Платонов Сергей Федорович

Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв.

Опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

* * *

Предисловие

Тема предлагаемых «Очерков» определяется их заглавием. Автор желал изучить те вопросы в истории Смутной эпохи, которые обыкновенно стоят на втором плане не только у прежних, но и у новых повествователей. Богатая литература о Смуте позволила автору совершенно обойти много раз описанные, всем известные внешние подробности событий и сосредоточить все свое внимание на изображении деятельности руководивших общественной жизнью кружков и на характеристике массовых движений в Смутное время. Своевременно ли была поставлена такая задача и удачно ли исполнена, пусть судит ученая критика.

Автор разделил свои «Очерки» на две неравные части. Первая из них имеет служебное значение и представляет собой подготовительный этюд; цель его – показать историческую обстановку, в которой совершалось действие Смуты, изображенной во второй, главной части. Если автору дозволено будет назвать свой труд самостоятельным исследованием, то он не отнесет такого определения, в его точном смысле, к первой части «Очерков». Многообразие сюжетов и изобилие материалов, входящих в тему этой части, требовало бы не сжатого очерка, а многостороннего специального исследования. Автор не имел времени для такого исследования и не чувствовал в нем надобности. Ученая литература давала ему возможность собрать достаточный для его цели материал из монографий и общеизвестных сборников исторических документов.

Пять отрывков из этой книги были напечатаны предварительно в «Журнале Министерства народного просвещения», именно: 1) «К истории городов и путей на южной окраине Московского государства в XVI веке» (март 1898 г.); 2) «К истории опричнины XVI века» (октябрь 1897 г.); 3) «Первые политические шаги Бориса Годунова; 1584–1594» (июнь 1898 г.); 4) «Борьба за московский престол в 1598 году» (октябрь 1898 г.) и 5) «Царь В. Шуйский и бояре в 1606 году» (декабрь 1898 г.).

Окончание многолетнего труда неизбежно обращает мысль к тем, кто знал об этом труде, ему сочувствовал и помогал. Автор благодарно вспоминает своих, уже покойных, учителей, и особенно любимейшего учителя и старшего товарища В. Г. Васильевского. Своим близким и друзьям автор обязан самой глубокой признательностью за неизменное их сочувствие и содействие. Наконец, автор благодарит своих дорогих учеников – Н. П. Павлова-Сильванского и П. Г. Васенка, помогавших ему своим трудом при печатании этой книги.

Часть первая

Московское государство

перед смутой

Глава 1

Области Московского государства

Перечень этих областей

Земли, входящие в состав Московского государства на исходе XVI века, отличались значительным разнообразием географических свойств и бытовых особенностей. На пространстве от студеной тундры и горного «Камня» до богатого чернозема «дикого поля», – нынешней средней России, – под влиянием политических причин, природных условий и хода колонизации создалось несколько значительных областей, особенности которых, сознаваемые московской властью, были ею положены в основание официального деления страны. Известно, что в административном отношении Московское государство делилось на уезды и волости. Общепринятое мнение о том, что такое деление было единственным, уже не раз подвергалось должному ограничению. Указывали на то, что московское правительство, хотя и не дошло до учреждения таких постоянных и определенных округов, какими были губернии XVIII столетия, однако весьма часто соединяло для целей финансовых и военных по нескольку уездов в один округ, которым и управляло как административным целым. Замечено было и то, что подобная административная группировка сообразовалась с естественной, житейской группировкой городов, обращая в военный или финансовый округ такой район, который имел уже единство или в историческом воспоминании, или в реальных условиях жизни. Можно сказать более: даже и тогда, когда не было нужды на деле объединять одной властью города и местности известного района, их объединяли общим названием: считали за особую часть государства все те места, которые в каком-либо отношении были обособлены историей или природой. Таким образом, по официальным понятиям, государство имело сложный состав, и обычные слова того времени «все государства Российского царствия» очень точно соответствовали действительным представлениям московских людей. Надобно только заметить, что свежесть исторических воспоминаний блекла от времени, а житейские особенности того или другого края выяснялись чем далее, тем более; поэтому к XVII веку вместо «государств» удельной поры в составе Московского государства привыкли различать иного рода районы. Старую территорию московских уделов и великого княжения Владимирского отличали, как одно целое, от прочих областей и не различали в ней старых удельных делений под новым общим названием замосковных городов. «Замосковными» они были со стороны южного и юго-западного рубежей Московского государства, от которых Москва была их военным прикрытием. Этим городам, представлявшим собой стариннейший центр государства, противополагали позднее покоренные земли Великого Новгорода, «волости все Новгородские земли». Собственно Новгород с пригородами и пятинами и Псков с его пригородами считали за особый район, называя эти места «городами от Немецкой украйны». Северные Новгородские земли, лежавшие по берегам Белого моря, Онеге, Северной Двине и далее до Урала, называли общим именем Поморья или поморских городов. К ним часто причисляли Вятку, затем Пермь Великую, значение которой стало значительно расти с открытием новых путей за «Камень», в завоеванное Сибирское царство. Это были главнейшие части московского севера, собственно великое княжество Московское и земли Великого Новгорода. На юг от центральных городов различали также несколько особых округов. Царства Казанское и Астраханское в Среднем и Нижнем Поволжье слыли под общим названием Низа или понизовых городов. Рязанское княжество сохранило свою особность, и его старые города вместе с новыми пограничными поселками так и назывались рязанскими городами. На западе они соприкасались с городами украинными и «польскими», стоявшими на границах «дикого поля», на «Польской украйне». Еще далее на запад, за Окой в ее верхнем течении, лежала группа городов заоцких, в которую входили мелкие удельные центры, бывшие когда-то предметом спора между Москвой и Литвой. Другие части этой спорной территории, лежавшие по верховьям Днепра и Западной Двины, назывались «городами от Литовской украйны». Эти группы городов составляли первый южный пояс, окружавший Москву. За ним к концу XVI века образовался второй пояс, состоявший из давно приобретенных северских городов, далее на восток – из вновь занятого Поля, на котором строились город за городом именно в конце XVI века, и, наконец, донских казачьих городков; основание последним полагала свободная предприимчивость казаков, а не усмотрение московских воевод, и потому с московской точки зрения эти городки были уже за пределами государства. По этой причине сношения с ними вело тогдашнее ведомство иностранных дел – Посольский приказ.

Все названные области постоянно упоминаются в разрядных росписях и иных документах XVI–XVII веков как общепринятое деление страны. Было бы, разумеется, большой ошибкой придавать этому делению определенность и устойчивость существующих в наше время административных разграничений; однако этим делением можно пользоваться с большим удобством для того, чтобы дать некоторое понятие об особенностях общественного устройства и быта в разных частях Московского государства. Сколь ни мало совершенна предлагаемая здесь читателю попытка характеристики вышеназванных земель, составлявших территорию Московского государства, она все-таки казалась автору необходимой для целей его дальнейшего изложения.

I

Поморье. Вятка и Пермь. Характеристика поморских областей и городов

В Поморье, кроме земель Вятской и Пермской, мы можем различить следующие части: 1) Двина, или, точнее, Двинский уезд, 2) Карельский берег и Обонежские погосты, 3) Каргопольский край, 4) Важская земля, 5) земли Великого Устюга и Вычегодские и 6) северо-восточный край по рр. Пинеге, Мезени и Печоре. Три первые области прилегали к морю, остальные определяли свои границы системой той или другой реки. Мало может быть сомнения в том, что на берега Белого моря русские поселенцы первоначально вышли по рр. Выгу, Суме, Онеге и Северной Двине и что устья этих рек послужили исходными пунктами для дальнейшего движения поселенцев по берегам Студеного и Мурманского морей. В этих местах не земля, а вода по преимуществу давала заработок и обеспечение. Рыбный лов в море и «морских реках», охота за морским зверем, морской торг со своими и чужими – вот главные занятия поморов XVI века. На земле же нельзя было жить пахотой, потому что земля была неродима; можно было вываривать соль и для того сводить лес, можно было охотиться за пушным зверем, водить оленей. При этих условиях население должно было жаться к морю и рекам, оставляя наиболее далекие от моря глухие места в пользование аборигенов страны – карелов и лопарей. Вот почему русские поселения в этом краю всегда при море или близко от него – на реке. Поселенец идет с моря в устье реки и заседает в нем, устраивая поселки, слагающиеся затем в целую волость. Эти волости выделяют из себя новые поселки на новых прибрежных заимках, и вся группа вновь возникших поселений тянет судом и данью к тому пункту, откуда пошли поселенцы. В новгородское время эти поселки тянули к господину Великому Новгороду; с падением Новгорода и с отделением в опричнину Обонежской пятины они стали тянуть к Двине, то есть к Холмогорам, или же непосредственно к Москве. В то же время в XVI веке очень быстрые успехи на Белом море стали делать монастыри Соловецкий, Кириллов, Карельский и др., получая от доброхотных дателей и от государя земли за землями, волости за волостями по морскому берегу и становясь чрез это между населением и властью в качестве привилегированных землевладельцев. В исходе XVI века, в интересующий нас период, по берегам Белого моря на запад от Северной Двины было уже много волостей с постоянным населением и развитыми промыслами: по Летнему берегу чаще упоминаются Ненокса, Уна; на Онеге – Порог; на Карельском берегу волости Унежма, Нюхча, Колежма, Сумская, Шуйская, Кемская; в Дикой Лопи – Кереть, Черная река, Ковда, Княжая губа; на Терском берегу – Кандалакша, Порья губа, Умба, Варзуга и далекий Поной; на Мурманском берегу – Кола и Печенга. Во всех этих местах рядом с крестьянскими общинами видим монастырские владения, и чем далее, тем в большем числе. По справедливому наблюдению А. Я. Ефименко, в ту пору на севере «почти нельзя натолкнуться ни на одно сколько-нибудь значительное промысловое угодье, тоню, варницу, где бы львиная доля не принадлежала монастырям местным и центральным». Особенное же значение принадлежало в Северном Поморье Соловецкому монастырю. Его владения к XVII веку охватывали Белое море и с юга, и с запада, и с севера. Имея в своих стенах 270 человек братии и больше 1000 человек работных людей в монастыре и на промыслах, из которых главным была добыча соли, этот монастырь представлял собой крупнейший центр и наибольшую экономическую силу в Поморье. Его влияние в крае обусловливалось еще тем, что и сам монастырь принадлежал этому краю, тогда как другой крупный собственник и промышленник Беломорья – Кириллов монастырь находился далеко от своих поморских владений и отвлекался от них другими интересами. Вот почему Соловецкому монастырю пришлось, кроме частновладельческих прав и обязанностей, принять на свой страх и кошт долю чисто правительственных функций.

Хозяйственные условия жизни в Беломорье, исключавшие возможность сколько-нибудь значительного землепашества, выдвигали на первый план промыслы рыбный и соляной. И рыба, и особенно соль, конечно, не сполна потреблялись на месте, но доставлялись на внутренние рынки государства, вызывая торговое движение в крае. Соловецкие старцы считали соляной торг основанием своего монастырского хозяйства, говоря в своих грамотах, что «монастырь место не вотчинное, пашенных земель нет, разве что соль продадут, тем и запас всякой на монастырь купят и тем питаются». Доставка соли и рыбы в Каргополь и Вологду была в XVI веке уже вполне организованным делом. С этими товарами поморы ходят в лодках по Онеге и Двине, вывозя обратно в поморские волости все, в чем нуждаются, главным же образом хлеб. В свою очередь, из Каргополя и с Двины, из Новгородского края и Заонежских погостов в Поморье приезжают «всякие торговые люди» со всякими товарами «и теми товары торгуют и соль и рыбу и всякой товар покупают». Таким образом, в крае было некоторое торгово-промышленное оживление, были промысловые и торговые пункты, существовали торговые пути. Все это нуждалось в правительственной охране, особенно потому, что со стороны шведского и датского (норвежского) рубежей во второй половине XVI века почти всегда грозила опасность, более же всего со стороны так называемых «каянских немцев» (из Каяны в Финляндии). Пользуясь удобными «судовыми путями» по рр. Кеми и Ковде, они проникали к Белому морю и грабили поморов. Московское же правительство, занятое более важными делами на своих западных и юго-западных рубежах, не всегда могло со своими войсками вовремя приходить на помощь далекому северу. Такое положение дел неизбежно приводило к мысли о необходимости постоянных укреплений для защиты северного населения; и вот в 1579 году Соловецкий монастырь превращается в крепость, устроенную на средства монастыря, под надзором присланного из Москвы воеводы. Деревянные стены этой крепости, поставленные наскоро, тотчас же исподволь начинают заменяться каменными; гарнизон крепости – стрельцы – набирается на месте, в поморских волостях, и содержится на монастырские средства. Около того же времени монастырь устраивает острог в своей Сумской волости «монастырской казной и крестьяны» и держит в нем гарнизон из двухсот монастырских людей. Немногим позже такой же острог сделан был и в Кеми, и в нем «устроены были ратные люди из монастыря». Сверх того, по Кеми и в других местах были поставлены заставы и сторожевые посты. Таким образом, наше Беломорье было прикрыто со стороны Финляндии рядом укреплений, возникших на монастырской земле и содержимых монастырскими средствами. Общегосударственное значение этих укреплений нашло себе полное признание со стороны правительства. Возлагая на Соловецкий монастырь заботы об устройстве и содержании крепостей, правительство в этом случае пользовалось сильнейшей из существовавших в крае общественных организаций, так как собственные силы его там были слабы; но в этой передаче своих дел на чужую ответственность оно не видело своего безусловного права. За то, что монастырь нес особые военные повинности и расходы, правительство воздавало ему льготами, освобождало его от оброков и пошлин, обращало в монастырскую собственность земли, прикрываемые монастырскими крепостями. Там же, где монастырь Соловецкий не мог с удобством действовать своими силами за отдаленностью места, правительство ставило своих людей. В 1585 году в далекой Коле был построен острог, а в нем посажен воевода из Москвы с обязанностью не только защищать границу от «мурманов», но и охранять порядок на всем Кольском полуострове.

Таков был, в общих чертах, общественный строй этой части Беломорья. Ряд крестьянских волостей, осевших и промышлявших на морском берегу, на землях, когда-то составлявших вотчины (своего рода latifundia) новгородских бояр, в XVI веке мало-помалу подпал вотчинной власти монастырей. Монастыри как бы восстановили эти боярские вотчины, а один из них, именно Соловецкий монастырь, ведал даже и военную защиту края, обеспечивая своими кормами и жалованьем как постоянную военную силу в крае – стрельцов, так и временные ополчения даточных людей. В этих местах Беломорья господствовал монах-землевладелец, промышленник и торговец[1].

Морской берег на восток от Северной Двины не отличался ни населенностью, ни промышленным оживлением. Между Двиной и Мезенью по рр. Пинеге и Кулою было несколько крестьянских волостей с установившимся хозяйством и с постоянными центрами в Пинежском волоке и Кулойском посаде. Едва ли не главным занятием живущих ближе к морю пинежан был моржовый промысел; они сами в 1603 году писали о себе в Москву, что «ходят-де они на море промышлять рыбью зубу, чем им дань и оброк и всякие подати платить». Нет сомнения, что и рыбные, и лесные промыслы имели большое значение для этого края, где земледелие и теперь очень ненадежно. Был в этом крае и торг, привлекавший к себе издалека русских купцов: это – ярмарка на Лампожне, на Мезени, перешедшая около 1600 года в так называемую Окладникову слободу, на месте которой ныне город Мезень. На этой ярмарке, бывавшей дважды в год, совершалась мена товаров с самоедами, кочевавшими за Мезенью и Печорой и привозившими оттуда пушной товар и «рыбий зуб». За Мезенью начиналась самоедская тундра, куда русская колонизация едва проникала. Русские поселения, однако, были уже тогда на Печоре, представляя собой пристани для морских и речных промышленников и купцов. Англичане, попавшие на Печору в первые годы XVII века, дают нам хорошие сведения о Пустозерске и Усть-Цыльме. Пустозерск, по их показанию, большое селение: до пожара, его опустошившего, в нем было до 200 домов и три церкви; в Усть-Цыльме они считали до 40 домов. Зимой в Пустозерск приходит до 2–3 тысяч самоедов отчасти для торга, отчасти по дороге на Лампожню. Значение Пустозерска было в том, во-первых, что он служил пунктом, от которого шли в море промышленники не только местные, но и двинские, мезенские и кулойские, забиравшиеся в океан; во-вторых, Пустозерск был на пути сообщения с Обью, куда, по известиям англичан, русские ходили ежегодно, и, по выражению одной грамоты XVII века, представлял собой «место пустое поставлено для опочиву Московского государства торговых людей, которые ходят из Московского государства в Сибирь торговать»; и, в-третьих, Пустозерск имел административное значение: там собирались тамга и дань. Значение Усть-Цыльмы определялось тем речным путем, на котором она лежала, путем, шедшим от Северной Двины Пинегой в Кулой, Мезень, Пезу, Цыльму, Печору, Уссу (или Щугур) и, наконец, Обь. Других сколько-нибудь заметных пунктов русской оседлости в этом крае в изучаемое время незаметно; сношений, завязавшихся позднее, Печорского края с Пермским еще не было. Таким образом, это были еще дикие места, к которым Москва имела один только путь – через Двину, то есть чрез Холмогоры. Этим и объяснялось большое значение Холмогор: они были узлом всех или почти всех торговых путей в северных окраинах государства. Кроме дороги по Выгу в Обонежье и в Приладожье и дороги по Онеге в Каргополь, изо всего Поморья не было иначе пути на юг, как чрез Двинское устье. Сюда сходились все товары, какими промышлял Русский Север: соль, рыба, меха, кожи, ворвань, моржовая кость, ловчие птицы, всякого рода дичь, перья и пух. Отсюда уже эти товары распределялись по разным внутренним рынкам, а взамен их в Холмогоры стекалось все, в чем нуждался Север, от хлеба до металлов. Появление европейских кораблей в Двинском устье и образование Архангельского порта усложнило и увеличило торговый оборот в крае во вторую половину XVI века, но не лишило Холмогор их значения для края. Архангельский город был местом торгового обмена с иностранцами и стягивал к себе население лишь на время ярмарки, на летнее время. Оседлого посадского населения считалось в нем не более 130 дворов при основании города в 1584 году и немногим более сотни в 20-х годах XVII столетия. Остальное население составляли стрельцы (200 дворов) и приезжие торговцы, наполнявшие своими товарами два больших гостиных двора. В Холмогорах же и в XVII веке (1622 г.), после того как часть его населения отвлечена была в новый город, число одних посадских дворов доходило до 500, да столько же было дворов стрелецких. Мы знаем, что на англичан в XVI веке Холмогоры производили впечатление «большого города». Таким же большим городом были они и в Смутное время, и после него. О том, что новый Архангельский город не отнял у Холмогор их роли в местном торгово-промышленном движении, лучше всего свидетельствует грамота двинским таможенным целовальникам 1588 года[2].

Северные промыслы – соляной, рыболовный и охотничьи – оказывали свое влияние на торговый оборот не только беломорской окраины, но и всего вообще московского севера. Движение добытых на севере товаров на внутренние рынки совершалось по определенным путям, на которых выросли крупные торгово-промышленные поселки, служившие местами склада и мены. Как уже сказано, главный путь от моря на юг шел по Северной Двине; по рр. Сухоне и Вологде он доходил до города Вологды, от которого начиналось сухопутье. От этой главной дороги в обе стороны отделялись боковые пути. Первый шел на восток, в зырянскую область рр. Вычегды, Сысолы и Выма, откуда были выходы через водораздел – парму в Печорский край, в Великую Пермь и далее в Сибирь. Второй путь от Устюга шел также на восток по р. Югу и далее сухопутьем на Каму и за Урал. Третий путь представляла собой р. Вага, бывшая в центре Важской земли. На перекрестках, в узловых и конечных пунктах этих путей и располагались важнейшие поселения края. При отделении вычегодского пути стоял Сольвычегодск, при впадении Яренги в Вычегду – Яренск, при устье Выма – Усть-Вымь, при устье Сысолы – Усть-Сысольск. При слабой населенности края, в котором и теперь население не отходит от рек в лесную глубь, все эти места не отличались ни населенностью, ни оживлением. Исключением был один Сольвычегодск, в котором писцовые книги второй половины XVI века насчитывали около 600 тяглых дворов и в котором процветала в XVI веке торговля мехами, кожами и солью. С утверждением московской власти в Сибири гораздо большее значение получил город Устюг Великий, от которого пошла главная в XVI–XVII веках дорога в Сибирское царство. Она шла по рр. Югу и Лузе через Лальский городок на Каму в Пермскую землю, в Кайгород, Соликамск и Чердынь. Дорогой этой пользовалось и московское правительство, и частные люди. Служилые люди ехали в Сибирь через Вологду и Устюг, также везли туда и казенные запасы. В начале XVII века в Устюге были купцы, занятые исключительно сибирским торгом, о которых писцовая книга прямо говорит, что они «торгуют отъезжими товары в Сибирь», «отпущают со всякими товары в Сибирь». Таким образом, Устюг был в узле особенно оживленных в исходе XVI века путей, шедших из центра страны в ее единственный порт и в ее новую провинцию. Благодаря этому город вырос до первенствующего значения в крае и в начале XVII века был даже больше Холмогор, уступая только Вологде, которую, впрочем, мы помещаем за пределами Поморья. Писцовая книга 1630 года насчитывает в двух устюжских крепостях («старой осыпи» и новом «большом остроге») и на посаде до 700 тяглых дворов и около 100 нетяглых, не считая стрелецких дворов, стоявших до второй четверти XVII века не в особой слободе, а вперемежку с посадскими дворами. В торговых рядах в Устюге было более 200 лавок и амбаров; кроме того, был гостиный двор и несколько площадок для торга с возов «из уезду всяких людей», «волостных крестьян». В составе населения Устюга, по писцовой книге 1630 года, видим большое число ремесленников и судовых рабочих. Город принимал участие в торговом движении по Двине, служил складочным местом для товаров, идущих в Сибирь и из Сибири, и, наконец, был центром местной торговли мехами, которые шли от иногородцев и русских промышленников в обмен на хлеб и другие продукты. Третий путь от низовьев Северной Двины шел по р. Ваге на юг и был важен тем, что зимой представлял удобнейшее сообщение Двинского края с Москвой через Вологду. Он прорезывал обширный и сравнительно очень оживленный край, так называемую Важскую землю, состоявшую из нескольких станов и волостей по Ваге и ее притокам. Важская земля торговала с Холмогорами хлебом, маслом, сукнами, мехами, овчинами, смолой, сплавляя свои продукты по очень удобному речному пути на север. Степень торгово-промышленного оживления этого края измеряется не только суммой правительственных сборов с Важского уезда, достигавших при Б. Годунове 8138 руб., но и тем усердием, с каким сильные люди Смутного времени домогались получить Вагу в свое частное обладание. Смотря по тому, кто был в силе, Важская земля поступала в распоряжение то Годуновых, то Шуйских, то Салтыковых, то Заруцкого с Трубецким. С центром государства Вага сносилась через Вологду и Тотьму, чем отчасти и объясняется значение этого последнего городка, в котором существовала большая добыча соли и торг как солью, так и другими не только местными, но и привозными товарами. Как речная пристань Тотьма остановила на себе внимание англичанина Дженкинсона еще и тем, что «около этого города вода очень мелка, дно каменисто», и большие насады и дощаники шли здесь с трудом и, вероятно, паузились.

Таковы были пути, связанные с Северной Двиной. Движение по этим путям питало собой несколько городов, поддерживая в них торг и промысел; оно ставило их во взаимную зависимость, вызывая между ними обмен товаров и людей. Все эти города находились между собой в постоянных сношениях; в обычное время их сношения были только торговыми, в Смутное же время они получали иной характер и, как увидим ниже, могли даже становиться основанием военно-политической организации. Заметим теперь же, что в той мере, в какой движение по изученным нами речным путям направлялось к центру государства, оно всегда шло через Вологду: понятно очень большое значение Вологды, раз ее нельзя было миновать на пути из Москвы в область Северной Двины[3].

Другой путь от Белого моря на юг шел по р. Онеге на Турчасово и Каргополь. С Северной Двиной он связывался путем по р. Емце, притоку Северной Двины, а от Каргополя разветвлялся в двух направлениях: южном и западном. На юг шли дороги на Чаронду (оз. Воже), Белоозеро и Вологду и приводили на Москву; на запад шла дорога на р. Вытегру и Онежское озеро и приводила в Неву и Волхов. Таким образом, Каргополь лежал в узле нескольких дорог и потому был важным торговым городом. Костомарову он даже представлялся «важнейшим местом вывоза в Россию произведений Северного моря». Можно, пожалуй, согласиться с таким мнением, если под словами «Северное море» разуметь одни западные части Белого моря, главным же образом Онежскую губу. Из этих мест соль и рыба действительно направлялись на Каргополь и составляли предмет оживленного торга в Турчасове и Каргополе. О значительных размерах и порядке здешнего торгового оборота мы получаем отчетливое представление из таможенной грамоты, данной на Онегу в конце XVI века. К сожалению, нет полных сведений о самом городе Каргополе за XVI век; знаем только, что по сотной 1561–1564 гг. в Каргополе числилось 476 тяглых дворов, и потому можем сказать, что Каргополь принадлежал к числу крупных поселений московского севера.

Что касается до сообщений беломорского побережья с обонежскими и приладожскими местами, то, без сомнения, и здесь, в так называемых Заонежских погостах, были проторены постоянные дороги и были намечены пункты торгового обмена; но о них сохранилось вообще мало сведений. Все пути, шедшие с севера, сходились здесь к р. Свири, или же к городу Кореле; к последнему тянули «дикая лопь» и «лопские погосты», то есть некрещеные и крещеные лопари, раньше чем город Корела отошел к Швеции. Так как торговое движение в этом крае было слабо, то оно и не могло создать крупных поселений городского склада. Страна вообще была дика: «леса, и мхи, и болота неугожие». Пути сообщения хотя и существовали, но только, по выражению XVII века, «с нужею: зашли мхи и озера и перевозы через озера многая»; можно было ездить верхом, был «судовой ход Онегом озером на обе стороны по погостам», но не было «тележных дорог». Население живет здесь рассеянными поселками, «погосты сидят в розни»; не мудрено, что исследователь новгородских городских поселений в XVI веке А. Г. Ильинский мог отметить в Обонежье, кроме города Корелы, лишь несколько мелких рынков, «рядков», по берегам Онежского озера. Все погосты, окружавшие это озеро и расположенные между Онегой и Ладожским озером севернее р. Ояти, составляли особый административный округ, тянувший к Новгороду. В него входило до 16 погостов, кроме семи лопских, расположенных далеко на севере. С утверждением шведов на западном берегу Ладожского озера и с потерей Корелы, в конце царствования Грозного, этот округ получил значение пограничного и вызывал особые заботы правительства. Здесь насчитывали после Смуты крестьян дворцовых до 6000 дворов и монастырских до 3000; это население надо было охранить от возможного нападения шведов, и для его защиты посылался воевода с войсками, а в середине XVII века построена была Олонецкая крепость. Это был первый «город в Заонежских погостах на Олонце», и возник он, как видим, очень поздно[4].

Для полноты обзора поморских городов и мест нам осталось сказать о землях Вятской и Пермской, история которых в последнее время достаточно освещена трудами местных исследователей. Под старинной Вяткой, Вятской землей разумели уезды четырех городов: Хлынова, Слободского, Орлова и Котельнича, расположенные по среднему течению р. Вятки и нижнему р. Чепцы. К Вятке же тянул и лежавший по верховьям р. Чепцы вояцкий округ, в котором льготными земледельцами были казанские выходцы, известные под названием «арских князей» или «каринских татар», по месту новой их оседлости в Каринском стане. Насколько можем судить по скудным известиям XVI и начала XVII века, Вятка не была богата русским населением: в самом крупном ее городе Хлынове в 1615 году было дозором сосчитано около 600 дворов тяглых и нетяглых с отметкой, что сравнительно с прежним дозором конца XVI века в городе прибыло до 200 дворов. Значит, в царствование Федора Иоанновича Хлынов состоял всего из 400 приблизительно дворов. Прочие города были значительно менее. В пору большей своей населенности, в середине и исходе XVII века, Вятская земля заключала в себе 10–12 тыс. дворов, русских и инородческих. В XVI веке было, конечно, менее. Бурный период в жизни Вятского края миновал с замирением Казани и черемис, и земледельческий труд, служивший основой вятского быта, казалось, был избавлен от внезапных потрясений. Но в конце XVI и начале XVII века на вятчан легли новые тяготы. Расположенная между центром государства и только что приобретенной инородческой окраинной Сибирью, Вятка должна была принять свою долю, и притом большую долю, в усилиях Москвы укрепить за собой Сибирское царство. В последнюю четверть XVI века в Сибирь, где только что было построено несколько крепостей, в большом числе посылались чиновные и ратные люди; вербовалось и передвигалось население для этих новоустроенных в Сибири чисто военных городов; отправлялись туда всякого рода запасы и оружие. Такое напряженное движение на восток отзывалось на Вятском крае чувствительным образом. Кроме того пути в Сибирь, который шел севернее Вятки, от Устюга на Кайгород и Соликамск, вошел в употребление и новый путь от Нижнего Новгорода через Яранск и Вятскую землю, Котельнич и Хлынов, на тот же Кайгород и далее. Вятское население необходимо должно было содействовать сообщению с Сибирью на обоих путях, не только содержа ямы в своей земле, но высылая ямщиков и давая средства для содержания ямской гоньбы и в Пермской земле. Это была тяжелая повинность, вызывавшая жалобы вятчан и на ее размеры и на недостатки в ее организации. Дело стало для Вятки лучше, когда в 1607 году личную ямскую повинность в Соликамске заменили для вятчан денежным сбором в пользу пермских ямов. Размеры этого сбора доходили до 500 руб. ежегодно. С другой стороны, Вятка служила Сибири своим хлебом: уже в 80-х годах XVI века начали на Вятке, как и в других поморских местах, сбирать «сибирский хлеб» на корм государевым людям в сибирских городах; при этом не только надо было собрать хлеб, но требовалось еще и доставить его в сохранности до Лозвы или до Верхотурья под присмотром земских целовальников и рабочих «плотников», на обязанности которых лежала постройка судов для хлеба на главных сибирских реках. О размерах хлебного сбора можем судить по примеру 1596 года, когда вятские целовальники свезли на Лозву всего 3260 четвертей муки и зерна. Наконец, на Вятке, как и вообще в Поморье, шел «прибор» людей на службу в Сибирь, а рядом с этой вербовкой охотников производилось иногда и принудительное переселение в Сибирь. Таким-то образом сибирские дела в конце XVI века стали тяготеть над вятским населением и определять собой направление его общественных интересов, заменив в этом отношении прежний страх татарского набега и «черемисской войны».

Еще в большей степени сибирские дела влияли на Пермский край, который прикрывал с востока вятские места и все Поморье от татар, вогуличей и остяков. Военное значение Пермского края чувствовалось и после утверждения Москвы в Сибирском царстве: еще в 1609 году пермичи писали про свой край, что у них «место порубежное», требующее осторожности и особой охраны. В сущности, поход за Камень, приведший к покорению царства Кучума, был одним из военно-пограничных предприятий, к которым Пермь издавна привыкла; он составил решительный шаг в том деле замирения северо-восточной окраины государства, которое считалось прямой задачей пермской администрации и пермского населения. Вспомним, что самое пожалование Строгановым земель по рр. Каме и Чусовой было обусловлено обязанностью устроить военную защиту пожалованных мест и что в 1572 году Строгановы приглашались с их ратными людьми усмирять изменившую царю черемису и других инородцев. Обращение окраинных земель в частную собственность богатой средствами и силами семьи Строгановых мы считаем таким же правительственным приемом, как и тот, который мы указали в Беломорье в отношении Соловецкого монастыря. И здесь и там не хватало у правительства собственных средств; оно пользовалось бывшими налицо частными силами, передавая им свои функции и взамен создавая широкие льготы и исключительные права своим помощникам. Так на пермской окраине возник в XVI веке ряд крепостей, правительственных и частных, обращенных на восток и послуживших операционным базисом не только при завоевании Сибирского царства, но и при его заселении и переустройстве на московский лад.

Из правительственных городов первое место в Пермском крае безраздельно принадлежало Чердыни до самого исхода XVI века, до тех пор, пока старый путь в Сибирь, шедший через Чердынь, не был заменен более короткой дорогой, прошедшей от Соликамска прямо на Верхотурье, минуя Чердынь. С этой заменой роль передаточного пункта между Москвой и Сибирью перешла к Соликамску, а Чердынь осталась при старом своем значении – административного центра инородческой окраины. Оба эти городка были невелики. В Чердыни было около 300 тяглых дворов в 1579 году, и число это несколько уменьшилось (до 276) к 1623–1624 годам; в Соликамске считали 352 тяглых двора в 1579 году и 333 в 1623–1624 годах. Оба города имели цитадели – деревянные «города» небольшого размера, – и у обоих посады были защищены вторыми, внешними стенами – острогами. Третий город Пермской земли Кай был еще меньше: в нем число дворов не превышало 150 даже в исходе XVII века. Значение этого города состояло в том, что он находился на распутье дорог, шедших из Перми Великой на Двину и Москву, и был самым западным пунктом Пермской земли, чрез который она сообщалась с остальными государствами. Во владениях Строгановых в XVI веке выстроено было три городка, слывших под названием «слобод»: Канкор на Каме, уступленный владельцами Пыскорскому Спасскому монастырю, Орел (или Кергедан) на Каме же и Чусовая слобода на р. Чусовой. Если не ошибаемся, ни в одном из этих городков не было и сотни дворов. Трудно, конечно, определить степень населенности Пермского края в XVI веке, в то время когда русское население в нем едва оседало, но нельзя сомневаться, что населения там не было много. В 1579 году в Чердынском уезде переписано было 1218 дворов, в Соликамском всего 144 двора. Что было за Строгановыми в 1579 году, точно сказать нельзя, но в 1623–1624 годах за ними считалось 933 двора во всем Пермском крае; для времени на сорок лет ранее это число надобно уменьшить. Как бы ни были преуменьшены, сравнительно с действительностью, все эти цифры фискальных ведомостей, они говорят нам все-таки очень красноречиво о слабой населенности Перми Великой. Ни особенных богатств, ни торгового оживления, ни развитой производительности нам нечего искать на этой окраине. Солеварение, выделка кож, охота, кое-где землепашество, торговля с инородцами камскими, вычегодскими, печорскими – вот занятия пермского населения. Если в этом краю Строгановым удалось так скоро и прочно поставить сложное и богатое хозяйство, то причины этого не в сказочном богатстве захваченных ими в Великой Перми земель, а в старых источниках их экономической мощи, вообще еще мало исследованных. Дружина Ермака вряд ли бы выросла до 850 человек, если бы ее вербовали силами одних пермских строгановских вотчин. Она создана была на те же ранее скопленные средства, на которые содержалась и 1000 «казаков с пищалми», посланных Строгановыми в 1572 году на царскую службу против крымцев[5].

До сих пор мы изучали в Поморье главнейшие места торга и промысла и пути, соединявшие эти места между собой и с центром государства. Нельзя сомневаться в том, что за исключением разве Архангельского порта, все торгово-промышленные пункты в крае держались на местных промыслах и питали свой торг продуктами местной производительности. Эти продукты отличались значительным разнообразием и находили хороший сбыт и на внутренние рынки и за границу. Между ними главное место занимали меха, рыба и соль и далеко не главное – хлеб. По условиям климата и почвы, пашня и покос на севере не везде были возможны и почти нигде не были исключительным видом хозяйственного труда. Вот почему, как ни малолюден был московский север, как ни мало было на нем крупных торгово-промышленных поселений, он все-таки имел характер торгово-промышленного района сравнительно с московским земледельческим югом. Этим мы вовсе не хотим сказать, что в Поморье не было земледельческих хозяйств. Напротив, можно даже удивляться той настойчивости, с какой житель северного края держался за соху при самых дурных условиях земледельческого труда. Надобно только помнить, что этот земледельческий труд был для него, в большинстве случаев, хозяйственным подспорьем, а не основанием его хозяйства. При постоянных недородах и малоурожайности земледелие на севере оправдывалось только необходимостью: разобщенные между собой, удаленные от крупных рынков северные поселки не могли рассчитывать на правильный подвоз хлеба с юга, на возможность скорой и удобной мены на хлеб того товара, которым они бывали богаты. Так обстоятельства создавали жителю Поморья двойственную физиономию – промышленника и земледельца, пахаря и в то же время солевара, рыболова, зверолова и т. п. Чем далее на север, тем заметнее становился элемент промышленный; чем гуще было инородческое население, тем слабее была способность и наклонность к землепашеству.

В такой обстановке жизни и труда какая общественная организация господствовала в крае? Давно замечено, что на севере Московского государства не было того служилого землевладения, которое так характерно для западных, центральных и южных частей страны. Служилый вотчинник или помещик не был надобен на севере с его дорого обходившейся службой. Слишком много стоило бы правительству содержание помещика и его конной дворни в стороне, где из 10 лет только 4 было урожайных и где к тому же полевая конница не была пригодна, потому что враг или приходил на ладьях по морю и рекам, как «свейские» и «каянские немцы», или держался в лесах и топях, пустоша страну «изгоном», как делали инородцы на востоке. Против этих врагов нужна была крепостная ограда и пограничный сторожевой пост на укрепленной границе; а за укреплениями хорошо служил и пеший стрелец или пушкарь, содержание которого стоило немного, который получал весьма малый земельный надел, и то не всегда, и умел совмещать службу с промыслом и торгом. Стрельцы же действовали и в открытом поле, вместе с казаками и даточными «посошными» или «подымными» людьми, которые нанимались и набирались на случай, в трудное время, когда ждали войны. Правительство ничего не тратило на этих последних: казаков и даточных людей содержали те, кто их нанимал или кто их выбирал, то есть города или землевладельцы. Соловецкий монастырь содержал даже и стрелецкие войска, бывшие в его владениях. Итак, на Севере были только гарнизонные войска и не было землевладельческого служилого класса; но это не значит, что там не было частного землевладения вообще. Во-первых, монастыри, как упоминалось выше, с большим успехом копили земли, получая их от государя или приобретая из частных, крестьянских рук. В монастырских вотчинах, как известно, существовал порядок, совершенно подобный порядку в крупных земельных хозяйствах привилегированных светских владельцев, дело велось руками монастырских крестьян и половников, над которыми тяготело уже прикрепление, имевшее опору если не в прямом государевом указе, то в укоренившемся юридическом обычае. Во-вторых, на праве личном владели земляки и светские люди: или последние потомки новгородского и двинского боярства, удержавшиеся на обломках конфискованных Москвой боярщин, или «своеземцы» из крестьянской среды, разбогатевшие от счастливого торга и промысла. В-третьих, землевладельцем Поморского края можно считать и самого великого государя Московского, если помнить, что в Поморье были «дворцовые» земли, и если признавать, что право собственности на «черные» земли принадлежало не их действительным владельцам, а великому государю. Принимая эту точку зрения, мы можем не вводить в наш перечень владельческих элементов в крае – крестьян, «владевших своими деревнями», сидевших «на государевой земле», но на своих «ржах и роспашах». В-четвертых, наконец, правами землевладельческими пользовались церкви. Они в северном крае имели своеобразное общественное значение, служа не для одной только молитвы. Церковная трапеза была местом для мирского схода и суда; при церкви призревались убогие и бедные. Отсюда та заботливость, с какой северное крестьянство относилось к благосостоянию своих церквей.

Такое распределение права собственности на землю придавало московскому северу оттенок демократичности. Высший слой московского общества – боярство и московское дворянство – отсутствовал в этом крае. Из местных землевладельцев не могло составиться такого круга привилегированных лиц, который мог бы усвоить себе политические притязания на почве аграрного господства и мог бы увлекать за собой население к достижению местных и частных целей. Владельцы старых «боярщин» и вновь разжившиеся семьи, вроде вычегодских Строгановых, чердынских Могильниковых, двинских Бажениных и др., были редкими исключениями, жили и действовали в одиночку и не всегда успевали даже обелять свое тяглое богатство. Монастыри же в сфере земельного хозяйства искали только хозяйственного дохода и не обращали своих сил и средств на сторонние цели. На монастырских землях, как бы ни была велика зависимость земледельца от монастыря, крестьянин чувствовал государево тягло, которое падало на его крестьянский «мир» и давало этому миру известное устройство. Тот же «мир» – крестьянский или посадский – действовал уже с полной свободой от частных воздействий на черных и дворцовых землях – «в государевой вотчине, а в своем поселье». «Мир» – это и есть та общественная форма, которой преимущественно жил Север; она смотрит на нас отовсюду: и с государевой земли, и из-за монастырского тархана, и из-за строгановских льгот.

Как известно, старые представления об этом «мире», то есть тяглой севернорусской общине, потерпели крушение после наблюдений А. Я. Ефименко и последующих исследований. Теперь вряд ли кто решится представлять себе «волость» XVI века с теми чертами крестьянской общины, какие, по указанию позднейшей практики, получили определение в 113-й статье Положения 19 февраля 1861 года. Осторожнее не настаивать на существовании в волостях не только общинного хозяйства с земельными переделами, но и вообще однообразного порядка землевладения и землепользования. Объединенная податным окладом и организованная в целях правительственно-финансовых, «волость» (и всякое аналогичное ей деление) прикрывала своей внешней податной, а местами и судебно-полицейской организацией весьма различный хозяйственный строй – от патриархально-родовой общины до простой совокупности частных хозяйств, принадлежащих владельцам разного общественного положения. Но это разнообразие внутреннего строения тяглых общин не мешало им выработать твердый и однообразный порядок в разверстке и отбывании государева тягла и в устройстве общинного управления, отданного властью в руки самих тяглых общин. Как совокупность плательщиков, организующих порядок своего платежа и наблюдающих за исправностью податных хозяйств, волостной «мир» представляет собой нечто определенное и однообразное, такую действительную силу, которой правительство не колеблется вверить не один сбор подати, но и охрану полицейского порядка и вообще администрацию и суд в губных и земских учреждениях. Особенно интересно, что губное право распространяется в XVI веке не в одних государевых черных землях, но и среди крестьянских «миров», живущих в монастырских вотчинах. В смутную пору, как увидим в своем месте, тяглые «миры» Поморья явили большую способность к самодеятельности и нашли в себе и средства и людей как для устройства своих внутренних дел, так и для борьбы за то, что они считали законным и правым.

Таким представляется нам московское Поморье.

II

Замосковные города. Характеристика замосковных городов и уездов

Переходя к старинному московскому центру, носившему своеобразное название замосковных городов, попытаемся прежде всего указать границы этого центра. Их можно определить только приблизительно. На севере границей служил водораздел между северными реками и водами Волжского бассейна, кончая Ветлугой. За этой рекой на восток начинались поселения инородцев; они-то, спускаясь к югу, и образовывали собой восточную границу замосковных городов. Она шла по Ветлуге, пересекала Волгу западнее Васильсурска и, направляясь между Окой и Сурой на Арзамас, от него поворачивала к Мурому на Оку. Там, где давно осилил в населении русский элемент, была замосковная волость; там, где начинались инородческие поселки черемис, мордвы, чувашей, татар, начинался Низ, понизовые города. Этнографический рубеж, всегда отличающийся неопределенностью, и здесь намечался приблизительно: московские люди ставили Нижний Новгород, Арзамас и Муром иногда в число понизовых, иногда же в число замосковных городов. Дойдя до Оки у Мурома, граница шла по прямой линии на Коломну, оставляя города, стоящие на самой Оке, вне Замосковного района, в разряде рязанских. От Коломны через Серпухов и Можайск (по р. Протве) она выходила далее на верховья Волги и на водораздел между этой рекой и реками Ильменя и Ладожского озера; следуя по водоразделу, она доходила до белозерских мест, где уже начиналось Поморье. В указанных пределах лежали земли старых великих княжений Владимирского, Московского, Суздальско-Нижегородского и Тверского, составлявшие коренное Великорусье, обладавшее издавна плотным населением, сравнительно высокой хозяйственной культурой, промышленным и торговым оживлением. Кроме Москвы, в этом пространстве было несколько первостепенных по торговому и промышленному значению городов. Вологда, Ярославль и Нижний Новгород были крупнейшими во всем государстве городскими поселениями, с которыми могли равняться, кроме столицы, только Великий Новгород и Псков. Торговое движение совершалось по многим давно проторенным и налаженным путям; некоторые из них имели большое значение для страны и пользовались известностью в XVI–XVII веках. Таков прежде всего путь из Москвы на север через Троице-Сергиеву лавру, Александрову слободу, Переяславль-Залесский, Ростов и Ярославль. От Ярославля далее этот путь разветвлялся. Прямо он шел на Вологду и связывал Москву с Поморьем. Левее, по Волге и Мологе, он вел в старую Бежецкую пятину, а по Волге и Шексне он шел на Белоозеро и связывал Москву с Каргопольским уездом, Обонежьем и Приладожьем. Так было летом; зимой с устьев Мологи и с Шексны ездили на Москву через Углич. Вправо от Ярославля шел путь на Кострому и Нижний Новгород в среднее Поволжье и соединял это последнее через Вологду с Северной Двиной. Через Кострому от Ярославля ехали на Галич и Вятку; этот путь знал уже Герберштейн, но в его время на галицкой дороге грабили еще незамиренные черемисы; позднее эта галицкая дорога стала ветвью сибирской дороги, пошедшей от Нижнего на Яранск и далее.

