совсем трафаретный образ оказался почти уродливым… Наверное, с самого начала была взята очень высокая, очень чистая нота, и теперь, когда она замутилась, приходится расплачиваться…

Я перестаю разговаривать с самим собой: начинаю повторяться. Поток сознания петляет из стороны в сторону и все больше мелеет. Чего-нибудь нового сказать себе об этой чужой женщине я уже не сумею.

Куртка Лиз на спинке ее стула, но сумочка висит на стуле брата. Почему-то мне приходит в голову, что она сделана из змеиной кожи. (Интересно, она все время там висела?) На голой руке возле самого плеча у Лиз круглая татуировка. Месяц назад ее точно не было. Расплывшаяся блеклая печать «Оприходовано» на свернутом в рулон важном документе или, скорее, синюшный штамп косметолога, удостоверяющий качество проделанной работы. Дотрагиваюсь до нее взглядом и сразу же отвожу его в сторону. Долго и упорно смотрю мимо на стену. Еще немного – и там появится темное пятно, потом на месте его возникнет углубление, из которого пойдет дымок, потом…

Короткое интермеццо между тем, как видно, закончилось, и Спринтер снова уверенно солирует про свои бизнесы и благотворительные фонды. Избыточной скромностью он никогда не страдал. А теперь вообще одна только бесконечная бархатная ария заморского гостя. Себе, любимому. Диапазон, как у оперного певца. Два легато, три стаккато. Так и сочится желанием понравиться… Каждый раз, когда слышу – особенно здесь, в Америке, – эти заливистые арии с одними и теми же лейтмотивами от русских бизнесменов, становится уж очень тоскливо.

Оркестрик – сбившаяся в кучу на полутемном помосте толпа маленьких человечков под водительством лысого гиганта с прижатой к двойному подбородку скрипочкой – играет знакомое и грустное. Медленно кружащиеся фигуры танцующих – бедра, обтянутые чешуей из переливающейся ткани, и прилипшие к ним черные брюки – парят безмолвно над полом.

В огромном, во всю стену окне шпиль церкви. (Прорезанный в небосводе тоненький след непоколебимой веры пуритан, строивших когда-то этот город? В отличие от золотых шпилей Питера тут шпили всегда по-сиротски белые. И ночью темнота немного отступает от них.) Прямо над церковью лунный серп, обернутый в кружево туч. Ветер сметает с него золотистые снежинки. Сквозь толщу ночи стекают в морщинистую ленту Чарльз-Ривер звезды. Если прищуриться, можно различить соединяющие их тонкие линии. Звездный свет плывет по темной реке, смешивается с дрожащими бликами, с чешуей отраженных окон, с волокнами тумана, с оранжевыми буйками, покачивающимися в отравленной воде. В небе высоко над серпом узкий прямой крест оконной рамы и смазанные отражения танцующих здесь, в ресторане.

А Спринтер уже сменил мелодию и теперь поет о возникших в Питере за последнее время галереях и театрах, о постсоветском авангарде.

– Вы обязательно должны приехать! Я бы показал вам город, как никто другой.

Он выглядел бы гораздо умнее, если бы не боялся казаться скучным. Но, если сказать об этом, ни за что не поверит.

– Вообще-то, мне нравится тут, – Спринтер так, чтобы не заметила Лиз, подмигивает брату. – Когда был в Бостоне в прошлый раз, заходил сюда вместе с моей приятельницей. Брат ее знает.

– Похоже, ты не слишком скучал, пока меня в Бостоне не было. – Прижатый к разбухшим губам пустой бокал выгибает, растягивает к ушам незнакомое лицо Лиз.

36. Белый танец. Удары сыплются один за одним

(Кембридж, Массачусетс, 21 февраля 1992 года)

Рисунок мелодии, соединяющей инструменты на помосте, понемногу меняется. Становится все более грустным, все более обреченным.

Мысли возвращаются от Лиз обратно ко мне… Я знал, что это должно было произойти. Как в воду глядел. В черную воду Чарльз-Ривер… Было лишь вопросом времени. Вопросом, на который я уже давно получил ответ… Наверное, потерял ее еще до того, как она так неожиданно и так глупо помолодела… Потерял и делал вид, что ничего не произошло. Решил, что лучше не быть до конца откровенным с самим собой… Да и как можно потерять то, что тебе не принадлежит?.. Должно быть, сам себе противоречу… Не могу понять, за что она на меня так злится? Не захотел оценить муки омоложения, которые так смело на себя приняла?.. А, не все ли равно… Омоложенный, усредненный образ стал не причиной, но поводом. Хоть и очень серьезным, но только поводом. Причина пряталась где-то в прошлом… В глубине своей поумневшей души я уже давно был готов к этому. Мы всегда плохо подходили друг к другу, а теперь вот и отходим друг от друга плохо… Она придуманная, и это я сам ее создал. Кроме того, что захотел увидеть, не увидел ровно ничего… Нет у меня теперь той Лиз, что месяц назад уехала в Вашингтон, и этой, которая вернулась, тоже нет.

Те, у кого нет воображения, не влюбляются… А у меня… Я же знал, что она умеет врать. Но теперь она врала по-крупному, врала всем своим обликом. Тем, с чего у нас начиналось… Но не только одной внешностью, чем-то еще. Чего пока не понимаю… Все, что я видел и слышал, лишь маленькая часть происходившего на самом деле… И я был один. Все полгода суда и Лиз. Просто на время перестал помнить об этом. Ну и получил…

Эти тяжело ворочающиеся в голове размышления – вроде тестов Роршаха. Все зависит от того, как себе объясняешь. Если и удалось что-нибудь понять, то о самом себе. К Лиз, непрерывно меняющейся – к той, которая на самом деле, за всеми косметическими преображениями, – это, наверное, никакого отношения не имеет. Нельзя превращать другого человека в кусок стекла, в зеркало только для того, чтобы рассматривать себя…

Она что, смеяться теперь совсем не сможет? Будет всю жизнь ходить с этим неодушевленным лицом? Одна эта мысль вызывает желание немедленно отсюда уйти. Вторая мысль – она создала свой омоложенный образ, чтобы мне понравиться, – ничего у меня не вызывает. Кроме ощущения неестественности всего, что происходит.

Все тот же затянувшийся водевиль, понемногу превращающийся в голливудский фильм со стареющей кинозвездой в роли молоденькой девочки. Предполагает сентиментального, легкоранимого зрителя. Решающая сцена объяснения. На стыке драмы и гротеска. В ресторане, под щемящие звуки скрипки. Говорят, четвертая струна ближе всего к плачущему человеческому голосу. Смычок лысого гиганта касается сейчас только одной этой струны. На блестящем фоне Чарльз-Ривер. Над которой со свистом летит лунный серп, впивающийся в темную небесную мякоть. И сноп ликующих брызг повисает над рекой. Если молчать – внизу поползут титры. Стрекочет проектор. До реплики, когда произойдет решающий поворот в развитии сюжета, остается всего несколько минут экранного времени. Сильно изогнутые кадры – многие совсем засвечены – трясутся и все больше убыстряются. Камеру держали очень неумелые руки. Впрочем, если приглядеться, иногда мелькают незаметно вмонтированные, но очень четкие кадры из совершенно иного фильма. Фильма о беспощадной войне близнецов Спринтера и Стайера.

Сверкающее горлышко бутылки шампанского само собой наклоняется над ее бокалом. Через минуту он снова оказывается совершенно пустым. Как видно, ею овладевает беспокойство… (Или это она сама овладела своим беспокойством и так умело его демонстрирует? Контролировать то, что она показывает, умеет она хорошо.) Во всяком случае, ее теперь гораздо больше, чем нужно…

Она сдвигает брови – одинокая сосредоточенная морщинка проступает между ними – и поднимается из-за стола. Тяжелая тень, наполненная маленькими цветными квадратиками, окатывает меня с головой.