В этой сети путей важнейшее значение имели Вологда с Ярославлем. Вологда по своему положению была неизбежной станцией для всякого товара, шедшего с Поволжья на север и с севера в центр государства, и притом такой станцией, где товар должен был перегружаться с телег и саней на суда или обратно и иногда выжидать полой воды или зимнего пути. Когда устроился в устьях Северной Двины торг с иноземцами, весь среднерусский отпуск в Архангельский порт сосредоточивался весной в Вологде и перед погрузкой на суда подвергался таможенному досмотру. Иноземцы, главным образом англичане, сами являлись в Вологду для закупки товаров по более сходной цене, минуя лишних посредников, и сами везли с моря товары по Двине до Вологды, устроив здесь для них свои дворы. Таким образом Вологда стала играть важную роль во внешней торговле государства, не утратив и прежнего значения посредницы между Поморьем и центральными московскими областями. Этим объясняется большой рост Вологды в XVI веке и внимание, которым дарил ее Иоанн Грозный. При самом начале своих сношений с Москвой англичане уже разведали, что Вологда – лучшее место для склада английских товаров, потому что она отлично расположена и торгует со всеми городами Московского государства, и они построили там свой дом, «обширный, как замок», по выражению Исаака Массы. Заграничный торг так оживил и без того процветающий город, что сам царь приехал в Вологду и выстроил в ней каменный большой кремль. С тех пор, с 60-х годов XVI века, Вологда заняла одно из самых видных мест в государстве. Особенно оживая в известные периоды – пред открытием архангельского торга, при начале навигации по Сухоне и Двине и после окончания этого торга, когда заморские товары шли вглубь страны через Вологду, – Вологда и в остальное время года не замирала. Город славился культурой льна, прядильным и ткацким делом, кожевенным производством и вел самый разнообразный торг. К сожалению, от XVI века не сохранилось точных сведений о величине города и о составе его населения, и мы должны довольствоваться самыми общими отзывами иностранцев, которым Вологда представлялась большим городом с развитой торговлей. Официальные сведения получаем от XVII века; самые ранние относятся к 1627 году, к тому времени, когда Вологда еще не оправилась от потрясений Смутного времени. Писцовая книга 7135 (1627) года, по изложению А. Е. Мерцалова, насчитывает около 1000 жилых дворов в городе (423) и на посаде (518), да сверх того 155 пустых дворов и до 400 пустых дворовых мест. Уже одно это количество пустых дворов и мест склоняет к мысли, что «вологодское разоренье» было велико; совсем же утверждают в ней следующие данные: из всего числа жилых дворов в Вологде только 302 жилых двора принадлежало собственно тяглому торгово-промышленному населению, и в их числе всего один двор был сосчитан «лучшим», три – «средними» и 112 – «молодшими»; остальное была беднота, «не пригодившаяся въ тягло». Из этого ужасного состояния вологжане, однако, скоро вышли: в 1678 году по переписной книге в Вологде «на посаде» было уже 975 дворов, а всего с дворами в городе считалось 1420 дворов. Это для конца XVII века очень высокая цифра. Не считая Великого Новгорода и Пскова, о которых будет особая речь, Вологда числом дворов уступала по переписи 1678 года только Москве (4845 дворов) и Ярославлю (2236 дворов)[6].

Если Вологда была конечным узлом северных путей, шедших в центр государства, узлом, в котором они соединялись в один общий путь, то Ярославль был перекрестком, в котором пересекались пути, соединявшие восток и запад, север и юг Московского государства. Мы видели, сколько дорог расходилось из Ярославля на Нижний Новгород, Галич, Вологду, Белоозеро и в Новгородский край, не считая дорог на Москву и Углич, соединявших Ярославль с московским югом. Одна только стольная Москва могла поспорить в этом отношении с Ярославлем, представляя собой такое же скрещение путей, уже давно и столь хорошо описанное С. М. Соловьевым. Не мудрено, что Ярославль был так многолюден и оживлен и слыл одним из самых красивых городов. «Строением церковным вельми украшен и посадами велик», – говорит о нем даже сухая «Книга Большому чертежу»; англичане Ченслер, Флетчер и Томас Смит называют Ярославль большим, красивым и богатым городом. Только укрепления Ярославля, к его несчастью, не содержались в должном порядке ни до Смуты, ни после нее. Красота ярославских церквей известна современным нам археологам; величина посадов ярославских определяется приведенным выше числом посадских дворов, которых в 1678 году занесли в переписную книгу 2236; по сметным же книгам Ярославля дворов «посадских, жилецких и беломестцев всяких людей» считалось в городе, на посаде и по слободам в 1669 году 2803, а в 1678 году – 2861; а во дворах было переписано одних только способных носить оружие людей в 1669 году 3468 человек, в 1678 году – 3720 человек. Конечно, для конца XVI века эти цифры следует изменить, вероятно уменьшив их, но они все-таки могут дать понятие о том, насколько Ярославль превосходил в отношении населенности другие города Московского государства. Трудно перечислить все промыслы и торги, которыми кормились ярославские жители; город принимал деятельное участие как в местном торговом движении Поволжья, так и в торге с иноземцами, и на его рынках и пристанях обращалось решительно все, что поступало в торговый обмен и промысловый оборот; в уезде же Ярославском было развито ткацкое дело, а на Волге – рыбные промыслы.

На дороге между Вологдой и Ярославлем не было сколько-нибудь важных поселков, хотя страна была, по отзывам англичан середины XVI века, очень населена. Между Ярославлем и Москвой были старые города Ростов и Переяславль и знаменитый Троице-Сергиев монастырь, получивший в середине XVI века надежные каменные стены. Насколько можно судить по дозорной книге Ростова 1619 года о состоянии города до Смутного времени, Ростов не процветал и держался былой славой и митрополичьим двором. Томас Смит, видевший Ростов в 1604–1605 годах, говорит о нем, что это «старинный, но полуразрушенный большой город»; описи города в XVII веке свидетельствуют уже о полном разрушении его укреплений: опись 1664 года описывает только вал со «многими порчами», а по описи 1678 года укреплений и вовсе не оказывается. Если собрать указания дозора 1619 года о прежнем составе городского населения до погромов, разоривших город в Смуту, то увидим, что в городе было около 120 дворов, принадлежавших митрополичьему штату, до 60 дворов, принадлежавших церковным притчам и монастырям, 23 «боярскихъ княженецкихъ и боярскихъ (по другому списку: монастырских) белых» двора, до 50 дворов каменщиков, рассыльщиков и ямщиков и до 200 тяглых хозяйств (дворов, полудворов и т. д.). Цифры эти приблизительны, но, во всяком случае, пригодны для того, чтобы предостеречь нас от возможности преувеличить размеры «великого» Ростова. И в XVII веке, по упомянутым описям, число посадских, годных к бою, не превышало в Ростове 700–800 человек; в XVI веке их было, конечно, меньше. В том же роде был и Переяславль-Залесский. Т. Смит замечает об этом городе, что он в упадке. Такой отзыв находит некоторое подтверждение и разъяснение в словах «сметной росписи» Переяславля 1655 года. Там говорится, что «город деревяной, опроче башен весь валится, а на башнях кровли погнили», «ров зарос и во многих местах заплыл», – разрушение давнее и полное. Населенность Переяславля в XVI веке трудно определить; но от середины XVII века сохранилось ценное указание, что все вообще население Переяславля исчисляли в 4566 человек: в мор 1654–1655 годов здесь умерло 3627 человек, а осталось в живых 939 человек. По книгам же 1678 года, в Переяславле насчитывали 946 человек, способных носить оружие, причем в это число введены были и 242 рыбных ловца из известной рыболовной слободы в Переяславле[7].

На тех дорогах, которые отделялись в Ярославле вправо и влево от главного пути на Вологду, находилось несколько примечательных городов и поселков. Недалеко от Ярославля, на высоком левом берегу Волги, лежал городок Романов, отданный при Иоанне Грозном в кормление служилым татарам Ильмурзе Исупову с детьми, а против Романова была рыболовческая Борисоглебская слобода, ныне соединенная в один уездный город с Романовом. Отдельно взятые, оба поселения не могли бы назваться крупными: в 1631 году в слободе было только 178 посадских дворов; в 1678 году в Романове был 381 двор, в слободе – 210 дворов. Но вместе два поселка образовывали людную и бойкую торгово-промышленную пристань. На р. Мологе, у границ Бежецкой пятины, лежала Устюжна Железопольская, а ниже ее по течению Мологи было торговое монастырское село Весь Ёгонская. Здесь происходили главные торги Моложского края после того, как правительство в 1563 году окончательно запретило торговать у Бориса и Глеба на Старом Холопье (верст 70 ниже Веси), где, по преданию, бывала в старину огромная ярмарка. Можно не верить баснословному описанию моложских торгов у Каменевича-Рвовского, но нужно признать, что Устюжна играла некоторую роль в торговом движении между Приладожьем и Поволжьем. В ней самой происходила главным образом выделка железа из болотной руды, чем занималась половина всех городских ремесленников (119 из 245); но по р. Мологе она получала волжские товары и передавала их новгородскому Тихвину, а оттуда, в свою очередь, получала заморские товары для передачи Москве. Положение на торговой дороге развило на Устюжне значительный торг, дававший казне более 130 руб. ежегодно таможенных пошлин. Сохранился от 1642 года акт, в котором описана эта «дорога из-за рубежа к Москве старинная, прямая»: «От Орешка Ладожским озером на Сяское устье… и Сясью и Тихвиной реками приезжают на Тихвину, а с Тихвины ездят к Москве и по городом на Устюжну, в Кашин, в Дмитров». Торговое движение на прямой, старинной дороге, а также связь (через волость Устреку) с знаменитым Мстинским путем, по которому главным образом шли сношения Великого Новгорода с Замосковьем, – вот что поддерживало Устюжну и делало ее весьма заметным центром Моложского края. Это был довольно большой, хотя и пустевший, город: в исходе XVI века в нем считали 275 жилых дворов церковных и тяглых владельцев и 303 пустых двора и дворовых места. Что же касается до числа населения в городе, то об этом можем заключать только косвенно: когда в 1609 году устюжанам пришлось обороняться от тушинцев, они собрали в своей только среде 600 ратников, кроме 27 дворян и детей боярских, бывших в городе. Что это были устюжане, а не случайно собравшаяся рать, заключаем, во-первых, из слов «сказания», которым пользуемся: «Прибылных же людей на Устюжне в то время не бе ниоткуду ни единаго человека»; а во-вторых, и по сотной выписи конца XVI века насчитывается на Устюжне не менее 500 взрослых посадских людей. От немецкого рубежа Устюжна была закрыта болотами, уцелевшими и до нашего времени, и потому не была в XVI веке укреплена: «В то время на Устюжне острогу и никакия крепости не имели», – говорит «сказание» о нашествии тушинцев на Устюжну. Не крепче был и Белозерск, в котором «город» был худ одинаково и в 1565, и в 1612 году; а между тем этот город был местом ссылки, смежные же с ним берега верхней Шексны, так называемые Горы, в XV–XVI веках считались не столько крепким, сколько удаленным от границ убежищем, куда можно было укрыться от нашествия неприятеля. Место, на котором стоял город Белозерский и смежные с ним монастыри – и между ними главнейший Кириллов, – было замечательно как волок. К нему сошлись воды Волжского, Двинского и Онежского речных бассейнов; недалеко было и озеро Онежское. На таком месте не могло не быть торга; таможенные грамоты 1497 и 1551 годов удостоверяют, что он был и уже в 1497 году давал правительству большой таможенный доход – 120 руб. в год. Главные связи у Белоозера были с севером, откуда белозерцы получали соль и меха, отправляя туда хлеб; но торговали они с Приладожьем через Устюжну и Вытегру. Местным промыслом был рыбный; в городе существовал особый «рыбный двор», ведавший рыбные ловы на государя. Населенность Белозерского города определяется только для второй половины XVII века, в нем было в 1678 году 262 двора на посаде, а в 1660 году насчитывалось около 600 посадских людей, годных к бою. Значение второго центра в Белозерском крае имел Кириллов монастырь, развивший на своих землях громадное хозяйство. От Белого моря и до Москвы разбросаны были эти земли и на них заведены были, рядом с пашнями, разнообразные промыслы. В Поморье был у монастыря главный промысел – соляные варницы, из которых добычу «проводили водяным путем на Вологду», в оттуда, главным образом по многоводной Шексне, развозили по разным рынкам: по словам монастырских властей, они «ту соль продают на Двине, и во Твери, и в Торжку, и на Угличе, и на Кимре, и в Дмитрове, и в Ростове, и на Кинешме, и на Вологде, и на Белоозере с пригороды и по иным местам: где соль живет поценнее, и они тут и продают». Избыток хозяйственных сил и средств позволял монастырю избирать лучшие места сбыта, а влияние его властей в столице вело к освобождению прибыльного торга ото всяких пошлинных сборов. Монастырь богател и мало-помалу собирал в свои руки земли и воды по Шексне, овладевая исподволь тем краем, в котором сам находился. На рубеже XVI и XVII столетий власти монастыря получили разрешение перевести ярмарочные торги из-под самого монастыря в свою волость Словенский Волочок, верст за 50 от Белозерского города, и там устроили такой великий торг, что сразу отвлекли от города всех приезжих торговых людей; казне пришлось при этом охранять свои интересы, устраивая в новом торге новую таможню и ограничивая льготы, данные монастырю. Такова была сила монастыря в Белозерском крае.

Если перейдем на восток от линии Ярославль – Вологда за р. Кострому, то между рр. Костромой и Унжей встретим старинные поселения удельного Галицкого княжения – город Галич-Мерьский с его пригородами: Солигаличем, Чухломой, Унжей, Парфеньевым, Кологривом и др. Леса костромские по Костроме, унженские (или унежские) по Унже с двух сторон составляли естественную границу Галичского уезда, придавая ему характер обособленности: Галич был центром этого уезда; Кострома и Тотьма были как бы выходами из него на юг и север. Рыболовство, лесные промыслы, варка соли, землепашество составляли занятия жителей этого края. Давность поселений и хозяйственной культуры в крае сказывалась, с одной стороны, в очень значительной, сравнительно, населенности края, а с другой стороны, в крепости внутренних связей, сложившихся ко времени смут XVII века. В 1608 году галицкие тяглые люди собрали против «воров» посоху по сту человек с сохи и держались, несмотря на измену галицких служилых людей. Такое большое число ратников с сохи возможно было собрать только при многолюдстве в податных сохах. Из росписи, составленной, правда, лет на 70 позднее, узнаем, что Галицкий уезд был одним из самых богатых по населению во всем государстве: заключая в себе более 31 тыс. тяглых дворов, он по населенности занимал пятое место в ряду центральных московских уездов. Соответственно общей населенности и главные города в уезде были хорошо населены. В середине XVII века в Галиче считали тяглых 729 дворов, а в них 1755 человек; в это время, в 40-х годах XVII века, Галич уже успел оправиться от разгрома, постигшего его в смуту, и снова наполнился народом. Но двадцать лет ранее, в 1628 году, он еще пустовал: по письму кн. Никифора Мещерского, в это время в нем было 211 пустых тяглых дворов, 47 пустых же дворовых мест и всего 361 жилой двор. В это последнее число входило 38 «молодчих» дворов, 172 двора «бобыльских» и «худых», «которые в сошное письмо с тяглыми людьми не погодятся, а имать с них оброк»; остальное же были нищие, кормились «по наймам и меж двор». В 1620 году пустоты было еще больше: при 263 жилых, тяглых и нетяглых, дворах считали 258 пустых дворов и мест, а на торгу на 34 лавки приходилась сотня пустых лавочных мест. Таких ранних известий о пригородах Галича мы не имеем. По книгам 1646–1648 годов считали в Солигаличе 339 дворов и 780 человек; Чухлома, Унжа, Парфеньев, второстепенные галицкие городки, были малы: ни один не имел даже сотни дворов. Укрепления в Галиче были невелики: деревянный город на осыпи, в окружности всего 470 сажен; а в Соли Галицкой они сверх того были и плохи: «Около посаду острогу нет, и город сгнил и розвалялся, и наряду и зелья (орудий и пороху) нет, кропиться нечему» – так говорили в 1609 году жители Соли[8].

Нет надобности много говорить о значении Волги в хозяйственной жизни Московского государства и о торговой деятельности приволжского населения в так называемых верховых городах, лежавших выше Нижнего Новгорода, между Нижним и Ярославлем. Через Ярославль сообщалось с Волгой Поморье, через Кострому – Галицкий уезд, через Плёсо и Кинешму – шуйские места, через Юрьевец-Поволжский – берега рр. Унжи и Немды, через Балахну – лесной район, по местному названию Чернораменье, по которому возвращался в Москву Грозный после казанского взятья в 1552 году. Все названные города были пристанями, кормившими окружное население, или принимая от него излишки местного производства, или снабжая его необходимыми продуктами, или давая ему заработки на реке. Из всех этих пристаней, промежуточных между Нижним и Ярославлем, первое место принадлежало Костроме. Это был большой город. В 1628–1630 годах в нем было 1633 двора и 489 лавок и амбаров; в 1678 году только на посаде насчитали в нем 1407 дворов. В мор 1654 года в Костроме умерло, по отчету поповского старосты, 2708 человек, да в подгородных слободах 557 человек. Все это очень высокие для того времени цифры: они позволяют нам считать Кострому в числе самых крупных московских городов. Англичане очень рано завели в Костроме свое подворье; сами костромичи с товарами своими бывали на Северной Двине у Архангельского порта и на Мологе по пути к балтийским рынкам; торговали они и с Нижним. По р. Костроме на костромские городские пристани неизбежно попадали продукты Галицкого края, в большой мере влиявшие на развитие костромской торгово-промышленной жизни. Другие пристани были значительно беднее населением: по переписным книгам 1678 года, на Кинешме считали 360 посадских дворов; на Балахне в то же время было 788 посадских дворов, а по дозору 1619 года в ней тягло записали только 200 дворов; в Юрьевце-Поволжском по книгам 1646 года был 141 двор. Кроме летнего речного пути, приволжские города соединялись между собой береговыми дорогами, шедшими по обоим берегам реки; одной из таких дорог, правобережной, воспользовалось земское ополчение 1611–1612 годов для своего передвижения в Ярославль.

Длинный ряд старых приволжских городов замыкал собой Нижний Новгород. За ним, на востоке, начинался другой мир – инородческий, в котором русский поселенец XVI века, с пищалью и сохой одинаково, чувствовал себя еще на новоселье и только налаживал свое хозяйство и русский порядок вообще. Своим пограничным положением Нижний напоминает старый Киев, как напоминает он его своей красотой. И тот и другой стояли на краю своей земли, при слиянии больших рек, защищая русскую землю от врагов и в то же время открывая границы для мирного торгового обмена. Княжеские караваны под Киевом, готовые в «греческий путь», живо вспоминаются нам, когда читаем описание того, например, каравана, с которым Дженкинсон сплыл от Нижнего в Астрахань в 1558 году. Нижняя Волга в XVI веке требовала вооруженного торга, так же как в древнюю пору нижний Днепр. Опорой этого торга в Поволжье и был Нижний. Он получал русские товары по Волге и Оке. Верхняя Волга несла ему произведения московского севера, Ока – произведения центра и юга; и та и другая передавали ему заморские товары, полученные с западных рубежей. Нижний посылал эти товары далее по Волге и Каме, получая взамен товары с каспийских и сибирских рынков. Под защитой его каменных стен, возникших в начале XVI века, создался постоянный речной порт, удобства которого стали менее чувствоваться с покорением Казани и с успокоением края, но торговое значение не миновало и до наших дней. Зная о таком значении Нижнего, мы догадываемся, что город должен был достигнуть сравнительно высокого торгово-промышленного развития. Писцовая книга 1621 года подтверждает эту догадку. Она застала Нижний после Смуты, когда городская деятельность и силы населения пришли в некоторый упадок. Смута потрясла государство, со всеми частями которого Нижний имел торговые дела, и нижегородцы должны были «охудать», даже не видав неприятеля в своих стенах. Кроме того, Нижний нес расходы во время ополчений 1611–1612 годов и посылал своих людей в войска. Нельзя поэтому удивляться большому проценту захудалых хозяйств; напротив, удивляет малое число запустелых дворов. Писцовая книга дает такие сведения о размерах Нижнего и его населенности: она насчитывает в Нижнем около 700 нетяглых дворов, 862 посадских двора тяглых (30 «лучших», 72 «средних», 378 «молодших», 382 «худых»), 204 двора и избы оброчных, таких, владельцы которых «обхудали» и вместо непосильного для них тягла посажены были на оброк, и, наконец, 141 «дворишков и избенок и кельишков» вовсе нищих. Всего, стало быть, насчитано было круглым счетом 1900 дворов и изб, и на это большое число приходилось всего пустых 7 дворишков и 34 дворовых места. Нижегородские рынки заключали в себе около 480 торговых помещений всякого рода, не считая кузниц и харчевен. Из смутной эпохи Нижний вышел, сравнительно с другими городами, в очень хорошем состоянии, сохранив и свои стены, и свое население со всеми его разнообразными промыслами и торгами.

От Волги перейдем в область р. Клязьмы и ее левых притоков Луха, Тезы, Нерли и др. Этот край – родина восточного Великорусья, стариннейшие места русских поселений в Мерянском крае, откуда младшие Мономаховичи начали свою вековую работу над созданием восточнорусского государства. Уже в XII–XIII веках слышно здесь биение народной жизни, заметны быстрые успехи русской колонизации, быстрый рост княжеских и народных сил. И в последующее время, даже и тогда, когда политическое значение Суздаля и Владимира перешло к более западной Москве, Владимирский край сохранил значение населеннейшего промышленного центра с самой разнородной производительностью; в то самое время, когда обездоленные политической судьбой города этого края глохли, сельское население продолжало деятельную жизнь, славясь своими промыслами и торгами. Села вроде суздальского Холуя, сел Иваново и Лежнево в Опольском стане, Коврова, Дунилово и др. имели известность и в московскую пору. Несоответствием политических и экономических успехов Владимиро-Суздальского края объясняется та его особенность, что население и торги его когда-то славных и стольных городов очень незначительны сравнительно с населенностью уездов, и городское затишье стоит как бы в противоречии с сельским оживлением. По росписи 1678 года во Владимире считалось на посаде 400 дворов, а в небольшом по размерам уезде – более 18 тыс. дворов; в Суздале считали 515 дворов, а в небольшом его уезде – более 32 тыс. дворов; на посадах Шуи и Луха было 207 и 193 двора, в уездах (вместе с посадами) 3127 и 4313 дворов; в Юрьеве-Польском на посаде 198 дворов и в уезде около 12 тыс.; наконец, в Гороховце на посаде 231 двор, в уезде около 1400 дворов; всего на 1744 посадских двора приходилось около 70 тыс. уездных. Как бы ни были приблизительны эти цифры и как бы значительна ни была необходимая для конца XVI века поправка, характер подмеченного нами отношения, думаем, останется неизменным. Впрочем, там, где возможно сравнение с цифрами XVI и первой половины XVII века, оно приводит к небольшому изменению данных о величине Суздальского посада.

Мы знаем для Суздаля показания переписи 1573 года, насчитавшей в Суздале 414 дворов на посаде; знаем результаты дозора 1612 года, бывшего после разорения города и отметившего в Суздале 251 выморочное дворовое место, 60 мест дворовых, владельцы коих пошли по миру, и только 97 обитаемых дворов; знаем, наконец, итоги письма 1617 года, когда в Суздале, не считая нетяглых 48 дворов, оказался уже 121 тяглый жилой двор, 128 пустых дворов и 215 пустых мест. Так, на пространстве столетия (1573–1678) Суздаль не раз пустел и наполнялся населением, но число усадебных мест на посаде росло от 400 к 500 очень небыстро. Что касается до числа жителей в Суздале, то мы имеем любопытные указания, что в мор 1654–1655 годов в городе умерло 1177 человек, а осталось 1390 человек в жилых 477 дворах. Некоторое сравнение разновременных цифр возможно и для г. Шуи. В 1678 году в нем считали 207 дворов, в 1646–1648 годах – 203 двора, а в 1629 году, по писцовой Афанасия Векова, в Шуе было 154 тяглых и бобыльских двора, 22 двора нищих и 12 пустых, всего – 188 дворов. И здесь рост посада шел небыстро.

При развитии промыслов и торга во владимирских и суздальских местах должны были образоваться там и пути сообщения, годные для товарного движения. Роль таких путей прежде всего играла р. Клязьма с притоками. В настоящее время судоходство существует только по Клязьме, а притоки ее имеют лишь сплавное значение; в старину же и по ним ходили суда, и притом не только в половодье, но и в межень. Мы знаем, например, что в июле поднимали товар на струге с Макарьевской ярмарки до г. Шуи по Оке, Клязьме и Тезе. Через Кинешму, главным образом, а также через Плёс и Юрьевец было сообщение с Волгой. По старому выражению, Кинешма лежала «против города Луха, на реке, на Волге», и между ними считали всего 30 верст. На Москву шла от Шуи и Суздаля через Юрьев-Польский сухопутная дорога, очень известная и теперь и в старину под названием Стромынки. И Владимир через Суздаль по этой же дороге сносился с Москвой; но был и прямой путь от Москвы к Владимиру южнее Стромынки, вдоль левого берега р. Клязьмы, известный теперь в Москве под названием старой Владимирской дороги, или же просто Владимирки. На восток и юго-восток от Владимира и Суздаля вели дороги на Нижний Новгород и Муром[9].

В числе дорог, расходившихся из Москвы в различные стороны, не малым значением пользовалась дорога на г. Дмитров. До Дмитрова добирались сухопутьем, а с Дмитрова начинался, как в старину говорили, «водяной ход». Он шел рр. Яхромой, Сестрой (или Сестрью) и Дубной в Волгу. Этим путем ехал царь Иван Васильевич на богомолье в Кириллов монастырь в 1553 году. Этим же самым путем доставлялась с Волги и Шексны живая рыба в царские пруды в Дмитрове и хранилась здесь на государев обиход. И об этом же самом пути упоминали мы тогда, когда говорили о прямой дороге со шведского рубежа через Тихвин и Устюжну в Дмитров и Москву. Таким образом, Дмитров был ближайшей к Москве речной пристанью, через которую можно было выйти на верхнюю Волгу. Этим определялось значение городка, открывавшего речной путь, и его торговое оживление. Судя по «сотной» 1624 года, Дмитров очень потерпел в Смутное время, а до смуты он имел значительный посад (не менее 300 тяглых и церковных дворов). В области же верхней Волги, в прямой связи через Дмитров с Москвой, находились города Углич на дороге в Шексну и Моложское устье и Кашин с Бежецком на дороге в Устюжну и верховья Мологи. Эти города были невелики: в моровое поветрие 1654–1655 годов население Углича исчислялось в 695 человек, из коих умерло 319. Мы думаем, что это очень неточный счет, но, во всяком случае, он ближе действительности, чем показание угличского летописца, что в XVI веке число жителей Углича доходило до 47 тыс. человек и что в Смутное время в городе было убито литвой 40 тыс. человек. Вряд ли город мог вместить в себя такое население, хотя бы и на время осады: после многих лет мирной жизни, в конце XVII века, в нем был всего 431 тяглый двор с мужским населением в 1191 чел., а стало быть, все тяглое население не превышало двух с половиной тысяч. Если примем во внимание, что дворов нетяглых или маломочных было в Угличе всего около 200, то убедимся, что население Углича было далеко от того, чтобы исчислять его десятками тысяч. Заметим, однако, что в Угличе был большой торг: в его торговых рядах считали более 300 лавок; таким образом положение на торговом пути отзывалось на хозяйственной жизни Углича. Кашин был не более Углича: по книгам 1646–1648 годов в нем считали 306 тяглых дворов, в то самое время, когда на Угличе был 371 двор. В Бежецке же (по-старому Городецк) в 1627 году было всего 134 жилых двора да 186 пустых дворовых мест. Все названные города имели укрепления по общему правилу; но сравнительно с ними, как кажется, большим значением пользовались укрепления Калязина монастыря, близкого к этим городам и послужившего опорным пунктом для князя М. В. Скопина во время его действий на верхней Волге.

Подвигаясь на запад и юго-запад от описанных мест, мы переходим из области по преимуществу мирной, промышленной и торговой в область, где рядом с мирным трудом населения становятся все более и более заметными военные заботы правительства, где город делался средоточием не только хозяйственной деятельности своего округа, но и его военных сил. Такое впечатление производит уже Тверь с ее пригородами Ржевом, Зубцовом и Старицей, обращенными на когда-то близкий литовский рубеж. Будучи расположены вблизи волоков между новгородскими реками и Волгой, тверские города, однако, не владели этими волоками: на волоках крепко сидели новгородские «ряды», или посады, и держали в своих руках торговое движение, оставляя Твери малую роль в торговых оборотах между Новгородским краем и Низовской землей. Вот почему тверские города не приобрели особого торгового развития, а в то же время сохранили по близости к рубежу военный характер. Дозорная книга г. Твери 1616 года открывает нам любопытную картину: Тверь, по московским масштабам, большой город, в котором до тысячи (970) дворов. Из них 507 находятся в самом городе и только 463 на посадах. Из общего числа дворов в городе только 82 принадлежат посадским людям; остальные дворы – кроме 47 пустых – принадлежат служилым людям, духовенству и крестьянам частновладельческим и черным. Из общего числа дворов на посаде посадским принадлежат только 195 дворов; 123 двора брошены «в пусте», а 145 принадлежат лицам других сословий. Таким образом, во всей Твери городскому сословию принадлежат только 277 (а с пустыми 477) дворов из 970; остальные распределяются между самыми разнородными владельцами, но так, что не менее 300 дворов мы должны счесть за служилыми людьми разных наименований. Так слаб в Твери посад, и так силен в городе служилый элемент. Прибавим, что дозорная книга указывает всего только сотню торговых помещений в городе. В других городах тверских видим ту же слабость посада: в 1678 году в Зубцове всего 16 дворов на посаде; в Ржеве 194 двора на посаде, но там же тогда же насчитано до 240 человек служилых людей, что указывает на преобладание в городе служилого люда; в Старице, наконец, служилых людей мало (45 человек), но и посад невелик – всего 111 дворов. О Старице ценно литературное указание 1626 года, представляющее «высокий городок» Старицу малым и слабым: жители ее не возмогли «литовскаго множества подняти» и спасались бегством, «зане мало их во граде том бяше». В Смутное время, как увидим, эти тверские города не раз будут местом ожесточенной борьбы. Как местность населенная, прорезанная несколькими речными путями, лежавшая между Новгородской землей и Замосковьем, эта Тверская область привлекала к себе одинаковое внимание и военачальников и мародеров[10].

Наша речь о замосковных городах привела нас к таким городам, которые, строго говоря, не были «за Москвой», а только лежали на границах Замосковья, прикрывая его от Литвы. Такую же роль крепостных прикрытий играли города, расположенные на юг от тверских мест, в верховьях р. Москвы и по р. Оке «от украйны», как выражались в Москве. Волок Ламский, Можайск, Боровск, Малый Ярославец, Серпухов, Кашира, Коломна, Муром, Арзамас – вот та линия, прорвав которую неприятель оказывался в сердце государства. Центром этой линии, сохранявшим и в XVI веке свое боевое значение, были старые города: Серпухов, Кашира и Коломна. Они охраняли переправы через ту самую Оку, которую москвичи считали «непрелазною стеною», положенной от Господа на защиту Москвы против татарских набегов с Поля. Было время, когда московская граница совпадала здесь с течением Оки и потому получила название «берега»; это название сохранилось надолго, так что пограничная сторожевая служба даже и тогда, когда перешла за Оку, продолжала еще называться «береговой». Хотя за Окой на юге издавна были русские поселения (в тульских местах), но они плохо прикрывали доступы на Оке, и потому «берег», с точки зрения московской стратегии, имел всегда очень важное значение; о его укреплении и охране очень заботились даже и в то время, когда «береговые» города уже теряли пограничный характер и за ними на юге протянулась новая линия поселков и укреплений. Составляя старые центры, военно-административные и культурные, Коломна, Кашира и Серпухов были значительными и по составу сложными поселениями. Кроме собственно «городов», то есть крепостей, и посадов с тяглым населением, в них было много слобод и слободок с населением, несшим специальные службы и повинности на государя или частных владельцев. В этих военных городах был и значительный торг. Особенно заметная и важная роль в торговом отношении принадлежала Коломне, чрез которую лежал водный путь из Москвы в Оку и Волгу и которая снабжала Москву рязанским хлебом и всяким довольствием. Подобное же положение посредника – между Москвой и верховьями Оки – занимал и Серпухов. С развитием колонизационного движения из центра государства за Оку значение этих окских городов должно было, казалось бы, еще более вырасти. Во второй половине XVI века народные массы с особой энергией переходили на правый берег Оки за новыми землицами; хозяйственные заимки на «диком поле» подвигались все южнее и южнее; за населением, а иногда даже и опережая его, шло на юг со своими войсками и московское правительство. «Дикое поле» входило таким образом в круг правительственной и народнохозяйственной деятельности, и на долю окских городов выпадала, казалось, новая роль. Из пограничных пунктов с преобладающим военным значением они должны были превратиться в мирные центры, через которые, по привычным путям в Поле, Москва могла сноситься с новозанятым краем. Но дело было не совсем так. Кашира, лежавшая на прямом пути от Москвы в этот край, погибла в 1571 году, дотла разоренная татарами, и долго не могла оправиться, пока город, уже при Михаиле Федоровиче, не был перенесен с левого берега Оки, где Кашира находилась в XVI веке, на правый, где находится теперь. Из сведений, уцелевших от 1578–1579 годов о старой Кашире, узнаем, что до разорения она имела около 400 посадских дворов и значительный торг, заключавший более 100 лавок. Любопытно, что после разрушения Каширы, лет через семь, когда в ней почти не было людей, торг на ее пожарище продолжал существовать: «торгуют на торгу в неделе два дня из сел с хлебом и всяким мелким товаром», – знак, что Кашира стала в XVI веке уже привычным пунктом торгового обмена. Судьба Серпухова и Коломны была счастливее: они уцелели от татар, хотя татары, если им во время своих набегов удавалось добраться до Оки, направлялись именно к этим городам. В первую половину XVI века отряды татарские обыкновенно оставляли влево укрепленную Тулу и спешили к Коломне, почему и московские войска, ожидавшие татар на «берегу», имели средоточием Коломну; самый же город Коломна рано получил (в 1525 г.) каменные стены. Когда же дорога к Коломне с Поля была прикрыта в половине XVI века городками Городенском на Венёве и Епифанью, тогда татары, идя между Тулой и этими новыми укреплениями, выходили уже к Серпухову, а не к Коломне. Поэтому и московский наблюдательный корпус стал сосредоточиваться около Серпухова, а самый Серпухов постарались укрепить каменными стенами подобно Коломне (1556 г.). Таково было к концу XVI века военное значение этих двух городов: они считались главными опорными пунктами в первой от Москвы оборонительной линии против крымцев. Но вряд ли с усилением боевого значения Коломны и Серпухова росло их внутреннее благосостояние. Есть признаки, что народный поток, стремившийся к югу от Москвы, уносил с собой и население этих городов, расстраивая их общественное хозяйство и торг. В 1552 году, от которого дошли до нас сведения о Серпуховском посаде, в Серпухове было брошено «в пусте» уже около пятой части тяглых дворов: из 766 тяглых дворов и мест жилых было 623 двора, пустых 143. Но серпуховский торг был еще не пуст: на торгу было 250 лавок и других торговых помещений да 24 пустых места; из них только 3 пустых лавочных места были вовсе брошены хозяевами, а 21 место принадлежало определенным владельцам. Из общего числа 274 лавок и мест 246 принадлежало черным тяглым людям; таким образом, в Серпухове в середине XVI века еще существовало торгово-промышленное население. К концу же века, когда передвижение населения из центра государства дошло до крайнего развития, Серпухов, вероятно, опустел. Судим по аналогии с другими городами того же района: Коломной, Можайском, Муромом. Поразительные сведения о Коломне, интересующей нас теперь, имеем от 1578 года: в ней в это время было тяглых 32 1/2двора жилых на 662 пустых, стало быть, впусте было 91 1/2 % всего посада и слобод. В Коломне оставались одни церковные и монастырские люди да водворены были служилые люди с их дворней. В самой крепости Коломенской не было ни одного черного тяглого двора: все они «по государевым грамотам» были розданы детям боярским, и сидели в них дворники, а не тяглые люди. И на посаде, среди посадского «пуста», жили все казенные люди: гарнизон, сторожа гуляй-города и различного казенного добра, ямщики, кузнецы, плотники, каменщики, – весь тот люд, который работал на крепость и на войска, а в досужное время кормился ремеслом и мелким торгом, овладев и лавками на посадском торгу после ухода посадских людей. Благодаря этому коломенский торг не казался пустым, хотя в Коломне не было вовсе людей торгового класса: на 600 приблизительно торговых помещений всего треть, то есть 200, пустовала. Подобные наблюдения над положением города дают право сказать, что Коломна испытала в XVI веке крутой переворот, обратившись из города в нашем смысле этого слова в цитадель с военным населением. Те слои торгово-промышленного ее населения, которые не были задержаны на местах государевой службой, отстали от тягла и ушли в частновладельческую зависимость или же были развеяны по разным местам в переселенческом движении.

Ту же картину запустения посада представляет нам Можайск – крупнейший город на правом фланге изучаемой нами линии крепостей. Можайск сложился еще в удельную пору, и в нем, как в Коломне и Серпухове, рядом с укреплением стало несколько слобод, сохранивших до конца XVI века свои старинные названия и специальные занятия. Писцовая книга 1595–1598 годов сберегла нам любопытнейшие данные о Можайске, по которым можно удобно проследить историю образования и упадка Можайска. Из этой книги извлекаем прежде всего указания на то, что в Можайске, вопреки старому мнению, был деревянный, а не каменный город, да и тот находился в упадке: «стена обвалялась, а кровля на городе сгнила». Далее огромный Можайский посад, к которому тянуло около 16 дворцовых и иных слобод, уже запустел и заключал в себе всего 205 жилых тяглых дворов на 127 пустых дворов и 1446 дворовых мест; в живущем, стало быть, было только 11 %, впусте же 89 % тяглых хозяйств. И здесь, в Можайске, как в Коломне, население города складывалось из людей служилых (дворян и гарнизона), казенных и дворцовых работников и церковных людей, не считая прихожих из-за города для торга и промысла крестьян. Всего насчитывают за эти годы (1595–1598) в Можайске не менее 570 взрослых мужчин и до 2000 человек населения вообще. И Можайск, стало быть, почти потерял свою торгово-промышленную тяглую общину, заменив ее случайным подбором служилых и зависимых людей, завладевших и торговлей города. Тяглые люди в Можайске составляли лишь 36 % населения и имели на торгу из общего числа 434 торговых помещений всего 126, то есть только 30 %. Прибавим, что из этих 434 торговых помещений пустовала почти четвертая часть – 103 лавки и амбара.

Можайская крепость была запущена, конечно, потому, что в ней уже не было постоянной надобности. Литовский рубеж отошел в XVI веке далеко от можайских мест и охранялся сильным Смоленском. И другие городки вокруг Можайска по той же причине потеряли свое прежнее значение и, обратившись из пограничных укреплений в мирные пункты, представляли собой мало оживления. Таковы были Волок Ламский, Руза, Верея, Боровск с Пафнутьевым монастырем и Малый Ярославец. Во всех них видим укрепления, некоторый гарнизон и посады очень малолюдные и слабые. В Боровске, например, на посаде в 1621 году считали тяглых 54 жилых двора и 41 дворовое пустое место; а на торгу в 1625 году было всего около 70 лавок да 8 лавочных мест. Крепость в Боровске была деревянная, слабая, гарнизон небольшой, и жители Боровска в трудные минуты спасались за каменной оградой Боровского Пафнутьева монастыря, отстоявшего всего на три версты от города. В Верее, Рузе и Малом Ярославце были небольшие укрепления, от которых к середине XVII века оставались лишь городища да осыпи; а посадское население этих городков, по городским описям XVII века, не превышало сотни или двух взрослых людей. С разрушением крепостных сооружений в этих местах уменьшались и гарнизоны, и, таким образом, эти городки глохли. Только Можайск не падал окончательно, благодаря своему положению на большой дороге от Москвы к литовскому рубежу, да Волок был живее своих соседей, благодаря связям с верхней Волгой, впрочем мало заметным и незначительным.

Переходя на восточный край изучаемой линии, видим здесь сравнительно очень малое число городов, оберегающих подступы к Замосковью со стороны нижней Оки. От Коломны до Мурома, по прямому направлению, севернее Рязанской стороны не было ни одного сколько-нибудь заметного укрепления, которое оберегало бы Замосковье со стороны Рязани и Касимова. Да в нем не было и нужды: широкая полоса лесных болот, залегших между Клязьмой и Рязанской стороной в так называемой Мещерской стороне, по течению рр. Пры и Гуся, служила наилучшим уреплением. А если бы враг задумал обогнуть эту болотную полосу, то слева встречала его знакомая нам Коломна, а справа Муром. И далее на восток за Муромом, уже по правому берегу Оки, по рр. Теше и Сереже, продолжалась эта линия болот, охраняя нижнее течение Оки между Муромом и Нижним от нападений мордвы, ногаев и татар. Столько же с целью охранить линию Оки, сколько с целью утвердиться в мордовских землях на сухопутной дороге от Мурома в новозавоеванный Казанский край был укреплен Арзамас, от которого вверх по р. Теше и далее по р. Алатырю до р. Суры шла линия засек, прикрывавшая правый берег Волги от Нижнего до Васильсурска. За Арзамасом уже начиналось Понизовье. О состоянии самого Арзамаса в XVI веке у нас нет данных: мы даже не знаем времени возникновения его укреплений. Кажется, во время казанского похода 1552 года, когда Грозный с войском шел от Мурома к Свияжску вдоль Теши, Арзамаса еще не существовало. Курбский, говоря об этих местах, считает Муром «крайним» городом, от которого до Казани – «поле дикое»; а летопись, перечисляя станы Грозного на этом пути к Казани, называет места, очень близкие к Арзамасу, а Арзамаса не знает. Что же касается до Мурома, то об этом древнейшем городе у нас есть некоторые сведения. По дошедшим до нас отрывкам муромской сотной 1574 года видно, что тогда в Муроме считалось черных тяглых дворов: жилых 111, пустых 107 да пустых дворовых мест 520. На торгу в Муроме было 320 разных торговых помещений, и из них 117, то есть до 37 %, запустело в промежутке от 1566 до 1574 года. Таким образом, запустение Муромского посада шло быстрыми шагами, как и других приокских городов. Существовавшая в Муроме крепость, в которой (по данным 1637 г.) было 124 осадных двора и дворовых места, удерживала в городе служилое население с теми общественными слоями, которые держались за служилый класс: дворниками, крестьянами, дворовыми людьми; но посад Муромский неудержимо таял под напором тех сил, которым не могли противостоять стены и башни московских городов[11].

Мы окончили обзор замосковных городов и можем свести к одному наши наблюдения и впечатления.

В Поморье, как мы видели, все города имели одинаковый склад и однородное значение: на севере город являлся центром и руководителем хозяйственного труда в своем районе и тесно связывал свою жизнь с жизнью области. Он торговал тем, что производила и добывала область, и тем, в чем она нуждалась и что город приобретал для нее со сторонних рынков. Город играл роль посредника между своим уездом и остальным миром, и такое посредничество сохраняло свою силу совершенно независимо от того, сообщало или нет правительство северному городу значение административного и военного центра. Связь города с его областью основывалась не на правительственном значении города, а на местных отношениях, объединявших городское и сельское население в один торгово-промышленный класс. Эта взаимная близость городского и сельского населения на севере закреплялась и официально – единством земского самоуправления, соединявшего город с уездом в одну областную единицу, и единством податного оклада, обращавшего северный город с уездом в одну тяглую общину. Если однородность городского населения и нарушалась введением в город служилого элемента, гарнизона, то этот гарнизон обыкновенно составлялся из «приборных» людей, взятых из той же тяглой среды; он быстро усваивал себе формы хозяйственного быта, господствовавшие на посаде; входя в городской торг, участвуя в городских промыслах, он нес вместе с тем все повинности со своей тяглой земли или лавки, совершенно равняясь с тяглыми людьми. Те же формы принимало на посаде и монастырское хозяйство в монастырских дворах, представляющих собой или торговый склад, или ремесленное заведение, в которых жили и работали монастырские слуги и крестьяне и тот же посадский люд, заложившийся за монастырь. И на этих церковных людей городской «мир» упорно стремился распространять государево тягло, правда не всегда с одинаковым успехом.

Подобной однородности и цельности нет уже в замосковных городах. Состав замосковного города сложнее в зависимости от многих причин. Прежде всего, рядом с собственно посадом здесь видим много дворцовых и частновладельческих, боярских и монастырских слободок, большинство которых еще не слилось с посадом в одну тяглую общину, а существует отдельно от него, неся не общие повинности, а специальные службы и давая оброк государю или же вовсе ничего не платя в силу своего существования на «белой» земле. Помянутая нами выше писцовая книга Можайска больше, чем другие, дает нам указаний на подобные слободки на посаде и объясняет, что некоторые из дворцовых слобод уже вошли в посад и стали «улицами», а другие еще «с черными людьми тягла не тянут опричь городового дела». Таким образом, черный тяглый человек жил в замосковном городе рядом со слобожанином, который, не неся обычного тягла, был совсем чужд посаду, если имел специальные занятия и повинности, или же вызывал вражду со стороны посада, если, не неся тягла, конкурировал с посадскими людьми в общем торге и промыслах. Известно, что только в середине XVII века посаду удалось сломить беломестную слободу и ввести ее в общий тяглый распорядок, отписав на государя; но в XVI веке посад еще не мечтал о такой победе, и только государевы слободки обращались в посады там, где истощение природного богатства, отданного в эксплоатацию слобожанам (бобровых гонов, бортей, рыбных ловель), колебало самое основание слободского хозяйства и переводило слобожан от упавшего специального промысла к общим формам посадского хозяйства. Кроме слобожан, вместе с посадскими жили в городах и служилые люди. Во-первых, это были те же стрельцы и прочие приборные люди, каких бывало много и в поморских городах; и там и здесь они были близки к посадским по происхождению и по занятиям; во-вторых, это были дворяне и дети боярские – помещики и вотчинники того уезда, который принадлежал городу. Служилые люди являлись лично в город только по делам службы и в «осадное время» для обороны города и жили тогда на своих «осадных дворах», которые устраивались для осады и «на приезд» хозяев в самом «городе», а то и на посаде. В обыкновенное же время дворы их стояли «пусты» и за их целостью и исправностью наблюдали дворники – лица, уполномоченные на то дворохозяевами. Не вполне еще ясна юридическая сущность отношений дворников к хозяевам, да вряд ли она и была однообразна. На дворничестве бывали и холопы, и крестьяне дворовладельца, и посадские люди данного города, и «приходцы» из других городов, и служилые приборные люди, и монахи, и женщины. В одних случаях дворники тянули государево тягло вместе с посадскими людьми, в других не тянули, и московские чиновники не всегда знали, как смотреть на дворников: писать ли их в тягло или нет, и спрашивали об этом высшую власть: «Вперед тем людям как государь укажет?» Как ни будем смотреть на юридическое положение дворников, мы должны признать, что в XVI, по крайней мере, столетии дворничество мало еще подверглось правительственной регламентации и существовало во всей своей бытовой непосредственности. Оно вводило на постоянное жительство в города массу постороннего люда и оставляло его в неопределенном отношении к коренному посадскому населению. Живя и трудясь в городе, но принадлежа не городскому «миру», завися не от него, а от землевладельца-хозяина по своей холопьей крепости или «по крестьянству», дворник был одной из связей, соединявших город с уездом; но вместе с тем он был и посторонней для посада силой, разрушавшей внутреннее единство и цельность посада, если только посадский «мир» не забирал его в тягло. Торгуя на городской площади, живя на городской улице, пришлый дворник, однако, считал себя по-прежнему крестьянином или дворовым человеком и легко уходил в уезд, давая место новому пришлецу, присланному взамен его. Еще случайнее для посада была деятельность тех «уездных людей», которые являлись в посад как временные обыватели и торговцы, снимали на посаде лавку или продавали с воза произведения деревенского ремесла и продукты своего хозяйства, а затем исчезали из посада и посадского торга так же легко, как легко туда приходили.

В такой обстановке тяглый посадский мир замосковного города часто не был хозяином своего посада и торга. Служилые люди и церковные землевладельцы с их «людьми» и крестьянами составляли иногда большинство в городе, чаще всего в южных и западных городах Замосковья. Связь поморского города с его областью выражалась в экономическом взаимодействии однородных общественных сил – тяглых торгово-промышленных общин. Связь замосковного города с уездным населением выражалась иначе: весьма разнородное в своем составе уездное население или само стремилось, или же вынуждалось к участию в городской жизни, высылало в город своих представителей и через них служило в городе своим особым интересам. Служебные обязанности заставляли служилых людей иметь в городе осадные дворы, которыми они иногда владели даже не на частном, а на поместном праве. Как городской домовладелец, служилый человек был очень далек от посадской общины и холоден к ее интересам; и его дворник, если не был в тягле, также был далек от дел и забот посадского мира. Но с поместьем или вотчиной служилого человека осадный двор был в прямой связи и юридической, и хозяйственной. Так же чужды интересам посадского мира были обыватели частновладельческих слободок, обязанные платежами и повинностями не государству, а своим хозяевам и владельцам и с монастырем или боярским двором связанные крепче, чем с государством. И отдельные лица, приходившие в посад из уезда на время, сохраняли свои связи с теми местами, где они считались «во крестьянстве». Таким образом несколько нитей тянулось из города в уезд – к служилому поместью, к боярской вотчине, к монастырю, наконец, к крестьянскому уездному миру; но эти нити не связывали между собой ни разных общественных элементов, сожительствовавших в городе, ни города, в его целом, с уездом; это были частные соединения, не разрешавшие общего диссонанса. Там, где тяглая городская община была многолюдна и экономически сильна, а пришлые элементы слабы, там замосковный посад был близок к поморскому и почти в той же мере имел характер внутренней однородности; так было на Клязьме, средней Волге и за Волгой в значительных торговых городах. Там же, где близость границы или иная причина вела к усиленному водворению в город служилого люда и людей частновладельческих, там посадская община была слаба и гибла: посад лежал «впусте» и город превращался в крепость с очень разнородным, но по преимуществу военным населением. Так случилось в городах на Оке и верхней Волге к концу XVI века: здесь служилое население завладевало и посадом и торгом, а посадские люди или разошлись, или перешли в гарнизоны – стали теми же служилыми людьми.

Уезды замосковных городов представляли собой уже в XVI веке картину полного развития частного землевладения, вне которого оставалось лишь небольшое количество дворцовых земель. На поприще земельного стяжания за успех и преобладание спорили, как известно, два московских общественных класса: монастырская братия и служилые люди – бояре и московские дворяне. Ученым, исследовавшим дело, представляется, что победа в споре оставалась за монахами, которые неутомимо собирали земли отовсюду и такими средствами, каких не было в распоряжении мирских людей. Последние добывали себе вотчины куплей и выслугой; монастырь не только покупал их, но и получал даром за свою молитву о душе владельца или его сродников. Мирские люди не имели столько свободных денежных капиталов, сколько имели их монастыри, а в деле земельного стяжания свободный денежный капитал составлял главное оружие монастыря. Монастырь обращал его не только на простую покупку земель, но и в денежную ссуду тем же служилым людям под залог их земли, имея в виду оставить за собой залог при неуплате в срок. Не мудрено, что именно там, где, казалось бы, должно было процветать боярское землевладение, именно в центре государства, процветало, в сущности, землевладение монастырское. По счету пахотной земли в Московском уезде, произведенному при царе Михаиле Федоровиче в 1623–1624 годах, за монастырями оказалось до 44 % всей пашни в уезде, за вотчинниками до 17 % и за помещиками около 22 %; иначе говоря, монастыри имели больше пахотной земли, чем все вообще служилые землевладельцы уезда. Это отношение пахотных земель во владениях церковных и светских владельцев нельзя без изменений переносить в XVI век, ибо в XVI веке, о котором мы ведем речь, монастыри еще не достигли таких успехов в борьбе за земли, а с другой стороны, к концу XVI века и светское землевладение оказалось в критическом положении. Если можно основываться на приблизительном подсчете данных писцовой книги 1585–1586 годов по Московскому уезду и сравнивать его результаты с результатами приказного счета 1623–1624 годов, то придем к таким заключениям. В XVII веке дьяки насчитали в Московском уезде (без дробей и круглым счетом) 140 тыс. четей в поле пахотной земли; из них порозжих земель было до 25 тыс. четей (18 %), за помещиками до 31 500 четей (до 22 %), за вотчинниками 23 500 четей (до 17 %) и за монастырями 61 500 четей (44 %). Книги 1585–1586 годов насчитывают в 13 станах Московского уезда до 100 тыс. четей пахотных земель. Из них пустует до 32 тыс. четей в поместьях и вотчинах и сверх того 7500 четей за отсутствием владельцев сдано из оброка; стало быть, до 40 % пахотной земли вышло из нормального хозяйственного оборота. А остальные 60 % распределены так: за помещиками 6 % (6227 четей), за вотчинниками 17 % (17 272 чети) и за монастырями почти 37 % (36 786 четей). Мы видим, что и здесь монастырь располагает большим количеством пашни, чем все служилые люди уезда, но это главным образом потому, что служилые люди в Московском уезде к концу XVI века оставили впусте почти две трети общего количества земель, которыми могли бы владеть: сохранив за собой 23 500 четей, они забросили 39 500 четей. Нет сомнения, что это были признаки и последствия землевладельческого кризиса, о причинах которого мы еще скажем; нет сомнения, что на «порозжих» землях когда-то стояло служилое хозяйство и что здесь мы имеем дело не с целиной, которая еще не знала плуга, а с пустошами и перелогом. В тяжелую для землевладельцев пору у монастырей оказывалось больше умения и средств перенести кризис, чем у служилых людей: последние пустошили свои поместья и вотчины, монашество продолжало копить земли и поддерживало на них свое хозяйство.

Так было не в одном, конечно, Московском уезде, но и в других центральных. Широкое развитие монастырского землевладения во всем Замосковье не требует доказательств. Сошлемся для примера на изданные писцовые книги земель Троицкого монастыря, описанных в исходе XVI века в уездах Белозерском, Владимирском, Дмитровском, Звенигородском, Костромском, Московском, Муромском, Переяславль-Залесском, Пошехонском, Ростовском, Рузском, Солигалицком, Старицком, Суздальском, Углицком, Юрьев-Польском и Ярославском. Те же изданные Н. В. Качаловым писцовые книги дают хороший материал для изучения землевладения и других монастырей в центральных местах государства; не говорим уже о тех рукописных сборниках монастырских актов, которые получили широкую известность, оставаясь в хранилищах Троицкой лавры, духовных академий и Публичной библиотеки, не говорим и об актах, составляющих известное собрание Коллегии экономии.

После монашества первое место в сфере льготного землевладения занимало боярство, то есть служилое потомство владетельных удельных князей и высший слой старинных слуг московских государей, издавна несший придворные службы и призываемый в государеву думу. А рядом с боярством стояли московские дворяне, составлявшие вместе с низшими придворными чинами, стряпчими и жильцами, особый военный корпус, ближайший к государю и привилегированный. Состав этой высшей служилой среды можем приблизительно определить по уцелевшим спискам 1577 и 1611 годов, а размеры ее земельного владения уясняются нам, кроме случайных указаний грамот и писцовых книг, любопытным документом 1613 года, в котором особенно ценны указания на «старые вотчины» служилых людей. Этих старых вотчин к концу XVI века и началу XVII вообще было немного даже у очень родовитых и сановных людей, и все они тянулись за поместьями наравне с людьми рядовыми и «обычными». Трудно, конечно, следить за мобилизацией служилых вотчин в XVI веке, но общее направление ее, отлив вотчинных земель из служилых рук в монастыри и за государя, вряд ли может подлежать сомнению после мелочного исследования судеб княженецких вотчин в Замосковье. Естественно, чем меньше оставалось в служилых семьях старых наследственных земель, тем сильнее сказывалась нужда в поместьях и яснее выступала наклонность осваивать поместья в качестве выслуженных вотчин «государева данья». Недаром XVI век считается временем развития этих новых видов земельного владения в Московском государстве: можно сказать, что к концу XVI столетия все служилые землевладельцы даже высших чинов были гораздо более помещиками, чем вотчинниками. Что же касается до провинциального служилого люда, то он почти исключительно сидел на поместьях, особенно в городах к югу от Москвы.

Служилое землевладение было распространено по всем замосковным уездам: уцелевшие до нашего времени десятни содержат в себе списки служилых людей 30 замосковных городов от Галича и Пошехонья до Каширы и Коломны, от Старицы и Ржева до Мурома и Нижнего Новгорода. По писцовым книгам также знакомимся с общим распространением поместных владений во всем Замосковье. Не только черные земли всей массой обращались в пользование служилого люда, но поместья давались и из дворцовых земель великого государя. За исключением волостей и сел, оставшихся в прямом управлении государева «дворца», и за исключением черных земель, приписанных к посадам, вся масса земли в замосковном пространстве была к концу XVI века передана в руки частных владельцев и изъята таким образом из распоряжения тяглого землевладельца. Тяглая община, попадая под власть вновь водворяемого государством на ее земле привилегированного землевладельца, не всегда теряла свою общинно-податную организацию. Не только от XVI века, но и от времени позднейшего дошли до нас намеки на то, что сельский «мир» сохранял свое устройство и свои порядки в крупных государевых и частных вотчинах, хотя и здесь он подчинялся контролю и руководству приказчиков. Но там, где вотчинные и поместные участки были мелки и землевладельцы сидели в тесном соседстве одни с другими, там межи их владений разрезали старую податную волость на много кусков, и вотчинная власть разных хозяев уничтожала единство мирского устройства, заменяя податную общину частновладельческим хозяйством и круговую поруку тяглецов перед государством личной ответственностью их перед землевладельцем[12].

III

Города «от Немецкой украйны»

Из центральной полосы Московского государства перенесемся в западную его часть – в города «от Немецкой украйны»: так называли москвичи старые области Великого Новгорода и Пскова с их пригородами. Область Пскова называлась просто уездом; область Новгорода делилась на пятины, а пятины, в свою очередь, на половины, представлявшие собой самостоятельные губные округа. К тому периоду времени, который мы изучаем, ко второй половине XVI века, старая новгородская территория пережила уже много общественных перемен и потрясений. Вековые порядки, сложившиеся в пору самостоятельного существования Новгорода, были сломлены во время московского завоевания, во-первых, резким ударом, который был направлен на вершины новгородского общества и уничтожил крупное землевладение в крае и крупные капиталы на новгородском рынке, а во-вторых, рядом длительных мероприятий, исподволь переделавших середину и низ новгородского общества на московский лад. В течение столетия, прошедшего со времени присоединения Новгорода к Москве, московские порядки в Новгороде стали крепки настолько, что никому и никогда не приходило в голову оправдывать «разгром» Новгорода Иоанном Грозным как действительную политическую необходимость. В XVI веке в Новгороде уже не было вовсе тех общественных элементов, которые могли бы вести Новгород к отпадению от государства в старую вольность; эти элементы были или истреблены или «сведены» в другие государевы города; напротив, высший слой новгородского населения, служилые землевладельцы, во множестве заменившие собой новгородских землевладельцев-бояр и «софиян», были опорой московской власти в крае и в значительной своей части даже происходили из Замосковья. Известно, как московское правительство образовало этот военный землевладельческий класс, на который была возложена обязанность защищать край от внешних врагов и поддерживать в нем авторитет и силу правительства. Из взятых на государя при покорении Новгорода земель боярских и церковных образован был земельный фонд, из которого и были раздаваемы вотчины и поместья «детям боярским москвичам», переведенным из московского центра на новгородские окраины. В то же время на государеву службу верстались и местные мелкие землевладельцы «земцы»; превращаясь в служилых вотчинников, «детей боярских земцев», этот люд выигрывал в том отношении, что менял низшее общественное положение на высшее, становился на вершине местного общества. На этот-то смешанный из туземных и пришлых элементов служилый класс и опиралась главным образом московская власть, имея в нем и военную силу, и административный штат для местного управления. Лишенный всяких политических воспоминаний и аристократических традиций новгородских, привязанный к Москве происхождением или же обязанный ей карьерой, этот класс стал надежным слугой московской власти. Политическое торжество Москвы было, таким образом, полным и безусловным, и мы должны оставить всякую надежду отыскать в Новгородском крае второй половины XVI столетия сколько-нибудь верные и определенные признаки политического брожения и сепаратизма.

Но, уничтожив новгородский политический порядок и сломив социальный строй, на который он опирался, Москва не могла, да вряд ли и имела в виду изменять общие основания народно-хозяйственной деятельности в Новгородской земле. Завися от условий природных и от географического положения страны, хозяйственная жизнь Новгородского края отражала, конечно, на себе последствия политических перемен, но продолжала в главном сохранять черты своего исконного склада. Под давлением политики изменялась организация хозяйственного труда, но не менялись его орудия; изменялись формы и размеры торга, но не нарушалось значение для края торгового движения. Именно этим последним определялось и в XVI веке, как раньше, расположение населенных мест в Новгородском крае: все крупнейшие новгородские поселки распределены по главнейшим торговым путям, в местах их соединения и скрещения, и вообще население жмется по берегам рек и по сухопутным «горним» дорогам. При передаточном характере новгородской торговли и при слабом развитии местной промышленности во всем крае, кроме главнейших городов, иначе и не могло и быть. Новгородское население если не кормилось от рыбной ловли или же (что было редко) от пашни, то жило на счет торгового движения, передававшего заморские товары на русский восток и север и русские товары на Балтийское поморье. Вот почему изучение торговых путей при знакомстве с новгородской жизнью должно всегда стоять на первом месте. Эти пути естественно делятся на две группы: одни вели за рубеж, другие на восток – в Поморье, на Северную Двину и в область верхней Волги. Из первых главное значение имели речные пути, и важнейшим был тот, который шел из Финского залива Невой, Ладожским озером в Волхов; на нем находились города Орешек, Ладога и сам Новгород. Другой путь от устья Наровы переходил в низовья Луги и шел или прямо к Новгороду или же через речку Мшагу (Пшагу) в Шелонь и Ильмень. Третий путь из Пскова по рр. Черехе и Узе выходил на Шелонь и по Шелони в Ильмень. Наконец, четвертый вел от Западной Двины по Ловати в тот же Ильмень. Сухопутные дороги шли от Новгорода на Нарву и Ревель, на Псков и Пернов или на Псков и Ригу. Города Ивань и Ям лежали на путях к гаваням Нарвской и Ревельской, Псков – на пути к Риге и Пернову; Старая Русса – в узле дорог, соединявших Псков с Москвой и область Западной Двины с Новгородом. Вторая группа новгородских путей нам уже отчасти известна: мы говорили выше о речных путях, ведших от Новгорода Волховом и Ладожским озером на север и восток. По Свири от Ладожского озера выходили к Белоозеру, к Каргополю и на Северную Двину, по Сяси – на Мологу и верхнюю Волгу. Значение этих северных путей бесспорно; однако главная роль в сношениях Новгорода с Восточной Русью принадлежала дорогам более южным, связанным с течением Мсты. Сама Мста представляла собой магистральный путь, на который можно было выйти с разных волоков. Главным образом пользовались тем волоком, который получил имя Вышнего Волочка и соединял Мсту с Твердой через р. Цну и оз. Мстино. Название «вышнего» дано волоку в отличие от «нижнего», или Держкова, волока (вблизи г. Боровичи) на Мсте, по которому выходили на мстинский путь из Устюжны с Мологи через р. Кобожу и волость Устреку. Между этими волоками существовал и еще один – у рядка Млёво: он соединял Мсту с верховьями Мологи и, в частности, с Бежецком. Со мстинским путем в Вышнем Волочке соприкасалась и главная сухопутная дорога из Замосковья в Новгород, шедшая на Тверь, Торжок, Валдай, Яжелбицы и Бронницы. Наконец, южнее существовала и еще одна дорога – с верховьев Волги на озеро Селигер, городище Деман, Старую Руссу и Новгород. На всех этих восточных дорогах, особенно по Мсте и между Мстой и Мологой на волоках, жило сравнительно густое население, состоявшее из торговых и ремесленных людей. Городов здесь было мало; можно даже сказать, что их не было здесь вовсе, если считать стоявшие на границах Бежецкой пятины Торжок, Бежецк и Устюжну не новгородскими, а московскими городами. В пятинах Деревской и Бежецкой поселки городского типа, вообще не крупные по размерам, носили название «рядков» и «посадов». Население их, торгово-промышленное и мастеровое, по роду деятельности ничем не отличалось от московских посадских людей и даже звалось иногда посадскими людьми. Но отсутствие в рядках «города» и «острога», «осадных» дворов и служилых людей, частновладельческих слобод и частнозависимых лиц не дает возможности отождествить рядок с городом: рядок был, по остроумному определению И. Д. Беляева, «предшественником, починком города» и только при осложнении внутреннего своего состава мог превратиться в город. Из общего числа 40 торгово-промышленных рядков-посадов, известного в четырех пятинах, на долю прилегавших к Мсте пятин Бежецкой и Деревской приходилось 27 рядков; таким образом, рядковская форма поселений процветала именно на восточных путях, тогда как все новгородские города стали на путях западных и южных.

Таково было распределение важнейших населенных пунктов в крае. Оживление заметно главным образом на торговых путях и в местах торга; остальная же страна не представляется наблюдателю ни особенно населенной, ни промышленно развитой. Даже города новгородские, кроме самого Новгорода и Старой Руссы, не отличались ни размерами, ни напряженностью торгово-промышленной деятельности. Все руководящие хозяйственной деятельностью края интересы и силы были сосредоточены в немногих пунктах, и прежде всего, конечно, в самом Новгороде. По числу дворов до 70-х годов XVI века Новгород превосходил все замосковные города, кроме разве самой Москвы: в 1545 году в нем насчитывали 4355 тяглых черных дворов, а общее число дворов (тяглых, белых и церковных) доходило до 5300. Грозный в 1570 году совершенно опустошил Новгород, уничтожив в нем более 90 % жилых дворов. Но город стал быстро оправляться: в 1605 году в нем уже считали полторы тысячи жилых дворов. Оправлялся от погрома и торг новгородский. О нем есть данные от того же 1605 года, когда на одной Торговой стороне в пожар выгорели «все ряды» – 700 лавок; ими, разумеется, не ограничивалось число торговых помещений в Новгороде с его Софийской стороной и гостиными дворами вне рядов. В Старой Руссе в 1545 году насчитывали до 1545 дворов, из коих 1473 было тяглых, а 63 принадлежали духовенству. И Старая Русса, таким образом, подходит по числу дворов к крупнейшим московским посадам; в ней до самого конца XVI века процветало солеварение и была обширная торговля. Тем разительнее цифры, относящиеся к прочим новгородским пригородам: из них только Корела имела в начале XVI столетия около 257 дворов, а в 1568 году до 482 дворов; Ям, Ивань и Орешек на всем пространстве XVI века не имели более 200 жилых дворов, Ладога имела около сотни, Порхов и Копорье не имели и ста. При этом ремесленно-торговая деятельность в этих городках развита была очень слабо и только во второй половине XVI века стала делать некоторые успехи; масса же «городчан» занималась или рыболовством, или огородничеством и пашней. Обращаясь от западных городов к более восточным рядкам, и здесь видим слабое развитие поселков городского типа. В отличие от рядков земледельческих и рыболовных, составлявших обычное явление в Вотской и Шелонской пятинах, в восточных пятинах Бежецкой и Деревской рядки имеют характер торговый. Но это очень мелкие поселения сравнительно с замосковными посадами; постоянное население в них малочисленно, и рядки живут ярмарочным торгом в торговых рядах, от которых произошло и самое их название. Этот торг питается торговым движением, переносящим товары между Новгородом и Московской Русью, и замирает с прекращением или временным ослаблением этого движения. Поэтому и состояние рядков не отличается устойчивостью и постоянством. В рядке Млёвском, например, в первой половине XVI века считали 225 лавок, в 1551 году «прибыло 107 лавок» и стало их 332, а в 1582 году осталось всего 96 лавок и 16 шалашей. Жилых же дворов в Млёво было всего 27, и те, так же как лавки, то пустели, то вновь заселялись. Другие заметные рядки данного района были немногим населенней: в Вышнем Волочке, Боровичах, Тихвине число дворов не превышало сотни на всем пространстве XVI века и падало до 23 (в Боровичах). И только Новый Торг, или Торжок, получил значение крупнейшей ярмарки, точные размеры которой, к сожалению, не поддаются определению; но Торжок был оторван довольно рано от Новгорода тверским и московским влиянием и принял физиономию замосковного города: в нем был срублен «город», и в XVII веке было до 500 посадских дворов с населением (приблизительно) в 1000 человек мужского пола.

Итак, Новгородская земля в XVI веке отличалась неравномерностью в распределении населения: торговля в крае сосредоточивалась главным образом в самом Новгороде и в ярмарочных торжках по главнейшим торговым дорогам. Обрабатывающая промышленность держалась в тех же пунктах, где и торг, не выходя из зачаточного состояния в остальных местах. Земледельческий труд и рыболовство лежали в основании хозяйства не только в волостях, но даже и в новгородских пригородах. Такое положение дела приводило к тому, что главный город края – Новгород как бы монополизировал руководство хозяйственной жизнью края; являясь единственным центром, в который стекались товары и с ними население, он как бы вбирал в себя все силы своей земли, оставляя очень мало пятинам и пригородам. Такая централизация была очень характерна для политической жизни господина Великого Новгорода в период его независимости, и эту новгородскую особенность не успели искоренить московские порядки. В XVI веке обстоятельства слагались так, что, кажется, еще более увеличивали и без того резкую разницу между Новгородом и окружающими его поселениями. От Ливонской и Польской войны, от опричнины и других более скрытых причин в 70-х и 80-х годах XVI века новгородские пятины, кроме разве Вотской, обезлюдели. По выражению покойного Ильинского, «население по реке Мсте представляло в это время картину полного запустения». И в других менее бойких местах убыль населенных дворов весьма заметна. А между тем и самый Новгород, оправясь от погрома 1570 года, как и его пригороды, лежавшие у Финского залива и Ладожского озера, сохранял относительную населенность, хотя транзитный торг, которым кормилось население Новгорода, и упал к концу царствования Грозного[13].

Совершенно подобную картину представлял и Псков с пригородами в конце XVI века. Сам Псков, несмотря на осаду Батория, сохранил свое население и свой торг и быстро оправился от бедствий войны. Как кажется, этому помогло одно обстоятельство, отмеченное мимоходом в описании Пскова у немца Кихеля, видевшего Псков в 80-х годах XVI века. Кихель говорит, что к его времени во Псков перешла торговля из Нарвы. Упадок русского отпуска из Нарвской гавани отмечен был Флетчером, который совершенно правильно указал и причины упадка – в Ливонской войне. Известно «чисто международное», по выражению Г. В. Форстена, значение вопроса о нарвской торговле во вторую половину XVI столетия: шведы и поляки требовали закрытия торга с Москвой в Нарве, через которую шли русские товары в Ревель; датчане и Любек желали торговать в Нарвской гавани. Успехи шведов на Финском побережье помогли им настоять на своем, отрезать русских от Нарвской гавани, и вот русские товары находят выход на Балтийское море через Псков. Потеряв лужский путь, новгородская торговля усиленно пользуется шелонским, и Псков, бывший во все времена посредником между Новгородом и Рижским заливом, только выигрывает. Всякая перемена в новгородском рынке должна была чувствительно отзываться на Пскове особенно потому, что все торговые сношения Пскова с Московской стороной обязательно должны были производиться, «не объезжая» Новгорода. Так, по крайней мере, было при Иване Васильевиче Грозном, и эта связь псковского рынка с новгородским сослужила Пскову добрую службу в изучаемую нами пору. Мы не знаем точно количества псковского населения в XVI веке и не сможем заключить о нем по той цифре 6500 дворов в «старом Застенье», которую дает Псковская летопись для 1500 года, но можем составить себе некоторое представление о населенности Пскова косвенным путем – по состоянию псковского торга, о котором есть интересные сведения. Псковский торг заключал в себе, кроме гостиных дворов, до 1300 торговых помещений в самом городе, не считая небольшого числа лавок в Завеличье; из этого числа 1010 (80 %) принадлежали черным тяглым людям, до 200 лавок (15 %) – церквам и духовенству и только 48 лавок – ратным псковским людям. Из общего числа владельцев лавок было тяглых людей 773 (81,8 %), ратных людей 42 (4,5 %), духовных 97 (10,6 %) и, наконец, церквей 28. Эти данные достаточно ярко рисуют размеры псковской посадской общины и в то же время указывают на ее целость и крепость в исходе XVI столетия. В то время, когда в ближайших к Москве городах тяглые люди уступали служилым и свои дворовые места и свой торг, в Пскове тяглый мир был многочислен и крепок; он удерживал в своих руках псковскую торговлю и обладал достаточной силой, нравственной и хозяйственной, для того, чтобы стойко переносить не только военные невзгоды, но и все беды Смутного времени, вплоть до междоусобий в самих городских стенах.

Иной вид имели псковские пригороды перед эпохой смут. Известно, что эти пригороды не получили большого значения в Псковской области. Они были крепостными сооружениями, обращенными против немцев и Литвы, и имели сравнительно ничтожное население. Из 14 пригородов, о которых есть у нас сведения от середины XVI века, только в четырех образовались сколько-нибудь значительные посады: в Опочке было 180 черных дворов, в Острове – 204, в Гдове – 290, в Вороноче – даже 371 двор, несмотря на то, что он, по словам Гейденштейна, был уже в упадке. В остальных десяти (Велье, Володимерце, Вреве, Выборе, Вышгороде, Дубкове, Изборске, Кобыльем, Красном и Себеже) было гораздо меньше тяглых дворов. Население этих городков жило по преимуществу земледельческим трудом, мало отличаясь от подгородного крестьянства. Ливонско-польская война губительно отозвалась на хозяйственном благополучии этого мелкого люда, и он покинул свои места, уступив свою землю вновь водворенным в пригородах московским гарнизонам. По описи 1585–1588 годов, посадских людей здесь уже нет почти совсем; больше всего их, если не ошибаемся, в Гдове – 14 человек. Их сменили стрельцы (обыкновенно по сотне в городе), казаки (в Себеже), пушкари и т. п.; весь этот народ принялся за оставленные жителями огороды и вместе с крестьянами, приходящими в городки, пахал их из оброка. Но эти новые жильцы не наполнили старой «пустоты». Всего в 1585–1588 годах в псковских пригородах насчитывается 75 посадских людей, 66 крестьян, 890 ратных людей, 108 духовных, всего же, с лицами прочих состояний, до 1250 человек, да сверх того указано 1686 пустых дворов черных посадских и 108 дворов пустых на церковной земле. Из прежде бывшего числа 246 лавок осталось пустыми 160 и только в 86 торговали. Таковы были здесь последствия военных бедствий. Не только имущественное разорение, но и перемены в самом составе городского населения последовали за войной. Сплошное мирное население пригородов, лишенное всякого влияния на жизнь и торговлю Пскова по своей бедности и маломочности, сменилось здесь населением военным; оно было столь же бедно, но обладало зато военной организацией, которая помогла ему в Смутную пору сыграть заметную роль в псковских междоусобиях и даже на время взять в свои руки руководительство Псковом в союзе с «мелкими» псковскими людьми[14].

IV

Города «от Литовской украйны»

Южные псковские пригороды, обращенные против Литовско-Польского государства, по военным обстоятельствам второй половины XVI века связаны были с той группой городов, которая на официальном языке носила название «городов от Литовской украйны». Область этих городов (если включать в нее южные псковские города) занимала верховья рек Великой (Себеж, Заволочье, Опочка), Ловати (Великие Луки, Торопец, Невель), Западной Двины (Велиж, Белая), Днепра (Красный, Смоленск, Дорогобуж, Вязьма), Сожа и Десны (Рославль). За обладание этими верховьями шел спор между Литвой и Москвой во весь XVI век, поэтому города, возникшие к тому времени на спорной территории, приобретали значение крепостей и не раз переходили из рук в руки. Но в то же время, несмотря на боевую обстановку жизни и на частую опасность военного погрома или же простого пограничного насилия, столь обычного в ту пору, через пограничные места совершался торговый обмен между Литвой, Псковом, Новгородом и Москвой. Можно наметить и пути, которыми по преимуществу пользовались для этого обмена. От Западной Двины к Пскову ездили, пользуясь течением р. Великой, через Заволочье, Опочку и Остров: здесь, по свидетельству Гейденштейна, шла «главная дорога» на Псков, и с Двины выходили на нее от Дриссы и Десны. На этой дороге около г. Острова, на Балабановском лугу, бывал ежегодно очень большой ярмарочный торг, который давал одного «корчемнаго прикупа на наместника сто пятьдесят рублев». На тот «торг великой» съезжались «многие люди московских городов и Великого Новгорода и Пскова и литовские и немецкие люди». Великие Луки открывали собой идущему от Полоцка два пути: на Великий Новгород по Ловати через Холм и Старую Руссу и на верхнюю Волгу и Москву через Торопец; этим последним путем воспользовался, например, Дж. Тедальди для поездки в Москву. Можно было от Полоцка подняться по Западной Двине до р. Межи, а по Меже до р. Обши, на которой лежал г. Белый (или Белая), и оттуда выйти к Зубцову и Ржеву на Волгу. По словам того же Тедальди, на этом самом пути суда «можно было найти в изобилии»: стало быть, этим путем не избегали пользоваться. Именно по этому пути царь В. Шуйский выслал из своего государства в Польшу Марину Мнишек и тушинцы перехватили ее в Бельском уезде. Наконец, существовала и прямая дорога сухопутьем из Литвы (от Орши) на Москву через Красный, Смоленск, Дорогобуж и Вязьму. Существовала дорога и вдоль московско-литовской границы от Смоленска к Великим Лукам, имевшая преимущественно военное значение и описанная Гейденштейном именно с этой стороны. Пограничные места, по которым проходила эта дорога, были покрыты густыми болотистыми лесами, составлявшими первое препятствие для вторжения неприятеля в Московское государство. У литовцев и поляков было мнение, что москвичи нарочно развели эти леса с целями стратегическими; мы думаем, что русские люди только умели пользоваться этой естественной защитой, ища в лесах убежища от врага и видя в непроездном лесу первую линию укреплений, которую можно было еще усилить засеками. Но за этой линией они созидали новые ряды искусственных крепостей. Все города, названные нами выше, были сильно укреплены именно ввиду войн с Литвой. Летописи наши от середины XVI века сохранили известия о систематических работах по укреплению литовского рубежа, о постройке и обновлении Себежа, Велижа, Заволочья, Холма на Ловати. Известно, что этому рубежу существовал в XVI столетии специальный план – «чертеж Лукам Великим и псковским пригородком с литовским городом с Полотцком». Сохранились до нас и некоторые акты, относящиеся к постройке каменного города в Смоленске в последние годы XVI века; делали Смоленск «всеми городы», и придавали новой крепости большое значение: это видно как из летописного повествования о каменном Смоленском городе, так и из анекдота об остроумной выходке князя Фед. Мих. Трубецкого, направленной против Бориса Годунова при том случае, когда Борису вздумалось сравнить Смоленск с ценным ожерельем. К сожалению, Смоленск строили «наспех», и один из «дворян честных», бывших на постройке, А. И. Дедевшин, объяснил полякам в 1611 году, где «град был худо сделан в осень»; это помогло королю Сигизмунду овладеть Смоленском.

Из всех крепостей, расположенных по литовской границе, наибольшее значение имели Смоленск и Великие Луки. Значение Смоленска общеизвестно. В XVII веке его звали ключом Москвы (clavis Moscuae – у Таннера); с равным правом можно было назвать его и ключом Литвы, потому что тот, кто им владел, получал возможность распоряжаться и в области Западной Двины, и в области верхнего Днепра, если целью операций была Литва. Если же Смоленск становился операционным базисом против Москвы, то из него можно было идти не только на самую Москву, но и на Тверь и на Северную Русь. Такое положение Смоленска в центре многих сообщений придавало ему важность и в торговом отношении. Через Смоленск шли сухопутьем товары в Москву из Литвы и стран, лежавших за ней, и в Смоленске был особый «гостин литовский двор» на посаде. Особенно вырастало значение этого двора в то время, когда стеснялся доступ литовского и польского купечества внутрь Московского государства. Так, в конце 1590 года по государеву указу запрещено было пускать из Литвы далее Смоленска «с невеликими товары» простых «торговых людей», а пропускались в Москву лишь «именитые гости с большими товары с узорочными, с камением с дорогим и с жемчугом и с сукны скорлаты». Во время таких стеснений московские гости и купцы, если желали поддерживать торг с Литвой, должны были ездить в Смоленск, и Смоленск из передаточного пункта обращался в торговый центр. Местные смоленские промыслы не отличались большим развитием. Сплав леса по Днепру и Западной Двине составлял видное занятие в лесном Смоленском крае; конопля и пенька, посуда глиняная и деревянная, сало, воск и мед, пушные товары – вот предметы местного отпуска. Пограничное положение края и первостепенное стратегическое значение Смоленска мешали правильному развитию хозяйственной жизни в самом городе и вокруг его: на первом месте был здесь военно-политический интерес, и ему подчинились все прочие.

Подобное Смоленску положение занимали и Великие Луки. Очень хорошо объяснено их значение Гейденштейном и Гиуланом: они пишут, рассуждая с литовско-польской точки зрения и, как кажется, повторяя официально принятое мнение, что область Великих Лук «открывала доступ в самое сердце России». По словам Гейденштейна, «Луки находятся как бы в предсердии Московского княжества, представляя пункт, удобный для нападения на другие области, на какие только угодно будет потом направиться… Отсюда открыта одинаково дорога к Смоленску и ко Пскову». Через Торопец открыта она была и на верхнюю Волгу, в тверские места и на самую Москву через Волоколамск. И для московских войск Луки имели большую важность и бывали сборным пунктом: Гейденштейн знает, что московский «великий князь обыкновенно стягивает сюда свои войска, потому что, при одинаковой близости окрестных владений, он отсюда может самым удобным образом напасть на ту область, которая покажется ему всего более подходящей». Для Литвы всего памятнее в этом отношении был, конечно, знаменитый полоцкий поход 1563 года, когда сборным местом московских войск послужили именно Великие Луки: отсюда начался поход к берегам Западной Двины, и здесь же он был закончен распущением служилых людей «восвояси». Таким образом среди московских крепостей, выходивших на литовский рубеж от Новгорода и Пскова, Луки занимали первое место. Завладев ими в 1580 году, Стефан Баторий вполне оценил их важность: по словам Гейденштейна, «видя, что никоим образом нельзя без этой крепости удержать в своей власти взятую у неприятеля страну, король решил употребить самое большое старание, чтобы возобновить и укрепить оную». Во время осады Баторием Великие Луки представляли собой людный, богатый и хорошо укрепленный город. За крепостным валом великолуцкого «города» не было видно даже верхов многочисленных церквей: так высок был этот вал. Хорошая артиллерия Батория не могла ни разрушить, ни зажечь на большом пространстве, достаточном для приступа, прочную крепостную стену, покрытую толстым слоем дерна. Нужны были особенные хитрости и большое мужество со стороны врага, чтобы зажечь самый город и сломить сопротивление гарнизона. Во время приступа этот гарнизон почти весь погиб в резне, а остатки его ушли из города. С тех пор Луки долго не могли оправиться: еще раз разоренные в Смуту Просовецким и Валуевым, они в XVII веке, не потеряв военного значения, не восстановили хозяйственного. Хотя и пробовали при царе Михаиле Федоровиче собирать луцких посадских из окрестных городов в старый посад «на вечное житье на Луки по старым печищам», однако во весь XVII век в Великих Луках не насчитывали и двухсот тяглых хозяйств.

Вокруг обеих крепостей, Смоленской и Великолуцкой, группировались второстепенные города. Себеж, Заволочье, Невель, Усвят и Велиж составляли первую боевую линию, прикрывавшую подступы к Великим Лукам; это были хорошо поставленные на естественных твердынях, но сравнительно небольшие замки, которые в Ливонскую войну не могли долго задерживать хорошо устроенное Баториево войско. За ними Опочка и Остров, уже известные нам, закрывали дорогу к Пскову; Торопец и Холм, не считая самых Великих Лук, защищали переход с верховьев Западной Двины на Ловать к Ильменю. Тот же Торопец, вместе с Великими Луками, был защитой и волжских верховий от Полоцка и Вильны; этот город слыл чрезвычайно сильной крепостью; по крайней мере, таким считал его знаток дела Александр Гонсевский. В древнейшую пору Торопец имел большое торговое значение, находясь на пути от Новгорода к Смоленску в системе «великого» водного пути. В изучаемое время, с упадком сношений между Новгородской Русью и Днепровской, Торопецкий посад имел средние размеры и не отличался процветанием торга. В 1540–1541 годах в нем было всего 402 тяглых двора и около 80 служилых нетяглых, а на торгу описано было 79 лавок; по вероятному счету, общее число жителей Торопца в середине XVI века не превышало 2400 человек. Область только что названных городов отличалась сравнительно большой населенностью и высокой хозяйственной культурой. Об этом положительно свидетельствует не раз упомянутый нами Гейденштейн, находивший, что после лесных болот, удручавших войско Батория на границе, плодородные и населенные места Великолуцкой области доставили «не малое удовольствие всем». Есть много и русских известий, рисующих юго-западную часть старой Новгородской земли и южную половину Псковской, как плодородный и возделанный край.

Уединенно стоявший в лесах и болотах город Белый (или Белая) поддерживал, вместе с Велижем, связь между великолуцкими и смоленскими местами. Сам он стоял при начале сплавного двинского пути, о котором уже была речь, и в этом заключалось его хозяйственное значение; а с точки зрения стратегической Белый был удобен для действий на линии сообщений Москвы с Торопцем и Великими Луками. По этой причине, когда по Деулинскому перемирию Белый остался за поляками, устроена была «новая» обходная дорога из Москвы на Торопец через Селижарово длиной в 547 верст вместо старой дороги на Белый в 440 верст. Другие два города, близкие к Смоленску, Красный и Дорогобуж, были весьма незначительны; Красный рисуется нам простой деревней, где едва разместилась свита Марины Мнишек в 1606 году. Около того же времени ехавший мимо Дорогобужа Тентандер назвал его только «блокгаузом», а не городом или замком. Большее значение и большие размеры имела Вязьма. В 1594–1596 годах в ней насчитывали 500 тяглых дворов, плативших в казну около 234 руб. ежегодно. Через Вязьму шел путь из Смоленска не только на Москву, но и на Оку, в Калугу и на верхнюю Волгу, в Старицу и Тверь (этим последним путем ехал в Старицу Поссевин). Положение в узле дорог придавало Вязьме стратегическую важность. Когда Смоленск бывал в литовских и польских руках, именно к Вязьме переходило от Смоленска значение центральной крепости в этой части литовско-московского рубежа, и Вязьма становилась главным прикрытием дорог, идущих в Замосковье. Наконец, на пути от Смоленска к Северской земле, к Брянску, лежал Рославль, с деревянной крепостью, которая, по словам Маскевича, имела много пушек и немалый гарнизон. Прикрывая от Литвы так называемые заоцкие города, Рославль в то же время защищал и Северу от покушений со стороны Смоленска. В лагере Батория существовало мнение, что обладание Смоленском отдает в руки короля и Северскую землю; если признавали справедливым это мнение, то должны были признать и важность Рославля, стоявшего между Смоленском и Северской землей. В 1610 году король Сигизмунд, осадив Смоленск, захватывает и Рославль, воевода которого Ив. Ив. Безобразов сдал город полякам при первом их натиске.