– Ответчик, пойдем танцевать. – Сейчас не до танцев. Но она настаивает. – Пойдем танцевать. Я к тебе обращаюсь! – Звучит это скорее как приказ, требующий полного и безоговорочного подчинения.

– Лиз хочет с тобой танцевать, – переводит приказ Спринтер с английского на английский.

Мы танцуем в полутьме, на расстоянии друг от друга. На белое дамское танго это совсем непохоже. Каждый сам по себе. Наш первый и последний танец. Даже этой обманчивой близости у нас не осталось. Ничего уже не откликается на скользящее рядом незнакомое тело. И это почему-то пугает. (Сейчас Лиз гораздо дальше, чем когда звонила из Вашингтона. Она все еще держит длинную паузу ничего не значащей болтовней перед неизбежным разговором и наблюдает за мной. Совсем как мой ведущий перед началом допроса. Чтобы дозрел.) Пустые фразы качаются из стороны в сторону. Колышутся в воздухе, словно тонкая кисейная занавеска, сквозь которую доносится ее дыхание, угадывается ее лицо.

Я безуспешно пытаюсь спрятать взгляд, неуклюже топчусь на одном месте, то и дело спотыкаясь о собственную тень – из-за вращающегося под потолком зеркального шара она все время путается под ногами, а у меня и так обе ноги были левые всегда, – не прислушиваясь ни к словам, ни к ритму музыки. Лиз это явно раздражает. Она делает губами маленькие задумчивые движения, словно покусывает изнутри щеку. Пробует внести хоть немного слаженности в наши движения и начинает вести сама. Неприятно, но стараюсь не подавать вида. С того самого первого дня, как мы встретились, на самом деле вела она. А я даже не замечал. Не хотел замечать… нужно быть смелым, чтобы увидеть сокрытое…

Как бы предчувствуя, что сейчас произойдет, никто не присоединяется к нам на танцплощадке. Мы совсем одни. И я совсем один.

– Хорошо, – говорит она, хотя я еще ничего не произнес. – Ты хочешь что-то сказать?

– Лиз, помнишь эту историю про синюю птицу и цифры? – Она настораживается, но продолжает упорно молчать. Выждав короткую паузу, я продолжаю: – Мне пришло в голову, что они означают номер телефона в Нью-Йорке.

– И почему же ты раньше не поделился со мной такой замечательной догадкой?

– Хотел сначала сам разобраться. Ну и позвонил по этому номеру…

– Ты ведь говорил, что потерял его.

– Потом нашел… Нет, ты послушай! – Почему она так подозрительна? Словно ищет повод… – Короче говоря, подошла старая женщина и после долгих вздохов рассказала, что это муж ее, который недавно умер, послал весточку оттуда. И синяя птица просто пароль, который должен означать, что послание от него! Представляешь?! После разговора с ней несколько дней ходил сам не свой.

– Неужели ты всерьез веришь в эту чепуху с вызыванием духов?

Странно, что эта история не произвела на нее никакого впечатления. Мне она не дает покоя уже полгода. И теперь, когда процесс наконец закончился, чего бы это ни стоило, обязательно все выясню.

– Никак не могу придумать хоть какое-нибудь разумное объяснение. Несколько раз даже казалось, что видел эту птицу, что она охраняет нас… Но, может, и обманывался, конечно…

Резко мотнув шеей, она рассыпает по плечам высветленные волосы. Останавливается на минуту и рассматривает свои длинные, обросшие бриллиантами пальцы с красными чешуйками ногтей, будто они очень ей досаждают. Зрачки сужаются, делаются величиной с булавочную головку.

– Ответчик, почему людям так хочется тебя обманывать? – Это был хороший вопрос, и не было на него хорошего ответа. – Тебе стоит об этом подумать.

– О чем еще мне стоит подумать?

– Обо мне… – быстрый промельк кончика языка между губ. Полуоткрытый рот кажется совсем черным. Я жду, чтобы молчание стало слишком тягостным и она наконец начала сама. И все же неизбежный вопрос застает врасплох. – Ну и как тебе нравится новая я?

Заставляю себя отсчитать, пока сердце не бухнуло три раза. И лишь потом, весь до краев уже наполненный его биением, пытаюсь ответить.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что хочу знать.

– Трудно привыкнуть… – Голос звучит где-то рядом, отдельно от меня самого. Обсуждать ее внешность совсем не хочется. Но все-таки удержаться не удается. – Могла бы и спросить, перед тем… – неуклюжие слова с трудом выходят наружу, отбрасывая темные полощущиеся тени внутрь. Тени, которые я предпочитаю не замечать… Но ведь я говорю правду… Конечно, если бы нужно было выбирать между правдой и Лиз, я бы не задумываясь выбрал Лиз. Но сейчас вместо нее…

– Оу?! В самом деле? А я считала, что некоторые решения могу принимать сама. Но ты, скорее всего, так не считаешь… Почему ты не смотришь на меня? – Поворачиваюсь к ней и вдруг замечаю, что у меня начинает пропадать боковое зрение. Следуя каким-то неизвестным мне законам контраста, пустота вокруг ее лица сужается, темнеет, становится все более плотной, будто вижу Лиз сквозь узкую трубу, отделяющую нас от Спринтера, от публики в ресторане, от оркестрика. Налившийся острой синей сталью взгляд из косматых глазных впадин на противоположном конце трубы больно впивается в зрачки. Огромная, в человеческий рост стальная пчела, готовая в любой момент выпустить свое жало. Стоит только прикоснуться и… – Я так ждала этого дня… а ты…

– Я тоже ждал тебя… А приехала совсем чужая женщина… – пробормотал и вдруг понял, что разговаривать уже не могу. Горло доверху забито мелкими осколками мокрого стекла, которые сыплются в легкие. Через силу выдавил из себя невразумительную извилистую улыбку. Как пасту из тюбика. Было очень больно. Но хотел, чтобы видела, что улыбаюсь.

– Тебе нельзя было так говорить. – Короткая темная молния промелькнула у нее в лице. – Ты сейчас делаешь крупную ошибку, Ответчик.

И снова нужно было остановиться, и снова этого не сделал.

– Тебе нужно, чтобы отвечал не то, что думаю?

Но уже через секунду осознаю, что сказал, начинаю догадываться о силе нанесенного удара. Получилось грубо. Жаль. Я не хотел грубо. Хотел, чтобы слышен был оттенок мягкой грусти, чтобы услышала, как больно мне сейчас. Но не умею… По старой привычке пытаюсь почувствовать себя виноватым, и на этот раз не получается… Нет, на самом деле я не знал, что хотел. Несмотря на все, она продолжает вызывать острое желание. У тела своя цепкая память, от которой просто так не отделаешься… И это злит еще сильнее… Послесвечение погасшей звезды…

Похоже, то, что не принял ее теперешний облик, стало последней каплей… Вместе с настоянным на злости желанием появляется какое-то смутное чувство вины перед несбывшимся будущим. Перед поездкой в Париж. А потом на Лазурный Берег. Перед неизвестной мне теткой Джейн в Сан-Максиме. Перед висящим над землей воздушным замком белого двухэтажного дома с черепичной крышей и дубовыми ставнями. Перед ведущими к дому изогнутыми дорожками, выложенными битым кирпичом, вдоль которых цветут ярко-красные розы…

– Все сказал? Нет. Мне ничего не надо. – Произносит она это совсем тихо. Но музыка совсем не заглушает слова. – После того что Люси рассказала, мне от тебя ничего не надо! Ей ведь незачем придумывать, она про нас не знает.

– Ты что, с ума сошла? Какая Люси?