Итак, города от Литовской украйны имели два военных центра: Великие Луки, к которым тянули все места по верховьям р. Великой и ильменских рек, и Смоленск, около которого группировалось население верховий Днепра и Западной Двины. В основании военного разделения полос великолуцкой и смоленской лежали не только географические условия, но и исторические традиции. Великолуцкая полоса из старины была связана с Великим Новгородом и Псковом; Смоленск давно был предметом спора между Москвой и Литвой. Плодородие почвы и развитие торгового оборота, руководимого новгородцами и псковичами, благотворно повлияли на успехи хозяйственной жизни в первом из описанных районов; второй район, занятый сплошь болотистыми лесами, не отличался оживлением и населенностью. Военные условия жизни на границе содействовали распространению в крае служилого землевладения. Известно, что Москва систематически водворяла своих помещиков в пограничных местах подчиненной ею Новгородской земли, обращая в поместные дачи взятые на государя новгородские земли. Совершенно такое же систематическое водворение помещиков на взятых от неприятеля землях мы наблюдаем в изучаемом нами теперь пограничном крае. Незадолго перед нашествием Батория на великолуцкие места, в 1571–1572 годах, были розданы детям боярским Обонежской и Бежецкой пятин в поместное пользование земли кругом Озершц и Усвята на местах, взятых у Литвы. Эти поместные владения оказались недолговечными, потому что отошли к Литве. Немногим пережили их и владения смоленских, дорогобужских и вяземских помещиков. В Смуту они подверглись польской оккупации, а их владельцы были выбиты вон и долго не могли устроиться, блуждая по всему Московскому государству. Подобные указанным условия не могли содействовать успехам землевладения и вообще хозяйства в пограничных местах. Вот почему мы почти не видим здесь, рядом с мелким искусственно насажденным поместным владением, ни крупной боярской, ни монастырской земельной собственности[15].

V

Города заоцкие, украинные и рязанские. Поле и Севера. Характеристика южной окраины Московского государства

Города «от Литовской украйны» Московского государства были расположены на верховьях Днепра и Десны. Переходя с этих рек на р. Угру, мы вступаем в новую область – так называемых заоцких городов, бывших старинным достоянием южнорусского княжеского рода, подпавших затем литовской власти и перешедших к Москве на рубеже XV и XVI веков. Вместе с городами украинными и рязанскими эти города в XVI веке обращаются уже не против Литвы, а против татар. С успехами Москвы на западной границе против литовских князей в XV и начале XVI века, с приобретением Москвой Смоленска берега Угры и верхней Оки стали безопасны от нападений со стороны Литвы, но в то же время не были хорошо закрыты от нападений татар. Здесь страх от литовцев сменился боязнью крымцев, и в глазах московского правительства заоцкие города входили в ту полосу земли, которую надо было укрывать с юга. Поэтому и мы соединяем эту группу городов в одном очерке с городами «от Поля». Как увидим ниже, есть для этого и некоторые другие основания в условиях быта изучаемого пространства.

Под именем заоцких городов разумелись города, расположенные между верхним течением Оки и р. Лужей (приток Протвы), Угрой и Жиздрой; с запада их район ограничивался левыми притоками верхней Десны (точнее, рр. Болвой). В этом неправильном пятиугольнике, кроме главного и крупнейшего города Калуги, находились города Воротынск, Козельск, Кременеск, Лихвин, Медынь, Мещовск (Мезецк), Мосальск, Опаково городище (с Юхновым монастырем), Перемышль, Серпейск. Все это были небольшие городки, но они лежали в краю давно населенном, довольно плодородном и не лишенном торгового оживления. Через Серпухов и Боровск было сухопутное сообщение с Москвой; по Оке и притокам Десны возили товары и сплавляли лес в Замосковье и на Северу. О торговле Калуги и о торговом речном движении в крае находим не одно известие от XVI–XVII веков. В военном же отношении большое число заоцких укрепленных городов объясняется тем, что они прикрывали собой подступы к р. Угре и переход на линию р. Поротвы (или Протвы). Значение р. Угры в защите московского центра бесспорно было очень велико: стоит только вспомнить, что именно здесь решился исход татарских нашествий 1480 и 1571 годов: в первом случае татар успели отбить на Угре, во втором – татары, перейдя Жиздру и Угру, дошли до самой Москвы. Недаром русский писатель XVI века, говоря об Угре, решился «нарещи ту реку – пояс самые пречистыя Богородицы, аки твердь от поганых защищающу Русскую землю». При таких условиях понятно, что заоцкие города сохраняли в продолжение всего XVI столетия свое военное значение; понятно затем, что те из них, которые были обращены на запад, к литовской границе, именно Медынь, Опаков и Кременеск, скорее перестали быть «городами» и обратились в «городища», чем крепости, обращенные на юг: с запада уже не ждали вражеской грозы, с юга она не затихала.

Берегами Оки и Жиздры ограничивалась с востока область заоцких городов и начинались тульские места – область украинных городов. Эта последняя область лежала по самой Оке, выше впадения р. Жиздры, и по р. Упе с ее притоками. Она представляла собой узкую полосу земли, протянувшуюся с северо-востока на юго-запад, от Серпухова и Каширы до Карачева и Кром, и прикрывавшую от Поля верхнее и среднее (до Каширы) течение Оки. Здесь были города Алексин, Болхов, Белёв, Дедилов, Карачев, Крапивна, Мценск, Новосиль, Одоев, Орел, Таруса, Тула и Чернь. Сюда же впоследствии причислили и г. Кромы, выстроенный в 1595 году на левом берегу Оки, на р. Кроме, на месте старого Кромского городища. Как среди заоцких городов первое место принадлежало Калуге, так среди украинных главное значение имела Тула. Через нее шла большая дорога от Москвы на Северу и в Киев, через Болхов и Карачев; так называемая московская, иначе посольская, дорога направлялась от Тулы же на Мценск, Кромы и Курск; мимо Тулы на Оку проложен был и знаменитый Муравский шлях, поднимавшийся от Ливен по водоразделам к Костомарову броду на р. Упе. Находясь на линии важных сообщений, Тула была торговым городом: значение ее рынка на московской украйне было велико не для одного местного населения, но и для временно приходящих на украйну войск, которые являлись сюда ежегодно для обороны южных границ. В изучаемое нами время, в середине и конце XVI столетия, украинные города, можно сказать, только еще устраивались: Болхов и Дедилов были укреплены в 50-х годах XVI века, Крапивна и Орел – в 60-х. Существовавшие за эти годы в Поле сторожи были «поустроены», то есть упорядочены и преобразованы в 70-х годах, после татарских нашествий 1571–1572 годов. Все предпринимаемые здесь правительством меры клонились к тому, чтобы запереть для татар пути в центр Московского государства как по левому, так и по правому берегу Оки: Болхов, Орел и Кромы охраняли левый берег, Крапивна и Дедилов усиливали оборону правого берега.

Тем же целям должны были служить и рязанские города. Старинным центром рязанских поселений было пространство между рр. Окой, Осётром и Проней. Здесь находились города Переяславль-Рязанский, Зарайск, Михайлов и Пронск. С запада близки были к этому пространству городки Венёв, Гремячий и Печерники. На юг от Прони в «Ногайскую сторону» смотрели Ряжск, Сапожок и Шацк. Наконец, к Рязани, по старой традиции, тянули места по верховьям Дона, где в XVI веке были города Епифань и Донков. Все эти города и обозначались общим именем рязанских. Если украинные города служили оплотом от крымцев, дороги которых лежали на запад от Дона, на Крымской стороне так называемого Поля, то рязанские города охраняли Русь по преимуществу от Ногайской стороны, против нашествий с юго-востока ногайских отрядов. В тех же случаях, когда предполагалось нападение крымцев через донские верховья на Рязань и далее на Коломну или Владимир, рязанским городам выпадала главная роль и в борьбе с крымцами. По этой причине в продолжение всего XVI века Рязанский край имел характер военного округа. Главный город края – Переяславль-Рязанский представлял собой сильную крепость; Зарайск с 1533 года имел каменные стены, и все прочие города были укреплены. Чернозем, доходящий с верховьев Дона через Проню почти до Оки, способствовал широкому развитию земледелия на Рязани, и украинные рязанские места, несмотря на военные опасности, слыли за обильный и богатый край. По Оке и Москве-реке через Коломну к столице «добре много» шли из Рязани хлеб и другие припасы; в Смутное время на продовольствие из Рязани рассчитывали все стороны, действовавшие под Москвой. Были у Рязанского края и торговые сношения с южными местами, причем, разумеется, главное значение имел донской путь. На Дон ездили из рязанских мест или по рр. Проне, Ранове и Хупте на Ряжск и Рясское поле в рр. Рясы и Воронеж или же сухим путем на донскую пристань Донков. От Донкова через венёвские места на Каширу существовал еще особый путь, которым могли пользоваться и жители Рязани[16].

Вот, в кратком очерке, состав той части Московского государства, которая находилась на юге от Оки и Угры и еще в начале XVI века считалась как бы за рубежами государства. Если на востоке и западе изучаемой нами теперь полосы под прикрытием старинных крепостей «верховских» и рязанских население чувствовало себя более или менее в безопасности, то между верхней Окой и верхним Доном, на реках Упе, Проне и Осетре, русские люди до последней трети XVI века были предоставлены собственному мужеству и счастью. Алексин, Одоев, Тула, Зарайск и Михайлов не могли дать приюта и опоры поселенцу, который стремился поставить свою соху на тульском и пронском черноземе. Не могли эти крепости и задерживать шайки татар в их быстром и скрытном движении к берегам средней Оки. Надо было защитить надежным образом и население окраины, и дороги внутрь страны, в Замосковье. Московское правительство берется за эту задачу в середине XVI века. Оно сначала укрепляет места по верховьям Оки и Дона, затем укрепляет линию реки Быстрой Сосны, переходит на линию верхнего Сейма и, наконец, занимает крепостями течение р. Оскола и верховье Северного (или Северского) Донца. Все это делается в течение всего четырех десятилетий, с энергической быстротой и по известному плану, который легко открывается позднейшему наблюдателю, несмотря на скупость исторического материала для изучения этого дела.

Очень известен и не один раз излагался порядок обороны южной границы Московского государства. Для отражения врага строились крепости и устраивалась укрепленная пограничная черта из валов и засек, а за укреплениями ставились войска. Для наблюдения же за врагом и для предупреждения его нечаянных набегов выдвигались в Поле за линию укреплений наблюдательные посты – сторожи и разъезды – станицы. Вся эта сеть укреплений и наблюдательных пунктов мало-помалу спускалась с севера на юг, следуя по тем полевым дорогам, которые служили и отрядам татар. Преграждая эти дороги засеками и валами, затрудняли доступ к бродам через реки и ручьи и замыкали ту или иную дорогу крепостью, место для которой выбиралось с большой осмотрительностью, иногда даже в стороне от татарской дороги, но так, чтобы крепость командовала над этой дорогой. Каждый шаг на юг, конечно, упирался на уже существовавшую цепь укреплений; каждый город, возникавший на Поле, строился трудами людей, взятых из других украинных и «польских» городов, населялся ими же и становился по службе в тесную связь со всей сетью прочих городов. Связь эта поддерживалась не одними военно-административными распоряжениями, но и всем складом полевой порубежной жизни. Между военными городами, более старыми украинными и новыми «польскими», нельзя провести определенной границы и очень трудно подметить существенное различие в складе жизни. Это один военный округ: части его лучше изучаются в их совокупности и становятся понятнее тогда, когда будут поставлены изучающим в связь с направлением полевых дорог, по которым московские люди сознательно располагали группы укрепленных городов, «помысля (по словам летописи) поставить по сакмам татарским городы».

Нельзя сказать, чтобы вся сеть полевых дорог была нам одинаково хорошо известна. Муравский шлях и его восточные ветви – Изюмская и Калмиусская сакмы, соединявшиеся с главным шляхом недалеко от Ливен, изучены хорошо. Менее обращалось внимания на западные ветви, которые отходили от Муравского шляха южнее р. Сейма и направлялись через Сейм на верховья Оки, на ее левый берег: это – дорога Пахнутцова (или Пахнуцкова) и Бакаев шлях, севернее носивший название Свиной дороги. Не вполне ясно и направление восточных путей, которыми от Муравской и Калмиусской дорог, через рр. Красивую Мечу и Вязовню, выходили к Донкову по дорогам Турмышской, Дрысинской и др. Наконец, на востоке от верхнего Дона мы только в некоторых пунктах для XVI века можем указать так называемую Ногайскую дорогу, которая шла с юга на верховья Воронежа по верховьям рр. Битюка и Цны. Она или пересекала р. Воронеж на Торбеевом броде (у нынешнего Козлова) и шла на Ряжские места, или же оставляла р. Воронеж влево и выходила на Шацк и Сапожок. Все эти дороги с многочисленными их разветвлениями имело в виду московское правительство, подвигаясь на юг по «дикому полю».

Выше мы уже указали на важное значение р. Угры, к берегам которой много раз в XVI веке подходили татарские войска. В 1571 году хан, идя Пахнутцовой дорогой, «перелез» Оку через Быстрый брод, верст на десять выше впадения в нее рр. Цона (Оцона), и направился на Волхов, а оттуда на Угру. В этот год хана просто не устерегли, хотя и знали о существовании дороги, которой он шел, знали, что близко верховья Цона, на водоразделе между рр. Цоном и Навлей (притоком Десны), на Молодовой речке «сошлись с Семи и из Рыльска все дороги». Это были по определению «Книги Большому чертежу»: «Свиная дорога от Рыльска до Болхова», «дорога Бакаев шлях», которая «на Свиную дорогу пришла из-за Семи реки», и «Пахнутцова дорога промеж (рек) Лещина и Хону от реки Семи в Мелевой брод». Насколько можно сообразить по беглым упоминаниям документов, Бакаев шлях, идя на восток между рр. Сеймом и Пслом, на их верховьях сплетался своими сакмами с Муравским шляхом. На их соединении впоследствии стояла сторожа, «а видеть с тое сторожи по Муравскому и по Бакаеву шляху в поле верст с семь и до реки до Псла». Но здесь же дороги и расходились, почему место их соединения и называлось «на Ростанех». Бакаев шлях отходил от Муравского на северо-запад, и его направление в этой части определялось так: «Сакма татарская лежит с Изюмской и с Муравской сакмы промеж Думчей курган и реки Псла к Семи пузатой в Курские места». Приблизительно здесь же отделялась от Муравской дороги и Пахнутцова дорога, а именно на верховьях Донецкой Семицы, по левому берегу которой она и уходила на север к р. Сейму. Идя по Бакаеву шляху на Свиную дорогу, переходили через р. Сейм «под Городенским городищем ниже Курска верст с 40», а идя Пахнутцовой дорогой, переходили Сейм выше Курска тоже верстах в 40 от него. Располагая такими данными, московское правительство устраивает надзор за всеми этими дорогами из Мценска, Карачева, Рыльска и вновь устроенного в 60-х годах XVI века города Орла. Из Орла сторожи стерегут и узел дорог на Молодовой, и известные нам броды на Сейме, и Быстрый брод на Оке. Не довольствуясь этим, к концу XVI века на дорогах ставят города Кромы, Курск и Белгород. Кромы построены были между Свиной (Бакаевой) и Пахнутцовой дорогами впереди соединения их на Молодовой; новый город прикрывал собой и подступы к Молодовой и дальнейшие пути от Молодовой к Карачеву и Болхову; в этом было его военное значение. Задачей Курска, поставленного среди тех же татарских дорог, было защищать переправу через Сейм, а Сейм был главной естественной преградой на этих дорогах. Наконец, Белгород был поставлен вблизи тех мест, где отходили от Муравского шляха дороги и Бакаева и Пахнутцова; закрывая Муравскую дорогу, он закрывал и переходы с нее на две прочие, служа таким образом ключом ко всем им. С построением Белгорода путь к заоцким городам, можно сказать, был совсем заперт: все сакмы с Поля к верхней Оке перешли в черту государства.

Главная полевая дорога, Муравский шлях, пройдя с юга между верховьями Ворсклы и Северного Донца, а затем между верховьями Сейма и Оскола, направлялась к р. Быстрой Сосне, которую и переходила близ впадения в нее речки Ливны с притоком Ливной же. Далее, идя между рр. Зушей и Красивой Мечей, Муравская дорога подходила с запада к верховьям Упы, пересекала Упу на Костомаровом броде и уже по правому берегу Упы подходила к Туле. От Тулы же можно были идти в любое место на среднем течении Оки. Почти до конца XVI века московское правительство не занимало крепостями Муравского шляха южнее Тулы. Оно предпочитало прикрывать крепостями берега Упы (Крапивна, Одоев) и Зуши (Новосиль, Мценск, также Чернь), чтобы не допустить врага с Муравской дороги подойти к Оке и ворваться в область заоцких городов; с другой стороны, не решаясь еще занять постоянными укреплениями течение Красивой Мечи, оно более близкими крепостями – Епифанью, Венёвом и Дедиловом – закрывало рязанские места и дорогу на Каширу и Коломну от нападения со стороны Муравской дороги. Эти чисто оборонительные линии укреплений создаются между 50-ми и 70-ми годами XVI века. В последней же четверти XVI столетия решаются на более смелую меру – укрепить течение Быстрой Сосны, представлявшей природную преграду на татарских путях. К этому решению привело, как кажется, открытие новой татарской сакмы, именно Калмиусской, шедшей с юга на север восточнее р. Оскола, параллельно его течению, и выходившей на Быструю Сосну в тех же приблизительно местах, где и Муравская дорога. Если бы, как принято думать, Калмиусская дорога соединялась с Муравской у Ливен на переправе через Быструю Сосну, то она не имела бы никакого значения для более северных местностей за Сосной. Но дело, кажется, было не так. «Книга Большому чертежу» дважды отмечает направление Калмиусской дороги в стороне от Ливен на восток: она говорит: «на устье реки Чернавы на (Быстрой) Сосне брод: Калмиюсская дорога»; и в другом месте: «на реке Сосне на усть-реки Чернавы в городке стоят заставные головы, сотнями переменяясь, на Калмиюсской дороге». Из этого заключаем, что на Ливнах Калмиусская дорога лишь одним своим отрогом связывалась с Муравской, другими же продолжала идти на север восточнее Муравской дороги и особо от последней переходила через Быструю Сосну на Усть-Чернавском, Талицком и других бродах. Перейдя Быструю Сосну по Калмиусской сакме, неприятель мог идти через речки Красивую Мечу и Вязовню, на которых не было городов, а только сторожи, прямо на рязанские места, к Донкову, Ряжску и Пронску. Но он мог держаться западнее и выйти на Куликово поле, к истокам Упы и Непрядвы, на «верх Непрядвы на большую дорогу», а отсюда были открыты пути и на Рязанский край, и на Каширу через Венёв. Для того чтобы оборонить все эти места со стороны новой дороги, надобно было защитить броды на Быстрой Сосне. В 1586 году и следующих возникают на Быстрой Сосне города Ливны и Елец и «Чернявский городок». Ливны стали на соединении старой Муравской и новой Калмиусской дорог; Елец стал на восточных бродах через Быструю Сосну, прикрывая собой Красивую Мечу; в Чернавском городке была промежуточная застава.

Занятие Быстрой Сосны сопровождалось занятием некоторых пунктов и по среднему течению Дона. Один и тот же государев указ предписал (в 1586 г.) построение Ливен и города Воронежа «на Дону на Воронеже». Назначение нового донского города было стеречь не только Ногайскую сторону на восток от Дона, но и Крымскую на запад от него. Воронеж высылал сюда сторожи именно для наблюдения за новой Калмиусской дорогой, которая шла «меж рек: правые речки впали в Дон, а левые в Донец». Через несколько лет, в последнее десятилетие XVI века (в 1593–1600 гг.), наблюдение за новой дорогой было еще усилено. Московские гарнизоны перешли на р. Оскол в новые города: Оскол, Валуйки и Царев-Борисов, поставленные на местах прежних сторож. Отсюда они могли действовать не только на Калмиусской дороге, но и на Изюмской, так как эти города стали между обеих дорог. В то же время основан был южнее Ливен, на Муравском шляхе, и Белгород, упомянутый нами выше. Совершенно ясна цель, с которой так быстро захватывалось течение р. Оскола. По этой судоходной реке всего легче было дойти до Северного Донца и на его бродах пересечь татарские пути Изюмский и Калмиусский. Но обстоятельства показали, что тогда с этим делом чересчур поспешили: Царев-Борисов, выдвинутый слишком вперед, не устоял и был в Смутное время запустошен. Судьба Белгорода была счастливее благодаря тому, что он не был так удален от Сейма и Быстрой Сосны и был поставлен на удачном месте. Опираясь на города, защищавшие течение Сейма и Быстрой Сосны, Белгород был вне опасности от Поля, а в то же время он стоял на Донце на таком месте, которого татарам нельзя было миновать, идя по Муравской дороге. В одном документе, современном основанию Белгорода, говорится, что «опричь Муравской дороги меж Донца и Ворскла обходу царю крымскому и большим людем (то есть значительному войску) иной дороги нет, опричь Изюмской и Калмиюнской дороги». Уклониться на запад за Ворсклу было нельзя, потому что по Ворскле здесь «пришли леса большие, и ржавцы и болота есть», а идти восточнее мешал Северный Донец. В этом-то тесном месте и построили Белгород. Закрывая выход на север из этого пространства между Донцом и Ворсклой, он, как мы уже указали, не позволял пользоваться ни Муравской дорогой, ни дорогами, шедшими от нее на северо-запад, с верховьев Ворсклы и Псла через Сейм.

Так к исходу XVI столетия московское правительство овладело громадным пространством «дикого поля» между Доном, верхней Окой и левыми притоками Днепра и Десны.

На Ногайской стороне Поля, на восток от Дона, не было такой нужды в крепостях, как на Крымской стороне: здесь были природные «крепости». По рекам Цне и нижней Мокше залегали такие леса, которые не имели нужды в искусственных укреплениях и отлично прикрывали с востока шацкие и рязанские места; а доступ сюда с юга между Доном и Цной затруднялся течением рр. Воронежа, Битюка и Вороны. По документам XVI века можно проследить, кажется, только одну Ногайскую дорогу на Рязанский край. Она шла через верховья Битюка к водоразделу между Мотырем (или Матырой – приток Воронежа) и Липовицей (приток Цны) и отсюда или направлялась на Торбеев брод на Воронеже (около г. Козлова) и далее на Донков и Ряжск, или же шла между рр. Польным Воронежем и Челновой (приток Цны) на Шацк. На этой дороге в XVI веке не ставили городов, а ограничивались только сторожами, которые либо стояли на самой дороге, либо наблюдали за ней со стороны, с берегов Дона и Воронежа. На самой дороге были сторожи на Битюке у впадения в него Чамлыка, наблюдавшие «сакмы, которыми сакмами ходят заволжские ногаи из Казыева улуса и азовские люди на государевы украйны, на Рязанския и на Ряжския и на Шатцкия места». Эти сакмы предполагались от верховья Цны через Битюк до верховьев Гавы (или Хавы), впадающей в Усмань. Вторые сторожи были на р. Липовице между Цной и Мотырем; третьи на Торбеевом броде и на восток от него до р. Челновой. От Торбеева брода Ногайская дорога круто поворачивала на запад к Дону, и здесь на ней стояли сторожи на р. Сквирне (Скверне) и р. Рясе, уже недалеко от Ряжска и Донкова.

Таковы были результаты работы московского правительства на «диком поле». Можно удивляться тому, как много было здесь достигнуто в такой короткий срок; но для объяснения дела следует помнить, что быстрое движение на юг было возможно между верховьями Оки и средним Доном лишь потому, что с обеих сторон фланги боевых линий были надежно прикрыты. Слева сам Дон с притоками и заросшие лесами Цна и Мокша служили таким прикрытием; справа опорой была так называемая Севера – старые города по р. Десне и нижнему Сейму. Эти города и составляли последний район московского юга. Приобретенные в начале XVI столетия от Литвы, не раз бывшие ареной борьбы, они носили определенный отпечаток боевой жизни. Занимая течение двух крупных рек, Десны и Сейма, они делились естественным образом на две группы: городов по Десне и городов по Сейму. На Десне стояли: Брянск, Трубчевск, Новгород-Северский, Чернигов и Моравск. Все они имели значение крепостей, обращенных на Литву. Впереди них, еще ближе к литовскому рубежу, расположены были Мглин, Почеп и Стародуб, а также мелкие острожки и замки вроде Дрокова (Дракова) и Поповой горы. Это была одна группа городов. Другую составляли Путивль и Рыльск, расположенные на Сейме и обращенные к Полю, на которое они высылали сторожи против татар. На татар же был обращен и Севск с Комарицкой волостью, ему принадлежавшей; хотя он находился в области Десны, а не Сейма, но он был укрыт от Литвы лесами, шедшими по Десне от Брянска, и смотрел на Свиную дорогу, которой пользовались татары. Область северских городов отделялась от Смоленской большими лесами. Сообщение Северы со Смоленском было через Брянск и Рославль; но тот же Брянск близок был к Козельску, Карачеву и Белёву и связывал Северу с заоцкими городами. В этом заключалось его значение. Южнее первое место принадлежало Путивлю: в XVI веке он был одинаково близок и к «дикому полю», и к литовско-польскому рубежу. Почти у стен Путивля сходились московская и польско-литовская границы и между ними клином к Путивлю врезывалось Поле, еще не освоенное ни тем ни другим государством. Такое положение, лицом к лицу с двумя врагами, придавало Путивлю особенную военную важность: недаром он имел каменную крепость и считался главным городом края. Из прочих городов крупнейшими были Чернигов, Стародуб и Новгород-Северский. Через Северу пролегали дороги, соединявшие московский центр с Киевом и Польшей; Севера имела некоторое торговое оживление, так как была богата лесом и медом, торговала коноплей, имела каменоломни по рр. Нерусе, Усоже и Свапе, где добывался «жерновой камень»[17].

Мы закончили обзор южной части Московского государства XVI века и представили перечень областей, на какие она делилась. Не один раз мы называли все это пространство «военным округом». Действительно, потребностями народной обороны обусловливались здесь все правительственные действия и определялся склад общественной жизни и хозяйственной деятельности. Свойства врага, которого надлежало здесь остерегаться и с которым приходилось бороться, были своеобразны: это был степной хищник, подвижной и дерзкий, но в то же время нестойкий и неуловимый. Он «искрадывал» русскую украйну, а не воевал ее открытой войной; он полонил, грабил и пустошил страну, но не завоевывал ее; он держал московских людей в постоянном страхе своего набега, но в то же время он не пытался отнять навсегда или даже временно присвоить земли, на которые налетал внезапной, но короткой грозой. Поэтому столь же своеобразны были и формы украинной организации, предназначенной на борьбу с таким врагом. Ряд крепостей стоял на границе; в них жил постоянный гарнизон и было приготовлено место для окрестного населения на тот случай, если ему при нашествии врага будет необходимо и по времени возможно укрыться за стены крепости. Из крепостей рассылаются разведочные отряды для наблюдения за появлением татар, а в определенное время года в главнейших крепостях собираются большие массы войск в ожидании крупного набега крымского «царя». Все мелочи крепостной жизни, все маршруты разведочных партий, вся «береговая» или «польная» служба, как ее называли, – словом, вся совокупность оборонительных мер определена наказами и «росписями». Самым мелочным образом заботятся о том, чтобы быть «усторожливее», и предписывают крайнюю осмотрительность. А между тем, несмотря на опасности, на всем пространстве укрепленной границы живет и подвигается вперед, все южнее, земледельческое и промышленное население; оно не только без разрешения, но и без ведома власти оседает на новых землицах, в своих «юртах», пашенных заимках и зверопромышленных угодьях. Стремление московского населения на юг из центра государства было так энергично, что выбрасывало наиболее предприимчивые элементы даже вовсе за границу крепостей, где защитой поселенца была уже не засека или городской вал, а природные «крепости»: лесная чаща и течение лесной же речки. Недоступный конному степняку-грабителю лес для русского поселенца был и убежищем, и кормильцем. Рыболовство в лесных озерах и реках, охота и бортничество привлекали поселенцев именно в леса. Один из исследователей заселения нашего Поля (И. Н. Миклашевский), отмечая расположение поселков на украйне по рекам и лесам, справедливо говорит, что «русский человек, передвигавшийся из северных областей государства, не поселялся в безлесных местностях; не лес, а степь останавливала его движение». Таким образом рядом с правительственной заимкой Поля происходила и частная. И та и другая, изучив свойства врага и средства борьбы с ним, шли смело вперед; и та и другая держались рек и пользовались лесными пространствами для обороны дорог и жилищ; тем чаще должны были встречаться и влиять друг на друга оба колонизаторских движения. И действительно, правительство часто настигало поселенцев на их юртах; оно налагало свою руку на частнозаимочные земли, оставляло их в пользовании владельца уже на поместном праве и привлекало население вновь занятых мест к официальному участию в обороне границы. Оно в данном случае опиралось на ранее сложившуюся здесь хозяйственную деятельность и пользовалось уже существовавшими здесь общественными силами. Но вновь занимаемая правительством позиция, в свою очередь, становилась базисом дальнейшего народного движения в Поле: от новых крепостей шли далее новые заимки. Подобным взаимодействием всего лучше можно объяснить тот изумительно быстрый успех в движении на юг московского правительства, с которым мы ознакомились на предшествующих страницах. В борьбе с народным врагом обе силы, и общество и правительство, как бы наперерыв идут ему навстречу и взаимной поддержкой умножают свои силы и энергию.

Однако быстрота, с какой правительство подвигало на юг свои боевые линии, стала к концу XVI века так велика, что предупредила свободную колонизацию верховьев Сейма, Северного Донца и Оскола. За Быстрой Сосной на рубеже XVI и XVII веков еще не было сколько-нибудь заметного населения вне новых, только что возникших крепостей; по крайней мере, Маржерет, одаренный хорошей наблюдательностью, отметил, что в сторону Поля Россия обитаема только до Ливен, а далее «жители осмеливаются возделывать землю только в окрестностях городов». Чем южнее уходили в «дикое поле» московские войска, тем менее, разумеется, правительство могло рассчитывать на поддержку вольных колонистов, которые за ним уже не поспевали, и тем искусственнее создавались штаты городских гарнизонов и пограничной стражи. Различие не только в степени населенности, но и в самих типах населения очень заметно между городами, ставшими на исстари населенных местах, и городами, построенными на новозанятых землях. Более северные города изучаемой полосы приближаются, по составу своего населения, к военным городам, стоявшим на самой Оке и на литовской границе. В массе их жителей преобладает служилый люд со своими дворниками; но рядом есть посад и торг, есть люди, живущие от промысла и торговли. Город окружен густой сетью поместных владений, в которых видим обычную картину хозяйства, основанного на крестьянском труде и поверженного в кризис с его неустойчивостью. Поместья эти, судя по окладам, принадлежат не мелкопоместному люду; в его среде находим все статьи: и выбор, и дворовых, и просто городовых детей боярских. Словом, в ближайших к центру государства городах мы попадаем в обстановку, заставляющую нас забывать, что мы уже на юге от Оки, в украинных местах. Не то в городах новых, основанных по стратегическим соображениям на таких местах, где раньше не было прочных поселков и сколько-нибудь земетного оседлого населения. Здесь, на «диком поле», господствует – и в городах и вне их – та мало изученная, но очень интересная во многих отношениях среда, которую мы знаем под именем «приборных» людей: стрельцов, атаманов, казаков, ездоков, сторожей, вожей и т. п. Служилые люди по роду своих обязанностей, они были земледельцами не только на своих, от правительства им данных вблизи города землях, но и на казенной государевой десятинной пашне, которая иногда с лихвой заменяла им боярскую пашню московского центра. Прикрепленные к государевой службе и к своей стрелецкой или казачьей слободе, эти люди вовсе не были похожи на служилых людей центральной полосы, детей боярских, ни родом службы, ни характером землевладения, ни высотой общественного положения. Если дети боярские и являлись среди них, то в роли их начальников и руководителей, или же как высший привилегированный слой. Обыкновенные среднего разбора дети боярские были крупными и льготными землевладельцами по сравнению с украинными людьми, которых можно лучше всего определить как вооруженных земледельцев, обязанных государству не только ратной службой, но и земледельческим трудом. Между столь различными типами украинных городов наблюдается и промежуточный тип со всеми особенностями переходных форм. Старинные, привычные для московского человека элементы городского и уездного строя здесь налицо: есть и служилый люд, и посадский, и крестьяне. Но рядом с ними есть и новые слои – приборный люд. При этом и старое и новое, влияя одно на другое, одинаково отступают от установившейся традиции или нормы. Дети боярские, верстанные из казаков, выступают в качестве мелкопоместной крепостной пехоты. Служилые казаки, и не меняя своего названия, получают поместья. Между детьми боярскими и поместными казаками стоят доселе загадочные беломестные атаманы, которые служат атаманскую службу. Города переходного типа по составу жителей сложнее прочих и потому изучаются не с надлежащей отчетливостью и ясностью.

Далеко не обо всех южных городах есть у нас за XVI век такие сведения, которые позволили бы дать полную и точную характеристику всех этих городов. Но тем не менее на основании данных, которыми мы располагаем, можно представить примеры всех трех указанных выше типов.

К типу старых городов, подходящих к городам центра, прежде всего принадлежат Калуга, Тула и Переяславль-Рязанский – главные города изучаемой полосы. В каждом из них рядом с «городом», то есть цитаделью, существовал посад. В 1626 году, вскоре после Смуты и разорений, пережитых Калугой в 1618 и 1622 годах от врагов и пожара, на Калужском посаде считали 171 двор тяглый, до 102 обнищалых дворов; в 1654 году в мор, по официальному счету, в Калуге умерло 1836 человек, а осталось 930. Такие цифры рисуют нам Калугу со значительным населением в XVII веке и с развитым посадом (не менее 250–300 дворов) в XVI веке. От XVII века сохранились указания и на деятельность калужской таможни, намекающие на существование торгового движения и товарных складов в Калуге. Тула, уже с начала XVI столетия имевшая каменный кремль, была очень сильной крепостью. В ней в 1588–1589 годах насчитывается не менее 440 дворовладельцев дворян и детей боярских, за которыми было записано до 300 дворов и дворовых мест; на этих дворах жило не менее 325 дворников. Сверх того, в тульских слободах были помещены ратные люди низших разрядов, числа которых точно определить нельзя. В тульской книге 1588–1589 годов находятся упоминания приблизительно о 50 стрельцах, 50 затинщиках, 23 пушкарях, 16 воротниках; но этим не ограничивалось число таких служилых людей. Была в Туле и особая слобода черкас, то есть выходцев из польско-литовской «украины»; московский обычай обращал таких выходцев в особый чин служилых же людей. Размеры тульского посада в XVI веке неизвестны; для 1625 года имеем цифры: 153 тяглых двора, 62 бедных дворишка и 33 пустых двора. На небольшую торговую силу тульского посада намекают данные о состоянии тульского рынка: на нем около 300 лавок и до 150 меньших торговых помещений (скамеек, шалашей и т. д.); но из общего числа 450 помещений черным посадским людям принадлежит всего около ста: они владеют только 24 % изо всего числа лавок и шалашей. Остальная же масса принадлежит ратным людям из слобод и дворникам. В руках дворников, а не посадских людей находилась и ремесленная деятельность Тулы: дворники в числе ремесленников в Туле составляли две трети, даже более. Как ни приблизительны эти числовые данные, они, однако, убеждают в том, что тульский посад, безотносительно крупный, не был хозяином в торгово-промышленной жизни своего города. Он испытывал ту же участь, как и военные города на средней Оке, в которых военная слобода угнетала и медленно уничтожала посад. Таково же было положение дел и в Переяславле на Рязани. Здесь на торгу в 1595–1597 годах было 150 лавок, более 100 «полков» и около 80 иных торговых помещений, а с кузницами, харчевнями и т. п. всего до 400 торгово-промышленных заведений. Из них только 65, то есть 16 %, принадлежало черным посадским людям. Остальное сосредоточилось в руках или ратных людей, или же людей, зависевших от служилых и церковных землевладельцев: дворников и крестьян. Обилие ратных людей наблюдаем и в Переяславле-Рязанском: здесь есть стрельцы, затинщики и пушкари; есть даже казаки. Словом, в больших городах на московской украйне мы видим то же, что в Коломне, Серпухове и Можайске: город служит одновременно целям военно-административным и культурно-хозяйственным. Обращая его в крепость, заботясь о ее усилении, правительство делает город средоточием военного люда, который, обживаясь в городе и входя в условия городской жизни, принимает участие в торгово-промышленной деятельности коренного посадского населения. При этом посадская тяглая община или слабеет и никнет, не выдерживая конкуренции, или же играет в городе последнюю роль в ряду прочих существующих рядом с ней организаций. Таков характер главнейших украинных городов. В их число можно включить и Зарайск с его каменным кремлем и значительным посадом. На этом посаде в 1595 году было более 200 тяглых и бобыльских дворов и несколько дворовых мест пустых; в двух монастырских слободках насчитывали 87 дворов; в крепости и на посаде сверх того было 169 дворов помещиков рязанских и «каширских», очевидно помещенных здесь после разорения Каширы крымцами. В помещиковых дворах записано было 198 человек дворников; число это интересно потому, что оно почти равнялось числу тяглых людей, которых записали 208 (не считая бобылей: «бобыльские дворы в сошное письмо не положены»). К сожалению, нельзя точно определить, как распределены были между городскими жителями 326 торговавших лавок и скамей (из общего числа 400 торговых помещений в Зарайске); но, разумеется, и здесь посадские тяглые люди не пользовались исключительным правом на городской торг и промысел.

За этими сравнительно большими городами следуют менее крупные, сохранившие у себя остатки старых посадов или же образовавшие вновь небольшие посадские общины. Таковы Белёв, Венёв, Воротынск, Дедилов, Епифань, Лихвин, Мещовск, Перемышль и Путивль. О Путивле, к сожалению, имеем сведения не ранее 1626–1628 годов. В это время в нем было всего 60 тяглых да несколько обнищавших посадских дворов. Из 150 с лишком торговых помещений на путивльском рынке посадским принадлежало всего около 25; в остальных торговали ратные люди. Посад путивльский был, таким образом, мал и слаб, но населенность Путивля была, несомненно, велика. Под стенами путивльской крепости, кроме значительного гарнизона в служилых слободах, жили монастырские люди в своих слободках, в которых число дворов считалось сотнями. Как старый военный город, Путивль, очевидно, испытал одну участь с прочими подобными: господство на рынке и в промыслах перешло в нем от посадских к военным и частно-зависимым людям. Из прочих названных городов только в Белёве был, кажется, значительный посад, от которого в 1620 году осталось 24 жилых посадских двора да 88 пустых мест дворовых. Новый город Городенск на Венёве, или Венёв, в 1572 году имел 77 дворов крестьян и иных людей, «которые садилися на льготе ново» и должны были образовать посад. Почти столько же было жилых дворов черных людей и в другом новом городке – Епифани. В прочих число посадских тяглых дворов не превышало трех-четырех десятков. Некоторые же старые города к середине XVII века уже вовсе лишились посадов. По воеводским отпискам 1651 года, в Алексине, Козельске и Мценске совсем не было посадских людей; в Пронске их не видно уже в конце XVI века. Зато вырастал в них служилый элемент. Во всех этих городах были стрельцы и прочие гарнизонные люди, а со времени переустройства сторожевой службы на Поле, с 1571 года, в эти города усиленно вербовали казаков. По епифанской писцовой книге 1572 года и по дедиловской 1588–1589 годов мы можем проследить, как это делалось: как образовывались казачьи слободы около крепостей и как дворы посадских людей ради этого сносились с тех мест, где были, в «черную слободу». Приказная же справка 1577 года показывает нам, что для каждого города было даже определено необходимое число казаков: для Шацка 150, Ряжска 200, Епифани 700, Дедилова 500 и т. д. Таким образом происходило превращение старого города в постоянный лагерь пограничной милиции под давлением военных мероприятий, направленных на лучшее устройство народной обороны.

Что касается до уездов изучаемых теперь городов, то мы можем судить о составе землевладения и населения в них по изданным писцовым книгам XVI и отчасти XVII века: белёвским, медынским, тульским, каширским, венёвским, рязанским. На всем пространстве от верхней Оки и до Прони наблюдаем развитие поместного и вотчинного владения как на землях, давно занятых, так и на новых «займищах». На украинное хозяйство садятся здесь не одни мелкие люди, привязанные службой к южному городу, но и московская знать. В венёвских и епифанских местах колонизатором является князь И. Ф. Мстиславский; в Зарайске помещиками сидели князья Волконские и Кропоткины; тех же Волконских видим и в Тульском уезде; в Дедиловском уезде была вотчина князей Голицыных, в Ряжском – вотчина князя Т. Р. Трубецкого. Вообще же вотчинная собственность здесь мало заметна при широком распространении поместья. В Каширском уезде, большая часть которого лежала на правом берегу Оки, насчитывается 546 помещичьих дворов, в Тульском – 521; вотчинные же земли встречаются в этих уездах в единичных случаях, и то более за монастырями. Монастыри здесь вообще не обладают такими пространствами земли, как в центральных и северных местностях. Крестьянство, не зависящее от помещика и вотчинника, заметно только в дворцовых селах и деревнях около Венёва, но эти села и деревни взяты на государя из-за князя Мстиславского, из частной вотчины. Таким образом, как украинный город, так и украинный уезд были одинаково местом развития служилого землевладения и дворовладения. Во второй половине XVI столетия служилое землевладение на украйне несомненно делает успехи: украинные места наполняются «приходцами» с севера и количество запашки возрастает. Тульские писцовые книги дают нам интереснейшие в этом отношении показания: в Тульском уезде с 93-го по 97-й год (т. е. с 1585-го по 1589-й) прибыло «из пуста в живущее» 9775 четей доброй землей. Значение этой цифры станет вполне ясно тогда, когда мы скажем, что в 1585 году было всего «пашни паханой» 7969 четей, а в 1589 году стало ее 17 744 чети. В этот счет не входит «посадская» пашня; монастырской земли кругом Тулы было мало, таким образом, весь прирост мы в праве отнести на успехи служилого и по преимуществу поместного землевладения.