– Какая Люси? Та, с которой ты встречался здесь, в Бостоне, несколько дней назад. В этом самом ресторане. Она рассказывала. А иначе почему бы я согласилась сюда прийти? Похоже, ты был не прочь и с ней тоже? И если бы не Алек…

Под тяжестью обрушивающихся обвинений губы мои сжимаются в узкую полоску. Издают нечленораздельный звук, похожий на выдох после удара в солнечное сплетение.

Лиз замолкает, и мне кажется, что сейчас танцую танго с высеченным из сухого льда говорящим манекеном. Новый химический запах духов становится вдруг очень плотным, переходит в какой-то низкий регистр, царапает наждаком беззащитную кожу внутри ноздрей. Не выдерживаю и несколько раз встряхиваю головой, пытаюсь растормошить взглядом манекен, вернуть его к жизни.

– И ты поверила тому, что она наговорила?! Ведь…

– Как я, – на слове «я» голос резко повышается; интонация должна означать: «другие, может, и могли бы, но чтобы я?!», – как я могла не поверить Люси? – Делает короткую паузу. Зрачки расширены, раздуваются ноздри. – И не только Люси, но и Алеку! Мне у нее на работе дали адрес его отеля в Вашингтоне… – Сжимает губы, так что становится совершенно очевидно: продолжать разговор на эту тему она не намерена.

Ее недавно освоенный звенящий голос приобрел алмазную твердость. Вполне мог бы резать стекло. Например, стеклянную перегородку, возникшую между нами. Наверное, она существовала и раньше, но теперь со стороны Лиз на нее опустилось что-то очень тяжелое и темное, сильно напоминающее размазанную грязь. Грязь, которую она собирала на меня весь этот месяц. Стекло стало зеркалом, хотя и сильно искривленным, но зеркалом, и я в нем отчетливо вижу себя. Пре-исполняюсь собою… Всматриваюсь, и вдруг начинает казаться, что в глубине, в темном подрагивающем Зазеркалье, сразу за моим разрезанным на прозрачные плоскости отражением скалится неотличимое от него лицо братца-Спринтера! Что оно проступает сквозь меня! А за нами уходящий в даль бесконечный ряд наших чередующихся, накладывающихся друг на друга отражений, между которыми проскальзывают тени…

Быстро расширяющееся между нами молчание наполняется чем-то совсем уже враждебным.

Она что, приходила к Спринтеру в отель?! Но он же на прошлой неделе был у Фимки Бронштейна в Монреале! Похоже, мой брат-иллюзионист и в Америке не утратил искусство появляться одновременно сразу в нескольких разных местах… Встречаться можно и в кафе. В отель женщина приходит с единственной целью… – Мысль эта с грохотом врывается в мозг, расталкивая все остальные мысли, и уверенно располагается там. Что он ей там рассказал? Захотел трахнуть и наговорил про меня? И Лиз по-женски эгоистично решила отомстить, сравнять счет? Или она просто врет? Хочет сделать мне больно, вот и говорит гадости?

И все же детали того, что могло произойти в отеле – часть моей души, души несправедливо заподозренного Ответчика, убеждена, что уже произошло! – становятся все более отчетливыми. Слишком много пищи для размышлений дают эти мелькающие передо мной детали. И размышления, словно голодные птицы, слетаются со всех сторон, набрасываются на эту кровавую пищу.

Поэтому и не поехала ко мне из аэропорта? А может, еще когда наврала мужу, что в гостинице была со Спринтером, может, еще тогда играла с такой возможностью?! Примерялась, даже сама того не осознавая… Наверное, это очень острое ощущение, удвоенно острое: другой, но внешне совсем неотличимый… хотя, конечно же, совсем другой… все в жизни надо попробовать… А тут еще ее идиотская пластическая операция!.. Ни по ней, ни по братцу моему не понять, что произошло на самом деле… Нет. Не может быть! Да и Спринтер не удержался бы, похвастался бы…

Где-то читал, что совсем мелкие жесты, движения морщинок в уголках губ или глаз не могут лгать. Но она их всех убила. И результат налицо. На это неподвижное перекроенное лицо. Так что теперь уже невозможно догадаться, что она чувствует… Или дело лишь во мне. За эти шесть лет в Бостоне совсем разучился держать удар… На самом деле я совсем не тот, за кого себя принимаю… Должно быть, от меня вообще ничего не зависит. Захочет, изменит себя, захочет, изменит любовника. А меня только ставят в известность. Произносят фразу, натягиваются нити, и я, словно дернули за ниточку, дергаюсь, как тряпичная кукла… Кланяюсь. Чего изволите?.. (От сЛиз к брату, от брата к сЛиз…) Сейчас, когда дважды повторил ее имя, в нем слышится скользкая, злобно шипящая маленькая «с», прилепившаяся в самом начале.

Короткая судорога сводит мою перекрученную, окончательно запутавшуюся в самой себе душу. Резко выпрямляюсь и снова застываю на месте. Минуту стою, совсем не двигаясь, с закрытыми веками. Боль понемногу отпускает. Оглядываюсь по сторонам.

Свет отхлынул от лица Лиз. Оно делается сразу совсем далеким и совсем темным. Выглядит гораздо старше, чем до омоложения. Что-то вызывающе-бесстыжее появляется в полярном сиянии глаз. Она неторопливо бормочет, растягивая, раскачивая для лучшего замаха свои увесистые камни-слова:

– Я не хотела об этом говорить. – Но прозвучало: «Захотела и говорю! И беречь тебя не собираюсь! Могу еще и…» – Ведь Джерри… он никогда бы за твои пять тысяч…

– Какой еще Джерри? – задираю подбородок, будто подставляя горло.

По длине последовавшей паузы я понимаю, что сейчас она переступит еще одну черту и нанесет новый страшный удар. Губы вытянулись в ниточку и мелко дрожат.

– Джерри Путнам, твой адвокат… – Откуда Лиз знает, что я заплатил Защитнику пять тысяч?! – Если бы не я… Если бы он по старой памяти… – Она поднимает свои ледовитые, с прожилками тьмы глаза, в которых появляется тяжелый беспощадный отблеск, и, прищурившись, смотрит на меня.

– Что еще за старая память? При чем здесь Джерри? – Несколько секунд вообще ничего не понимаю, потом до меня доходит.

– А вот это не твое дело!

Но это дело – уж точно мое!.. Ничего не соображая, начинаю искать. Тычусь лихорадочно по сторонам. И нахожу! Сначала наталкиваюсь на мокрый синий зонтик. Где-то рядом с ним огромные, с разговорами туфли Джерри, в которых покачиваются желтые пятна тусклого ресторанного электричества. Наконец боковыми ходами в лабиринте памяти добираюсь на ощупь до стойки бара в полутемном ресторане недалеко от здания суда. Лиз и мой Защитник сидят совсем близко друг от друга, зонтик возле ее стула. Лиз наклоняется к Защитнику, он уверенно касается ее руки… Я помню. Я не забыл… Просто куда-то вглубь загнал… Подальше от себя…

Ох, Господи! Неужели и Защитник тоже? Приговорила предыдущего любовника, чтобы защищал нового? Раз не из-за пяти тысяч, интересно, что он потребовал взамен? Широкий у нее диапазон. От массачусетских адвокатов до еврейских братьев-близнецов из России… Да-а, согласился я неизвестно с кем, бурная жизнь у них там, в муниципальном суде. Муж с адвокатессой Джессикой, она с адвокатом Джерри! Как в дурном латиноамериканском сериале! Может, они и вчетвером тоже?!.

– Опять эта проклятая неизвестность, – вспоминаю я популярный анекдот моего детства о ревнивом муже.

Нет! Что я, с ума сошел, что ли? Советское прошлое сделало слишком подозрительным. Это ведь просто мелкая бабская месть. И про Спринтера, и про Джерри – все врет. (Мысли мои носятся по кругу, как загнанные лошади на арене, которых подгоняет щелкающим кнутом сверкающая циркачка, а под ногами только пахнущие мочой опилки.) Как видно, благовоспитанные аристократические дамы из бостонских БАСПов-браминов, когда хотят отомстить, ничем не отличаются от рыночных торговок на Некрасовском рынке в Питере. А ты, мудак, тут же поверил!.. И расспрашивать бесполезно. Правды не добиться, ну а лжи и так выше головы.