В названных уездах земельные дачи «приборных» людей, именно «деревни казачьи», едва заметны. Напротив, в городах на Поле господствующий вид землевладения, даже почти единственный, представляют собой поместья приборных людей и их свободные заимки, юрты, приравненные к известному поместному окладу. Трудами Багалея и особенно Миклашевского достаточно разъяснен порядок заселения новых мест на «Польской» украйне, и нам остается только собрать их указания в краткий очерк. Мы уже отмечали не раз, что как движение правительственных отрядов, так и свободная заимка земли в Поле держались течения рек. Новые города возникали обыкновенно при реке, вблизи той же реки намечались и земли для служилых городских людей, так что область нового уезда совпадала с бассейном реки, на которой стал город. Московские воеводы с отрядом служилых людей являлись на место, где указано было ставить город, и начинали работы; в то же время они собирали сведения «по речкам» о том, были ли здесь свободные заимщики земель. Узнав о существовании вольного населения, они приглашали его к себе, «велели со всех рек атаманом и казаком лучшим быти к себе в город»; государевым именем они «жаловали» им, то есть укрепляли за ними их юрты; затем они составляли список этих атаманов и казаков и привлекали их к государевой службе по обороне границ и нового города. Это и было первое зерно зарождавшегося здесь служилого класса. Вторым был пришлый гарнизон нового города. Меняясь в известные сроки в своем составе, он служил как бы кадром, с помощью которого устраивались понемногу постоянные группы городского населения: стрельцы, казаки, ездоки, вожи, пушкари и т. п. Все эти группы составлялись или путем перевода и перехода ратных людей из других городов на «вечное житье» в новый город или же путем «прибора» в службу свободных «гулящих» людей. Каждая группа устраивалась при крепости в особых «слободах»; слободы окружали первоначальную крепость – «город», и сами бывали обнесены валом и стеной – «острогом». За пределами острога вырастали впоследствии такие же слободы, «новоприборные» и иные. Обеспечивался гарнизон новой крепости на первых порах готовыми запасами, доставленными с севера, из других городов, а затем – собственной пашней на земле, которую ратные люди получали кругом своего города. К пашням, отводимым в очень небольших количествах, присоединялись всякие угодья. Земли обыкновенно давались каждой группе служилых людей отдельно от прочих групп, в общей меже, в количестве, равном для всех лиц данной группы. По обстоятельствам пахотная земля этих горожан иногда бывала отводима не близко от города, и тогда ее обрабатывали «наездом», выезжая из города. Пользование угодьями, особенно же лесными пасеками, также выводило служилых людей из городских стен. Город был устроен, словом, так, что его население неизбежно должно было работать в его уезде и поэтому колонизовало места, иногда очень далекие от городской черты. В свой очередь, насельники края со своими юртами обращались в помещиков, служивших со своей земли и тянувших службой и землей к тому же городу. Наконец, высылаемые сюда из северных городов на сторожевую службу дети боярские обзаводились здесь поместьями и вотчинами и составляли малочисленную сравнительно группу высших по «чину» и крупнейших по количеству земли владельцев и собственников. Так сплеталась в уезде сеть земельных владений, или созданных военно-административными мероприятиями правительства, или же пересозданных из вольной заимки в условную форму служилой собственности. Попадавший в эту сеть крестьянин садился уже на частновладельческую землю, чаще же попадал в ратную приборную службу. Крестьянские дворы в некоторых уездах почти отсутствовали, а в Белгородском и Путивльском уездах, в которых наблюдалось в начале XVII века сравнительно большое число крестьянских дворов, на одного помещика приходилось средним числом не более одного крестьянского двора и одного бобыльского, и едва ли не большинство помещиков обрабатывало землю личным трудом. Вряд ли такое отношение было благоприятным для помещиков в XVI веке, когда на Поле только что возникали и устраивались города и шла усиленная вербовка в их гарнизоны ратных людей. На помещичью пашню здесь едва ли охотно садились люди, приходившие на украйну искать землиц: им лучше было сесть на свою служилую землю, если не удавалось просто «погулять на поле» или «показаковать». Крупного монастырского или боярского землевладения на Поле в XVI веке не видим; здесь господствует мелкопоместное хозяйство и есть только одна крупная запашка – на «государевой десятинной пашне», которую пахали по наряду, сверх своей собственной, все мелкие ратные люди из городов. Эта пашня была заведена для пополнения казенных житниц, из которых хлеб расходовался на разнообразные нужды. Им довольствовали тех гарнизонных людей, которые не имели своего хозяйства и состояли в гарнизоне временно, «по годом». Казенный хлеб посылали, далее, в новые города, военное население которых еще не успело завести своей пашни; так, Елец и Оскол снабжали хлебом Царев-Борисов. Донские казаки, не пахавшие земли, получали хлеб в виде «государева жалованья» из тех же казенных житниц. Крупные размеры запашки на государя, доходившие в некоторых городах до 200 десятин в поле, должны были обременять население, принудительно работавшее на десятинной пашне, и возбуждать в нем недовольство условиями своего быта. Успех самозванческой агитации в южных городах в начале XVII века, без сомнения, следует поставить в связь с этим недовольством.

Таков состав южного московского уезда. Он так же однороден, как и состав северного уезда, только там население сплошь промышленное, а здесь исключительно служилое, военно-земледельческое. Южный уезд так же, как и северный, крепко связан со своим городом, но на севере эта связь основана на отношениях экономического порядка, а здесь – на военно-административных. На севере преобладающее значение имеют представители крупного земельного и торгового капитала, на юге, на Поле, – мелкопоместный люд, сильный военной организацией. Трудно представить себе что-либо более несоответственное одно другому, более далекое одно от другого по условиям общественным и хозяйственным.

Точно определить границы только что характеризованной полосы довольно трудно. Выше было замечено, что с 70-х годов XVI века не только в «польских», но и в более северных украинских городах, на их посадах, образуются слободы приборных людей и водворяется мелкопоместная форма служилого землевладения. Таким образом, признак, по которому всего удобнее можно было бы отличить новый военный город, именно деление города на специальные военные слободы и отсутствие посадской общины, – этот признак усваивается путем правительственных мер, и старым городам, в уездах которых поселены дети боярские «больших статей» и давно налажено традиционное поместное хозяйство. Во всяком случае, к городам нового типа относятся Белгород, Воронеж, Оскол, Валуйки, Елец, Ливны, Кромы, Севск, также Сапожок, Печерники, Гремячий и другие острожки и городки на Поле.

К городам этого типа близко стоят и несколько других городов из числа старых, в которых мы встречаем формы служебной организации, так сказать, переходные. Уцелевшие от XVI века ряжские и епифанские десятни лучше всего знакомят нас с этими формами. В Епифани, по десятне 1585 года, было поверстано из казаков в дети боярские 300 человек на поместья в 40 и 30 четвертей. Эти дети боярские делились в 1606 году на три сотни и служили с пищальми под начальством голов, не принадлежащих к епифанской служилой среде, – порядок, напоминающий обычаи приборной службы. А рядом с этими новопожалованными мелкопоместными служаками видим епифанских же детей боярских, получающих в 1604 году новичные оклады в 200 и 150 четей. Таким образом, в Епифани как бы два разных слоя служилого люда: старый и новый. В Ряжске существует то же самое. Среди ряжских служилых людей обычных наименований, окладов и служеб видим детей боярских «ряшан в служивых казацех», читаем, что одни из них «на Поле казакуют», другие «у казаков в атаманех», третьи сошли «на Дон безвестно». Мы готовы думать, что понимаем разницу между службой «в служивых казаках» и уходом на Поле и на Дон в вольные казаки. Но далее мы теряемся в догадках, что значит уйти «в охочих казакех с Ив. Кобяковым» или «сойти в вольные казаки с Вас. Биркиным», теряемся потому, что и Кобяков и Биркин – люди испытанные на государевой службе и не могут никого свести безвестно, тем более что и сами они, и шедшие с ними люди, по десятням, не считаются в бегах. Не вполне понятен для нас и тот служебный «чин», который называется «беломестными атаманами», служит «атаманскую службу», имеет значительные оклады – до 200 четей. Если не согласиться с указанием одной воронежской писцовой книги, что атаманы – это те, «которые взяты из детей боярских в ездоки», то вряд ли можно объяснить себе этот термин и самую службу.

Чтобы окончить нашу речь о южной окраине Московского государства, нам остается сказать только об одной отмеченной современниками особенности этого края. Авраамий Палицын говорит, что в XVI веке для того, чтобы «наполнить воинственным чином» окраины земли, правительство держалось обычая, «егда кто от злодействующих осужден будет ко смерти и аще убежит в те городы Польские и Северские, то тамо избудит смерти своея». Это сообщение похоже на правду. Хотя в московском законе мы и не находим выраженного так постановления, но встречаем зато указание, что правительству была не чужда мысль обратить украйну в место ссылки для неблагонадежных людей: в 1582 году было указано ябедников и клеветников, уличенных на суде, «казнити торговой казнию да написати в казаки в украйные городы Севск и Курск». Если правительство находило, что на украйне можно терпеть тех, кто неудобен в центре, то и сами те, кому становилось неудобно жить в государстве, уходили на украйну, где был еще слаб правительственный надзор и общественный порядок. Здесь была возможность или устроить свою жизнь по-новому, избегнув неудобных сторон установившегося в старом обществе режима, или же, если для этого не хватало сил и умения, можно было идти на государеву «приборную» службу и успокоиться на мелком служилом поместье и в гарнизоне пограничного городка. Палицын говорит, что этим выходом пользовались холопы, страдавшие в тисках частной зависимости или прогнанные своими господами. Можно думать, что пользовались этим выходом и крестьяне, недовольные теми условиями, в какие становился в исходе XVI века крестьянский труд. Всегда и везде украйна дает приют обездоленному и недовольному люду; и в Московском государстве на украйне ютились те, для кого московские порядки XVI века оказались бедственными и невыносимыми[18].

VI

Понизовые города, или Низ

Под именем Низа или понизовых городов слыли, во-первых, города, находившиеся на территории покоренного в 1552 году Казанского царства, на обоих берегах средней Волги и на правом берегу нижней Камы и Вятки, а во-вторых, города, поставленные на нижней Волге, начиная от Самары, и на Каспийском побережье. Нас интересует здесь собственно первая группа городов с их «уездами». Она на самом деле вошла в состав государства после завоевания Казани, тогда как города второй группы были, скорее всего, военными колониями, основанными вне государственных границ правительственными силами и почином по соображениям политического порядка.

На среднем течении Волги, за исключением одного Васильсурска, основанного в 1523 году, все прочие понизовые города поставлены были в эпоху покорения Казани и Астрахани и замирения вновь приобретенного края. И здесь, таким образом, мы находимся в области новых поселений и в обстановке военной, на украйне. Но здесь условия иные, чем на «диком поле». Московские войска и московские колонисты, оседая в казанских местах, по обоим берегам Волги, между нижним течением Вятки и Камы, с одной стороны, и Мокшей и нижней Окой, с другой стороны, попадали не на пустые угодья, а в области, занятые инородческим населением. Под властью татарской в Казанском царстве было, по выражению Курбского, «пять различныхъ языковъ»: мордва, черемисы, чуваши, вотяки и восточнее – башкиры. Сломив тяготевшую над ними татарскую орду, московское правительство должно было привести в послушание и эти племена, не сразу признавшие для себя необходимость и неизбежность подчинения Москве. Ряд походов в разные стороны от Казани по рекам, впадающим в Волгу и нижнюю Каму, был предпринят в 50-х годах XVI века именно для подчинения не желавших московской власти «языков», в особенности же черемисы. Во время этих походов и в следующие десятилетия возникла сеть крепостей, назначением которых было, с одной стороны, держать в повиновении окрестное инородческое население, а с другой – давать опору и защиту русскому населению, приходившему сюда на новые места из центральных и северных московских областей. Так, по самой Волге, между Нижним Новгородом и Казанью, кроме Васильсурска (или Василя) и Свияжска, были построены Козьмодемьянск, Чебоксары и Кокшага (Кокшайск). Будучи направлены главным образом против черемис, все эти города, кроме Чебоксар, стерегли устья рек, по которым была расположена «луговая» и «горная» черемиса и были также поселения других инородцев, мордвы и чувашей. Василь стоял на устье Суры, Свияжск – Свияги, Козьмодемьянск – против устий Ветлуги и Рутки, Кокшага между устий Большой и Малой Кокшаги. Чебоксары же, стоящие на устье маленькой Чебоксарки, и Цивильск на р. Цивиле должны были наблюдать за «горними людьми», то есть за той же черемисой и за смирными сравнительно чувашами. В самой глубине черемисских и вотяцких земель за Волгой, на рр. Кокшагах и Вятке, были поставлены города Царевококшайск, Царевосанчурск (Шанчурин), Яранск, Уржум и Малмыж. Два последних городка вместе с Арском были построены на старых городищах, существовавших еще в татарскую пору. Мордовские земли по рр. Мокше и Суре были также обставлены крепостями. На Мокше стояли старинные города Кадом, Темников, Наровчатское городище и новый Мокшан, на Суре – Ядрин, Курмыш, Алатырь. Наконец, если мы назовем еще Лаишев на Каме и Тетюшев на Волге, поставленные на ногайских перелазах чрез эти реки, то закончим перечень понизовых городов, известных нам во второй половине XVI века в средневолжском крае. К их числу мы не решаемся присоединить городки Касимов и Елатьму, лежавшие уединенно на левом берегу Оки в Мещерской области, как бы на островке между громадными лесами, раскинувшимися на болотистых низовьях окских притоков: Гуся, Мокши, Кокши и Теши: это была особая область, отграниченная от соседних не только географически, но и административно; здесь было Касимовское ханство, на землях которого кормились обыкновенно знатные татарские выходцы. Не присоединяем к низовым городам и Арзамас, который был построен на север от линии засек по р. Алатырю и уже упомянут нами вместе с Муромом и Нижним.

Посредством всех указанных городов Москва быстро освоила инородческие земли бывшего Казанского царства; не говоря уже о том, что политическое подчинение края совершилось скоро и прочно и мирная колонизация в этом крае делала решительные успехи. По исследованию Г. И. Перетятковича о заселении Поволжья можно удобно следить за тем, как нарастало здесь земледельческое население, стекавшееся из различных местностей Замосковья и Поморья и умевшее ужиться и хозяйничать в тесном соседстве с туземными элементами. По известным изысканиям И. Н. Смирнова можно ознакомиться с тем, как изменялись условия инородческой жизни под влиянием русской колонизации и московского управления. Русский поселенец в этом краю был сравнительно безопаснее, чем на «диком поле», а между тем по верхней Мокше, по Суре и Свияге залегал чернозем, отнюдь не хуже, чем на южной украйне Московского государства. Понятно, что сюда должно было с особенной силой потянуть не одно рабочее население, но и представителей землевладельческих слоев. Что касается до служилого люда, то его здесь устраивало само правительство, сажая на поместья и вотчины «князей и детей боярских, которых государь послал в свою вотчину в Казань на житье». Духовенство же по собственному почину испрашивало себе, преимущественно близ самой Волги, как пахотные земли, так и разнообразные угодья; оно быстро овладело здесь значительными пространствами земли и стало в Поволжье, как и в центре государства, едва ли не крупнейшим земельным собственником. Заметим, что после покорения Казани, при распределении конфискованных казанских земель между московскими светскими и церковными владельцами, не все татарские «царевы села и всех князей казанских» разошлись по частным рукам; значительная их часть была взята на государя и составила «дворцовые земли великого государя», сочтенные и описанные, кажется, раньше всех прочих земель, в 1563 году. Словом, в казанском Поволжье на первых же порах были водворены все формы землевладения, которыми характеризуется Замосковье XVI века.

Но московский земельный строй на средней Волге встретился с местными земельными порядками, установленными в пору татарского господства в крае. На мордовских и черемисских землях при татарах сложился свой землевладельческий класс из татарских мурз и собственных инородческих князьков, имевших власть над «ясачным» населением их вотчин. Руководившие политической жизнью страны вершины этого класса были уничтожены Москвой при замирении края, «все извелися», по тогдашнему выражению, а более мелкие замирившиеся мурзы и князьки были привлечены к государевой службе и, став служилыми инородцами, сохранили те права на свои земли и их население, какими пользовались раньше. На государеву службу попадали и представители мелкого землевладения, так называемые тарханы. Остальная же масса инородцев, обложенная ясаком, оставалась в прежних условиях общественного и хозяйственного быта; она получила московское название «черных людей», но не могла, конечно, скоро получить московского устройства. Подчинить эту массу русскому влиянию предоставлено было, во-первых, московскому духовенству, просвещавшему край своей проповедью, а во-вторых, московским переселенцам, служилым и тяглым людям, которые расселялись на инородческих землях и начинали здесь вести свое хозяйство в соседстве и при содействии туземного населения. Разумеется, сближение русских с инородцами и обрусение последних в XVI веке едва начиналось. В глубине своих лесов, вдали от главных рек, инородцы сидели сплошной массой, не зная и не видя московской власти; особенно вотяки, благодаря их удаленности, долго сохраняли свои обособленность и дикость. Московская колонизация захватывала пока только речные берега до окраины инородческих территорий, там, где эти территории соприкасались с исконными русскими заимками. Внутрь же страны московские люди еще не проникали или проникали очень мало. Таким образом, инородческий мир, перейдя от татар к Москве, не сразу почувствовал смену власти, и в его тайниках, еще недоступных московскому наблюдению и вмешательству, шла своя особая жизнь. Одна из самых видных и важных частностей этой жизни заключалась в том, что татары, потеряв политическое господство в своем царстве, не потеряли экономической силы. Под кровом русской власти они продолжали, в качестве уже государевых помещиков, захват и закрепление за собой инородческих земель и их ясачного населения. Успех их был тем вернее, что они еще сохраняли за собой престиж старых господ края, а затем они лучше русских знали самый край и строй инородческих отношений.

Таким-то образом в Казанском государстве во второй половине XVI века общественные отношения достигли значительной сложности. Над инородческими племенами тяготели две силы, с которыми инородцам, при их разрозненности и слабости, невозможно было совладать. Как бы по инерции, применившись к новому московскому порядку, продолжал свое дело в крае татарский элемент: он захватывал в свои руки землю и узаконял этот захват, или представляя захваченное московской власти как татарскую вотчину, или же выпрашивая занятую землю как поместье за службу великому государю. С другой стороны, сама московская власть передавала инородческие земли в обладание русским владельцам, и на этих землях их первоначальные собственники-инородцы становились «во крестьян место» и пахали землю на нового владельца. И частные московские переселенцы – «верховцы», как их называли писцовые книги, занимали инородческие же пустоши и угодья, оттесняя их обладателей на другие места или подчиняя их своему влиянию. Земля уходила из рук коренного инородческого населения; с потерей прав на землю терялась и личная самостоятельность инородцев. С переходом Поволжья в русские руки процесс обезземеления усилился и ускорился, и это служило главной причиной того недовольства, с каким мордва и черемисы, а за ними и чуваши и вотяки относились к московскому господству. У них не было сил для открытой борьбы за свою землю и не было центра, откуда исходил бы почин восстания и руководство действиями; но при удобном случае то или другое племя готово было подняться на утеснителей. В Смутное время, как и раньше, бывали такие удобные случаи, и мы далее увидим значительные инородческие движения в Среднем Поволжье.

Вот обстановка, в которой приходилось действовать московскому правительству и жить русскому населению в Понизовье. Если здесь не было так опасно, как на южной украйне, зато не было и спокойно. Укрепленный город здесь был безусловно необходим: на него опирается и московская власть и мирный поселенец. «Достаточно взглянуть на карту Казанской и Вятской губерний, – говорит И. Н. Смирнов, – чтобы оценить значение, которое имели в деле русской колонизации ничтожные уездные городки: чем ближе к городу, тем больше вокруг него мы встречаем русских селений. Около Царевококшайска, Царевосанчурска, Яранска и Уржума мы на значительном расстоянии видим сплошное русское население; отсюда оно двигается уже в глубину черемисских лесов». Но это русское население не представляет собой сплошь вооруженной пограничной милиции, как на юге; оно оседает и на городском посаде, и на речном берегу, и на лесной росчисти для торга, промысла и пахоты, сохраняя ту мирную посадскую и крестьянскую физиономию, которая знакома нам по Замосковью. Военным делом занят здесь присланный на годовую службу в город или на житье в поместье служилый люд; прочее же население не носит оружия и не «прибирается» на государеву службу. Таким образом, общественный состав здесь отличается от украинного. Каков он, всего лучше покажет нам разбор данных о городах.

Сохранились писцовые книги Казани, Свияжска и Лаишева от 60-х годов XVI столетия (7074–7076); из них мы узнаем много интересных частностей, позволяющих поставить Казань и Свияжск (о Лаишеве меньше данных) в особую своеобразную группу городских поселений Московского государства. Казань – прежде всего военный город; в ней каменный кремль и деревянный дубовый острог кругом посада. Ворота, стены и башни этих укреплений, а также и самые городские улицы на посаде охраняются караулами и разъездами «всегда в день и в ночь»; правильность и исправность сторожевой службы тщательно проверяется воеводами и стрелецкими головами. Видно, что московская власть еще не считает Казань замиренной и держит гарнизон города, так сказать, на военном положении. Этот гарнизон очень велик: в его составе было до 200 детей боярских, более 600 человек стрельцов и до сотни людей специальных крепостных служеб. В составе детей боярских были дети боярские «жильцы», присланные в Казань на постоянную службу, и «годовальщики», которые «из верховных городов годуют в Казани», то есть присылаются на временное дежурство. Все они живут в самом городе, а не в уезде, и действительно занимают свои дворы, а не оставляют их на попечении дворников, как это обычно бывало в других городах в мирное время. Казань, таким образом, была всегда готова в полном составе своего гарнизона встретить нечаянное нападение. Но вместе с тем Казань была и местом мирного торга и промысла. Она оставалась, как и раньше, привычным культурно-хозяйственным центром для обширной области ее прежних подданных. Перейдя в московские руки, она получила и новое значение; из Московского государства через нее лежал путь на Каспийское море и на Каму с ее левыми притоками. В Казани образовался складочный пункт для астраханских и камских товаров – «на гостине дворе» и на судовых пристанях. Благодаря этим обстоятельствам в стенах Казанского «острога» сформировался большой торгово-промышленный посад, в котором сосчитано было переписью около 600 дворов тяглых, а «на Казанском торгу» – 365 лавок да около 250 мелких торговых помещений (скамей, полков и др.). В этот счет не входила еще особая татарская слобода, находившаяся за городской стеной, вне острога. Не сосчитаны были с посадами и дворы архиепископа, монастырские и церковные, которые, числом более 150, были разбросаны на посаде и по особым слободам. Можно подивиться тому, что в короткое время – менее чем в 20 лет – на далекой окраине вырос такой крупный русский город с монастырями, десятками церквей, тысячной массой населения и бойким рынком. Очевидно, что, укрепляя Казань, правительство опиралось здесь не на одинокие юрты «дикого поля», а на обильный поток русского населения, стремившийся на волжское приволье из верховских городов. Этой же народной тягой наполнялся и Свияжск, поставленный всего одним-двумя годами ранее русской Казани и достигший также значительных размеров. В нем, как и в Казани, был сильный гарнизон из 26 детей боярских, нескольких сотен стрельцов (по итогам писцовой книги – 584 стрельца) и около 50 человек иных гарнизонных служеб. Посадских людей в Свияжске также довольно много: в городе и на посаде за ними было около 300 дворов. В Свияжске на торгу считали 254 лавки и с полсотни других мелких торговых помещений, а сверх того был и «двор гостии», поменьше, чем в Казани. Словом, Свияжск очень походил на Казань по общему складу жизни. Оба города, бесспорно, относятся к разряду военных украинных городов, оба только что устроены и заселены, и оба уже полны населением помимо правительственных гарнизонов. Здесь, стало быть, было удобно селиться и трудиться и не было той ежеминутно грозящей опасности вражеского набега, которая на юге превращала каждого поселенца в вооруженного сторожа границы. Если мы посмотрим на преобладающие в этих городах занятия населения, то увидим, что здесь мало пашут и огородничают, много торгуют и еще больше занимаются ремеслами: из числа посадских людей ремеслами занимаются в Казани две трети (318 человек), в Свияжске чуть не половина (103 человека), а всего ремесленников насчитано в Казани 474 человека, в Свияжске 226. Ремесленная деятельность направлена, в громадном большинстве случаев, на производство предметов первой необходимости, а в составе ремесленников подавляющее большинство людей «молодших», добывающих ремесленным трудом свое пропитание. Нетрудно, кажется, объяснить такое развитие торгово-ремесленной деятельности в рассматриваемых нами городах. С одной стороны, в этих городах почти все «приходцы» (о которых есть сведения, откуда они пришли) происходят из промышленных городов поморских и замосковных; оттуда принесли они привычку к торгу и промыслу. С другой стороны, не вполне еще была доступна инородческая земля, не сразу замиренная и успокоенная, для мелкой земледельческой заимки простого пахаря. Население еще жмется к городской стене и садится на пашню лишь там, где уже есть вооруженный помещик или благоустроенная вотчинно-монастырская администрация.

Если тяглые городские люди не имели здесь связи с уездом, то служилые люди, состоявшие в Казани и Свияжске на «житье», были устроены поместьями в уездах именно этих городов. В Казанском уезде сперва были поверстаны 155 старых «жильцов» детей боярских, затем 44 человека новых жильцов, и всем им было дано до 17 тыс. четвертей в поле пашни доброй землей с 575 крестьянскими дворами. В Свияжском уезде испомещено было 34 человека «жильцов» детей боярских с 5551 четью и 485 крестьянскими дворами. Для ратных приборных людей под городами были отведены обширные покосы. Эти-то служилые земли и становились опорными точками для дальнейшей колонизации края так же, как и земли церковные, щедро отводимые здесь государством духовенству и монастырям.

Скудные данные о Лаишеве, сохранившиеся от той же поры, переносят нас в несколько иные условия заселения края. Лаишев был поставлен в Камском перелазе и представлял собой во время его описи, в 1566–1568 годах, маленькую деревянную крепость еще в периоде образования. В Лаишеве нет воевод, а есть головы, начальствующие над стрельцами, которых насчитано всего 25, и над «лаишевскими полоняниками», происхождение которых довольно-таки загадочно. Эти «лаишевские полоняники посадские жильцы» были устроены в числе 150 на Лаишевском посаде на маленьких «поместьях» и, вероятно, зачислены в гарнизон нового городка. Как ни неопределенны эти указания, они, однако, дают нам право сказать, что рядом с городами промышленно-торгового склада в Поволжье существовали и чисто военные поселки. К числу таких принадлежали, вероятно, и все новые городки в инородческих местах. Они оставались военными до той поры, пока развитие хозяйственной деятельности в крае не превращало их в культурные центры или не ставило их на новых путях сообщения. Так, например, поставленные в последней четверти XVI века Козьмодемьянск, Шанчурин и Яранск были основаны для наблюдения за черемисой, с целями военно-политическими; между тем очень скоро, уже с самого начала XVII века, через них пролегла дорога от Москвы и Нижнего на Хлынов и Соликамск и далее в новозанятую Сибирь, и это обстоятельство, разумеется, изменило значение и характер новых городков. Они становятся, как мы об этом сказали выше словами И. Н. Смирнова, центрами русских селений, от которых русские люди двигались уже в глубину черемисских лесов. К сожалению, от XVI века не сохранилось точных данных о второстепенных городах «Казанского государства», а позднейшие сведения о них непригодны нам потому, что здесь, в Среднем Поволжье, при особой энергии колонизационного движения городская жизнь изменяла свои формы быстро и существенно.

Нам нет нужды много останавливаться на характеристике более восточных и более южных местностей Понизовья. В XVI веке на Волге ниже Тетюшева была уже пустыня. Для того чтобы облегчить сообщение с Астраханью, на волжских берегах были основаны укрепленные сторожевые пункты: Самара, Саратов, Царицын. Для наблюдения за башкирами и ногаями построен был городок Уфа при слиянии рр. Уфы и Белой. Политические отношения, завязавшиеся у московского правительства с Кавказом, в исходе XVI века, повели к построению городов на рр. Тереке и Койсу. Все названные города вместе с Астраханью были военными постами, выдвинутыми далеко за черту народной русской оседлости. Эти посты имели гарнизоны, но, строго говоря, еще не имели русского населения. Оно не могло держаться в пустынных местах, которые оживлялись лишь редкими кочевьями татар, ногаев и башкир да временными станами и кошами полевых казаков. Только под стенами Астрахани образовались рыбный промысел и соляная добыча и шел торг с иранскими и среднеазиатскими купцами. Но торговые сношения Астрахани с «верховьем» в XVI веке не были правильны и производились караванным способом или по самой Волге или по ее пустынным берегам: московские люди еще не чувствовали себя хозяевами нижнего Поволжья[19].

VII

Казачество на «диком поле» и украйнах

На среднем и нижнем течении Волги, Дона, Северного Донца и на всех левых притоках Дона так же, как и на нижнем Днепре, хозяйничала иная среда – загадочная, хотя и очень известная среда «польских», то есть полевых, казаков. С государственных земель Москвы и Речи Посполитой на юг, к Черноморью, через линии пограничных укреплений постоянно просачивалось население, выжимаемое тисками того общественного порядка, который в обоих государствах одинаково приводил к закреплению за льготным землевладельцем земледельческого класса. Попадая на Поле, выходцы из государства не бродили поодиночке, а соединялись в группы с вожаками во главе. Эти соединения совершались по известным, жизнью выработанным обычаям и обращали выходцев в военные товарищества, или бродившие по Полю с реки на реку и с дороги на дорогу, или оседавшие где-нибудь в безопасном и удобном месте на постоянное житье. Польско-литовское правительство еще в середине XVI века успело взять в свои руки часть таких казачьих поселений по Днепру; московское же правительство только к концу столетия стало твердой ногой на верховьях Дона и Северного Донца – в области, где жили и действовали казаки. Но ни та ни другая власть не были в состоянии ни остановить отлив населения из государства, ни распоряжаться его размещением на новых местах, ни направлять, наконец, в интересах государственных деятельность казачества. Неуловимые в необъятных пространствах «дикого поля» благодаря своей большой подвижности, казачьи отряды, станицы по тогдашним выражениям, «казаковали» или «гуляли», где и как хотели. Они искали себе пропитание охотой, рыболовством и бортничеством в своих хозяйственных заимках, юртах, или на временных остановках, станах. Они держались на речных путях и полевых сакмах с целью простого разбоя и грабили не только торговые караваны, но и государевых послов или послов иностранных, ехавших в Москву. Они проникали на юг и восток к границам ногайских, татарских и турецких поселений и грабили «басурманов», уводя от них полоняников, за которых потом брали выкуп. Они, наконец, предлагали свою службу правительству и частным лицам, составляя из себя особые отряды со своими атаманами и есаулами, которых они избирали сами из своей среды или к которым поступали под начальство по «прибору», то есть по вербовке.

До половины XVI века вся эта масса гуляющего люда на московских окраинах пребывает в состоянии полного брожения: у казачества не заметно ни внешних центров, ни общей организации. Московское правительство хорошо не знает, много ли «людей на Поле», и какие это люди, и можно ли безопасно ехать через Поле. В середине же XVI столетия на Поле происходит некоторый перелом: выселение из украйн на «дикое поле» принимает большие размеры, и казачество начинает скучиваться в некоторых местах в значительные организованные скопища. В 1546 году из Путивля доносят в Москву: «Ныне, государь, казаков на Поле много, и черкасцев, и киян (то есть малороссийских), и твоих государевых: вышли, государь, на Поле изо всех украйн». В 1549 году обнаруживаются уже казачьи городки на Дону «в трех и в четырех местах», из которых казаки громят ногайцев. В то же время они у ногайцев, по словам последних, «Волги оба берега отняли»; на Волге – по крайней мере в 60-х годах XVI века – действительно были казачьи городки. В 80-х годах казаки проникли и на Яик, где их считали сотнями. На Дону же в эти годы уже образовался постоянный центр низового казачества – так называемые Раздоры, городок на слиянии Дона с Северным Донцом. Выше Раздор на Дону были и другие казачьи городки, но они не пользовались таким значением, как городок в Раздорах. Они принадлежали «верховым» казакам, которые жили и бродили, так сказать, внутри Поля, питаясь мирным промыслом или случайными грабежами. Раздоры же были сборным местом «низового» казачества, которое действовало главным образом против «басурман» и прежде всего против Азова. В сущности своей эти действия сводились к пограничной войне и к разбойничьим набегам, целью которых было взять «полоняников» и пограбить «живот»; сами казаки говорили, что они живут выкупом, который получают за пленных: «И нам вперед как на Дону жить, что уж вперед у нас полоняников окупать не станут?» Тем не менее низовые казаки считали себя защитниками государства и Русской земли от неверных и гордились такой своей службой пред верховыми казаками, говоря, что «верховые же казаки государевы службы и не знают». Соблазняясь теми выгодами, какие получало государство от существования на его границах даровой стражи от татар и ногаев, московское правительство поддерживало подобные взгляды низовых казаков. Оно вступало с ними в сношения, посылало им даже боевые припасы и давало служебные поручения, например конвоировать государева посла от Азова «до Ряжскаго города меж себя город от города». Говоря им: «Холопи вы государевы и живете на государевой вотчине», оно приглашало их к послушанию и порядку, требовало, чтобы они «жили в миру» с Азовом и чтобы «промышляли государевым делом» – охраняли украйну от татарских и ногайских набегов. В 1592 году правительство даже пыталось взять низовых казаков под постоянный надзор и послало в «головы» к «войску» в Раздоры сына боярского Петра Хрущева, с которым казаки должны были «послужить». Но казаки дали отпор этим покушениям на их вольность и не приняли Хрущева, говоря, что «прежде сего мы служили государю, а голов у нас не бывало, а служивали своими головами». Когда же в 1604 году тот же П. Хрущев вторично был прислан царем Борисом отговаривать казаков от соединения с самозванцем, то казаки просто-напросто отвезли его самого к самозванцу как своего пленника. И вообще низовые казаки мало повиновались московским внушениям, ибо Москва, еще не овладевшая «диким полем», не была страшна его вольному населению.

На приволье «дикого поля» легко можно было укрыться от всякого врага и избежать всякого надзора. Если Москва не могла прибрать к рукам казачества, то и вновь возникшие казачьи городки с их выборными атаманами не могли привить дисциплину и порядок, а вместе с тем дать жилище и обеспечение толпам вольницы, бродившим вдали от этих городков. Некоторое устройство получило сосредоточенное в Раздорах низовое «войско»; верховые же казаки, раскинувшиеся на громадном пространстве от Путивля и Белгорода до нижней Волги, жили и действовали в полной разобщенности. Когда число их увеличилось от более энергичного выселения из государства, их юрты и ухожаи уже не могли кормить всего населения, и оно частью обращается к разбою, частью ищет более приглядного промысла. Увеличивается число «воровских» казаков, но растет число и тех, которые обращаются к государству, или просто возвращаясь в оставленную родную среду, или предлагая правительству свою казачью службу. Нередко встречается в документах конца XVI и начала XVII века указание на то, как выходят с Поля в государство бывшие казаки: один «погулял на Волге в казакех, а с Волги пришед пожил в монастыре»; другой «побыл на Поле в казакех у атамана у Ворона у Носа лет с восемь, а с Поля пришел в Новгород проведывати родимцев»; третий, родом из Великих Лук, попал в полон в Литву, из Литвы вышедши, «был на Дону», а затем пришел обратно в новгородские места; четвертый, непрерывно бродя из места в место в Поволжье, много раз менял казачье состояние на батрачество в поволжских городах и уходил обратно в казачьи юрты. Так действовали гулящие люди в одиночку. Обращались они к государству и целыми отрядами. Во второй половине XVI века, как мы не раз уже видели, правительство московское на «диком поле» и в понизовых городах деятельно устраивало оборону вновь завоеванных и занятых местностей. Для крепостных гарнизонов и пограничной милиции оно нуждалось в людях и «прибирало» их отовсюду, откуда могло. Охотно оно принимало и само звало на свою службу и полевых казаков. Еще в XV веке бывали казаки в московских войсках, а в XVI они состояли на московской службе в громадном количестве. В каждом южном городке в составе гарнизона были казаки, обеспеченные поместьями или кормовыми и денежными дачами. Там, где «гулящих» людей прибирали в казаки поодиночке, они служили под начальством голов и сотников, назначаемых от правительства; там же, где казаки взяты были на службу целыми отрядами, у них были свои атаманы. Этим атаманам правительство поручало и дальнейший прибор казаков. Таков был «атаман польский» Михайло Черкашенин, имя которого прославлено даже в песне[20]. Мы видим его с казаками в 1572 году на государевой службе в Серпухове в большом полку; его же прибора поместные казаки провожают послов на Поле, и мы узнаем, что испомещены они между прочими в Рыльском уезде. И тот же Мишка Черкашенин поднял донских казаков на Азов за то, что крымский хан казнил его сына Данила: «Казаки донские (говорил хан) за Мишкина сына Азов с отцом (то есть с самим Мишкой) взяли и лучших людей у меня взяли из Азова 20 человек, да шурина моего», и всех их казаки хотели было отдать в обмен за Мишкина сына. Так велико было влияние атамана, который действовал и на «берегу», и на Севере, и на Дону. С помощью таких-то вожаков, выдвигаемых степной жизнью, московское правительство и могло привлекать на свою службу бродячие станицы казаков. Когда в 1591 году готовился поход на Терек и Койсу, правительство рассчитывало собрать в Астрахани более 1500 вольных казаков и для такого числа заранее готовило запасы и жалованье. Через таких же атаманов привлекали на свою службу казаков и частные лица. Известные Строгановы постоянно держали у себя казачьи станицы, и в большом числе: в 1572 году прислали они в Серпухов на государеву службу 1000 казаков с пищалями; десять лет спустя несколько сотен их с Ермаком послали они за Камень. Были казаки на службе и у бояр в вотчинах – у князя И. Ф. Мстиславского на Венёве, позднее у И. Н. Романова под Калугой.

Принимая на себя службу, казачьи станицы иногда должны были обращать свои силы на свою же братию, тех казаков, которые «воровали», то есть жили грабежом на Поле и на реках. Они ловили этих «воровских» казаков и приводили их в города, но и сами иногда терпели от них и становились жертвами служебного долга. Однако это не влияло на чувство солидарности, которым связаны были все казаки в одно независимое от государственных порядков товарищество. С государевой службы можно было отъехать или «сойти» на Поле и рассчитывать на добрый прием в «польских» станицах, снова «почать стояти с ними вместе». Когда из Серпухова в 1593 году сбежал с государевой службы казак и, приехав «назад в войско», стал рассказывать атаманам и казакам, что «на Москве их товарищем нужа великая: государева жалованья им не дают, а на Дон не пускают… а иных в холопи отдают», – то этот рассказ возбудил сочувствие казачества и отвратил многих от службы Москве.

Итак, выросшее численно к концу XVI века казачество еще не объединилось в какой-нибудь правильной организации. Донская община, получившая в XVII веке определенное устройство, в XVI только еще зарождалась; она не захватывала в свой состав не только всех живших на Поле казаков, но даже и всех собственно донских. Верховые донские юрты и городки и казачество прочих рек и речек жило в розни, даже во взаимной вражде: московские казаки громили черкас, черкасы громили московских, служилые сбивали с речных и степных путей «воровских» казаков, воровские грабили и убивали служилых. Масса казаческая в хаотическом брожении легко переходила от разбоя к службе государству, от борьбы с басурманами к насилию над своим же братом казаком. Одно сознание личной независимости и свободы от тягла и принудительной службы, одна вражда к привилегированным землевладельческим классам, «лихим боярам», и отвращение от земледельческого труда, который вел тогда к закабалению работника, объединяли казаческие толпы, противополагая их служилому и тяглому люду, жившему в государственном режиме. С точки зрения современного общежития мало понятно это брожение народных масс на границах государства и еще менее понятна та легкость, с какой эти массы входят во временное общение с тем самым государством, из которого они только что вышли и которому повиноваться они вовсе не расположены. Все это – своеобразные явления той эпохи, когда государство, рожденное порывами к объединению сознавшей себя народности, определило свой национальный характер, но не успело еще определить территориального состава и социального склада[21].

Глава 2

Кризис второй половины XVI века

I

Симптомы кризиса и его определение

Мы закончили обзор Московского государства и знаем, как сложен был его состав и как разнообразны были по характеру его части. Торгово-промышленные северные области со значительным развитием независимого от частных владельцев крестьянского землевладения, с процветанием сильного не одним многолюдством, но и достатком тяглого посада, с почти полным отсутствием служилого люда на поместьях – мало походили на южные окраинные области, в которых все почти земледельческое население было «прибрано» на государеву службу и пахало на собственном своем «поместье» и на государевой пашне, в которых на посадах почти не было тяглых людей и северный «мир» заменен был стрелецкой сотней и казачьим прибором. Западная часть государства, с ее старинными торгово-промышленными городами Новгородом и Псковом, которые втянули в себя все силы и интересы, руководившие хозяйственной жизнью края, и процветали в то время, когда окрестные места теряли исконное промышленное население, меняя его на пришлое военное, – мало имела общего с восточными областями или Низом, где, наоборот, только что начиналась хозяйственная деятельность русского племени и рядом с военными гарнизонами оседал мирный земледелец и промышленник, недавно пришедший из «верховых» городов. Наконец, центр государства, в котором крестьяне бросали свою пашню, посадские оставляли свой посад, служилые люди «пустошили» свои поместья и вотчины, а монастыри прибирали к своим рукам брошенное и запустошенное, представляет собой некоторый хаос, образовавшийся на развалинах прошлого порядка, и тем напоминает нам «дикое поле», на котором в таком же хаотическом брожении носились элементы этого прошлого порядка, еще не улегшиеся, да вряд ли и способные улечься в какую-либо форму гражданственности и образовать собой новый порядок.

Теперь нам предстоит познакомиться с теми внутренними движениями в московском обществе и государстве, которые происходили в XVI веке и привели государство, изученное нами, к серьезнейшему кризису и смутам.

Мы следуем тем из наших писателей, которые полагают, что Смута начала XVII века имела корни в московской жизни, а не была сюрпризом, приготовленным Московскому государству польскими «кознями» и папской «интригой». Разумеется, мы назвали бы политику Речи Посполитой и папской курии недальновидной и неискусной, если бы она не умела вовремя понять и оценить происходившие в московской жизни замешательства и если бы она не пыталась извлечь из них свою пользу. Но мы не думаем, что эта политика могла привить здоровому политическому телу заразу междоусобия и могла поднять народные массы друг на друга без причин, лежавших в их быте. Думать так – значит отказываться от всякой надежды понять действительное значение Смуты и правильно объяснить ее происхождение.

Московские люди, жившие в условиях, в которых созревала Смута, чувствовали ее приближение. Без привычки к свободному и простому изложению наблюдений и впечатлений, они в своих писаниях оставили нам не ясно выраженные опасения и предчувствия бед, но намеки, смутные и тревожные, смысл которых, однако, остается вне сомнений. Из памятников письменности того времени всех яснее говорит о грядущих бедствиях известная «Беседа Валаамских чудотворцев», составленная во второй половине XVI века, в те годы, когда уже стал ясен разброд населения и упадок хозяйства в центральных и западных местностях государства. Обращая наблюдаемые в действительности факты в пророческое предсказание чудотворцев, «Беседа» говорит, что «при последнем времени» запустеют волости и села «никим гоними», «люди начнут всяко убывати, и земля начнет пространнее быта, а людей будет менше, и тем досталным людям будет на пространной земле жита негде». Это, разумеется, не предсказание; предсказание начинается там, где автор говорит, что «царие на своих степенех царских не возмогут держатися и почасту пременятися начнут». Писавший во времена Грозного и призывавший читателя молиться «за царя и великаго князя и за его царицу и великую княгиню и за их благородный чада», автор в действительности не мог видеть частой смены царей и додумался до нее путем пессимистических размышлений. Московская жизнь представлялась ему в безотрадном свете благодаря «царской простоте», «иноческим грехам» и «мирскому невоздержанию», он понимал, что дело идет к общему потрясению, и представлял себе его по-своему. Та же мысль о близости потрясений была и у князя Курбского, когда он из Полоцка писал Грозному в 1579 году, что те «не пребудут долго пред богом, которые созидают престол беззакония», и грозил царю скорой погибелью «со всем домом» за то, что он «пустошит землю свою и губит подручных всеродне». Рядом с подобными не вполне вразумительными литературными иносказаниями в одном официальном акте 1584 года находим совершенно ясное, хотя и короткое, указание на общественный кризис и «тощету». Этот акт – приговорная о тарханах грамота, поводом к которой было «многое запустение за воинскими людьми в вотчинах их и в поместьях» и выход из-за служилых людей крестьян, то есть уже знакомый нам упадок служилых земельных хозяйств. Таким образом, в московском обществе и правительственной среде существовало представление о том, что дела в государстве идут неправильным путем, не в должном направлении, и русские люди чувствовали близость той или другой развязки[22].

Конечно, из разговоров с русскими же людьми – непосредственно или через других своих соотечественников – узнал известный Джильс Флетчер обстоятельства московской жизни его времени. Он был в Московском государстве в 1588–1589 годах, а в 1591 году была уже издана в Лондоне его книжка «Of the Russe Common Wealth». В V главе этого труда Флетчер сообщает между прочим, что младший брат царя Феодора Ивановича Димитрий живет далеко от Москвы, под надзором и охраной матери и ее родных, но, как слышно, жизнь его находится в опасности от покушений со стороны тех, которые простирают свои виды на обладание престолом в случае бездетной смерти царя. Раньше смерти царевича Флетчер знал ее вероятность; ему был известен даже слух о том, что царевича хотели извести ядом, – тот самый слух, который впоследствии мелькает в различных русских сказаниях. Заключая рассказ о роде русских царей, в конце V главы, Флетчер замечает, что, по-видимому, царский род «скоро пресечется со смертью особ, ныне живущих» и это произведет переворот в Русском царстве. В глазах Флетчера ожидаемый переворот не должен был ограничиться простой сменой владетельных лиц. В IX главе, при описании опричнины и опал Грозного, он говорит, что политика Грозного и его, с точки зрения Флетчера, «варварские» поступки, хотя и прекратившиеся с воцарением Феодора, так потрясли все государство и до того возбудили всеобщий ропот и непримиримую ненависть, что, по-видимому, это должно кончиться не иначе, как междоусобием (a civill flame). В то же время Флетчер соображал, что в этом междоусобии или восстании, если оно произойдет, руководство и решающая роль должна принадлежать войску (the militarie forces), а не народной массе и не знати (nobilitie); в этом смысле составил он заключение к X главе. Итак, Флетчер, бывший в Московском государстве всего несколько месяцев, успел не только подметить признаки критического положения дел в Москве, но и предсказать возможный исход из этого положения. Прекращение династии ему казалось вероятным более чем за восемь лет до кончины царя Феодора; он предсказывал «всеобщее восстание» более чем за десять лет до самозванщины. Очевидно, что для самого Флетчера или же для тех англичан, с которыми он видался в России и которые знали хорошо русские дела, русская жизнь представляла совершенно ясные свидетельства переживаемого ею тяжелого перелома.

В чем же заключался этот перелом?

В основании московского государственного и общественного порядка заложены были два внутренних противоречия, которые чем дальше, тем больше давали себя чувствовать московским людям. Первое из этих противоречий можно назвать политическим и определить словами В. О. Ключевского: «Это противоречие состояло в том, что московский государь, которого ход истории вел к демократическому полновластию, должен был действовать посредством очень аристократической администрации». Такой порядок вещей привел к открытому столкновению московской власти с родовитым боярством во второй половине XVI века. Второе противоречие было социальным и состояло в том, что под давлением военных нужд государства, с целью лучшего устройства государственной обороны, интересы промышленного и земледельческого класса, труд которого служил основанием народного хозяйства, систематически приносились в жертву интересам служилых землевладельцев, не участвовавших непосредственно в производительной деятельности страны. Последствием такого порядка вещей было недовольство тяглой массы и стремление ее к выходу с «тяглых жеребьев» на черных и частновладельческих землях, а этот выход, в свою очередь, вызвал ряд других осложнений общественной жизни. Оба противоречия в своем раскрытии во вторую половину XVI века создали государственный кризис, последним выражением которого и было так называемое Смутное время. Нельзя, по нашему разумению, приступить к изложению этого времени, не ознакомясь с условиями, его создавшими, и не сделав хотя краткого отступления в эпоху сложения московского государственного и общественного строя.

II

Политическое противоречие в московской жизни XVI века: власть и боярство в Московском государстве

В понятие власти московского государя входили два признака, одинаково существенные и характерные для нее. Во-первых, власть московского государя имела патримониальный характер. Происходя из удельной старины, она была прямой преемницей вотчинных прав и понятий, отличавших власть московских князей XIVXV веков. Как в старое время всякий удел был наследственной собственностью, вотчиной своего «государя» удельного князя, так и все Московское государство, ставшее на место старых уделов, признавалось «вотчиной» царя и великого князя. С Московского государства это понятие вотчины переносилось даже на всю Русскую землю, на те ее части, которыми московские государи не владели, но надеялись владеть: «Не то одно наша отчина, – говорили московские князья литовским, – кои городы и волости ныне за нами, – и вся Русская земля… из старины, от наших прародителей, наша отчина». Вся полнота владельческих прав князя на наследственный удел была усвоена московскими государями и распространена на все государство. На почве этой удельной преемственности и выросли те понятия и привычки, которые Грозный выражал словами: «жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны ж есмя». И сам Грозный считал себя собственником своей земли, и люди его времени смотрели на государство как на «дом» или хозяйство государя. Любопытно, что один из самых впечатлительных и непосредственных, несмотря на вычурность слога, писателей конца XVI и начала XVII века Иван Тимофеев, обсуждая последствия прекращения московской династии, всегда прибегал к сравнению государства с «домом сильножителя»: очевидно, такая аналогия жила в умах той эпохи. Во-вторых, власть московского государя отличалась национальным характером. Московские великие князья, распространяя свои удельные владения и став сильнейшими среди севернорусских владетелей, были призваны историей к деятельности высшего порядка, чем их прославленное удельное «скопидомство». Им, как наиболее сильным и влиятельным, пришлось взять на себя задачу народного освобождения от татар. Рано стали они копить силы для борьбы с татарами и гадать о том, когда «бог переменит Орду». Во второй половине XIV века борьба с Ордой началась, и на Куликовом поле московский князь впервые выступил борцом не только за свой удельный интерес, но и за общее народное дело. С той поры значение московских великих князей стало изменяться: народное чувство превратило их из удельных владетелей в народных вождей, и уже Димитрий Донской заслужил от книжников эпитет «царя русского». Приобретение Москвой новых земель перестало быть простым собиранием «примыслов» и приобрело характер объединения великорусской земли под единой национальной властью. Трудно решить, что шло впереди: политическая ли прозорливость московского владетельного рода или же самосознание народных масс, но только во второй половине XV века национальное государство уже сложилось и вело сознательную политику; ко времени же Грозного готовы были и все те политические теории, которые провозгласили Москву «новым Израилем», а московского государя «царем православия». Обе указанные черты – вотчинное происхождение и национальный характер – самым решительным образом повлияли на положение царской власти в XVI веке. Если государь был вотчинником своего царства, то ему оно принадлежало, как собственность, со всей безусловностью владельческих прав. Это и выражал Грозный, говоря, что он «родителей своих благословением свое взял, а не чужое восхитил». Если власть государя опиралась на сознание народной массы, которая видела в царе и великом князе всея Руси выразителя народного единства и символ национальной независимости, то очевиден демократический склад этой власти и очевидна ее независимость от каких бы то ни было частных авторитетов и сил в стране. Таким образом, московская власть была властью абсолютной и демократической[23].

Рядом же с этой властью в XV–XVI веках во главе административного и социального московского порядка находилось московское боярство, история которого с таким интересом и успехом изучалась в последние десятилетия. Однако это изучение не привело еще исследователей к единомыслию. Не все одинаково смотрят на положение боярства в XVI веке. Одним оно представляется слабой политически средой, которая, вне служебных отношений, не имела ни внешнего устройства, ни внутреннего согласия, ни влияния на массы и, стало быть, не могла выступить на борьбу с властью за какой-либо сословный интерес. С этой точки зрения гонение Грозного на бояр объясняется проявлением ничем не оправдываемого тиранства. Другим наблюдателям, напротив, боярство представляется как олигархический, организованный в партии круг знатнейших фамилий, которые стремятся к господству в государстве и готовы на явную и тайную борьбу за влияние и власть. Такая точка зрения освещает политику Грозного относительно бояр совершенно иначе. Грозный только оборонялся от направленных на него козней, «за себя стал», по его собственному выражению. Наконец, третьи не считают возможным ни отрицать политических притязаний боярства, ни преувеличивать значения происходивших между властью и боярами столкновений до размеров правильной политической борьбы. Боярство, по этому последнему взгляду, было родовой аристократией, которая притязала на первенствующее положение при дворе и в государстве именно в силу своего происхождения. Но эти притязания не имели в виду ограничить державную власть или вообще изменить государственный порядок. В свою очередь, и власть до середины XVI века не противоставляла ничего определенного боярским притязаниям, не подавляла их систематично и круто, но вместе с тем и не считала для себя обязательным их удовлетворять или даже признавать. Неопределенность стремлений и взглядов вела к отдельным, иногда очень крупным, недоразумениям между государем и слугами, но принципиально вопрос о взаимном отношении власти и боярства не поднимался ни разу до того времени, пока дело не разрешилось опричниной и казнями Грозного. Это последнее мнение кажется нам более вероятным, чем прочие.

В XVI веке московское боярство состояло из двух слоев. Один, более древний, но не высший, состоял из лучших семей старинного класса «вольных слуг» московского княжеского дома, издавна несших придворную службу и призываемых в государеву думу. Другой слой, позднейший и знатнейший, образовался из служилого потомства владетельных удельных князей, которое перешло на московскую службу с уделов Северо-Восточной Руси и из-за литовского рубежа. Такую сложность состав высшего служилого класса в Москве получил с середины XV века, когда политическое торжество Москвы окончательно сломило удельные дворы и стянуло к московскому дворцу не только самих подчиненных князей, но и слуг их – боярство удельных дворов. Понятно, что в Москве именно с этого времени должно было приобрести особую силу и важность местничество, так как оно одно могло поддержать известный порядок и создать более или менее определенные отношения в этой массе служилого люда среди новой для него служебной обстановки. Местничество и повело к тому, что основанием всех служебных и житейских отношений при московском дворе XVI века стало «отечество» лиц, составлявших этот двор. Выше прочих по «отечеству», разумеется, стали титулованные семьи, ветви старых удельных династий, успевшие с честью перейти со своих уделов в Москву, сохранив за собой и свои удельные вотчины. Это, бесспорно, был высший слой московского боярства; до него лишь в исключительных случаях служебных отличий или дворцового фавора поднимались отдельные представители старых некняжеских боярских фамилий, которые были «искони вечные государские, ни у кого не служивали окромя своих государей» московских князей. Эта-то избранная среда перворазрядных слуг московского государя занимала первые места везде, где ей приходилось быть и действовать: во дворце и на службе, на пирах и в полках. Так следовало по «отечеству», потому что вообще, выражаясь словами царя В. Шуйского, «обыкли большая братья на большая места седати». Так «повелось», и такой обычай господствовал над умами настолько, что его признавали решительно все: и сами бояре, и государь, и все московское общество. Быть советниками государя и его воеводами, руководить политическими отношениями страны и управлять ее областями, окружать особу государя постоянным «синклитом царским» – это считалось как бы прирожденным правом княжеско-боярской среды. Она сплошь состояла из лиц княжеского происхождения, о которых справедливо заметил В. О. Ключевский, что «то все старинные привычные власти Русской земли, те же власти, какие правили землей прежде по уделам; только прежде они правили ею по частям и поодиночке, а теперь, собравшись в Москву, они правят всей землей и все вместе». Поэтому правительственное значение этой среды представлялось независимым от пожалования или выслуги: оно боярам принадлежало «божией милостью», как завещанное предками родовое право. В «государеве родословце» прежде всего искали князья-бояре опоры для занятой ими в Москве высокой позиции, потому что рассматривали себя как родовую аристократию. Милость московских государей и правительственные предания, шедшие из первых эпох московской истории, держали по старине близко к престолу некоторые семьи вековых московских слуг некняжеской «породы», вроде Вельяминовых и Кошкиных. Но княжата не считали этих бояр равными себе по «породе», так как, по их словам, те пошли «не от великих и не от удельных князей». Когда Грозный женился на Анастасии, не бывшей княжной, то этим он, по мнению некоторых княжат, их «изтеснил», – «тем изтеснил, что женился, у боярина своего дочерь взял, понял робу свой». Хотя говорившие так князья «полоумы» и называли царицу-рабу «своей сестрой», тем не менее с очень ясной брезгливостью относились к ее нетитулованному роду. В их глазах боярский род Кошкиных не только не шел в сравнение с Палеологами, с которыми умел породниться Иоанн III, но не мог равняться и с княжеским родом Глинской, на которой был женат отец Грозного. Грозный, конечно, сделал менее блестящий выбор, чем его отец и дед; на это-то и указывали князья, называя рабой его жену, взятую из простого боярского рода. Этому простому роду они прямо и резко отказались повиноваться в 1553 году, когда не захотели целовать крест маленькому сыну Грозного Дмитрию: «а Захарьиным нам, – говорили они, – не служивать». Такая манера князей-бояр XVI века свысока относиться к тому, что пошло не от великих и не от удельных князей, дает основание думать, что в среде высшего московского боярства господствовал именно княжеский элемент с его родословным гонором и удельными воспоминаниями.

Но кроме родословца государева, который давал опору притязаниям бояр-князей на общественное и служебное первенство, у них был и еще один устой, поддерживавший княжат наверху общественного порядка. Это – их землевладение. Родословная московская знать была и земельной знатью. Все вообще старые бояре и служилые князья Московской Руси владели наследственными земельными имуществами; нововыезжим князьям и слугам, если они приезжали в Москву на службу без земель, жаловались земли. Малоземельным давали поместья, которые нередко, за службу, обращались в вотчины. Можно считать бесспорным, что в сфере частного светского землевладения московского боярство первенствовало, и, заметим, не только количественно, но и качественно. В XVI веке еще существовали как наследие более ранней поры исключительные льготы знатных землевладельцев. Представляя собой соединение некоторых правительственных прав с вотчинными, эти льготы сообщались простым боярам пожалованием от государя. Но у княжат-землевладельцев льготы и преимущества вытекали не из пожалования, а представляли остаток удельной старины. Приходя на службу московским государям со своими вотчинами, в которых они пользовались державными правами, удельные князья и их потомство обыкновенно не теряли этих вотчин и на московской службе. Они только переставали быть самостоятельными политическими владетелями, но оставались господами своих земель и людей со всей полнотой прежней власти. По отношению к московскому государю они становились слугами, а по отношению к населению своих вотчин были по-прежнему «государями». Зная это, Иосиф Волоцкий и говорил о московском великом князе, что он «всеа русскиа земли государям государь», такой государь, «котораго суд не посужается». Подобное сохранение старинных владетельных прав за княжатами – факт бесспорный и важный, но мало изученный. Нет сомнения, что в своих вотчинах княжата имели все атрибуты государствования: у них был свой двор, свое «воинство», которое они выводили на службу великого князя московского; они были свободны от поземельных налогов; юрисдикция их была почти не ограничена; свои земли они «жаловали» монастырям в вотчины и своим служилым людям в поместья. Приобретая к старым вотчинам новые, они и в них водворяли те же порядки, хотя их новые земли не были их родовыми и не могли сами по себе питать владельческих традиций. Когда, например, князь Ф. М. Мстиславский получил от великого князя Василия Ивановича выморочную волость Юхонь, то немедленно же стал жаловать в ней земли церквам и служилым людям. Так, в 1538 году он «пожаловал своего сына боярского» в поместье несколькими деревнями, дал деревню священнику «в дом Леонтия чудотворца» «в препитание и в вечное одержание» и т. д. Естественно было вслед за князьями и простым боярам водворять на своих землях те же вотчинные порядки и «пожалованием великого государя» усваивать себе такие же льготы и преимущества. Уже в самом исходе XVI века (1598 г.) Иван Григорьевич Нагой, например, «пожаловал есми дал человеку своему Богдану Сидорову за его к себе службу и за терпенье старинную свою вотчину в Бельском уезде, в Селехове слободе, сельцо Онофреево с деревнями и с починки», и прибавлял, что до той его вотчинки его жене и детям, роду и племени «дела нет никому ни в чем никоторыми делы». Но в то же время он ни в жалованной грамоте на вотчинку, ни в своей духовной не объявлял, что отпускает своего старого слугу на свободу; напротив, он обязывал его дальнейшей службой жене и сыновьям своим, говоря: «А после моей смерти ему, Богдану, за то мое жалованье, жену мою и детей не покинуть и их устроить… и детей моих… грамоте научить и беречь и покоить всем пока бог их на ноги поднимет». Тот же Богдан должен был и «погрести» своего господина в Троицком монастыре и душу его поминать: «А будет он, Богдан, свое обещание и мое к себе жалованье позабудет, – заключал Нагой, – и его, Богдана, со мной бог судит на страшном суде». Семья Романовых, Федор Никитич с братьями, также имела у себя холопа-землевладельца Второго Никитина сына Бартенева. В 1589 году Второй Бартенев, будучи «человеком» Федора Никитича, искал деревни на властях Троице-Сергиева монастыря, «отчины своей, отца своего по купчей», а на одиннадцать лет позже, служа в казначеях у Александра Никитича, этот же самый «раб» довел царю Борису на «государей» своих Романовых. Что землевладельцы-холопи, «помещики своих государей», были явлением гласным и законным в XVI веке, доказывается, между прочим, тем, что в 1565 году сам царь велел своему сыну боярскому Казарину Трегубову, бывшему в приставах у литовского гонца, «сказыватися княж Ивановым человеком Дмитриевича Бельского» и говорить гонцу, что он, Казарин, никаких служебных вестей не знает по той причине, что «он у своего государя князя Ивана в его жалованье был, в поместье».

Таким образом создался в Московском государстве особый тип привилегированного землевладения – «боярское» землевладение. Самыми резкими чертами оно было отграничено от других, менее льготных видов владения. Тяглый землевладелец севера, служилый помещик центра, запада и юга, мелкий вотчинник на своей купле или выслуженной вотчине – весь этот мелкий московский люд, отбывавший всю меру государева тягла и службы со своей земли, стоял неизмеримо ниже землевладельца-боярина, ведавшего свои земли судом и данью, окруженного дворней «из детей боярских» или, что то же, «боярских холопей», для которых он был «государем», гордого своим удельным «отечеством», близкого ко двору великого государя и живущего в государевой думе. Общественное расстояние было громадно, настолько громадно, что прямо обращало эту землевладельческую княжеско-боярскую среду в особый правящий класс, который вместе с государем стоял высоко над всем московским обществом, руководя его судьбами[24].

Это были «государи» Русской земли, суд которых «посужался» только «великим государем»; это были «удельнии великие русские князи», которые окружали «московскаго великаго князя» в качестве его сотрудников-соправителей. С первого взгляда кажется, что этот правящий класс поставлен в политическом отношении очень хорошо. Первенство в администрации и в правительстве обеспечено ему его происхождением, «отечеством»; влияние на общество могло находить твердую опору в его землевладении. На самом же деле в XVI веке княжата-бояре очень недовольны своим положением в государстве. Прежде всего, московские государи, признавая безусловно взаимные отношения бояр так, как их определял родословец, сами себя, однако, ничем не желали стеснять в отношении своих бояр – ни родословцем, ни преданиями удельного времени. Видя в самих себе самодержавных государей всея Руси, а в княжатах своих «лукавых и прегордых рабов», московские государи не считали нужным стесняться их мнениями и руководиться их советами. Великий князь Василий Иванович обзывал бояр «смердами», а Грозный говорил им, что «под повелительми и приставники нам быти не пригоже», «како же и самодержец наречется, аще не сам строит?» – спрашивал он себя о себе же самом. Очень известны эти столкновения московских государей с боярами-княжатами, и нам нет нужды повторять рассказы о них. Напомним только, что высокое мнение государей Московских о существе их власти поддерживалось не только их собственным сознанием, но и учением тогдашнего духовенства. В первой половине XVI века для княжат-бояр уже совершенно стало ясно, что их политическое значение отрицается не одними монархами, но и той церковной интеллигенцией, которая господствовала в литературе своего времени. Затем одновременно с политическим авторитетом боярства стало колебаться и боярское землевладение, во-первых, под тяжестью ратных служеб и повинностей, которые на него ложились с особенной силой во время войн Грозного, а во-вторых, от недостатка рабочих рук вследствие того, что рабочее население стало с середины XVI века уходить со старых мест на новые земли. Продавая и закладывая часть земель капиталистам того времени – монастырям, бояре одновременно должны были принимать меры против того, чтобы не запустошить остальных своих земель и не выпустить с них крестьян за те же монастыри. Таким образом, сверху, от государей, боярство не встречало полного признания того, что считало своим неотъемлемым правом, снизу, от своих «работных», оно видело подрыв своему хозяйственному благосостоянию, в духовенстве же оно находило в одно и то же время и политического недоброхота, который стоял на стороне государева «самодержавства», и хозяйственного соперника, который отовсюду перетягивал в свои руки и земли и земледельцев. Таковы вкратце обстоятельства, вызывавшие среди бояр-князей XVI века тревогу и раздражение.

Бояре-князья не таили своего недовольства. Они высказывали его и литературным путем, и практически. Против духовенства вооружались они с особенным пылом и свободой, нападая одинаково и на политические тенденции, и на землевладельческую практику монашества известного «осифлянского» направления. Боярскими взглядами и чувствами проникнуто несколько замечательных публицистических памятников XVI столетия, обличающих политическую угодливость и сребролюбие «осифлян» или «жидовлян», как их иногда обзывали в глаза. Разрешение вопроса об ограничении права монастырей приобретать вотчины было подготовлено в значительной мере литературной полемикой, в которой монастырское землевладение получило полную и беспощадную нравственную и практическую оценку. Крестьянский вопрос XVI века также занимал видное место в этой литературе, хотя по сложности своей и не получил в ней достаточного освещения и разработки. Зато над политическим вопросом, об отношении государственной власти к правительственному классу, писатели боярского направления задумывались сравнительно мало. Этому политическому вопросу суждено было прежде других выплыть на поверхность практической жизни и вызвать в государстве чрезвычайно важные явления, роковые для политических судеб боярско-княжеского класса.

Отношения князей-бояр к государям определялись в Москве не отвлеченными теоретическими рассуждениями, а чисто житейским путем. И полнота государевой власти, и аристократический состав боярства были фактами, которые сложились исподволь, исторически и отрицать которые было невозможно. Князья-бояре до середины XVI века совершенно признавали «самодержавство» государево, а государь вполне разделял их понятия о родовой чести. Но бояре иногда держали себя не так, как хотелось их монарху, а монарх действовал не всегда так, как приятно было боярам. Возникали временные и частные недоразумения, исход которых, однако, не изменял установившегося порядка. Боярство роптало и пробовало «отъезжать»; государи «опалялись», наказывали за ропот и отъезд, но ни та ни другая сторона не думала о коренной реформе отношений. Первая мысль об этом, как кажется, возникла только при Грозном. Тогда образовался боярский кружок, известный под названием Избранной рады, и покусился на власть под руководством попа Сильвестра и Алексея Адашева. Сам Грозный в послании к Курбскому ясно намекает на то, чего хотели достигнуть эти люди. Они, по его выражению, начали совещаться о мирских, то есть государственных, делах тайно от него, а с него стали «снимать власть», «приводя в противословие» ему бояр. Они раздавали саны и вотчины самовольно и противозаконно, возвращая князьям те их вотчины, «грады и села», которые были у них взяты на государя «уложением» великого князя Ивана III. В то же время они разрешали отчуждение боярско-княжеских земель, свободное обращение которых запрещалось неоднократно при Иване Васильевиче, Василии Ивановиче и, наконец, в 1551 году: «Которым вотчинам еже несть потреба от вас даятся, – писал Грозный о боярах Курбскому, – и те вотчины ветру подобно роздал» Сильвестр. Этой мерой поп «примирил в себе многих людей», то есть привлек к себе новых сторонников, которыми и наполнил всю администрацию: «ни единые власти не оставиша, идеже своя угодники не поставиша», говорит Грозный. Наконец, бояре отобрали у государя право жаловать боярство: «От прародителей наших данную нам власть от нас отъяша, – писал Грозный, – еже вам бояром нашим по нашему жалованью честию председания почтенным быти». Они усвоили это право себе. Сильвестр таким способом образовал свою партию, с которой и думал править, «ничтоже от нас пытая», по словам царя. Обратив внимание на это место в послании Иоанна к Курбскому, В. И. Сергеевич находит полное ему подтверждение и в «Истории» Курбского. Он даже думает, что Сильвестр с «угодниками» провел и в Судебник ограничение царской власти. Осторожнее на этом не настаивать, но возможно и необходимо признать, что для самого Грозного боярская политика представлялась самым решительным покушением на его власть. И он дал столь же решительный отпор этому покушению. В его уме вопрос о боярской политике вызвал усиленную работу мысли. Не одну личную или династическую опасность сулило ему боярско-княжеское своеволие и противословие: он понимал и ясно выражал, что последствия своеволия могут быть шире и сложнее. «Аще убо царю не повинуются подвластные, – писал он, – никогда же от междоусобных браней престанут». Вступив же в борьбу с «изменниками», он думал, что наставляет их «на истину и на свет», чтобы они престали от междоусобных браней и строптивного жития, «ими же царствия растлеваются». Он ядовито смеется над Курбским за то, что тот хвалится бранной храбростью, а не подумает, что эта добродетель имеет смысл и цену только при внутренней государственной крепости, «аще строения в царстве благая будут». Для Грозного не может быть доблести в таком человеке, как Курбский, который был «в дому изменник» и не имел рассуждения о важности государственного порядка. Таким образом, не только собственный интерес, но и заботы о царстве руководили Грозным. Он отстаивал не право на личный произвол, а принцип единовластия, как основание государственной силы и порядка. Сначала он, кажется, боролся мягкими мерами: «казнию конечной ни единому коснухомся», говорит он сам. Разорвав со своими назойливыми советниками, он велел всем прочим «от них отлучитися и к ним не пристояти» и взял в том со всех крестное целование. Когда же, несмотря на крестное целование, связи у бояр с опальными не порвались, тогда Грозный начал гонения; гонения вызвали отъезды бояр, а отъезды, в свою очередь, вызвали новые репрессии. Так мало-помалу обострялось политическое положение, пока наконец Грозный не решился на государственный переворот, называемый опричниной[25].

На истории опричнины нам придется остановиться подолее.

III

Опричнина Ивана Грозного как попытка политической реформы: территориальный состав опричнины. Отношение опричнинского управления к земскому. Последствия опричнины

Над вопросом о том, что такое опричнина царя Иоанна Васильевича, много трудились ученые. Один из них справедливо и не без юмора заметил, что «учреждение это всегда казалось очень странным как тем, кто страдал от него, так и тем, кто его исследовал». В самом деле, подлинных документов по делу учреждения опричнины не сохранилось; официальная летопись повествует об этом кратко и не раскрывает смысла учреждения; русские же люди XVI века, говорившие об опричнине, не объясняют ее хорошо и как будто не умеют ее описать. И дьяку Ивану Тимофееву, и знатному князю И. М. Катыреву-Ростовскому дело представляется так: в ярости на своих подданных Грозный разделил государство на две части; одну он дал «царю» Симеону, другую взял себе и заповедал своей части «оную часть людей насиловати и смерти предавати». К этому Тимофеев прибавляет, что вместо «добромыслимых вельмож», избитых и изгнанных, Иоанн приблизил к себе иностранцев и подпал под их влияние до такой степени, что «вся внутренняя его в руку варвар быша». Но мы знаем, что правление Симеона было кратковременным и позднейшим эпизодом в истории опричнины, что иностранцы хотя и ведались в опричнине, однако не имели в ней никакого значения и что показная цель учреждения заключалась вовсе не в том, чтобы насиловать и избивать подданных государя, а в том, чтобы «двор ему (государю) себе и на весь свой обиход учинити особной». Таким образом, у нас нет ничего надежного для суждения о деле, кроме краткой записи летописца о начале опричнины да отдельных упоминаний о ней в документах, прямо к ее учреждению не относящихся. Остается широкое поле догадок и домыслов.

Конечно, легче всего объявить «нелепым» разделение государства на опричнину и земщину и объяснить его причудами робкого тирана; так некоторые и делают. Но не всех удовлетворяет столь простой взгляд на дело. С. М. Соловьев объяснял опричнину как попытку Грозного формально отделиться от ненадежного в его глазах боярского правительственного класса; устроенный с такой целью новый двор царя на деле выродился в орудие террора, исказился в сыскное учреждение по делам боярской и всякой иной измены. Таким именно сыскным учреждением, «высшею полицией по делам государственной измены» представляет нам опричнину В. О. Ключевский. И другие историки видят в ней орудие борьбы с боярством, и притом странное и неудачное. Только К. Н. Бестужев-Рюмин, Е. А. Белов и С. М. Середонин склонны придавать опричнине большой политический смысл: они думают, что опричнина направлялась против потомства удельных князей и имела целью сломить их традиционные права и преимущества. Однако такой, по нашему мнению близкий к истине, взгляд не раскрыт с желаемой полнотой, и это заставляет нас остановиться на опричнине для того, чтобы показать, какими своими последствиями и почему опричнина повлияла на развитие Смуты в московском обществе[26].

До нашего времени не сохранился подлинный указ об учреждении опричнины, но мы знаем о его существовании из описи царского архива XVI века и думаем, что в Александро-Невской летописи находится не вполне удачное и вразумительное его сокращение. По летописи мы получаем лишь приблизительное понятие о том, что представляла собой опричнина в своем начале. Это не был только «набор особого корпуса телохранителей, вроде турецких янычар», как выразился один из позднейших писателей, а было нечто более сложное. Учреждался особый государев двор, отдельно от старого московского двора. В нем должен был быть особый дворецкий, особые казначеи и дьяки, особые бояре и окольничие, придворные и служилые люди, наконец, особая дворня на всякого рода «дворцах»: сытном, кормовом, хлебенном и т. д. Для содержания всего этого люда взяты были города и волости из разных мест Московского государства. Они образовали территорию опричнины чересполосно с землями, оставленными в старом порядке управления и получившими имя «земщины». Первоначальный объем этой территории, определенной в 1565 году, был в последующие годы увеличен настолько, что охватил добрую половину государства. Сначала в опричнину были взяты некоторые заоцкие города: Козельск, Перемышль (два жеребья, остальное до времени оставалось, кажется, за князем М. И. Воротынским), Белёв, Лихвин, Медынь, Опаков на Угре и соседние с ними городки Малый Ярославец и Вышегород на р. Протве, также волости и большие села в тех же местах: Товарково на Угре, Суходровь на реке того же имени и др. Это был, можно сказать, сплошной округ. Такими же сплошными округами можно считать Галич, взятый в опричнину со всеми пригородами, и Суздаль с Шуей, с Юрьевцом-Поволжским и Балахной. Когда, немного спустя, взята была в опричнину Кострома с уездом, то она соединила галицкие и суздальские места в одно громадное пространство «опришнинных» земель. Далее, в 1565 же году попали в опричнину лучшие места Поморья: Вологда, Тотьма, Устюг, Двина, Вага, Каргополь; взяты были города Можайск и Вязьма и некоторые места в Новгородском крае: Старая Русса, Ладожский порог на Волхове и р. Ошта, впадающая с юга в Онежское озеро у истоков Свири. Наконец, к новому дворцу были отделены дворцовые села и волости кругом Москвы и в других местах: Гвоздна, Пахра, Хотунь, Аргуново на Киржаче, «Числяки и Ординские деревни», Белгород в Кашине, Гусь на р. Гусе и т. д. Если бы все эти города и земли лежали в одной меже, они составили бы целое государство. Но их все-таки оказалось мало. Устраивая опричнину, царь обещал, если ему «доходу не достанет на его государский обиход, – и иные городы и волости имати»; и он сдержал обещание. В 1566 году присоединена была к опричнине волость Чаронда, также Соль Вычегодская, а с нею и земли Строгановых. В 1567 году взята была Кострома «всем городом». В 1569 году вошел в опричнину Симонов монастырь «со всей вотчиной». В 1571 году, после новгородского погрома, Грозный прислал в Новгород «опришных» дьяков «да Торговую сторону взял в опришную, две пятины, Обонежскую да Бежицкую пятину, царь государь пожаловал». Всеми этими прибавлениями, насколько можно судить, дело не ограничивалось; у нас есть полное основание думать, что к новому «двору» Грозного приписаны были Ярославль и Переяславль-Залесский, взятые из земщины в 1570-х годах, также Ростов, Пошехонье и Дмитров (Дмитров, вероятно, после казни князя Владимира Андреевича, владевшего им): три последних города определенно названы «дворовыми» в 1577 году. Таким образом, территория опричнины нарастала постепенно и, можно сказать, удвоилась; окончательные ее размеры приблизительно определяются прилагаемой картой[27].

Для каких же надобностей давали этой территории такие большие размеры? Некоторый ответ на это предлагает сама летопись в рассказе о начале опричнины.

Во-первых, царь заводил новое хозяйство в опричном дворце и брал к нему, по обычаю, дворцовые села и волости. Для самого дворца первоначально выбрано было место в Кремле, снесены дворцовые службы и взяты на государя погоревшие в 1565 году усадьбы митрополита и князя Владимира Андреевича. Но почему-то Грозный стал жить не в Кремле, а на Воздвиженке, в новом дворе, куда перешел в 1567 году. К новому опричному дворцу приписаны были в самой Москве некоторые улицы и слободы, а сверх того дворцовые волости и села под Москвой и вдали от нее. Мы не знаем, чем был обусловлен выбор в опричнину тех, а не иных местностей из общего запаса собственно дворцовых земель; мы не можем представить даже приблизительного перечня волостей, взятых в новый опричный дворец, но думаем, что такой перечень, если бы и был возможен, не имел бы особой важности. Во дворец, как об этом можно догадываться, брали земли собственно дворцовые в меру хозяйственной надобности, для устройства различных служб и для жилищ придворного штата, находящегося при исполнении дворцовых обязанностей.

Но так как этот придворный и вообще служилый штат требовал обеспечения и земельного испомещения, то, во-вторых, кроме собственно дворцовых земель, опричнине были нужны земли вотчинные и поместные. Грозный в данном случае повторил то, что было сделано им же самим за 15 лет перед тем. В 1550 году он разом испоместил кругом Москвы «помещиков детей боярских лучших слуг тысячу человек». Теперь он также выбирает себе «князей и дворян и детей боярских, дворовых и городовых, тысячу голов», но испомещает их не кругом Москвы, а в других, по преимуществу замосковных уездах: Галицком, Костромском, Суздальском, также в заоцких городах, а с 1571 года, вероятно, и в новгородских пятинах. В этих местах, по словам летописи, он производит мену земель: «Вотчинников и помещиков, которым не быти в опричнине, велел из тех городов вывести и подавати земли велел в то место в иных городех». Надобно заметить, что некоторые грамоты безусловно подтверждают это летописное показание: вотчинники и помещики действительно лишались своих земель в опричных уездах, и притом сразу всем уездом или, по их словам, «с городом вместе, а не в опале – как государь взял город в опришнину». За взятые земли служилые люди вознаграждались другими, где государь пожалует или где сами приищут. Таким образом, всякий уезд, взятый в опричнину со служилыми землями, был осужден на коренную ломку. Землевладение в нем подвергалось пересмотру и земли меняли владельцев, если только владельцы сами не становились опричниками. Можно, кажется, не сомневаться в том, что такой пересмотр вызван был соображениями политического порядка. В центральных областях государства для опричнины были определены как раз те местности, где еще существовало на старых удельных территориях землевладение княжат, потомков владетельных князей. Опричнина действовала среди родовых вотчин князей Ярославских, Белозерских и Ростовских (от Ростова до Чаронды), князей Стародубских и Суздальских (от Суздаля до Юрьева и Балахны), князей Черниговских и иных юго-западных на верхней Оке. Эти вотчины постепенно входили в опричнину: если сравним перечни княжеских вотчин в известных указах о них царском 1562 года и «земском» 1572 года, то увидим, что в 1572 году в ведении «земского» правительства остались только вотчины ярославские и ростовские, оболенские и мосальские, тверские и рязанские, все же остальные, названные в «старом государеве уложении» 1562 года, уже отошли в опричнину. А после 1572 года и вотчины ярославские и ростовские, как мы уже указывали, взяты были в государев «двор». Таким образом, мало-помалу почти сполна собрались в опричном управлении старые удельные земли, исконные владельцы которых возбуждали гнев и подозрение Грозного. На этих-то владельцев и должен был пасть всею тяжестью затеянный Грозным пересмотр землевладения. Одних Грозный сорвал со старых мест и развеял по новым, далеким и чуждым местам, других ввел в новую опричную службу и поставил под строгий непосредственный свой надзор. В завещании Грозного находим многочисленные указания на то, что государь брал «за себя» земли служилых князей; но все эти и им подобные указания, к сожалению, слишком мимолетны и кратки, чтобы дать нам точную и полную картину потрясений, пережитых в опричнине княжеским землевладением. Сравнительно лучше мы можем судить о положении дел в заоцких городах по верхней Оке. Там были на исконных своих владениях потомки удельных: князья Одоевские, Воротынские, Трубецкие и другие; «еще те княжата были на своих уделех и велия отчины под собой имели», говорит о них известная фраза Курбского. Когда в это гнездо княжат вторгся с опричниной Грозный, он некоторых из княжат взял в опричную «тысячу голов»: в числе «воевод из опришнины» действовали, например, князья Федор Михайлович Трубецкой и Никита Романович Одоевский. Других он исподволь сводил на новые места; так, князю Михаилу Ивановичу Воротынскому уже несколько лет спустя после учреждения опричнины дан был Стародуб-Ряполовский вместо его старой вотчины (Одоева и других городов); другие князья с верхней Оки получают земли в уездах Московском, Коломенском, Дмитровском, Звенигородском и др. Результаты таких мероприятий были многообразны и важны. Если мы будем помнить, что в опричное управление были введены, за немногими и незначительными исключениями, все те места, в которых ранее существовали старые удельные княжества, то поймем, что опричнина подвергла систематической ломке вотчинное землевладение служилых княжат вообще, на всем его пространстве. Зная истинные размеры опричнины, мы уверимся в полной справедливости слов Флетчера (в IX главе) о княжатах, что Грозный, учредив опричнину, захватил их наследственные земли, за исключением весьма незначительной доли, и дал княжатам другие земли в виде поместий, которыми они владеют, пока угодно царю, в областях столь отдаленных, что там они не имеют ни любви народной, ни влияния, ибо они не там родились и не были там известны. Теперь, прибавляет Флетчер, высшая знать, называемая удельными князьями, сравнена с остальными; только лишь в сознании и чувстве народном сохраняет она некоторое значение и до сих пор пользуется внешним почетом в торжественных собраниях[28]. По нашему мнению, это очень точное определение одного из последствий опричнины. Другое последствие, вытекавшее из тех же мероприятий, было не менее важно. На территории старых удельных владений еще жили старинные порядки и рядом с властью московского государя еще действовали старые авторитеты. «Служилые» люди в XVI веке здесь служили со своих земель не одному «великому государю», но и частным «государям». В середине столетия в Тверском уезде, например, из 272 вотчин не менее чем с 53 владельцы служили не государю, а князю Владимиру Андреевичу Старицкому, князьям Оболенским, Микулинским, Мстиславскому, Ростовскому, Голицыну, Курлятеву, даже простым боярам, с некоторых же вотчин и вовсе не было службы. Понятно, что этот порядок не мог удержаться при переменах в землевладении, какие внесла опричнина. Частные авторитеты поникли под грозой опричнины и были удалены; их служилые люди становились в непосредственную зависимость от великого государя, а общий пересмотр землевладения привлекал их всех на опричную государеву службу или же выводил их за пределы опричнины. С опричниной должны были исчезнуть «воинства» в несколько тысяч слуг, с которыми княжата раньше приходили на государеву службу, как должны были искорениться и все прочие следы старых удельных обычаев и вольностей в области служебных отношений. Так, захватывая в опричнину старинные удельные территории для испомещения своих новых слуг, Грозный производил в них коренные перемены, заменяя остатки удельных переживаний новыми порядками, такими, которые равняли всех пред лицом государя в его «особном обиходе», где уже не могло быть удельных воспоминаний и аристократических традиций. Любопытно, что этот пересмотр порядков и людей продолжался много лет спустя после начала опричнины. Очень изобразительно описывает его сам Грозный в своей известной челобитной 30 октября 1575 года на имя великого князя Симеона Бекбулатовича: «Чтоб еси, государь, милость показал, ослободил людишок перебрать, бояр и дворян и детей боярских и дворовых людишок: иных бы еси ослободил отослать, а иных бы еси пожаловал ослободил принять; …а ослободил бы еси пожаловал изо всяких людей выбирать и примать, и которые нам не надобны, и нам бы тех пожаловал еси, государь, ослободил прочь отсылати; …и которые похотят к нам и ты б, государь, милость показал ослободил их быти у нас безопально и от нас их имати не велел; а которые от нас поедут и учнут тебе, государю бити челом, и ты б… тех наших людишок, которые учнут от нас отходити, пожаловал не принимал». Под притворным самоуничижением царя «Иванца Васильева» в его обращении к только что поставленному «великому князю» Симеону скрывается один из обычных для того времени указов о пересмотре служилых людей при введении опричного порядка[29].

В-третьих, кроме дворцовых, вотчинных и поместных земель, многие волости, по словам летописи, «государь поймал кормленым окупом с которых волостей имати всякие доходы на его государьской обиход, жаловати бояр и дворян и всяких его государевых дворовых людей, которые будут у него в опришнине». Это – верное, но не полное указание летописи на доход с опричных земель. Кормленый окуп – специальный сбор, своего рода выкупной платеж волостей за право самоуправления, установленный с 1555–1556 годов. Мы знаем, что им не ограничивались доходы опричнины. В опричнину поступали, с одной стороны, прямые подати вообще, а с другой – и разного рода косвенные налоги. Когда был взят в опричнину Симонов монастырь, ему было велено платить в опричнину «великие подати» («и ямския и приметныя деньги и за городовое и за засечное и за ямчужное дело» – обычная формула того времени). Когда в опричнину была взята Торговая сторона Великого Новгорода, то опричные дьяки стали на ней ведать все таможенные сборы, определенные особой таможенной грамотой 1571 года. Таким образом, некоторые города и волости были введены в опричнину по соображениям финансовым: назначением их было доставлять опричнине отдельные от «земских» доходы. Разумеется, вся территория опричнины платила искони существовавшие на Руси «дани и оброки», особенно же волости промышленного Поморья, где не было помещиков, на главнейший интерес и значение для опричной царской казны представляли крупные городские посады, так как с их населения и рынков поступали многообразные и богатейшие сборы. Интересно посмотреть, как были подобраны для опричнины эти торгово-промышленные центры. К некоторым, кажется, бесспорным и не лишенным значения выводам может привести в данном случае простое знакомство с картой Московского государства. Нанеся на карту важнейшие пути от Москвы к рубежам государства и отметив на карте места, взятые в опричнину, убедимся, что в опричнину попали все главные пути с большей частью городов, на них стоящих. Можно даже, не рискуя впасть в преувеличение, сказать, что опричнина распоряжалась на всем пространстве этих путей, исключая разве самых порубежных мест. Начнем с севера. Главный путь на север, к Белому морю, шедший через знаменитую Александрову слободу, с самого начала опричнины попал в ее состав. На узловой пункт этого пути, Вологду, Грозный обратил свое особое внимание, жил в ней и построил там каменный кремль. Обе ветви этого пути от Вологды на север – Онега и Северная Двина – также были в опричнине: на Сухоне и Двине опричными были города Тотьма, Устюг, Сольвычегодск, Холмогоры и новый Архангельский город; сюда же тянула и Важская земля. На Онеге опричными были Каргополь и волость Чаронда, лежавшая на волоках от Онеги к Белоозеру и Вологде. Недаром англичане, имевшие дела с северными областями, просили о том, чтобы и их ведали в опричнине; недаром и Строгановы потянулись туда же: торгово-промышленный капитал, конечно, нуждался в поддержке той администрации, которая ведала край, и, как видно, не боялся тех ужасов, с которыми у нас связывается представление об опричнине. Опричнине, далее, принадлежали все пути, ведшие от Москвы на Балтийское море и лежавшие в пределах «опричных» Бежецкой и Обонежской пятин. Это были, во-первых, известные пути на Новгород, связанные с Мстой, а во-вторых, путь на Тихвин через Дмитров, о котором в XVII веке говорили, что то «дорога из-за рубежа старинная, прямая: от Орешка… реками приезжают на Тихвину, а с Тихвины ездят к Москве и по городом на Устюжну, в Кашин, в Дмитров». Даже тот путь к Новгороду, который шел по Деревской пятине и через Старую Руссу, был в распоряжении опричнины, так как ей принадлежал крупнейший и важнейший город на этом пути – Старая Русса. Владея Руссой, Новгородом (именно Торговой его стороной) и Ладожским порогом, опричнина могла распоряжаться всем торговым движением на запад, на берега Балтийского моря, и обратно, не захватывая в свои руки порубежных мест: Невского устья, Нарвы с Ивангородом, Пскова, Великих Лук. Затем, опричнина владела и главным путем за литовский рубеж к Смоленску, так как ей принадлежали на нем Можайск и Вязьма; но и здесь она не брала в свои руки порубежного Смоленска. Другой путь в Литву – через опричные заоцкие города, Болхов, Карачев и Северу, в такой же мере был под ее влиянием, – и опять-таки пограничные северные места не были взяты в опричнину. Совершенно то же видим и на восточных путях: в опричнине находится среднее течение Волги от Ярославля до Балахны и места по Стромынской дороге (Суздаль, Шуя), но окраинные низовые города, даже Нижний Новгород, остаются в земщине. Итак, из всех дорог, связывавших Москву с рубежами, разве только дороги на юг, на Тулу и Рязань, оставлены опричниной без внимания, думаем, потому, что их таможенная и всякая иная доходность была невелика, а все их протяжение было в беспокойных местах южной украйны.