– Лиз, ну зачем сейчас? Ты устала, огорчена, мы можем вернуться к этому…

– Вернуться? Куда мы еще должны вернуться? Обратно в постель, где ты так ни разу и не поинтересовался, что за женщина лежит под тобою? Не знаю, как я могла влюбиться в тебя?! Как вообще могла с тобой… Ты же совсем ребенок! Брат у тебя темный человек, но он хоть взрослый. А ты – наивный пятнадцатилетний подросток. Но дети обычно взрослеют, а ты так и остался подростком! Запечатанным, как бутылка, сургучом. А какое в ней послание и кому оно адресовано – никто и никогда не узнает.

– Постой, ты чудовищно преувеличиваешь…

Но плотину прорвало, и теперь Лиз уже не остановить.

– Нет! Это ты все преуменьшаешь. Все, кроме самого себя! К себе ты относишься так внимательно, так трепетно! То, что касается тебя самого, так важно!.. Тебе, наверное, кажется, что ты меня любил! Но ты и примерно не знаешь, что это значит! За все эти полгода хоть один самый маленький подарок можно было сделать? Хоть небольшой знак внимания… Не только ко мне, к себе самому не знаешь, как относиться. – Произносит все это она очень медленно, словно переводит то, что уже давно для себя решила, на понятный мне язык. Но я не понимаю. – Я думала, какой-то особенный. Весь израненный, растерянный, обиженный. С диким акцентом и очень умным взглядом. C чудесной смущенной улыбкой и грустными серыми глазами. Все говорил невпопад, все время озирался, смотрел в землю. Что ни скажет – все так необычно! Истории про отказников и про КГБ, потом этот дурацкий суд с Ричардом… А на самом-то деле просто спрятался в скорлупу. Сидишь себе там, внутри, любуешься своим высоким одиночеством и не хочешь ни вдуматься, ни почувствовать хоть что-нибудь вне себя… От этого аутизма и твоя клаустрофобия…

– Ты вообще понимаешь, что говоришь? Ведь… – мне не хватает слов… Как она могла узнать про Большого Клауста? Может, тоже Спринтер успел заложить?.. И зачем она все время пытается сделать мне больно?

– Наверное, то же самое было и с Энн… Тебе нянька нужна, а не любимая женщина… Как тебя еще на работе держат? Или эта твоя работа к обычной жизни никакого отношения не имеет? – Фраза за фразой, ступенька за ступенькой, закинув голову, восходит она на высокий пьедестал из злых, спрессованных прочно слов и оттуда рассматривает маленького Ответчика, что-то бормочущего у ее ног. Неподвижное лицо каждой частицей впрыснутого в него ботокса выражает бесконечное презрение. – Один со своими идиотскими страхами. Тут ведь не Россия, и никто тебя не преследует.

Я останавливаюсь, ошарашенный. Втягиваю плечи и резко сгибаюсь от удара, прижав руки к животу. Чудовищно откровенные, прозрачные слова повисают в воздухе. Теперь хорошо видно, что стоит за ними. Не минутное раздражение, но ненависть! Продуманная, выстраданная ненависть, которую еще сильнее подчеркивает звенящий голос.

Почему она говорит об Ане, которую никогда не видела? О Большом Клаусте? Что она о нем может знать? Точно все это время только и делала, что собирала улики. Чужая ненависть быстро промывает глаза. Закончился первый процесс, и сразу начинается второй. Чтобы не расслаблялся?.. Уже без защитника. Сразу, еще до начала слушаний, предъявили обвинения и тут же вынесли приговор!.. Жизнь с помощником прокурора – или это секретарская работа в суде? – многому ее научила…

– Целый месяц сидела в Вашингтоне, так ты даже на пару дней приехать не смог! – произносит она уже откуда-то сверху. Тоном следователя, который переходит к следующему пункту обвинения. – Поговорил по телефону и пошел дальше писать свои формулы!..

– Но ты меня не звала…

– В тот первый раз, когда пришел ко мне, я тебя тоже не звала. Сам пришел. – Нет! Она звала, просто не произносила вслух! Очень хорошо помню. – Ты же ничего про меня не знаешь! Не хочешь знать! Ни разу не поинтересовался, почему я в восемнадцать лет вышла за Ричарда? Ну тут еще я могла понять. Думала, это твоя деликатность. Но тебя ведь вообще ничто, связанное со мною, с моей собственной жизнью, не интересует! Сквозь что мы прошли, пока рос Майкл? Какие отношения у меня с сыном? Почему работаю секретаршей? Ни разу не задал ни одного вопроса!

Она словно перечисляет, пробует все, за что можно было бы меня никогда не простить… Это правда. Мне не нужны были ее рассказы о Риччи, о сыне, о неудавшейся семейной жизни. Нужна была она вся. И без них… А может, и со мной она оказалась лишь из-за своего Риччи? Хотела отомстить…

– Ну так я скажу! Никто меня насильно замуж за Ричарда не отдавал! Если бы не стал обвинителем, может, ничего бы и не произошло. Он бы остался прежним Риччи, сильным, надежным, добрым человеком, который, как только догадался, что творится у меня в семье, сразу предложил выйти замуж.

– А что у тебя дома происходило? Ты мне ничего не говорила…

– Но ведь ты ничего не спрашивал! Ничего!.. А я первый год после замужества была счастлива! – она заговорила еще громче, будто боялась, что не поверю. – Но, как только он согласился на эту проклятую работу, начал обрастать какой-то железной чешуей… – она остановилась, но было понятно, что фраза не окончена и закончится не скоро. – И все изменилось: его голос, речь, характер. Сначала очень переживала. Требовала, просила, чтобы устроился адвокатом в какую-нибудь большую банковскую фирму – у него ведь хорошее юридическое образование, – даже предлагала переселиться в Австралию и купить там ферму! Но его не сдвинешь… И к тому времени уже родился Майкл…

– Чего ты мне это все рассказываешь? Я не психоаналитик.

Нестерпимо длинная пауза.

– Ты идиот, – наконец произносит она убито. – А это гораздо хуже, чем психоаналитик… И очень самолюбивый, обидчивый. Слышишь одного себя. Жалеешь одного себя… В сто раз хуже твоей Истицы! Не зря она так на тебя ополчилась! Почуяла родную душу!.. Почему ты молчишь? Тебе нечего мне сказать?

Мне было. Было очень много, что нужно сказать. Но не мог. Словно вырвали язык, и, сколько бы ни ворочал горящим обрубком, ничего внятного произнести не смогу.

Но даже на этом не остановилась. Добавила еще контрольный выстрел. Оттуда сверху, со своего пьедестала. В упор.

– Кроме постели, конечно. Единственное, что тебя волновало, сплю ли я с Ричардом и в какой позе!.. Да, мне было хорошо с тобой. Какой-то гипноз. А с Ричардом давным-давно совсем ничего! Совсем! Была как голодающая, которую в первый раз за многие годы накормили досыта! И глотала, не разжевывая!.. – Ее новое пластмассовое лицо натягивается еще больше, словно она старается сдержать слезы. – Но теперь прошло. Могу и без этого. На самом деле есть вещи и поважнее, когда после стольких лет замужества уходишь из дому и говоришь взрослому сыну, а у него и так одна травма на другой, что полюбила одного русского, моложе себя на двенадцать лет, и теперь на все остальное плюешь! – голос ее вспучивается, становится все более тонким. Конец фразы она выкрикнула уже каким-то захлебывающимся от ненависти йодлем, который устремился в недосягаемые ультразвуковые высоты.