Изложенные нами наблюдения над составом земель, взятых в опричнину, можно теперь свести к одному заключению. Территория опричнины, слагавшаяся постепенно, в 70-х годах XVI века составлена была из городов и волостей, лежавших в центральных и северных местностях государства – в Поморье, замосковных и заоцких городах, в пятинах Обонежской и Бежецкой. Опираясь на севере на «великое море-океан», опричные земли клином врезывались в земщину, разделяя ее надвое. На востоке за земщиной оставались пермские и вятские города, Понизовье и Рязань, на запад – города порубежные: «от немецкой украйны» (псковские и новгородские), «от литовской украйны» (Великие Луки, Смоленск и др.) и города северские. На юге эти две полосы земщины связывались с украинными городами за «диким полем». Московским севером, Поморьем и двумя новгородскими пятинами опричнина владела безраздельно; в центральных же областях ее земли перемешивались с земскими в такой чересполосице, которую нельзя не только объяснить, но и просто изобразить. За земщиной оставались здесь из больших городов, кажется, только Тверь, Владимир, Калуга. Города Ярославль и Переяславль-Залесский, как кажется, были взяты из земщины только в середине 1570-х годов. Во всяком случае, огромное большинство городов и волостей в московском центре отошло от земщины, и мы имеем право сказать, что земщине в конце концов оставлены были окраины государства. Получилось нечто обратное тому, что мы видим в императорских и сенатских провинциях Древнего Рима: там императорская власть берет в непосредственное ведение военные окраины и кольцом легионов сковывает старый центр; здесь царская власть, наоборот, отделяет себе в опричнину внутренние области, оставляя старому управлению военные окраины государства.

Вот к каким результатам привело нас изучение территориального состава опричнины. Учрежденный в 1565 году новый двор московского государя в десять лет охватил все внутренние области государства, произвел существенные перемены в служилом землевладении этих областей, завладел путями внешних сообщений и почти всеми важнейшими рынками страны и количественно сравнялся с земщиной, если только не перерос ее. В 70-х годах XVI века это далеко не «отряд царских телохранителей» и даже не опричнина в смысле удельного двора. Новый двор Грозного царя до такой степени разросся и осложнился, что перестал быть опричниной не только по существу, но и по официальному наименованию: около 1572 года слово «опришнина» в разрядах исчезает и заменяется словом «двор». Думаем, что это не случайность, а достаточно ясный признак того, что в сознании творцов опричнины она изменила свой первоначальный вид[30].

Ряд наблюдений, изложенных выше, ставит нас на такую точку зрения, с которой существующие объяснения опричнины представляются не вполне соответствующими исторической действительности. Мы видим, что вопреки обычному мнению опричнина вовсе не стояла «вне» государства. В учреждении опричнины вовсе не было «удаления главы государства от государства», как выражался С. М. Соловьев; напротив, опричнина забирала в свои руки все государство в его коренной части, оставив земскому управлению рубежи, и даже стремилась к государственным преобразованиям, ибо вносила существенные перемены в состав служилого землевладения. Уничтожая его аристократический строй, опричнина была направлена, в сущности, против тех сторон государственного порядка, которые терпели и поддерживали такой строй. Она действовала не «против лиц», как говорит В. О. Ключевский, а именно против порядка, и потому была гораздо более орудием государственной реформы, чем простым полицейским средством пресечения и предупреждения государственных преступлений. Говоря так, мы совсем не отрицаем тех отвратительно жестоких гонений, которым подвергал в опричнине Грозный царь своих воображаемых и действительных врагов. И Курбский и иностранцы говорят о них много и вероподобно. Но нам кажется, что сцены зверства и разврата, всех ужасавшие и вместе с тем занимавшие, были как бы грязной пеной, которая кипела на поверхности опричной жизни, закрывая будничную работу, происходившую в ее глубинах. Непонятное ожесточение Грозного, грубый произвол его «кромешников» гораздо более затрагивали интерес современников, чем обыденная деятельность опричнины, направленная на то, чтобы «людишек перебрать, бояр и дворян и детей боярских и дворовых людишек». Современники заметили только результаты этой деятельности – разгром княжеского землевладения: Курбский страстно упрекал за него Грозного, говоря, что царь губил княжат ради вотчин, стяжаний и скарбов; Флетчер спокойно указывал на унижение «удельных князей» после того, как Грозный захватил их вотчины. Но ни тот ни другой из них, да и вообще никто не оставил нам полной картины того, как царь Иван Васильевич сосредоточил в своих руках, помимо земских бояр, распоряжение доходнейшими местами государства и его торговыми путями и, располагая своей опричной казной и опричными слугами, постепенно «перебирал» служилых людишек, отрывал их от той почвы, которая питала их неудобные политические воспоминания и притязания, и сажал на новые места, или же вовсе губил их в припадках своей подозрительной ярости.

Может быть, это неумение современников рассмотреть за вспышками царского гнева и за самоуправством его опричной дружины определенный план и систему в действиях опричнины было причиной того, что смысл опричнины стал скрыт и от глаз потомства. Но есть этому и другая причина. Как первый период реформ царя Иоанна оставил по себе мало следов в бумажном делопроизводстве московских приказов, так и опричнина с ее реформой служилого землевладения почти не отразилась в актах и приказных делах XVI века. Переводя области в опричнину, Грозный не выдумывал для управления ими ни новых форм, ни нового типа учреждений; он только поручал их управление особым лицам – «из двора», и эти лица из двора действовали рядом и вместе с лицами «из земского». Вот почему иногда одно только имя дьяка, скрепившего ту или иную грамоту, показывает нам, где дана грамота, в опричнине или в земщине; или же только по местности, к которой относится тот или другой акт, можем мы судить, с чем имеем дело – с опричным ли распоряжением или с земским. Далеко не всегда в самом акте называется точно, какой орган управления в данном случае надо разуметь, земский или дворовый; просто говорится: «Большой дворец», «Большой приход», «Разряд», и лишь иногда прибавляется пояснительное слово, вроде: «из земского дворца», «дворовый разряд», «в дворовый Большой приход». Равно и должности не всегда упоминались с означением, к какому порядку, опричному или земскому, они относились: иногда говорилось, например, «с государем бояре из опришнины»: «дворецкий Большого земского дворца», «дворовые воеводы», «дьяк Разряду дворового» и т. д.; иногда же лица, заведомо принадлежащие к опричнине и к «двору», именуются в документах без всякого на то указания. Поэтому нет пока возможности дать определенное изображение административного устройства опричнины. Весьма соблазнительна мысль, что отдельных от земщины административных учреждений опричнина и вовсе не имела. Был, кажется, только один Разряд, один Большой приход, но в этих и других присутственных местах разным дьякам поручались дела и местности земские и дворовые порознь, и не одинаков был порядок доклада и решения тех и других дел. Так, в Разряде в 1574–1576 годах земскими дьяками были Щелкаловы, а дворовыми – Андрей Шерефединов и Андрей Арцыбашев. Первые вели свои обычные доклады через думу (почему и стали именоваться «думными»), вторые же через «двор» (почему и назывались «дворовыми»). Это, разумеется, наши гадания, но они находят себе некоторую опору в словах летописи, что, учреждая опричнину, Грозный «конюшему и дворецкому и казначеем и дьяком и всем приказным людем велел быти по своим приказом и управу чинити по старине, а о больших делех приходити к боярам». Очевидно, что старый административный механизм не был разрушен опричниной. В нем все осталось на своих местах и все по-старому обращалось «о больших делех» к боярской думе – к боярам, которым государь «велел быти в земских: князю Ив. Дм. Бельскому, князю Ив. Фед. Мстиславскому и всем бояром». Дума сама решала все обычные «большие» дела, о делах же экстренной важности должна была докладывать государю: «А ратныя каковы будут вести или земския великия дела, и бояром о тех делех приходити к государю, и государь, приговори с бояры, тем делом управу велит чинити». Так летопись определяет порядок вершения дел в земщине, порядок старый, привычный и понятный. Все, что перешло в опричнину, было изъято их этого порядка в том смысле, что было выведено из подчинения «земским» боярам, то есть боярской думе. Дела «опришные» восходили к государю мимо думы, но, кажется, шли они из тех же приказов. По летописи, в опричнине не было устроено особых, параллельных земским, приказов, а только были «учинены» особо «всякие приказные люди». По актам также нельзя проследить существования отдельных «приказных изб» в опричнине, таких, где действовал бы особый штат дьяков: напротив, по местническому делу В. Зюзина с Ф. Нагим (1576 г.) видно, что канцелярия и архив Разряда и Четей не были разделены между земщиной и новым «двором». Но и акты, согласно с летописью, свидетельствуют, что были особые «опричные» и «дворовые» приказные люди. Отсюда у нас и возникает предположение, что при единстве присутственных мест существовал двоякий служебный штат. Одна его часть ведала дела, подчиненные боярской думе и земщине, другая ведала дела «дворовые», изъятые из ведомства думы. Исследователям еще предстоит решить вопрос, как размежевывались дела и люди в таком близком и странном соседстве. Нам теперь представляется неизбежной и непримиримой вражда между земскими и опричными людьми, потому что мы верим, будто бы Грозный заповедал опричникам насиловать и убивать земских людей. А между тем не видно, чтобы правительство XVI века считало дворовых и земских людей врагами; напротив, оно предписывало им совместные и согласные действия. Так в 1570 году, в мае, «приказал государь о (литовских) рубежах говорити всем бояром, земским и из опришнины …и бояре обои, земскии и из опришнины, о тех рубежех говорили», и пришли к одному общему решению. Через месяц такое же общее решение «обои» бояре постановили по поводу необычайного «слова» в титуле литовского государя и «за то слово велели стояти крепко». В том же 1570 и в 1571 году на «берегу» и украйне против татар были земские и «опришнинские» отряды, и им было велено действовать вместе, «где случится сойтись» земским воеводам с опришнинскими воеводами. В 1570 году в Новгород вместе приехали посланные под Колывань воеводы: земский Иван Хирон Петрович Яковлев и опричный Василий Иванович Умной-Колычев; вместе же отправились они из Новгорода, а во время пребывания в Новгороде опричный воевода со своего двора «всегда ездил изутра ко Ивану Петровичу», земскому воеводе, на его двор. В 1577 году «послал государь дворян из земского в розные городы высылати на государеву службу детей боярских»; эти «дворяне из земского» отправлены были, между прочим, в Обонежскую и Бежецкую пятины и в города Суздаль, Галич и Кострому, которые с уездами были взяты в опричнину, а стало быть, и населены не «земскими» боярскими детьми[31]. Все подобные факты наводят на мысль, что отношения между двумя частями своего царства Грозный строил не на принципе взаимной вражды, и если от опричнины, по словам Ивана Тимофеева, произошел «земли всей велик раскол», то причины этого лежали не в намерениях Грозного, а в способах их осуществления. Один только эпизод с вокняжением в земщине Симеона Бекбулатовича мог бы противоречить этому, если бы ему можно было придавать серьезное значение и если бы он ясно указывал на намерение отделить земщину в особое «великое княжение». Но кажется, это была кратковременная и совсем невыдержанная проба разделения власти. Симеону довелось сидеть в звании великого князя на Москве всего несколько месяцев. При этом так как он не носил царского титула, то не мог быть и венчан на царство; его просто, по словам одной разрядной книги, государь «посадил на великое княжение на Москве», может быть, и с некоторым обрядом, но, конечно, не с чином царского венчания. Симеону принадлежала одна тень власти, потому что в его княжение рядом с его грамотами писались и грамоты от настоящего «царя и великаго князя всея Руси», а на грамоты «великого князя Симеона Бекбулатовича всея Руси» дьяки даже не отписывались, предпочитая отвечать одному «государю князю Ивану Васильевичу Московскому». Словом, это была какая-то игра или причуда, смысл которой неясен, а политическое значение ничтожно. Иностранцам Симеона не показывали и о нем говорили сбивчиво и уклончиво: если бы ему дана была действительная власть, вряд ли возможно было бы скрыть этого нового повелителя земщины[32].

Итак, опричнина была первой попыткой разрешить одно из противоречий московского государственного строя. Она сокрушила землевладение знати в том его виде, как оно существовало из старины. Посредством принудительной и систематически произведенной мены земель она уничтожила старые связи удельных княжат с их родовыми вотчинами везде, где считала это необходимым, и раскидала подозрительных в глазах Грозного княжат по разным местам государства, преимущественно по его окраинам, где они превратились в рядовых служилых землевладельцев. Если вспомним, что рядом с этим земельным перемещением шли опалы, ссылки и казни, обращенные прежде всего на тех же княжат, то уверимся, что в опричнине Грозного произошел полный разгром удельной аристократии. Правда, она не была истреблена «всеродно», поголовно; вряд ли это и входило в политику Грозного, как склонны думать некоторые ученые. Но состав ее значительно поредел, и спаслись от погибели только те, которые умели показаться Грозному политически безвредными, как Мстиславский с его зятем «великим князем» Симеоном Бекбулатовичем, или же умели, как некоторые князья – Скопины-Шуйские, Пронские, Сицкие, Трубецкие, Темкины, – заслужить честь быть принятыми на службу в опричнину. Политическое значение класса было бесповоротно уничтожено, и в этом заключался успех политики Грозного. Тотчас после его смерти сбылось то, чего при нем так боялись бояре-княжата: ими стали владеть Захарьины да Годуновы. К этим простым боярским семьям перешло первенство во дворце от круга людей высшей породы, разбитого опричниной.

Но это было лишь одно из последствий опричнины. Другое заключалось в необыкновенно энергичной мобилизации землевладения, руководимой правительством. Опричнина массами передвигала служилых людей с одних земель на другие; земли меняли хозяев не только в том смысле, что вместо одного помещика приходил другой, но и в том, что дворцовая или монастырская земля обращалась в поместную раздачу, а вотчина князя или поместье сына боярского отписывалось на государя. Происходил как бы общий пересмотр и общая перетасовка владельческих прав. Результаты этой операции имели бесспорную важность для правительства, хотя были неудобны и тяжелы для населения. Ликвидируя в опричнине старые поземельные отношения, завещанные удельным временем, правительство Грозного взамен их везде водворяло однообразные порядки, крепко связывавшие право землевладения с обязательной службой. Этого требовали и политические виды самого Грозного и интересы, более общие, государственной обороны. Стараясь о том, чтобы разместить на землях, взятых в опричнину, «опришнинских» служилых людей, Грозный сводил с этих земель их старых служилых владельцев, не попавших в опричнину, но в то же время он должен был подумать и о том, чтобы не оставить без земель и этих последних. Они устраивались в «земщине» и размещались в таких местностях, которые нуждались в военном населении. Политические соображения Грозного прогоняли их с их старых мест, стратегические надобности определяли места их нового поселения. Нагляднейший пример того, что испомещение служилых людей зависело одновременно и от введения опричнины и от обстоятельств военного характера, находится в так называемых полоцких писцовых книгах 1571 года. Они заключают в себе данные о детях боярских, которые были выведены на литовский рубеж из Обонежской и Бежецкой пятин тотчас после взятия этих двух пятин в опричнину. В пограничных местах – в Себеже, Нещерде, Озерищах и Усвяте – новгородским служилым людям были розданы земли каждому сполна в его оклад 500–400 четей. Таким образом, не принятые в число опричников, эти люди совсем потеряли земли в новгородских пятинах и получили новую оседлость на той пограничной полосе, которую надо было укрепить для литовской войны. У нас мало столь выразительных образчиков того влияния, какое оказывала опричнина на оборот земель в служилом центре и на военных окраинах государства, но нельзя сомневаться, что это влияние было очень велико. Оно усилило земельную мобилизацию и сделало ее тревожной и беспорядочной. Массовая конфискация и секуляризация вотчин в опричнине, массовое передвижение служилых землевладельцев, обращение в частное владение дворцовых и черных земель – все это имело характер бурного переворота в области земельных отношений и неизбежно должно было вызвать очень определенное чувство неудовольствия и страха в населении. Страх государевой опалы и казни смешивался с боязнью выселения из родного гнезда на пограничную пустошь без всякой вины, «с городом вместе, а не в опале». От невольных, внезапных передвижений страдали не только землевладельцы, которые обязаны были менять свою вотчинную или поместную оседлость и бросать одно хозяйство, чтобы начинать другое в чуждой обстановке, в новых условиях, с новым рабочим населением. В одинаковой степени страдало от перемены хозяев и это рабочее население, страдало особенно тогда, когда ему вместе с дворцовой и черной землей, на которой оно сидело, приходилось попадать в частную зависимость. Отношения между владельцами земель и их крестьянским населением были в ту пору уже достаточно запутаны: опричнина должна была их еще более осложнить и замутить[33].

Но вопрос о поземельных отношениях XVI века переводит нас уже в новую область московских общественных затруднений. К раскрытию их теперь и обратимся.

IV

Социальное противоречие в московской жизни XVI века. Образование служилого класса и испомещение служилых людей в городах и уездах. Влияние этого процесса на положение тяглых миров и на развитие крестьянской крепости. Осложнение этого процесса опричниной. Выселение крестьян как последствие этого процесса. Последствия выселения и борьба с ними правительства и землевладельцев; крестьянский перевоз; экономическое закабаление крестьян; развитие кабальных отношений и закладничества. Шаткость правительственной политики

Рядом с политическим противоречием московской жизни, получившим первое свое разрешение в опричнине, выше мы отметили и другое – социальное. Мы определили его как систематическое подчинение интересов рабочей массы интересам служилых землевладельцев, живших за счет этой массы. К такому подчинению московское правительство было вынуждено неотложными потребностями государственной обороны. Оно действовало очень решительно в данном направлении потому, что не вполне отчетливо представляло себе последствия своей политики. Борьба с соседями на украйнах немецкой, литовской и татарской в XV–XVI веках заставляла во что бы то ни стало увеличивать боевые силы государства. На границах протягивались линии новых и возобновляемых крепостей (у нас уже шла о них речь). В этих крепостях водворялись гарнизоны, в состав которых поступали люди из низших слоев населения, менявшие посадский или крестьянский двор на двор в стрелецкой, пушкарской или иной «приборной» слободе. Этот вновь поверстанный в государеву службу мелкий люд в большинстве своем извлекался из уездов, которые тем самым теряли часть своего трудоспособного населения. На смену ушедшим в уездах водворялись иного рода «жильцы»; они не входили в состав тяглых миров уезда и не принадлежали к трудовой массе земледельческо-промышленного населения, а становились выше этой массы, в качестве ее господ. То были служилые помещики и вотчинники, которым щедро раздавались черные и дворцовые земли с тяглым их населением. В течение всего XVI века можно наблюдать распространение этих форм служилого землевладения, поместья и мелкой вотчины на всем юге и западе Московского государства, в Замосковье, в городах от украйн западных и южных, в Понизовье. Нуждаясь в людях, годных к боевой службе, сверх старинного класса своих слуг, вольных и невольных, знатных и незнатных, правительство подбирает необходимых ему людей, сажая на поместья, отовсюду изо всех слоев московского общества, в каких только существовали отвечающие военным нуждам элементы. В новгородских и псковских местах оно пользуется тем, например, классом мелких землевладельцев, который существовал еще при вечевом укладе, – так называемыми «земцами» или «своеземцами». Оно отбирает часть их в служилый класс, заставляя этих «детей боярских земцев» служить с их маленьких вотчин и давая к этим вотчинам поместья. Остальная же часть «земцев» уходит в тяглые слои населения. В других случаях, если у правительства не хватало своих слуг, оно брало их в частных домах. Известен случай, когда государев писец Д. В. Китаев «поместил» на государеву службу несколько десятков семей боярских холопов. Верстали в службу и татар-«новокрещенов», даже татар, остававшихся в исламе; этих последних устраивали на службе особыми отрядами и на землях особыми гнездами: так, за татарами всегда бывали земли в Касимове и Елатьме на Оке, бывал и городок Романов на Волге. Наконец, правительство пользовалось услугами и той темной по происхождению казачьей силы, которая, как мы видели, выросла в XVI веке на диком поле и южных реках. Не справляясь о казачьем прошлом, казаков или нанимали для временной службы, как это было, например, в 1572 году, или же верстали на постоянную службу, возводя в чин «детей боярских», как, например, в Епифании в 1585 году. Словом, служилый класс складывался из лиц самых разнообразных состояний и потому рос с чрезвычайной быстротой. Только в самом исходе XVI века, когда в центральных областях численность служилых чинов достигла желаемой степени, появилась мысль, что в государеву службу следует принимать с разбором, не допуская в число детей боярских «поповых и мужичьих детей и холопей боярских и слуг монастырских». Но столь разборчивы стали только в коренных областях государства, а на южной окраине, где по-прежнему была нужда в сильных и храбрых людях, благоразумно воздерживались от расспроса и сыска «про отечество» тех, кого верстали поместьем[34].

Итак, численность служилого класса в XVI веке росла с чрезвычайной скоростью, а вместе с тем росла и площадь, охваченная служилым землевладением, которым тогда обеспечивалась исправность служеб. Мы не раз отмечали при изучении центральных, южных и западных городов Московского государства те последствия, какими сопровождалось для коренного городского населения водворение в города и посады служилого люда. Военные слободы и осадные дворы губительно действовали на посадские миры. Служилый люд отнимал у горожан их усадьбы и огороды, их рынок и промыслы. Он выживал посадских людей из их посада, и посад пустел и падал. Из центра народно-хозяйственной жизни город превращался в центр административно-военный, а старое городское население разбредалось или же, оставаясь на месте, разными способами выходило из государева тягла. Нечто подобное происходило и с водворением служилых людей в уездах.

Раздача земель служилым людям производилась обыкновенно с таким соображением, чтобы поместить военную силу поближе к тем рубежам, охрана которых на нее возлагалась. В Поморье не было удобно размещать помещиков, так как поморские уезды были далеки от всякого возможного театра войны. Служилый люд получал поэтому свои земли в южной половине государства, скучиваясь к украйнам «польской» и западной. Чем ограниченней был район обычного размещения служилых землевладельцев, тем быстрее переходили в этом районе в частное обладание бояр и детей боярских земли государственные (черные) и государевы (дворцовые). Когда этот процесс передачи правительственных земель служилому классу был осложнен пересмотром земель в опричнине и последствием этого пересмотра – массовым перемещением служилых землевладельцев, то он получил еще более быстрый ход и пришел к некоторой развязке: земель, составлявших поместный фонд, во второй половине XVI столетия уже не хватало, и помещать служилых людей в центральной и южной полосе государства стало трудно. Не считая прямого указания на недостаток земель, находящегося в сочинении Флетчера[35], о том же свидетельствует хроническое несоответствие поместного «оклада» служилых людей с их «дачею»: действительная дача помещиков постоянно бывала меньше номинального их оклада, хотя за ними и сохранялось право «приискать» самим то количество земли, какое «не дошло» в их оклад. В поместную раздачу, по недостатку земель, обращались не только дворцовые и черные земли, но даже вотчинные владения, светские и церковные, взятые на государя именно с целью передать их в поместный оборот. То обстоятельство, что в центральных частях государства в то же самое время существовало большое количество заброшенных, «порозжих» земель, не только не опровергает факта недостачи поместной земли, но служит к его лучшему освещению. Этих пустошей не брали «за пустом», их нельзя было обратить в раздачу, и потому-то приходилось пополнять поместный фонд, взамен опустелых дач, новыми участками из вотчинных и мирских земель, не бывавших до тех пор за помещиками.

Таким образом, к исходу XVI века в уездах южной половины Московского государства служилое землевладение достигало своего крайнего развития в том смысле, что захватило в свой оборот все земли, не принадлежавшие монастырям и дворцу государеву. Тяглое население южных и западных областей оказалось при этом сплошь на частновладельческих, служилых и монастырских землях, за исключением небольшого сравнительно количества дворцовых волостей. Тяглая община в том виде, как мы ее знаем на московском севере, могла уцелеть лишь там, где черная или дворцовая волость целиком попадала в состав частного земельного хозяйства. Так было, например, с Охотской волостью при пожаловании ее кн. Ф. М. Мстиславскому и во всех других случаях образования крупных, в одной меже, боярских и монастырских хозяйств. В этих крупных владениях крестьянский мир не только мог сохранить внутреннюю целость мирского устройства и мирских отношений, как они сложились под давлением податного оклада и круговой ответственности, но он приобретал, сверх тяглой и государственной, еще и вотчинно-хозяйственную организацию под влиянием частновладельческих интересов вотчинника. Эта организация могла тяготить различными своими сторонами тяглого человека, но она давала ему и выгоды: жить «за хребтом» сильного и богатого владельца в «тарханной» вотчине было выгоднее и спокойнее; тянуть свои дани и оброки с привычным миром было легче. Когда же черная или дворцовая волость шла «в раздачу» рядовым детям боярским мелкими участками, тогда ее тяглое население терпело горькую участь. Межи мелкопоместных владений дробили волость, прежде единую, на много частных разобщенных хозяйств, и старое тяглое устройство исчезало. Служилый владелец становился между крестьянами своего поместья и государственной властью. Получая право облагать и оброчить крестьян сборами и повинностями в свою пользу, он в то же время был обязан собирать с них государевы подати. По официальным выражениям XVI века, не крестьяне, а их служилый владелец «тянул во всякия государевы подати» и получал «льготы во всяких государевых податях». Вот как, например, выражалась писцовая книга 1572 года о четырехлетней льготе, данной помещику: «А в те ему урочныя лета, с того его поместья крестьяном его, государевых всяких податей не давати до тех урочных лет, а как отсидит льготу, и ему с того поместья потянути во всякия государевы подати». Пользуясь правом «называть» крестьян на пустые дворы, владелец обязывал их договором не с «старожильцами» своего поместья или вотчины, а с самим собой. Таким образом, функции выборных властей тяглого мира переходили на землевладельца и в его руках обращались в одно из средств укрепления крестьян[36].

Нет сомнения, что описанное выше развитие служилого и вообще частного землевладения было одним из решительных условий крестьянского прикрепления. Неизбежным последствием возникновения привилегированных земельных хозяйств на правительственных землях был переход крестьян от податного самоуправления и хозяйственной самостоятельности в землевладельческую опеку и в зависимость от господского хозяйства. Этот переход в отдельных случаях мог быть легким и выгодным, но вообще он равнялся потере гражданской самостоятельности. Коренное население тяглой черной волости – крестьяне-старожильцы, «застаревшие» на своих тяглых жеребьях, с которых они не могли уходить, не получали права выхода и от землевладельца, когда попадали со своей землей в частное обладание. Прикрепление к тяглу в самостоятельной податной общине заменялось для них прикреплением к владельцу, за которым они записывались при отводе ему земли. Эта «крепость» старожильцев, выражавшаяся в потере права передвижения, была общепризнанным положением в XVI веке: возникшая в практике правительственно-податной, она легко была усвоена и частновладельческой практикой. Охраняя свой интерес, правительство разрешало частным владельцам «называть» на свои земли не всех вообще крестьян, а лишь не сидевших на тягле – «от отцов детей, и от братей братью, и от дядь племянников, и от сусед захребетников, а не с тяглых черных мест; а с тяглых черных мест на льготу крестьян не называти». И частные землевладельцы не отпускали от себя тех, кого получали вместе с землей, кто обжился и застарел в их владении; таких «старожильцев» они считали уже крепкими себе и в случае их ухода возвращали, ссылаясь на писцовую книгу или иной документ, в котором ушедшие тяглецы были записаны за ними. За такой порядок стояли не только сами землевладельцы – его держалось и правительство. С точки зрения правительственной он был удобен и необходим. Крепкое владельцу рабочее население служило надежным основанием и служебной исправности служилого землевладельца, и податной исправности частновладельческих хозяйств[37].

Но для рабочего населения переход в частную зависимость был таким житейским осложнением, с которым оно не могло примириться легко. В данном же случае дело обострялось еще тем, что передача правительственных земель частным лицам происходила не с правильной постепенностью. Мы видим, что она была осложнена опричниной. Обращение земель подгонялось политическими обстоятельствами и принимало характер тревожный и беспорядочный. Пересмотр «служилых людишек» с необыкновенной быстротой и в большом количестве перебрасывал их с земель на землю, разрушая старинные хозяйства в одних местах и создавая новые в других. Все роды земель, от черных до монастырских, были втянуты в этот пересмотр и меняли владельцев – то отбирались на государя, то снова шли в частные руки. К этому именно времени более всего приурочивается замечание В. О. Ключевского, что в Московском государстве XVI века «населенные имения переходили из рук в руки чуть не с быстротой ценных бумаг на нынешней бирже». Только эта игра в крестьян и в землю доведена была до такого напряжения не одними иноками богатых монастырей, как говорит Ключевский, но прежде всего самим правительством Грозного. Монастыри лишь пользовались, и притом умело пользовались, земельной катастрофой и удачно подбирали в свою пользу обломки разбитого Грозным вотчинного землевладения царских слуг. Крестьяне, таким образом, переживали разом две беды: с одной стороны, государевы земли, которыми они владели, быстро и всей массой переходили в служилые руки ради нужд государственной обороны; с другой стороны, этот переход земель благодаря опричнине стал насильственно-беспорядочным. На малопонятные для крестьянства ограничения его прав и притеснения оно отвечало усиленным выходом с земель, взятых из непосредственного крестьянского распоряжения. В то самое время, когда крестьянский труд стали полагать в основание имущественного обеспечения вновь образованного служилого класса, крестьянство пыталось возвратить своему труду свободу через переселение.

Вот в чем мы видим главную причину усиления во второй половине XVI века крестьянского выхода из местностей, занятых служилым землевладением. Писцовые книги и летописи того времени объясняли сильное запустение центральных и южных областей государства главным образом татарским набегом 1571 года, когда хан дошел до самой Москвы, а отчасти «моровым поветрием» и «хлебным недородом». Но это были второстепенные и позднейшие причины: главная заключалась в потере земли[38].

Развитию крестьянского выселения способствовали многие условия московской политической жизни XVI века. Благодаря этим условиям в крестьянской массе рождалась самая мысль о выселении, ими же облегчалось и передвижение земледельцев на новые земли. Первое из этих условий надо искать в громадных земельных приобретениях Москвы. В половине XVI века торжество над татарами на востоке и юге передало в полную власть Москвы среднюю и нижнюю Волгу и места на юг от Оки. В новых областях от верховьев Оки до Камского устья залегал почти сплошной, с небольшими островами песка и суглинка, тучный пласт чернозема. Этот чернозем давно манил к себе великоросса-земледельца. Задолго до Казанского взятия и до занятия крепостями верховий Оки и Дона, еще в XV веке, возникали здесь русские поселения. Когда же по взятии Казани правительство московское утвердилось на новых местах и жизнь на этих окраинах стала безопаснее, сюда по известным уже путям массой потянулось земледельческое население, ища новых землиц взамен старой земли, отходившей в служилые руки. В своем месте мы отмечали успехи колонизации в понизовых и украинных городах и видели, что свободное движение народных масс соединялось там в одном стремлении с правительственной деятельностью по занятию и укреплению вновь занятых пространств. В особенностях этой правительственной деятельности можно видеть второе условие, способствовавшее выходу населения из центра на окраины.

Если перелом в земельных отношениях крестьянства был главным побуждением к выселению, если приобретение плодородных земель обусловливало направление переселенческого движения, то первоначальный способ отношения правительства к переселенцам содействовал решимости переселяться. На новых землях правительство, спеша закрепить их за собой, строило города, водворяло в них временные отряды «жильцов» и вербовало постоянные гарнизоны. Оно иногда сажало в них вместе с военными людьми и людей торговых, имея в виду передать им местный рынок; так, в Казань после ее завоевания были переведены из Пскова несколько семей псковских «гостей» и, несмотря на то что на родине эти «переведенцы» были опальными людьми, им создали льготную обстановку на новоселье. Таким образом, в новозавоеванный край правительство само посылало «жильцов» на временную службу и на постоянное житье. В меру своих потребностей оно поощряло переселение и неслужилых людей, давая «приходцам» податные льготы, пока они обживутся на новых хозяйствах. Подобное отношение могло только возбуждать народ к выселению на окраины и подавать надежды на хозяйственную независимость и облегчение податного бремени.

Однако в последней четверти XVI столетия уменьшение населения в замосковных и западных уездах достигло больших размеров и вызвало перемену в настроении правительства, возбудив в нем большую тревогу. Опустение земель лишило правительство сил и средств для продолжения борьбы за Ливонию. С опустелых служилых земель не было ни службы ни платежей, а лучше населенные церковные земли были «в тарханех» и не несли служебного и податного бремени. Успехи Стефана Батория были так легки и велики не только потому, что у него был военный талант и хорошее войско, но и потому, что он бил врага, уже обессиленного тяжким внутренним недугом. Вялость и нерешительность Грозного в последний период борьбы порождалась, думаем, не простыми припадками личной трусости, а сознанием, что у него исчезли средства для войны, что его земля «в пустошь изнурилась» и «в запустение пришла». Стремлением поправить дело вызвано было в 1572 и 1580 годах запрещение передавать служилые земли во владение духовенства, а в 1584 году – отмена податных льгот (тарханов) в церковных вотчинах. Важность этих мер легко себе представить, если вспомнить указанный нами ранее факт, что кругом Москвы две пятых (37 %) всей пашенной земли принадлежали духовенству и что на поместных и вотчинных землях, составлявших остальные три пятых, хозяйство поддерживалось только на одной третьей части (23 %), остальное же (40 %) было запустошено служилыми владельцами. Если данные о подмосковном пространстве можно распространять на весь вообще центр государства, то позволительно сказать, что более половины всех возделанных земель было в тарханах, а нельготные служилые земли на две трети пустели. Из соборного приговора 1584 года видно, что правительство в то время уже вполне отчетливо представляло себе такое положение дела. Постановляя отмену тарханов на церковных землях, соборный акт говорит, что владельцы «с тех (земель) никакия царския дани и земских розметов не платят, а воинство, служилые люди, те их земли оплачивают; и сего ради многое запустение за воинскими людьми в вотчинах их и в поместьях, платячи за тарханы, а крестьяне вышед из-за служилых людей, живут за тарханы во льготе». Таково было правительственное признание землевладельческого кризиса, признание несколько позднее, сделанное уже тогда, когда кризис был в полном развитии и когда частные землевладельцы испробовали много средств для борьбы с ним. Правительство вступилось в дело для охраны своих и владельческих интересов только в исходе XVI века и действовало посредством лишь временных и частных мероприятий, колеблясь в окончательном выборе направления и средств. Оно не решалось сразу прикрепить к месту всю массу тяглого населения, но создало ряд препятствий к его передвижению. Такими препятствиями должны были служить временное уничтожение тарханов; запрещение принимать закладников и держать слуг без крепостей, явленных определенным порядком; ограничение крестьянского перевоза; перепись крестьянского населения в книгах 7101 (1592–1593) года. Этими мерами думали сохранить для государства необходимое ему количество службы и подати, а для служилых землевладельцев остатки рабочего населения их земель.

Но гораздо ранее правительственного вмешательства землевладельческий класс применил к делу для борьбы с кризисом ряд средств, указанных ему условиями хозяйственной деятельности и особенностями общественных отношений того времени. К энергической борьбе с кризисом землевладельцев вынуждали сами обстоятельства, рокового значения которых нельзя было не понять. Отлив населения создал недостаток рабочих рук в частных земельных хозяйствах и довел до громадных размеров хозяйственную «пустоту». Писцовые книги второй половины XVI века насчитывают очень много пустошей: вотчин пустых и поросших лесом; сел, брошенных населением, с церквами «без пенья»; порозжих земель, которые «за пустом не в роздаче» и которые из оброка кое-где пашут крестьяне «наездом». Местами еще жива память об ушедших хозяевах, и пустоши еще хранят их имена, а местами и хозяева уже забыты, «и имян их сыскати некем». От пустоты совсем погибало хозяйство мелкого малопоместного служилого человека; ему было не с чего явиться на службу и «вперед служити нечем»; он сам шел «бродить меж двор», бросая опустелое хозяйство, пока не попадал на новый поместный участок или не находил приюта в боярском дворе. Крупные землевладельцы – равно служилые и церковные – имели гораздо больше экономической устойчивости. Льготы, которыми они умели запастись, сами по себе влекли на их земли трудовое население. Возможность сохранить мирское устройство в большой боярской или монастырской вотчине была второй причиной тяготения крестьянства к крупным земельным хозяйствам. Наконец, и выход крестьянина от крупного владельца был не так легок; администрация крупных вотчин в борьбе за крестьян имела достаточно искусства, влияния и средств, чтобы не только удерживать за собой своих крестьян, но еще и «называть» на свои земли чужих. Таким образом, когда мелкие землевладельцы разорялись вконец, более крупные и знатные держались и даже пытались возобновлять хозяйство на случайно запустевших и обезлюдевших участках.

Первое средство для этого заключалось в привлечении крестьян с других земель, частных и правительственных. Землевладельцы выпрашивали у государя на свои пустые вотчины «льготу», то есть освобождение земли на несколько лет от государевых податей с тем, чтобы им «в те льготных лета в той своей вотчине на пусте дворы поставили и крестьян назвати и пашня розпахати». Опираясь на уцелевшее на других участках хозяйство, действуя посредством свободного денежного капитала, пользуясь льготами, выпрошенными у правительства, эти владельцы действительно успевали обновлять упавшее хозяйство. Имея право «называть» и сажать у себя крестьян только свободных от тягла, а не «с тяглых черных мест», они на самом деле перезывали и перевозили к себе всех без разбора, кого только могли вытянуть из-за других землевладельцев. Очень известно, какие большие размеры и какие грубые формы принимал этот перевоз крестьян через особых агентов-«отказчиков», какие горькие жалобы он вызывал со стороны тех, кто терял работников. Ряд насилий, сопровождавших эту операцию, давал большую работу судам и озабочивал правительство. Еще при Грозном были приняты какие-то меры относительно крестьянского вывоза: в 1584 году соседи по рязанским землям дьяка А. Шерефединова жаловались на этого самоуправца-опричника царю Феодору, говоря, что дьяк «твои государевы поместных земли к вотчине пашет и крестьян насильством твоих государевых сел и из-за детей боярских возит мимо отца твоего, а нашего государя, уложенья». Что это за «уложенье», сказать трудно; во всяком случае, московское правительство пришло к необходимости вмешаться в дело крестьянского перевоза для охраны своего интереса и интересов мелких служилых владельцев. Перевоз крестьян, сидевших на тягле, лишал правительство правильного дохода с тяглой земли, а уход крестьян от служилого человека лишал его и доходов и возможности служить. Указы 1601 и 1602 годов были первым законом, поставившим определенные границы передвижению крестьян. Переход крестьян с мелких земельных хозяйств на крупные был вовсе остановлен; крупным землевладельцам было запрещено возить крестьян «промеж себя и у сторонних людей». В мелких же служилых владениях дозволено было меняться крестьянами полюбовно – без зацепок и задоров, боев и грабежей, которыми обыкновенно сопровождался в те годы крестьянский «отказ». Очевидно, что целью подобных ограничений была охрана мелкого служилого землевладения, наиболее страдавшего от кризиса. Ради этой цели правительство отказалось от обычного покровительства крупным земельным собственникам, которые, казалось бы, с пользой для государственного порядка работали над восстановлением хозяйственной культуры на опустелых пространствах. Разрушительные следствия этой своекорыстной работы были наконец поняты руководителями московской политики.

Другое средство для борьбы с кризисом землевладельцы находили в экономическом закабалении своего крестьянства. Принимало ли это закабаление юридически определенные формы или нет – все равно оно было очень действительным препятствием к выходу крестьянина из-за владельца. Хотя расчеты по земельной аренде, определенные порядными, по закону не связывались с расчетами крестьян по иным обязательствам, однако прекращение арендных отношений с землевладельцем естественно вело к ликвидации всех прочих денежных с ним расчетов. Крестьян не выпускали без окончательной расплаты, и чем более был опутан крестьянин, тем крепче сидел он на месте. Его, правда, мог выкупить через своего «отказчика» другой землевладелец, но это требовало ловкости и было не всегда возможно: право выхода не признавалось за старожильцами, да и крестьян, живших с порядными, владельцы не всегда выпускали даже по «отказу». Они прибегали ко всяким средствам, чтобы предупредить уход работника или ему воспрепятствовать. Одним из таких средств, и притом довольно обычным, были «поручные» записи, выдаваемые несколькими поручителями по крестьянине в том, что ему за порукой там-то жить, «земля пахати и двор строити, новые хоромы ставити, а старые починивати, а не збежати». В случае же побега поручители, «порущики», отвечали условленной суммой, размеры которой иногда вырастали до неимоверности. В 1584 году в Кириллове монастыре можно было видеть «запись поручную на Прилуцкого христьянина на Автонома на Якушева сына в тысяче во сте рублех». Иногда выходу, даже законному, препятствовали прямым насилием: крестьян мучили, грабили и в железа ковали. Полученная от землевладельца хозяйственная подмога, «ссуда», или сделанный крестьянином у владельца долг, «серебро», как тогда называли, рассматривались землевладельцем как условие личной крепости крестьянина-должника хозяину-кредитору. Хотя бы эта ссуда и не влекла за собой служилой кабалы, хотя бы и не превращала крестьянина формально в холопа, все-таки она давала лишние поводы к самоуправному задержанию крестьянина и тяготела над сознанием земледельца-должника, как бы обязывая его держаться того господина, который помог ему в минуты нужды. Конечно, только удобствами для землевладельцев помещать свои капиталы в крестьянское «серебро» следует объяснять чрезвычайное развитие крестьянской задолженности. Не раз указан был для второй половины XVI века разительный факт, что из полутора тысяч вытей земли, арендуемой у Кириллова монастыря его же крестьянами, 1075 вытей засевались семенами, взятыми у монастыря; таким образом, 70 % пашни, снятой у монастыря, находились в пользовании «людей, без помощи вотчинника не имевших чем засеять свои участки». Если допустить, что таково же было положение дела и на других владельческих землях, то возможно совершенно удовлетворительно объяснить себе перерождение крестьянского «выхода» в крестьянский «вывоз». Охудалая и задолженная крестьянская масса неизбежно должна была отказаться от самостоятельного передвижения: для выхода у нее не было средств. Крестьянам, задолжавшим хозяину и желавшим уйти от него, оставалось или «выбежать» без расчета с владельцем, или ждать отказчика, который бы их выкупил и вывез. Около 1580 года в тверских дворцовых землях великого князя Симеона Бекбулатовича считали 2060 жилых и 332 пустых дворов, а в дворах 2217 крестьян. На всю эту массу писцовая книга отметила 333 крестьянских перехода за несколько предшествовавших переписи лет. Вышло из-за «великого князя» на земли других владельцев и перешло в пределах его владений из волости в волость всего 300 человек; пришло «ново» к Симеону Бекбулатовичу 27 человек и скиталось без оседлости 6 человек. Из общего числа трехсот ушедших крестьян перешло самостоятельно всего 53, убежало незаконно 55 и было «вывезено» 188. Стало быть, 63 % ушедших оставили свои места с чужим посредничеством и помощью, а 18 % просто сбежали без расчета. Только одна шестая часть могла «выйти» сама, и то в большинстве случаев не покидая земли своего господина, а переходя из одной его волости в другую, стало быть, не меняя своих отношений к хозяину. Такой подсчет, как бы ни был он несовершенен, дает очень определенное впечатление: как правило, крестьянского выхода не существует, существуют вывоз и побег. Не закон отменил старый порядок выхода, а крестьянская нужда, искусственно осложненная владельческим «серебром», привязывала крестьян, имевших право на переход, к известной оседлости[39].