– Ты все про меня неверно поняла, – чудесным образом язык снова вырос у меня во рту. – Не знаю, поверишь ли ты, но…

– Не поверю!

– Давай спокойно поговорим…

– Все. Наговорились уже.

Больно полоснув по щеке только что вытащенным стальным взглядом, Лиз оставляет меня одного посредине площадки. Пошатываясь, будто с трудом вытягивая каблуки из вязкого пола, идет к Спринтеру. Ягодицы туго натягивают дизайнерские джинсы. В походке, которую она выбрала после перемены образа, слишком много лишних движений. Вдруг обретенная сухая моложавость явно ей не идет. Но она еще об этом не знает.

«Она же совсем пьяна, – пытаюсь я себя успокоить. – Просто коньяк в самолете и здешнее шампанское сделали свое нехитрое дело. А я придумал себе…»

37. Близнец наш выбежал, рыдая

(Кембридж, Массачусетс, 21 февраля 1992 года)

В разразившееся глухое молчание один за другим с разных сторон входят два голоса. Сначала Лиз:

– Грегори не нравится, как я выгляжу, – слишком громко, так что люди вокруг удивленно оборачиваются, сообщает она, усаживаясь рядом со Спринтером. Острая косая морщинка проступает у нее на шее. – А что вы считаете? – Бросает взгляд в мою сторону. Даже не бросает, а швыряет и резко отворачивается.

Тон ее уж совсем не сулит ничего хорошего. Во всяком случае, для меня. И повторяю про себя: «Не сулит». Ну а что мой неугомонный братец считает? Теперь, когда он уже почти одержал главную победу в нашей новой войне? Самое время произнести запоминающуюся речь… перед получением награды…

– Тут и думать нечего, – радостно вырывается вперед расторопный Спринтер, постукивая по столу своей золотой астролябией. Приподнимает многоярусные морщины на лбу в знак иронического недоумения. Лучится ослепительной (но я-то уверен – фальшивой) улыбкой. – Вы, Лизочка, выглядите совершенно потрясающе! Даже лучше, чем в прошлый раз… – Какой еще «прошлый раз»?! Когда приходила к нему в номер? Главная ложь всегда произносится намеком. – На самом деле я вообще в Америке не видел более красивой женщины! Мой брат не понимает, как ему повезло.

Хрусталики двух десятков любопытных глаз в предвкушении скандала все ярче мерцают над распластанными в тарелках кусками еды. Официант стоит, слегка изогнувшись, напротив Лиз. Застывший вопросительный знак в черном костюме с бабочкой. Он обслуживал нас, когда десять дней назад сидели здесь с Люси, и, скорее всего, не забыл. Новая женщина между теми же близнецами ему явно не по душе, но старается выглядеть невозмутимым.

Лиз делает еще один глоток теперь уже из моего бокала, округлив свой странно уменьшившийся рот – побоялась размазать помаду? – и шумно втягивает в себя устрицу. Вертит обелокуренной головой, постукивает пальцем по столу и снова бессмысленно смеется… Может, ей смех тоже омолодили? Вместе с подкожным ввели внутривенное, внутримозговое? Перелицованная внешность выявляет иное, прятавшееся глубоко внутри, и это иное мне совсем уж поперек души. Резко провожу ладонями вниз по лицу, стряхивая с себя ее назойливое хихиканье.

Извилистый отблеск свечи вспыхивает и начинает дымиться в ноже, лежащем перед Спринтером на крахмальной скатерти. Зазубрины подрагивают на лезвии.

Еще одно ее картинное движение – небрежно перечеркнула весь наш предыдущий разговор? – и сразу становится тихо. Рука с шевелящимися пьяными пальцами на мгновение повисает в воздухе, бокал с шампанским разбивается вдребезги об пол. Она не обращает внимания. Ноги спариваются, словно змеи упрямо обвиваются друг вокруг друга. Как видно она твердо решила устроить скандал.

– Это к счастью, к большому счастью, – быстро произносит Спринтер.

В кусочках стекла у нас под ногами колышутся капельки электрического света. Официант, некрасиво нагнувшись и не щадя своего официантского достоинства, собирает осколки.

– Ваш брат многого не понимает, – поворачивается она к Спринтеру, небрежно полоснув меня лезвием сжатых губ. Собирающего у ее ног осколки Лиз не замечает. – Но очень скоро поймет! Очень скоро… – и без всякого перехода: – Вы действительно завтра уезжаете?

Это уже явно ниже пояса. Сапогом между ног, так что перехватывает дыхание. Не подавая вида, резко выдыхаю, чтобы выдержать удар. И делаю еще одну, последнюю попытку. Пытаюсь заглянуть ей в глаза. Но впускать меня туда она явно не собирается. Лицо остается полностью непроницаемым… Непонятно, что еще успеет выкинуть предприимчивый братец до своего отъезда.

Некоторое время все трое молчим. Молчим порознь. След падающей звезды серебристой царапиной беззвучно перечеркивает небосвод над Чарльз-Ривер.

– Вообще-то, я еще не решил… – Спринтер уверенно закидывает ногу на ногу и слегка наклоняется к Лиз. – Может, и придется задержаться… – без всякого сожаления произносит он. Я уверен, Спринтер сейчас в восторге от самого себя, но не спешит показывать. Достаточно хорошо его знаю. – Нужно дом себе здесь, в Бостоне, приглядеть. Вы не могли бы помочь? – Наклоняется к ней еще ближе и добавляет несколько слов совсем тихо, так, чтобы я не услышал.

На меня эти двое уже не обращают внимания! Похоже, инстинкт игрока явно одерживает верх у Спринтера над последними остатками братских чувств… Зачем вообще ему нужна Лиз? Просто оказалась под рукой, как удачная карта, неожиданно выпавшая в прикупе? Чтобы выиграть еще одну партию? Очень важную для меня. Но не для него?

– Я могла бы вам помочь. У меня есть лицензия брокера по недвижимости. – Голос женщины, не собирающейся оглядываться назад.

Она совершенно откровенно, прямо в лоб смотрит на Спринтера. Что-то совсем неприятное, предлагающее во взгляде. Это уже по ту сторону от правды и лжи! По ту сторону от всего! В первый раз я ощущаю мгновенную и острую ненависть к ним обоим.

Квадратный небосвод в окне сдвигается с места и вместе с укрепленными на нем звездами и тучами, словно гигантский калейдоскоп, начинает рывками вращаться по часовой стрелке вокруг неподвижного лунного серпа. С каждым рывком звезды, в которых вдруг резко увеличивается накал, выстраиваются в по-новому повернутом небе другими созвездиями. Светящиеся линии между ними набухают, кажутся теперь лезвиями, прорезавшими небо с другой стороны. Звезд становится все больше и больше, и черной пустоты между ними уже почти не остается. И они теперь проливают новый беспощадный свет на то, что здесь происходит.

Тошнота подкатывает у меня к горлу. Пол уходит из-под ног. Я инстинктивно хватаюсь за спинку стула, чтобы удержать равновесие. В голове грохочет бессвязная музыка, плывут разноцветные пятна.

Спринтер поворачивается ко все еще стоящему перед ними брату. Вытянутые ладони – в любое мгновение они могут превратиться в хорошо знакомые с детства кулаки – плотно прижаты к столу. Медленно вертит запрокинутой головой, разогревая затекшие мускулы. Боксер-тяжеловес перед началом поединка. Лиз отодвигается немного в сторону, словно пытаясь спрятаться за Спринтером. Свечной огонек на столе тревожно колеблется.

Рвотные позывы понемногу затихают. Теперь их сменяет ветвящийся по всему телу озноб. Влажный озноб, ползущий по всему телу. Лицо Лиз расплывается. Нервы ни к черту стали… Интересно, что сейчас сделал бы братец на моем месте? Почувствовать себя полностью в чужой шкуре, даже в шкуре брата, я никогда не умел. На самом деле не только в чужой, но и в своей собственной. Но ведь в том-то и дело, что Спринтер не мог бы никогда оказаться на моем месте!.. Победитель забирает все… Внешне мы неотличимы. А ничего другого о Спринтере она не знает. Деньги ее уж точно не интересуют… Наверное, потому, что он любит нравиться? Артистизм, обаятельная мужская наглость, компенсирующая все остальное?..

Вдруг очень остро чувствую, чувствую всем своим одиночеством, его внезапно нахлынувшим, но хорошо знакомым горьким запахом, что мне тут нечего делать. Третий и совсем лишний. При этом моя голова, которую я уже больше месяца морочил наивными мечтами о жизни с Лиз, остается совершенно ясной… То, что сейчас лишь начинается, будет продолжаться. Обречено на то, чтобы продолжаться… Все! Было и закончилось! Надо бежать. Бежать куда глаза глядят… Но уставшие за этот бесконечный день глаза мои ничего не видят и никуда не глядят. И я не сдвигаюсь с места.

Несколько секунд мы со Спринтером, не отрываясь, смотрим друг на друга. Так глядят из-под насупленных бровей неразличимые боксеры-тяжеловесы, обливаясь по́том и не замечая ничего вокруг, из двух углов залитого беспощадным электрическим светом ринга перед решающей схваткой. Два озлобленных, в любое мгновение готовых броситься в бой ожидания. И почти совсем чужая женщина между ними. Судья и одновременно приз победителю. Публика внизу, в наполненной глазами сверкающей темноте за краем помоста, замерла перед началом захватывающего зрелища. Бой без перчаток и без правил. Голые волосатые кулаки на канатах. Вот-вот канонадой перед решающей атакой раздадутся удары колокола, и я, забывший о его страшной болезни, о его крови, текущей в моих жилах, пошатываясь, выйду навстречу брату из своего угла…

Лысый гигант делает еще несколько торопливых движений смычком, пытаясь подтолкнуть, просунуть между нами свою щемящую мелодию.

– Никогда не мог понять, за что б ты так не любишь меня? – переходит на русский Спринтер и скрещивает руки на груди. – Поосторожнее б, братан! Может плохо кончиться. Ты б ведь хорошо знаешь… – Глубокие выдохи в конце фраз, тон, которым они произносятся, добавляют дополнительный вес заключенной в них угрозе. В назойливой частице сомнения «б», на которую его выдохи теперь так часто натыкаются, уже никакого сомнения не слышно. Вместо него пробормотанное наспех грязное слово. – Ты б, слышишь?

Испуганный свечной огонек рванулся было ко мне, но тут же покорно вернулся на свое место.

– Слышу, не глухой.

Физиономия Спринтера становится совсем белой. Широкая вертикальная жила вздулась на лбу. Взгляд, сейчас скользящий по лезвию ножа, не употребляя тяжелого мата, перевести на слова вряд ли возможно. Опускает голову, сначала медленно, а потом очень резко, словно ставит в воздухе восклицательный знак, подтверждающий свершившийся факт. Еще с детства, с тех пор, когда у нас был свой, лишь нам двоим понятный язык, хорошо знаю этот жест. Использовали его, чтобы предостерегать друг друга, когда один собирался совершить непоправимую глупость.

Но меня, уже ослепшего от боли, не остановить. Все тело горит, точно носятся по нему, кусают со всех сторон миллионы горящих муравьев. Заползают в глаза, в уши, в извилины мозга. Заглатывают там весь кислород. Пожирают сгоревшие нейроны. И, чтобы избавиться от них, надо крушить все подряд. Еще секунда – и разбегутся в ужасе со стен этого проклятого ресторана кружащиеся прямоугольнички электрического света. Стены рухнут. Обвалится, разобьется на кусочки разноцветной мозаики потолок с подвешенным зеркальным шаром. Небо станет ярко-красным. Затрясется земля. Огромные огненные псы ворвутся и начнут рвать на куски сидящих за столиками… (Ну что ты стоишь?! Бей или беги!) И я, сам того не осознавая, выбираю оба…

Широким движением руки, будто изо всех сил нанося оплеуху – новой Лиз? брату? своему прошлому? – сбрасываю со стола блюдо со льдом и устричными раковинами. Вместе с ними – наверное, и не совсем случайно – со стола летит и нож… Шесть месяцев жизни вдребезги!

Немая сцена. Люди за соседними столиками застывают с поднятыми вилками. На которых нанизаны темные кубики мяса. Выстроились вдоль стены притихшие официанты. Воздух вокруг мелко подрагивает.

Хватаю со стула пальто. Иду сквозь перламутровый треск раковин с места несостоявшегося преступления, и взгляд Лиз грубо подталкивает – проваливай, идиот! – в спину. Неторопливо и размашисто выписываю ногами на полу несуразную презрительную фразу. Краем глаза успеваю заметить упавшую с рубашки пуговицу, обозначившую черную точку в ее конце.

Внизу, столкнувшись в упор с самим собой в зеркале, останавливаюсь. Бормочу что-то невнятное своему отражению. Долго, до выпученных глаз без всякой симпатии всматриваюсь. Надбровные дуги, обведенные снизу черными сросшимися бровями, бледные щеки, на которых никогда не было и не будет румянца, узкие губы с натянутой на них усмешкой. Вместо зрачков пустые глазницы. Саднящий взгляд, идущий из черной их глубины, – как у человека, только что поджегшего собственный дом! Дом со стеклянным потолком в спальне, где мечтал жить с любимой женщиной… Лицо стекает по поверхности зеркала тусклыми багровыми языками пламени. Никак не попадает в фокус… Странно, что никто из прохожих до сих пор не замечает!

Режущая боль в груди не дает дышать. То поднимается прямо к горлу, то падает глубоко в живот. Трясутся руки. Трясется все тело, распадается на части, и, кажется, каждый мускул трясется отдельно, отдельно от всех остальных.

– Ну и пусть! Отлично!

С трудом раскрываю кулак, нехорошо ухмыляюсь самому себе, но зеркало словно не впускает в себя гримасу. Изо всех сил зажмурив веки и глубоко вдохнув, вытираю плечом щеку и ныряю с головой в водоворот вращающейся двери. Но воздушная волна с силой отбрасывает назад. На секунду высовывает из волны свою омерзительную голову Большой Клауст. Но не обращаю внимания и, зажмурившись, снова бросаюсь в водоворот.

После нескольких попыток выскакиваю наконец на улицу. Темнота прыгает на меня, мгновенно облепляет, но продолжаю бежать.

Шесть месяцев высоко горела моя любовь. И всего за пару часов – дотла! Теперь по колено в золе бегу к машине. Остервенело пинаю коленями перемешанную с золой вязкую темноту, пытающуюся остановить. Расплавившиеся мозги при каждом шаге больно ударяют в стенки черепной коробки, и эхо удваивает удары… То, что остается позади, останется там навсегда.

И как только оказываюсь внутри своей верной тарантайки, телефонный аппарат под ногами бьет истеричная дрожь. Задыхающийся голос Лиз – Лиз, той, что уже нет, – весь не умещается в трубку. Перехлестывает через края. Мечется по кабине. Наталкивается на свои отражения. Ее чужое лицо с движущимися губами проступает на ветровом стекле.

– Ответчик, Влюбленный, ради бога, не уезжай! Сейчас к тебе спущусь! Прости меня! Я вела себя как идиотка. Не знаю, что на меня нашло. Я люблю тебя, ты слышишь?!

Слабая вспышка света в конце извилистой дороги длиной в сто пятьдесят дней. Вспышка, которая тут же исчезает: позади Лиз слышен приглушенный – сквозь зубы, носом – смешок Спринтера, а затем более отчетливо на русском: «Близнец наш выбежал, рыдая». Кроме этой фразы, я не способен что-либо слышать. Услышал и увидел уже намного больше, чем надо. Бросаю трубку с захлебывающейся Лиз и со смешком Спринтера позади ее. Изо всех сил ударяю кулаком по верезжащему телефонному аппарату. Потом еще и еще… И эти удары один за другим вбивают итог шести месяцев моего процесса, всего, что было у меня с Лиз, всего моего теперешнего одиночества…

Сердце все еще прыжками пытается вырваться из грудной клетки, но я, не обращая внимания, продолжаю избивать телефонный аппарат. И влажные осколки ее слов сыплются, сыплются на пол. А трубка, не отставая, все громче кричит откуда-то из-под сиденья: «Наш выбежал, рыдая … выбежал, рыдая…» Вместе с ней кричу я: «Да пошли вы все!» И не слышу свой крик. Кричу то ли от боли, то ли от удовольствия – кто знает?

Внезапно останавливаюсь и с размаху выбрасываю телефон на улицу. Вслед за ним летит во тьму обмотанный целлофаном букет. Захлопываю дверцу. Наложившиеся друг на друга голоса Спринтера и Лиз остаются в темноте снаружи. И откидываюсь на сиденье. Минут пятнадцать сижу не двигаясь… Лиз не спускается… Все равно не стал бы с ней говорить. Сразу же уехал бы…

… Мне тридцать два года… и что?… (Свой путь земной пройдя до половины…) Теперь, после окончания процесса, после того как не стало Лиз, опять один в этом чужом чопорном городе. И никому здесь не нужен. Так же как и до того, как все началось… Тягучая усталость медленно заполняет меня, точно из глубины сплющившейся притихшей души выдернули огромное стальное жало. В образовавшуюся пустоту вливается яркий свет. И внутри него начинает удивительно быстро прорастать что-то совсем иное… Может быть, необходимое для последующей жизни, о которой у меня еще нет никакого представления?

38. В погоне за синей птицей

(Нью-Йорк, 22 февраля 1992 года)

На следующий день решил все довести до конца.

Адрес по номеру телефона в Нью-Йорке найти не трудно. Уже в полдень я стоял возле старинного двухэтажного дома в Квинсе и рассматривал две кривые сосны в лихо нахлобученных набок белых беретах по обеим сторонам дорожки. Голубое бревно наледи торчит из промороженной насквозь водосточной трубы. Застывший танец ниточек света в сосульках, свисающих с изнанки выложенной солнцем крыши. Вокруг приземистые дома оживают, неторопливо расправляют свои сморщившиеся от ночного холода стены. Прислушиваются к звукам города, настороженно выставив на крышах, будто развесистые уши, тарелки телевизионных антенн.

После долгих колебаний нажал кнопку звонка. Долго никто не отвечает, нажимаю еще раз, и вот наконец раздаются приглушенные шаги.

– Могу я вам помочь? – Божий одуванчик с лиловыми буклями и кукольным личиком опасливо, но с интересом разглядывает меня из-за приоткрытой на цепочку двери. Бульдог у нее под ногами начинает отрывисто лаять. – Граф, прекрати. – Несмотря на аристократический титул, морда у Графа довольно простодушная.

– Видите ли, я вам звонил… это по поводу синей птицы и цифр…

– Ну да. Я вас таким и представляла, – похоже, она не слишком удивилась. – Так зачем вы сюда пришли? Вы продолжаете вертеть тарелку и получили новое сообщение?

Действительно – зачем я пришел?

– Ваша эта синяя птица… Я должен понять… Она словно меня преследует…

– Преследует? – тонко прорисованные брови ее приподнимаются. – И поэтому вы преследуете меня? Вот что, молодой человек. Я же вам сказала, чтобы больше никогда меня не беспокоили.

В подтверждение ее слов графский лай превращается в угрожающее рычанье, идущее даже не из пасти, а откуда-то из живота. Дверь с треском захлопывается прямо перед моим носом.

Нет, конечно, жуткая глупость, что приперся сюда! Этот божий одуванчик в любой момент может вызвать полицию. И если, на радость Ричарду, полицейский рапорт о незаконном вторжении в дом одинокой старой женщины добавят к моему делу, то в этот раз уж он постарается!

Проходящая мимо тетка в пуховом платке с укутанным по горло карапузом посматривает на сиротливо стоящего перед закрытой дверью Ответчика.

– Бабушка, этот дядя плохо себя вел? Его наказали и не пускают домой? – спрашивает по-русски любопытный карапуз. – Должно быть, русскоязычные эмигранты уже освоили и этот, совсем не бедный район.

– Пойдем, пойдем, малыш. Мы торопимся.

С обеих сторон от наказанного Ответчика вдоль кирпичной стены сияют гроздья замерзших низких кустов можжевельника, наполненные солнцем обледеневшие провода. Далеко вокруг во все стороны квадратные лоскуты расстеленного на земле снежного покрывала подоткнуты по краям под черный асфальт тротуаров, мостовых, подъездов к гаражам.

Граф за дверью продолжает глухо рычать. За окном в серебристом окладе кукольное личико наблюдает за мной.

Минут через пять снова осторожно нажимаю кнопку звонка. В этот раз лиловые букли появляются в проеме двери совсем быстро.

– Пожалуйста, простите за настойчивость. – Божий одуванчик делает брови домиком. Из-под крыши его вылинявшие слезящиеся глазки – две маленьких сплющенных медузы в сетке морщин – придирчиво изучают ежащегося от холода Ответчика. – Но я хотел бы узнать как можно подробнее про вашу синюю птицу! Мне кажется, это как-то связано с тем, что последнее время происходит… Ведь не случайно же ваш муж выбрал меня, чтобы…

– Вы думаете, что не случайно? – озорная, не допускающая возражений улыбка проскальзывает на кукольном личике и сразу исчезает. – Ну хорошо. Давайте поговорим. Только имейте в виду, у Графа мертвая хватка. Достаточно одного слова…

Опасливо поглядывая на оскаленные желтые клыки Графа с мертвой хваткой, вхожу в темную прихожую и снимаю куртку. Еще через минуту оказываюсь в большой, жарко натопленной комнате. Какой-то слабый неприятный запах, будто воздух стоит здесь неподвижно уже много лет и начинает подгнивать. Старушка усаживается в величественном кожаном кресле, небрежно положив тоненькую высохшую руку на голову Графа. Выпуклые блестящие глаза бульдога, налитые равнодушной ненавистью, неотрывно следят за Ответчиком, который сидит на краешке стула возле окна метрах в трех от них.

Стены комнаты увешаны черно-белыми снимками хозяйки дома. Ни одного мужского лица я не заметил. (Должно быть, Норман не любил фотографироваться.) Повсюду слабый запах лекарств, перемешанный с запахами имбиря, корицы и еще чего-то совсем несъедобного. Пыль, будто бледная тонкая кожа старых, живущих со скрипом вещей. Кажется, проведешь ногтем и навсегда останется глубокая царапина. На столе среди вороха газет и журналов почти полностью разгаданный кроссворд. Похоже, у этой старушки много свободного времени и прекрасная память, но уборка дома явно не входит в число любимых занятий.

– Вот что, молодой человек. Сейчас вам все объясню, – голос совершенно спокойный, вылинявшие глаза смотрят прямо в лицо, – и вы уйдете. Или я тут же вызываю полицию… Когда вы в первый раз позвонили, сначала даже не поверила, что кто-нибудь теперь всерьез может верить в такие глупости… И решила вас разыграть. Тут же создала сказку про Нормана и синюю птицу и исполнила для вас. Пригодился наконец мой сценический опыт. Граф, замолчи… – она стрельнула глазами в бульдога, но, как видно, промахнулась. Взгляд прошел мимо Графа, который стоит сейчас с оскаленной пастью и очень быстро дышит. Подрагивает свисающий язык, струйка густой тягучей слюны стекает на пол. В любую минуту может прыгнуть! – Живу я одна уже много лет, и не так часто появляется возможность развлечься… Молодой человек, никакого Нормана нет и никогда не было… Решила вам это сказать, чтобы перестали придумывать всякую мистическую чепуху. Как видно, фантазия у вас слишком хорошо работает… Я, конечно, мечтала, чтобы был у меня такой Норман. И чтобы он дарил цветы. И называл меня синей птицей. А были только чужие мужья и похотливые любовники. Вот так-то… Теперь вы должны уходить… Вы же видите, он начинает нервничать…

– Значит, вы просто развлекаетесь. И сказать это по телефону не могли… я ведь звонил… – Бульдог поднимает треугольные уши. Зевает, нервно облизывается. Делает очень быстрое движение правой лапой, будто крестится перед прыжком. Высохшая рука старушки придерживает ошейник. – Быстро же вы вжились в роль жены несуществующего Нормана. Через каких-нибудь пару минут, как услышали вопрос незнакомого человека о синей птице. Но ведь послание появилось дважды и в точности с тем же десятизначным хвостом! И хвост этот в точности совпал с вашим телефоном! Таких случайностей не бывает… Розыгрыш какой-то неубедительный получается… И очень уж злой…

Я ухожу от кирпичного дома старой актрисы. Хрустят под ногами трупики вмороженных в лед листьев. За спиной вынырнувший ниоткуда свирепый ветер выкручивает, ломает суставы беззащитным кривым соснам в белых беретах. Втягивает в себя последние остатки их жизненной силы. И моей тоже. Высоко над нами, как воспаленные швы в небесной мякоти, матерным русским словом скрестились размытые следы барражирующих над Нью-Йорком самолетов. Ветер уносит их обрывки к белесому океану. На другом конце которого продолжается сейчас моя предыдущая жизнь.

Оборачиваюсь напоследок. Неподвижное лицо, торчащее в окне между шторами, кажется дешевой ширпотребовской камеей. Неужели действительно эта бывшая актриса меня разыграла и так быстро вошла в роль, когда рассказал ей, как мы с Лиз развлекались? И нет ни любимой женщины, ни синей птицы, охранявшей меня. А может, и не было ее никогда? Или эта старая актриса сказала, что разыграла меня, чтобы от нее отвязался? Но на самом деле… Все время не понимаю, кому можно верить. Слишком много обманывали и там, и здесь… А я никогда не всматривался… Так было проще… Мысль об этом становится нестерпимо тяжелой.

Новый порыв ветра стягивает щеки, тугой спиралью пеленает, обматывает налитую свинцом голову, расплющивает в глазах непонятно откуда взявшиеся слезы.

Послесловие

(Майами, июнь 1998 года)

После двадцать первого февраля девяносто второго года ни Спринтера, ни Лиз – наверное, она вернулась к своему прокурору, но лучше об этом не думать, перевернул эту страницу и захлопнул книгу, – наяву я, Стайер, уже на втором дыхании все еще продолжающий бежать, не видел ни разу и не слышал о них ничего. И только в девяносто восьмом, через пять лет после переезда в Майами, наткнулся в русском интернете на статью «Смертельная реклама» с фотографией Спринтера. Ее и сейчас никто бы не отличил от моей собственной.

Владелец одного из первых российских мегахолдингов Олег Яковлевич Маркман погиб в результате несчастного случая, произошедшего примерно в пятидесяти километрах от Петербурга на Выборгском шоссе. Господин Маркман остановил свой БМВ и вышел из него вместе со своей спутницей возле придорожного щита с рекламой бизнеса его жены по выращиванию волос. Как видно, он стоял рядом со щитом, рассматривая его, когда сорванный с места порывом шквального ветра щит обрушился, что и явилось причиной гибели господина Маркмана.

Приехавшая вскоре милицейская машина обнаружила под щитом его раздавленное тело с головой, прорвавшей полотнище и торчащей наружу. Кроме О. Я. Маркмана, пострадала Айша Ибрагимовна Кундалаева, президент Международного фонда по борьбе со СПИДом в России, находившаяся в этот момент рядом с ним. Состояние А. И. Кундалаевой остается критическим. Фотографии в «Смертельной рекламе» не было. Уголовного дела по факту гибели О. Я. Маркмана не возбуждалось.

Еще одно глубинное погружение в Сеть никакого улова ни о Спринтере, ни о Кундалаевой не дало. Ячейка из четырех завязанных друг на друга подозрительных линков оказалась порванной. Я возвращаюсь к «Смертельной рекламе». Долго, не отрываясь, смотрю Спринтеру в лицо. Может, это еще одно из его исчезновений? От каких-нибудь кредиторов? А через неделю он рванет с низкого старта на следующий забег? И объявится здесь, в Майами?.. А если и вправду погиб – и не от своей страшной болезни, а от рекламного щита, – если закончилась его, Спринтера, короткая дистанция этой нелепой финишной лентой, было ли в нем то, что позволило преодолеть границу земной жизни и выжить? И встретимся ли снова, уже не в Старом Свете и не в Новом, а на Том? И опять, точно как тогда, семь лет назад, в День Оправданья-и-Разрыва, слышу немного насмешливый, как в детстве, зовущий за собой голос: «Близнец наш выбежал, рыдая… выбежал, рыдая!»

Я опускаю голову, сначала медленно, а потом очень резко. Тяжелый, разбухший от воспоминаний восклицательный знак… На котором обрываются записки о моей предыдущей жизни.

Гр. Марк, Бостон, 2016–2018

1

Blue bird – «синяя птица» (англ.)

2

Beacon Hill – один из самых старых и самых дорогих кварталов Бостона.

Content

Григорий Марк
Судный год

Пролог. Поминки-отвальная

1. Синяя птица

2. Ядовитая повестка. Первое исчезновение Спринтера

3. Муниципальный суд. Хождение по помпрокам. Лиз

4. Разговор на улице с бостонской дамой

5. Старичок-констебль с новой повесткой

6. У женщины-клерка. Она сказала… он сказал…

7. С Лиз в кафе. Даже не приглашение, но просьба

8. В поисках адвоката. Но деньги вперед

9. Как замечательно это все началось

10. Лиз. Ночь. Гроза. Ледоколы во тьме

11. Единственное утро в квартире помпрока

12. Подходить разрешено. Спринтер и секретарская дочка. Анонимка

13. Любовь в холостяцкой квартире Ответчика. Аня, Андрюша и лейкемия. Молчание Истицы

14. Тень мужа Ричарда

15. Лесной со-бор на двоих

16. Второй суд. Опекун Штиппел. Засланный казачок

17. Жена профессора Штиппела. Большой Клауст

18. Пифия и раскаявшийся сионист

19. Белые похороны

20. В джипе с неудавшимся возвращенцем. Арон предлагает сделку

21. Досточтимый судья Джонс и охотник Шимон

22. Разговор близнецов. Их первая жена. Многофигурный гамбит Спринтера

23. Третье слушание. Преображение Блаженной Инны. Национализированное наследство

24. Ричард будет вести дело

25. Встреча в гостинице

26. Лиз уходит из дома. Заговор с переодеваниями

27. Олег и Люси

28. Длинная рокировка в суде и филиал фирмы брата

29. И снова Лиз. Ответчику надо писать стихи

30. Визит Ароновой жены. Еще одна жалоба

31. Две женщины у подножия Дерева-Процесса

32. Разговор с Лиз в ночь перед приговором

33. Бронзоволикий пятый судия и Защитник из ЭфБиАй

34. Возвращение новой Лиз. Силовые линии поля натягиваются

35. В ресторане над рекой

36. Белый танец. Удары сыплются один за одним

37. Близнец наш выбежал, рыдая

38. В погоне за синей птицей

Послесловие

1