Экономическая зависимость задолженного крестьянина, таким образом, могла и не переходить в юридическое ограничение права выхода и все-таки была действительным житейским средством держать земледельцев на владельческой пашне. Но эта зависимость могла получить и юридический характер, превратив крестьянина в холопа, полного или кабального. Судебник 1550 года допускает, в статье 88, возможность того, что «крестьянин с пашни продастся кому в полную в холопы». По записным книгам служилых кабал конца XVI века можно установить десятки случаев, когда в число кабальных людей вступали бобыли и крестьянские дети. Выход из крестьянского состояния в рабство законом не был закрыт или ограничен до самого конца XVI века, чем и пользовалась практика. Законодательство московское терпело даже такой порядок, по которому выдача служилой кабалы могла совершаться без явки правительству. Только с 1586 года записка кабал в особые книги стала обязательной, до тех же пор, несмотря на указание статьи 78 Судебника, можно было обходиться и без этого. Понятно, какой простор оставался для подобного рода сделок, раз они могли происходить с полной свободой и бесконтрольно. Землевладельцы вымогали кабалу у тех, кому давали приют в своем дворе и на чей труд рассчитывали. Большой процент малолетних и инородцев, которые, по новгородским записным книгам, «били челом волею» в холопство, указывает на то, что такая «воля» не всегда бывала сознательной даже при совершении договора формальным порядком. А вне этого порядка закабаление могло принимать еще более откровенные и грубые формы. В погоне за лишним работником и слугой, при общем в них недостатке, кабала была хорошим средством привязать к месту тех, кого не было расчета сажать прямо на пашню. По записным книгам видно, что в кабалу идут в большинстве одинокие бездомовные люди, сироты и бродячая крестьянская молодежь; их еще не станет на ведение крестьянского хозяйства, но они уже полезны в качестве дворовых слуг и батраков. В других случаях службу «во дворе» могли предпочитать крестьянству и сами работники: маломочному бобылю и бродячему мастеровому человеку, портному или сапожнику, в чужом дворе могло быть лучше, чем на своем нищем хозяйстве и бедном бродячем мастерстве. Вот приблизительно те условия, в которых создавалась кабальная или вообще холопья зависимость. Она отрывала людей от пашни и тягла, но не выводила их из экономии замлевладельца. Она содействовала тому, чтобы за землевладельцами закреплялись и те элементы крестьянского мира, которые не имели прямого отношения к тяглой пашне и отличались наибольшей подвижностью. Чем заметнее становилась эта подвижность и наклонность к выходу на государственные окраины и в Поле, тем деятельнее перетягивали владельцы к себе во двор на кабальную службу бродившие силы. В этих условиях не мы первые видим главную причину чрезвычайного развития в XVI веке кабальной службы.

Но служба во дворе могла и не быть кабальной. При отсутствии контроля, который приводил бы к необходимости укреплять за собой дворню формальным порядком, через записку крепостных документов, владельцы держали у себя людей вовсе без крепостей. Такие «добровольные» люди, или «вольные холопи», как их называл закон 1597 года, на деле ничем не отличались от крепостных слуг, что признал и закон в 1597 году, указав брать на них крепости даже против их воли. И ранее московское правительство не покровительствовало такой «добровольной» службе, осуждая тех, кто «добровольному человеку верит и у себя его держит без крепости». В самом деле, с точки зрения государственного порядка «добровольные» слуги могли представляться нежелательными. Господам своим они не были крепки, потому что могли их покинуть с полной безнаказанностью, для государства они были бесполезны, ибо не несли его тягот, и очень неудобны своей неуловимостью. В рядах таких «вольных» слуг легко могли скрываться люди, ушедшие с государевой службы и тягла и «заложившиеся» за частное лицо, способное их укрыть как от частной обиды, так и от государственных повинностей.

Но именно эта возможность переманить способного к работе человека с тягла и службы в частный двор или в частную вотчину поддерживала обычай «добровольной» службы без крепости. Людей, записанных в тягло или в служилую десятню, нельзя было формально укрепить в холопстве, потому что правительство запрещало выход с черных тяглых мест и с государевой службы. А между тем много таких людей укрывалось на частных землях привилегированных владельцев, где и жило «во льготе», разорвав свои связи с государством. Их держали там без крепостей и звали чаще всего именем «закладчиков». Отношения их к землевладельцам были чрезвычайно разнообразны. При крайней юридической неопределенности они представляют большой бытовой интерес. Мы видим закладчиков везде: на монастырских землях они зовутся «вкладчиками», «дворниками» и просто «закладчиками»; на землях боярских их зовут «дворниками», «вольными холопами», просто «людьми» и тоже «закладчиками». В одних случаях это арендаторы владельческих земель и дворов, в других – сторожа осадных дворов и дворов «для приезду», в третьих – дворовые слуги, в четвертых – это обитатели их собственных дворов и усадеб, когда-то тяглых, а затем фиктивно проданных привилегированному землевладельцу и потому «обеленных», то есть освобожденных от тягла. Вся эта среда представляла собой внезаконное явление, с которым правительство долго не находило средств бороться. Оно не раз запрещало держать закладчиков, оно требовало крепости из всякого служившего в частном хозяйстве человека, но это не вело к цели, и закладничество жило, как известно, во всей своей силе до Уложения 1649 года[40].

Мы представили перечень тех способов, какими частные земельные хозяйства осваивали и укрепляли за собой рабочую силу. Все эти способы одинаково вели к ограничению свободы и прав крестьянской и вообще тяглой массы, а некоторые из них клонились и к нарушению правительственных интересов. Когда землевладельцы сажали на пустоши новых работников и их трудом переводили эти пустоши «из пуста в жило», правительство выигрывало во всех отношениях: населенная и обработанная вотчина прямо увеличивала средства и силы самого правительства. Но когда этих новых работников хищнически вырывали из чужого хозяйства, терпело не только это последнее, но терпело и правительство: оно должно было разбирать тяжбу о крестьянах и лишалось дохода и службы с потерпевшего хозяйства. Когда владелец кабалил ссудой и серебром своего крестьянина, правительство могло оставаться спокойным: за разоренного мужика платил подати его владелец, а над общим вопросом о последствиях обнищания земледельческого класса тогда еще не задумывались. Но когда разоренный крестьянин превращался в непашенного бобыля или продавался с пашни в холопи, оставаясь в руках прежнего владельца, правительство теряло: крестьянская деревня обращалась в пустошь и не давала податей. И так бывало во многих случаях: одно и то же действие, смотря по его обстановке, обращалось то в пользу, то во вред господствовавшему порядку. Этим обстоятельством прежде всего должно объяснять ту нерешительность и осторожность, какую мы видим в действиях правительства. Жизнь заставляла его в одно и то же время служить различным целям: поддерживать землевладельцев, особенно служилых, в их усилиях привязать трудовое население к месту, вместе с тем охранять свой собственный интерес, часто нарушаемый землевладельческой политикой, и охранять интересы крестьянства, когда они сближались и совпадали с правительственными. Не будучи в состоянии примирить и согласить разные и в существе непримиримые стремления, правительство до самого конца века не могло выработать определенного и решительного образа действий в постигшем его кризисе и этим еще более осложняло дело.

Оно, без сомнения, желало укрепления крестьян на местах, стремилось остановить их выход из-за владельцев или, по крайней мере, думало направлять их брожение сообразно своим видам; но оно не дошло до полного и категорического провозглашения крестьянской крепости. Предприняв общую «перепись 7101 года», как ее обыкновенно принято называть, правительство записывало в книгах крестьян за владельцами и затем сделало писцовую книгу своего рода крепостным актом, которым землевладелец мог доказывать свое право на записанного в книгу крестьянина. Но вместе с тем оно как бы понимало, что книги не могли исчислить всей наличности крестьянского населения, и спокойно смотрело на выход из тяглых хозяйств сыновей, племянников, захребетников и тому подобного не записанного в тягло люда; оно иногда выпускало и дворохозяев-тяглецов, если они передавали свой тяглый жеребий новому «жильцу». Таким образом, на право передвижения крестьян правительство не налагало безусловного и общего запрета: оно только его ограничивало условиями государственного порядка и владельческого интереса. В этом, собственно, и заключались первые меры к укреплению крестьян. Действуя в таком смысле, правительство стояло на стороне владельческих стремлений. Допуская обращение в холопство лиц, происходящих из крестьянских семей, оно также удовлетворяло владельческим вожделениям. Но, с другой стороны, и в конце века оно продолжало заселение вновь приобретенных окраин и Сибири, причем тяглых «приходцев» из центральных областей водворяло там в служилых слободах и просто на пашне, не возвращая их в прежнюю владельческую зависимость. Чтобы наполнить, по словам А. Палицына, «предел земли своея воинственным чином», Грозный и Борис Годунов извлекали людей из коренных частей государства, всячески содействуя заселению рубежей. Такая политика, в сущности, поддерживала то самое народное брожение, с которым боролись в центре страны, и шла совершенно против замлевладельческой политики.

Но вряд ли это противоречие было плодом политического двуличия, скорее в нем отразилось бессилие подняться над двумя порядками явлений и подчинить их своему распоряжению. Когда на новозанятых местах укрепилось московское население и под охраной крепостей возможна стала правильная хозяйственная деятельность, здесь повторились те же самые явления, которыми сопровождался кризис в старом центре. Появившиеся на окраинах, на юге от Оки, привилегированные землевладельцы, в громадном большинстве служилые, пользовались всяческим покровительством правительства в ущерб тяглым классам. В городах служилые слободки уничтожали посады, а в уездах служилые вотчины и поместья уничтожали крестьянское мирское устройство. Условия, вызвавшие кризис в центральных волостях, перешли на юг и вызвали дальнейшее рассеяние населения. Оно уходило за рубежи и наполняло собой казачьи городки и становища на южных реках. Там питалось и росло неудовольствие на тот государственный порядок, который лишал крестьянство его земли и предпочитал выгоды служилого человека, жившего чужим трудом, интересам тяглого работника.

Заключение

Подведем итоги.

Московское государство в середине XVI века вступило в период решительных и счастливых внешних войн. Войны передали в его обладание громадные пространства плодородных земель, которые надлежало укрепить и заселить. Для ведения войны и для образования пограничной милиции и гарнизонов на новых рубежах московское правительство было вынуждено с особенной энергией и быстротой увеличивать численность служилого класса. По условиям народно-хозяйственного быта, главным обеспечением этого класса должна была служить земля и на ней крестьянский обязанный труд. Правительство, не располагая другими средствами, обращает в южной половине государства громадные площади населенной земли в обладание служилых людей, причем податные общины, сидевшие на этой земле, или вовсе разрушаются, или целиком входят в сферу хозяйственного влияния частных лиц. Тяглые люди теряют право самостоятельного владения и пользования землей, которую они считали до тех пор им принадлежащей, и стремятся к выходу из частной зависимости на новые земли. Политическая обстановка, в какой происходит передача земель из тяглых в служилые руки, в высшей степени обостряет этот процесс. В борьбе с княжеской аристократией Грозный прибегает к массовому перемещению землевладельцев с одних земель на другие, чем ускоряет обращение земель и делает его бурным и беспорядочным. В то же время правительство, в заботах об укреплении и заселении границ, не только не препятствует, но даже содействует переходу населения из центра на окраины, строя там города и вербуя в них гарнизоны. Таким образом правительство, если возможно так выразиться, распугивает население из центра и приманивает его на окраины. Медленное выселение трудовой массы, заметное в самой середине XVI века, к концу царствования Грозного принимает размеры общего бегства. Недороды и эпидемии, наконец, татарские набеги 1571 года и других лет еще более усиливают это бегство. Большая половина служилых земель кругом Москвы запустевает, и частное землевладение вступает в тяжелый кризис. Между частными хозяйствами происходит ожесточенная борьба за рабочие руки, доходящая до грубых насилий. Общий успех в борьбе достается на долю крупного и льготного землевладения, церковного и боярского. Его представители располагают податной льготой и свободным капиталом для завлечения к себе крестьян и пользуются своим высоким общественным положением для безнаказанного насильственного своза крестьян с мелких владений в крупные вотчины. Как прежде, на полвека раньше, в борьбе за земли выросла вражда между светскими землевладельцами и монахами, стяжавшими их земли, так теперь в борьбе за крестьян вырастает вражда между мелкими землевладельцами – служилыми людьми – и крупными вотчинниками – боярами и монастырями. С другой стороны, потеря земель ожесточала и тяглое население. Сбитые с городских рынков и усадеб вторжением приборного войска, вышедшие из сел и деревень, отданных государевым помещикам, тяглые люди чувствовали себя гонимыми и угнетенными. Их недовольство направлялось на всех землевладельцев одинаково, даже на государственный порядок вообще. Казачество на Дону служило выражением этого недовольства государством: оно себя ставило в стороне от государства, бывало почти всегда ему враждебно.

Так обстоятельства разделили московское общество на враждебные один другому слои. Предметом вражды служила земля, главный капитал страны. Причина вражды лежала в том, что земледельческий класс не только систематически уклонялся от обладания этим капиталом, но и порабощался теми землевладельцами, к которым переходила его земля. Отметим здесь с особым ударением уже известный нам факт, что московский север – Поморье в широком смысле этого термина – не переживал этого кризиса. Там земля принадлежала тяглому миру, и он был ее действительным хозяином; лишь в некоторых местах монастырю удавалось овладеть черной волостью и обращать ее в монастырскую вотчину. Но это еще не вносило в общественную жизнь той розни и вражды, в которых теряло свои моральные и материальные силы население южной половины государства.

Экономический кризис, развеявший население и сокрушивший хозяйственную культуру в срединных областях московских, разразился одновременно с политическим кризисом, сорвавшим с наследственных земель и погубившим в государевой опале все подозрительные для царя элементы в княжеской аристократии. Государева опала винно и безвинно постигала как отдельных лиц, так и целые семьи княжеского и некняжеского происхождения. Наблюдая отдельные проявления жестокости Грозного, не видишь в них даже простого смысла, читая синодики Грозного, не отыскиваешь объяснения ни прегрешениям, ни покаянию Грозного. И сами современники, кажется, не умели объяснить дела, когда рассказывали, что «многих людей государь в своей опале побил», «и в земских и в опришнине людей выбил». Только наблюдения над земельной мобилизацией в опричнине открывают смысл той загадочной суеты, какая началась в государстве с учреждением опричнины. Царь перебирал княжат на местах их вотчинной оседлости и разрывал связь их с землей, на которой они родились и которая питала их политические воспоминания и понятия. Как сказочный Геракл успел одолеть Антея, потому что оторвал его от земли, его родившей, так исторический Грозный навсегда сломил политическую силу титулованного боярства, потому что оторвал его от наследственных вотчин и пересадил в новые условия службы и хозяйства. Сложность предпринятого пересмотра и передвижения землевладельцев была причиной того, что от операции пострадали не одни княжата, но и люди простые и далекие от политики. Личная жестокость и распущенность Грозного повели к тому, что сложное политическое дело было еще более осложнено ненужными казнями, пытками и грубым развратом. Крутая по своей сущности мера приняла характер общего террора именно потому, что ее прямой смысл был затемнен непонятными и страшными способами действия. Вся страна содрогалась от страха опричнины и жестокостей Грозного. Боярство, титулованное и простое, гибло в опалах и спасалось в Литву. Убыль в составе современного Грозному боярства была так велика, что, по словам историка боярства В. О. Ключевского, «в начале XVII века из больших боярских фамилий прежнего времени действовали Мстиславские, Шуйские, Одоевские, Воротынские, Трубецкие, Голицыны, Куракины, Пронские, некоторые из Оболенских и в числе их последний в роду своем Курлятев, Шереметевы, Морозовы, Шеины – и почти только». Остальная знать бежала или вымирала и разорялась, словом, исчезала с вершин московского общества. Таяли и исчезали в конфискациях опричнины и имущества знати. Что не брал на себя государь, то понемногу переходило к монастырям или за долги служилых людей или на помин их душ. Вместе с политическим положением быстро изменялась к худшему и экономическая обстановка боярства. В жалобах Курбского можем мы слышать голос всей той среды, к которой он принадлежал. Менее могли высказываться, но не менее боярства страдали от опричнины и те простые малоземельные служилые люди, которых передвигали с земель на земли по соображениям политического порядка, не в государевой опале, а всем городом. Сколько насилий и обид, разорений и потерь связано было с этим передвижением! На старой земле погибало устроенное хозяйство служилого человека; на новой оседлости трудно было ему обжиться и устроиться на пустошах без крестьян, которые или сами разбредались, или свозились соседями. Страшная задолженность и хозяйственная маломочность служилого класса находят свое объяснение, между прочим, в этом вынужденном кочевании служилых хозяйств. На меньшей братии, людях, зависимых от служилых господ, опричнина должна была отозваться столь же тяжело. По давнему московскому обычаю при опале конфисковали не только имущество, «живот», опального человека, но и его документы – «грамоты и крепости». Действие этих крепостей прекращалось, обязательства развязывались, и крепостные люди, «опальных боляр слуги», получали свободу, иногда с запрещением поступать в какой-либо иной двор. Подобную судьбу испытывала многочисленная дворня погибавших от лютости Грозного бояр. Если она не гибла с господином, она осуждалась на свободное и голодное существование. Это был опасный для порядка элемент. Именно на него указывает Авраамий Палицын, когда рассказывает о «собрании злодеем» на украйнах. Таким образом, направленная против высшего служилого слоя опричнина тяжко отзывалась на всем обществе. Создавая политическое гонение против немногих и вряд ли очень опасных врагов государственного порядка, она создавала этому порядку действительных врагов в массе лиц, терпевших не за измену свою государству, а неизвестно за какую вину пред жестоким и распутным властителем[41].

Таковы были обстоятельства московской жизни перед кончиной Грозного. Высший служилый класс, частью взятый в опричнину, частью уничтоженный и разогнанный, запуганный и разоренный, переживал тяжелый нравственный и материальный кризис. Гроза опалы, страх за целость хозяйства, из которого уходили крестьяне, служебные тягости, вгонявшие в долги, успехи давнишнего соперника по землевладению – монастыря – все это угнетало и раздражало московское боярство, питало в нем недовольство и приготовляло его к участию в Смуте. Мелкий служилый люд, дети боярские, дворовые и городовые, сидевшие на обезлюдевших поместьях и вотчинах, были прямо в ужасном положении. На них всей тяжестью лежала война ливонская и охрана границ от Литвы и татар. Военные повинности не давали им и короткого отдыха, а в то же время последние средства для отбывания этих повинностей иссякали благодаря крестьянскому выходу и перевозу и постоянному передвижению самих служилых людей. Лишенные прочной оседлости и правильного обеспечения, не располагая не только свободными, но и необходимыми средствами, эти люди прямо нуждались в правительственной помощи и поддержке, в охране их людей и земель от перевода за монастыри и бояр. Тяглое население государства также терпело от войны, от физических бедствий и от особенностей правления Грозного. Но судьба его была глубоко различна в северной и южной половинах государства. Это различие нам уже известно. Бодрые и деятельные, зажиточные и хорошо организованные податные общины севера оставались самостоятельными и сохраняли непосредственные отношения к правительству через выборных своих властей в то самое время, когда в южной половине государства тяглое население черных и дворцовых волостей было обращено в частную зависимость, а посадская община изнурялась и исчезала от наплыва в города ратных людей и детей боярских с их дворней и крестьянами. В северных волостях население держалось на местах, тогда как на юге оно стало бродить, уходя из государства, с государева тягла, с боярского двора и господской пашни. Оно уносило с родины чувство глубокого недовольства и вражды к тому общественному строю, который постепенно лишал их земли и свободы. Можно сказать, что в срединных и южных областях государства не было ни одной общественной группы, которая была бы довольна ходом дел. Здесь все было потрясено внутренним кризисом и военными неудачами Грозного, все потеряло устойчивость и бродило пока скрытым, внутренним брожением, зловещие признаки которого, однако, мог ловить глаз внимательного наблюдателя. Посторонний Москве человек видел в этом брожении опасность междоусобия и смут, и он был прав.

Часть вторая

Смута в Московском государстве

Глава 3

Первый период Смуты:

Борьба за московский престол

Общий ход развития Смуты

В марте 1584 года умер Грозный. Его кончина поставила государство на краю опасности. Вместе со своим творцом сразу окончила свои дни и система террора, но недовольство, возбужденное ею, продолжало жить среди тех, кто от нее терпел. Хозяйственный кризис в серединных областях был в полном разгаре, и правительство признавало уже открыто, что для его слуг пришла «великая тощета». Тяжкие обстоятельства государственной жизни оставил Грозный в наследство своему преемнику, но расстройство дел получало особенную остроту еще и оттого, что этот преемник был неспособен к практической деятельности. В династии московской вообще не оставалось дееспособных лиц. Судьба жестоко покарала Грозного, сделав его сыноубийцей. Со смертью старшего царевича Ивана Ивановича угасало будущее московского царского рода, и Грозный, сходя в могилу после долгой и, казалось, победоносной борьбы за династический интерес, ясно понимал, что он не упрочил даже ближайшего будущего семьи. И действительно, едва он закрыл глаза, в Кремле, среди людей, стоявших вокруг неспособных к правлению царевичей Феодора и малютки Димитрия, возникает уже боязнь смуты, принимаются меры предосторожности, возникает тревога.

В таком совпадении государственного расстройства с расстройством династии надобно видеть главное условие возникновения открытой Смуты. Сильное правительство могло бы господствовать над положением дел, бороться с общественным брожением и искать выхода из государственных затруднений; ослабевшая власть становилась жертвой посторонних влияний и покушений, которые превращали ее в орудие беспорядка как в правительственной среде, так и в управляемом обществе. Лишь только в Москве грозного царя сменил слабый и больной царь Феодор, болезненные процессы в общественном организме начали выходить наружу и становиться явным недугом. Начиналась Смута.

В развитии московской Смуты ясно различаются три периода. Первый может быть назван династическим, второй – социальным и третий – национальным. Первый обнимает собой время борьбы за московский престол между различными претендентами до царя Василия Шуйского включительно. Второй период характеризуется междоусобной борьбой общественных классов и вмешательством в эту борьбу иноземных правительств, на долю которых и достается успех в борьбе. Наконец, третий период Смуты обнимает собой время борьбы московских людей с иноземным господством до создания национального правительства с М. Ф. Романовым во главе. Главнейшие моменты в ходе Смуты следовали в такой постепенности: началась открытая Смута рядом боярских дворцовых интриг, направленных на то, чтобы захватить влияние во дворце, власть и впоследствии престол. Эти интриги открылись тотчас по смерти Грозного и разрешились регентством, а затем и воцарением Б. Годунова. Главным орудием боярской борьбы, решившим дело бесповоротно в пользу Бориса, послужил земский собор, возведший семью Годуновых на царскую степень. Тогда оппозиционные элементы из дворца перенесли смуту в войско и, выдвинув Самозванца, сделали орудием борьбы войсковые массы. Эти массы, служа послушно тем своим вождям, которым они верили, сражались за Годуновых и за Димитрия, шли против Димитрия за Шуйского, словом, принимали пассивное участие в борьбе за престол, доставив последнее торжество в ней Шуйскому. Однако ряд политических движений не прошел бесследно для воинских людей. Участвуя в походах и переворотах в качестве силы, решающей дело, они поняли свое значение в стране и научились пользоваться воинской организацией для достижения своих общественных стремлений. В движении Болотникова обнаружилось, во-первых, что почин в создании социального движения принадлежит низшим слоям войска – украинному казачеству, и, во-вторых, что различие общественных интересов и стремлений разбило войско на враждебные сословные круги. Высшие из них стали за Шуйского, как за главу существовавшего общественного порядка, низшие примкнули к Тушинскому вору, превратив его из династического претендента в вожака определенных общественных групп. Междоусобная борьба окончилась победой стороны Шуйского благодаря вмешательству торгово-промышленного севера, который поддержал старый порядок в лице царя Василия. Однако торжество Шуйского было непрочно. Он пал вследствие осложнений, созданных польским и шведским вмешательством, и взамен его слабого правительства создалась польская военная диктатура. Она не прекратила общественного междоусобия и не поддержала государственного единства, так как сама была слаба и держалась лишь оккупацией столицы. Но она подготовила важный перелом в общественном сознании. Против иноземного господства спешили соединиться в одном ополчении все народные группы, до тех пор взаимно враждовавшие. Временное правительство, созданное в ополчении вокруг Ляпунова, собрало в себе представителей этих враждебных групп, но оно скоро погибло вследствие их слепой вражды. Общий патриотический порыв не мог, таким образом, погасить народные страсти и примирить обостренную рознь. Попытка создать общее земское правительство не удалась, и страна, не желавшая польской власти, не имела, в сущности, никакой. Тогда в 1611 году сложилась наконец программа действий, именем патриарха призывавшая к единению не всех вообще русских людей, а только консервативные слои населения: землевладельческий служилый класс и торгово-промышленный тяглый. Их силами создано было нижегородское ополчение, освобождена Москва и побеждены казаки. Правительство 1613 года и земские соборы времени царя Михаила стали органами этих восторжествовавших в борьбе средних слоев московского общества. Политика царя Михаила была поэтому одинаково холодна к интересам и старинной родовой знати? и крепостной рабочей массы: она руководилась интересами общественной середины, желавшей по-своему определить и укрепить порядок в освобожденной от поляков стране.

I

Первый момент Смуты – боярская смута. Точка зрения на боярскую смуту конца XVI века. Состав правительственного круга в последние годы Грозного и в первое время царствования Федора. Удаление родни царевича Димитрия из Москвы не связано с боярской дворцовой смутой. Состав ближней думы Федора. Столкновение Годунова с Головиными и Мстиславским. Дело Шуйских. Новая группировка лиц с 1587 года. Стремление Бориса к формальному регентству. Титул Бориса. Право участия в дипломатических сношениях. Этикет при дворе Бориса

Обыкновенно принято думать, что тотчас после смерти Грозного началась в Москве «борьба боярских партий». Виднейшие боярские роды, пользуясь личной слабостью царя Феодора и предвидя конец династии, открыли борьбу за влияние и власть, стремились стать ближе к престолу, чтобы в удобную минуту совсем захватить его в свой род. За могущественнейшими родами стояли их «партии» – их родня и сторонники, и таким образом все боярство втянулось в борьбу, в которой должны были «выставиться будущие династии».

Но мы уже знаем, что боярство, старый правительственный и землевладельческий класс, было раздавлено опричниной и потеряло свое прежнее положение у власти. В государевой думе его заменили новые люди. Конечно, трудно точно указать круг лиц, который имел правительственно значение в последние годы жизни Грозного. Однако можно настаивать на том, что царь не искал себе советников и исполнителей далее очень тесного кружка приближенных бояр и «возлюбленников». Бояре «из земского» – кн. И. Ф. Мстиславский и Н. Р. Юрьев, «из двора» или опричнины – Б. Я. Бельский и Годуновы, дьяки Щелкаловы и А. Шерефединов – вот заметнейшие из приближенных Грозного. За ними стоят князья, служившие в опричном государеве дворе: несколько Шуйских, В. Ф. Скопин-Шуйский и Ф. М. Трубецкой. Наконец, со времени свадьбы Грозного с Марьей Нагой начинают пользоваться значением Нагие[42]. Все эти люди представляют собой новый слой московской знати, возникшей именно в эпоху опричнины, как первый образчик служилой и дворцовой аристократии. Их положение у дел создано не их «отечеством», а личной службой и выслугой или же отношениями родства и свойства. Князь И. Ф. Мстиславский был племянником царя Ивана, сыном его двоюродной сестры Анастасии. Юрьевы, Годуновы и Нагие – это царские «шурья», братья государевых жен. Как они сами, так и их родня получили придворное значение по брачным союзам московских государей и держались главным образом родственными связями. Богдан Бельский в последние лета Грозного был временщиком по личному расположению к нему царя. Все прочие, названные выше, стояли на первых местах в администрации и войске не по породе, а потому, что казались Грозному, в большей или меньшей степени, надежными слугами. Из них одна лишь семья Шуйских вызывала в царе некоторое сомнение. В 1569 году царь «велел князя Ивана Андреевича Шуйскаго из Смоленска (с воеводства) свести для того, что от него человек сбежал в Литву», а в 1583 году царь взял поручную запись со всех сыновей князя Ивана Андреевича по их брате, князе Василии. Трудно сказать, на чем основаны были подозрения против этой семьи; во всяком случае, род Шуйских был единственным из заметнейших восточнорусских княжеских родов, все ветви которого преуспевали в эпоху опричнины. Только верной службой в новом «дворе» могли Шуйские держаться при Грозном в то время, когда другие большие московские роды гибли в опалах. Наконец, о дьяках и думных дворянах – Щелкаловых, Шерефединове, Романе Олферьеве, Романе Пивове, Игнатии Татищеве и им подобных – нечего и говорить: только служба и личная послуга давали им значение[43].

Таким образом, во время кончины Грозного у московского трона, вопреки обычным нашим представлениям, стоял не аристократический круг государственных чинов, не «могущественнейшие роды боярские», как говорил С. М. Соловьев, а случайный кружок приближенных царских родственников и доверенных лиц. Этому кружку и завещал Грозный (если только он успел что-либо завещать) охрану своих детей. Разумеется, он и не думал устраивать формальную опеку над своим сыном Феодором в виде «новой пентархии или верховной думы», как выражался Карамзин. Не было ни малейшей нужды в экстренном государственном учреждении, когда в обычной «ближней думе» могли сойтись ближайшие родственники молодого царя: его родной дядя Н. Р. Юрьев, его троюродный брат И. Ф. Мстиславский и его шурин Б. Ф. Годунов. К этому интимному совету Федора примыкали и Шуйские, потому что Юрьевы, Годуновы и Шуйские были между собой во многократном свойстве; именно: дочь Н. Р. Юрьева была за Иваном Ивановичем Годуновым; Б. Ф. Годунов и князь Д. И. Шуйский были женаты на родных сестрах; на родных же сестрах из семьи Горбатых-Шуйских, Ирине и Евдокии, были женаты князь И. Ф. Мстиславский и Н. Р. Юрьев. Князь В. И. Шуйский в первом браке своем имел женой княжну Е. М. Репнину, родные которой были «братья и великие други» семье «Никитичей» Романовых. Вокруг царя Федора было столько «своих» людей, и притом думных, что и без всякой «пентархии» было кому опекать неспособного монарха и «поддерживать под ним царство». И около другого сына Грозного, царевича Димитрия, была своя родня – Нагие. К ним, кажется, примыкал и оружничий царский Б. Я. Бельский, которого иногда называют «дядькой» или воспитателем маленького царевича. Из бояр первого кружка Бельский дружил, как видно, с одним только Б. Годуновым, с которым находился в свойстве по жене Бориса. Остальные бояре были далеки от него. И Бельский и Нагие не принадлежали к высшей московской знати. Несмотря на то что Бельский, находясь в большом приближении у Грозного, был при нем «первоближен и началосоветен», Грозный ему не сказал боярства, и Бельский не был «венчан славой совершеннаго имени чиновска», пока при Борисе не стал окольничим, а при Димитрии боярином. Нагие же, редко выслуживаясь до боярства, бывали и в думных дворянах. В «отечестве» своем и в службе родня Димитрия и вообще люди его круга были гораздо пониже тех, кто держался около старшего его брата Федора[44].

Ограничивая состав правительственной среды немногочисленным кругом царской родни и доверенных слуг, мы тем самым уже устанавливаем определенный взгляд на придворные смуты в первые годы царствования царя Федора Ивановича. Эти смуты не были борьбой за власть и за будущий престол «могущественнейших» родов московской аристократии, за которыми стояли бы целые партии боярства; это были простые столкновения за дворцовое влияние и положение между людьми, причитавшими себя в родство с царем. Политическое значение этой борьбе придали не те цели, которыми первоначально руководились борцы, не те средства, которыми они действовали, а те результаты, к каким привела эта борьба, – формальное признание Б. Годунова регентом государства. Только тогда, когда Б. Годунов стал «властодержавным правителем» всего Российского царства и тем самым открыто, хотя и косвенно, заявлена была неспособность царя к правлению, придворное первенство Бориса обратилось в политическое. Передача правления в руки Бориса и смерть царевны Феодосии совершили важный перелом в развитии боярской смуты. Когда обнаружился вполне физический упадок бездетного царя и исчезли надежды на царское «плодородие», то стало очевидно, что дворцовый временщик через полномочия регента может приблизиться к обладанию престолом. Тогда только и могли возникнуть династические притязания и мечтания как в боярском потомстве Рюрика, так и в тех некняжеских семьях старого боярства, которые считали себя честнее Годуновых. До тех же пор мы можем наблюдать лишь простые придворные ссоры.

Но прежде чем начались такие ссоры, в Москве произошел ряд событий, не имевших прямого отношения к боярской смуте последующих лет, однако тревожных и смутных. Эти события были вызваны необычным состоянием царской семьи, в которой старший ее представитель, Федор, не был дееспособен, а младший, Димитрий, не был правоспособен. Одинаковая непригодность их к личной деятельности как бы равняла их в отношении прав на престол, и можно было опасаться, что найдутся люди, желающие передать власть от Федора Димитрию. По крайней мере, этого опасались приближенные Федора. Поэтому тотчас по смерти Грозного было признано необходимым удалить из Москвы Димитрия и его родню. Царевича с матерью, дядями и некоторыми другими более далекими родными отправили на его удел в Углич. Кое-кого из Нагих послали в низовые города на воеводства. Выслали и Б. Бельского из Москвы после какого-то уличного беспорядка, направленного против него. Но эта высылка людей, признанных неудобными в столице, не имела вида суровой опалы. С углицким удельным двором московский двор сохранял доброжелательные отношения. В Москву с именин царевича 19 октября, на память мученика Уара («ангел его молит в той день», «прямое ж ему имя бысть Уар», поясняли летописцы о царевиче Димитрии), присылали государю «пироги», а государь отдаривал царицу Марию Федоровну мехами, а ее посланца А. А. Нагого камками и деньгами. Также и Бельский, удаленный из Москвы «от молв мира» в Нижний Новгород, был там не ссыльным и заключенным, а воеводой и сохранил сан оружничего. Государь так заботился о нем, что он пребывал там «во обилии и многом покое»[45]. Каковы бы ни были, в частности, поводы к высылке Нагих и Бельского, смысл этой меры вне спора: ни Нагие, ни Бельский на самом деле не поднимали крамолы против Федора, но пребывание в Москве как их самих, так и питомца их, маленького Димитрия, показалось опасным для старшего царевича, хотя и нареченного царем, но неспособного к правлению. Руководители Федора испугались не открытого покушения, не действительно наступившей опасности, а только возможности интриги против старшего брата в пользу младшего. Поэтому быстрое удаление от двора того круга придворных, из которого могла выйти интрига, было не последствием уже происшедшей в правительстве смуты, а предварительной мерой для ее предупреждения. Что же касается до уличного движения против Бельского, то, по всем признакам, в нем не было элементов противогосударственных и противодинастических. Направленное против отдельного правительственного лица, оно представляло собой, кажется, одну из тех площадных случайностей, какие были знакомы Москве и в XVII веке. Оба эти эпизода – и выезд Нагих и Бельского из Москвы, и волнение толпы против Бельского – в развитии смуты играют случайную роль. Изложение боярских смут и борьбы за престол следует начинать не с них, а с тех столкновений, которые произошли позднее между приближенными царя Федора, в самом тесном правительственном круге, державшем власть именем слабого царя.

В центре этого круга, как мы уже видели, стояли бояре кн. И. Ф. Мстиславский, Н. Р. Юрьев и Б. Ф. Годунов. К этому же центру были близки и князья Шуйские: кроме Ивана Петровича Шуйского и Василия Федоровича Скопина-Шуйского, которым боярство дано было еще Грозным в 1584 году, боярами были сказаны братья Василий и Андрей Ивановичи Шуйские. Среди остального боярства не было князей, равных им по значению. Ни одна ветвь Рюриковичей при воцарении Федора не имела представителей в думе, если не считать окольничего Ф. М. Троекурова из невеликих ярославских князей. Из князей же литовского корня состоял в думе и доживал свой век старейший в роде Булгаковых князь Василий Юрьевич Голицын, умерший воеводой в Смоленске в 7093 (1584–1585) году, а остальные Булгаковы, как Голицыны, так и Куракины, по молодости еще не дошли до боярства и даже старшие из них были возводимы в боярский сан уже при царе Федоре. Старший из Трубецких, боярин Федор Михайлович, стоял высоко в служебном отношении, но не по отечеству, а по службе в опричнине. И сам старик И. Ф. Мстиславский пользовался внешним первенством среди бояр не столько по происхождению своему, сколько потому, что Грозный по родству его «жаловал и учинил его велика». Это бояре говорили Мстиславским в глаза. Таким образом, рядом с царской родней, Юрьевыми и Годуновыми, не Мстиславские, а именно Шуйские были виднейшими представителями коренной московской знати, и в этом смысле Горсей мог с полным основанием назвать Ивана Шуйского «первым принцем королевской крови» (prime prince of the bloud royall) среди московского боярства. Но именно на Шуйских и видно, как мало значила порода в московском дворе, только что пережившем опричнину. В то время как Никита Романович Юрьев и Борис Федорович Годунов, оставаясь в Москве, распоряжались делами и всем государством, Шуйские были на воеводствах в больших порубежных городах. В 1584–1585 годах Василий Федорович Скопин-Шуйский был воеводой в Новгороде. Иван Петрович Шуйский – в Пскове, а Василий Иванович – в Смоленске. На ход дел при дворе могли они влиять очень мало, по крайней мере до возвращения в Москву. Но и во время пребывания их при самом дворе не им принадлежало первое место. При воцарении Федора его занимал, по единогласному указанию современников, Никита Романович, из той самой семьи Захарьиных, которым князья-бояре не хотели «служить» в 1553 году. Друзьями его были Б. Ф. Годунов и дьяки Щелкаловы. Это и было настоящее правительство, а Мстиславские и Шуйские были только первыми чинами двора, говоря языком нашей эпохи. Узы родства и свойства до поры до времени связывали всех этих людей в один кружок, но эти узы были очень непрочны и разорвались при первом же толчке[46].

Толчком послужила болезнь Никиты Романовича: уже в августе 1584 года она лишила его сил, а в апреле 1585 года свела в могилу. Пока он принимал участие в делах, он сохранял за собой бесспорное первенство; когда же он сошел со сцены, за первое место могли поспорить все остальные члены правившего кружка, а в особенности Мстиславский и Годунов. За Мстиславского была порода, титул и родство с царем, хотя и дальнее. За Годуновым была близость к государю через сестру-государыню и тесная связь с Романовыми и Щелкаловыми. Об этой связи имеем много свидетельств со стороны людей хорошо осведомленных. Палицын определеннее других говорит, что Борис дал клятву Никите Романовичу «соблюдать» его детей, попечение о которых «вверил» ему старый боярин. Что могло значить это «соблюдение», разъясняет другой автор XVII века, говоря о Борисе и Романовых, что Борис «клятву страшну тем сотвори, яко братию и царствию помогателя имети». Принадлежавший к семье Романовых зять Никиты Романовича кн. И. М. Катырев подтверждает эти слова короткой фразой, что Годунов имел Романовых «в завещательном союзе дружбы». Союз их был «завещательным», конечно, потому, что начался еще при Никите Романовиче и представлял семейную традицию, завещанную стариком. Заметим, что эта традиция держалась долго, через все царствование Федора, до его смерти, когда старший из Никитичей оказался соперником Борису в деле царского избрания 1598 года. Так же тесна и продолжительна была и дружба Бориса со Щелкаловыми, особенно же со старшим из них, с Андреем. По одному русскому известию, Годунов даже называл Андрея Яковлевича Щелкалова себе «отцом». О дружеских отношениях царского шурина и «великих» дьяков, кроме известий некоторых иностранцев, очень определенно говорит Ив. Тимофеев. Он называет Андрея Щелкалова «наставником и учителем» Бориса, от которого Борис впервые научился, как ему «одолевать благородных» и достигать власти. Между Щелкаловыми и Годуновым существовала, по мнению Тимофеева, «крестоклятвена клятва», чтобы втроем утвердить за собой царство. В исполнение этой клятвы Щелкаловы воцарили Бориса, возвели его как бы на небо, а он преступил свое целование и отблагодарил им злом за благодеяния. Каковы бы ни были тайные отношения Бориса и знаменитых дьяков, Андрей Щелкалов имел громадное значение при царе Федоре до 1594 года, а Василий Щелкалов сохранил его и в первые годы царствования Бориса: оба брата были люди «сильные», и на них нельзя было найти управы[47]. С такими связями, как Романовы и Щелкаловы, Борису можно было не бояться соперничества даже Мстиславских. Пока первенство давалось дворцовыми отношениями и близостью к лицу государя, Годунов должен был им владеть, потому что по сестре-царице он был очень близок к царю, а в остальной государевой родне, среди Никитичей, находил не вражду и противодействие, а «завещательный союз дружбы».

Еще до кончины Н. Р. Юрьева произошла первая ссора бояр за первенство. Что ее вызвало, мы не знаем. Летописец, составленный в XVII веке при дворе царя Михаила и патриарха Филарета Романовых, очень сдержанно относясь к событиям 1584–1585 годов, замечает, что тогда вообще бояре «разделяхуся на-двое»: одну сторону составили Борис Федорович и прочие Годуновы, а с ними «иные бояре» (летописец не называет здесь по имени Никитичей Романовых, хотя именно их прежде всего здесь следует разуметь); другую сторону представлял кн. И. Ф. Мстиславский, а с ним были Шуйские, Воротынские, Головины, Колычевы. Годунов «осиливал» противников, надеясь «на царское присвоение», то есть на родство или свойство с царем. Борьба окончилась высылкой И. Ф. Мстиславского в Кириллов монастырь, где старик скоро и умер, постриженный в иночество с именем Иосиф. С ним вместе пострадали, по словам летописца, князья Воротынские и Головины. Но, как кажется, летописец смешал здесь последовательность и подробности событий, хотя их общий смысл уловил достаточно верно. Есть данные думать, что столкновение боярских кружков разрешилось не сразу, не одним ударом со стороны Годунова, а исподволь. Сперва пострадали Головины. В самый рождественский сочельник 1584 года был отставлен от должности казначея окольничий Владимир Васильевич Головин. Его двоюродный брат Петр Иванович, который с 1578 года также назывался казначеем, был заточен и, как говорят, в тюрьме умер. Младший брат Петра Ивановича, Михайло Иванович, который после своей псковской службы жил в медынской вотчине, «послышал такое разорение» над своими родственниками и, опасаясь и на себя опалы, отъехал в Литву. Там в феврале 1585 года его застали у Батория московские послы князь Троекуров и Безнин. Они объясняли полякам опалу государеву на Головиных тем, что Головины «покрали казну государеву». Гор-сей же говорит, что Петр Головин пострадал за дерзость и заносчивость в отношении Бориса. Как бы то ни было, Головины уже потерпели опалу, а Мстиславские еще были целы: в то самое время, когда Троекуров интриговал пред Баторием против Михаила Головина, в феврале 1585 года в Москве князь И. Ф. Мстиславский занимал первое место среди бояр на приеме баториева посла Луки Сапеги. Затем, вероятно летом 1585 года, пришел черед и И. Ф. Мстиславскому испытать государеву опалу за царского шурина. Старик навсегда ушел из московского дворца, в котором ему пришлось столько жить и видеть с 1541 года, когда он стал государевым кравчим. Его удаление, однако, не повело за собой унижений для его сына князя Федора Ивановича. Князь Федор, получивший боярский сан еще в 1577 году, теперь, после пострижения отца, наследовал его первенство в боярском списке. Из Шуйских также никто не пострадал, и вообще никаких резких гонений за это время не было, если не считать опалы П. Головина[48].

Летописец рассказывает так, как будто после удаления И. Ф. Мстиславского боярская вражда не погасла: Шуйские продолжали «противиться» Годунову и «никако же ему поддавахуся ни в чем». Хотя виднейшие представители Шуйских, князья Василий Иванович и Иван Петрович, в то время (1585–1587) «годовали» на воеводствах, первый в Смоленске, а второй в Пскове, однако в Москве оставались их братья с Андреем Ивановичем во главе; они и «стали измену делать – на всякое лихо умышлять с торговыми мужиками». В точности неизвестно, что такое они умышляли и как противились Борису; во всяком случае, глухая ссора и скрытая вражда тянулись долго, более года, и разразились открытыми столкновениями только в 1587 году. К сожалению, и об этом столкновении мы знаем очень мало, и, сколько бы мы ни повторяли известнейших рассказов о том, как мирился и снова ссорился с Шуйскими Годунов, мы не уразумеем совсем точно сути дела и не разъясним с полной достоверностью смысла участия в этом деле «земских посадских людей». Очень важно то обстоятельство, что на этот раз, в 1587 году, боярская ссора была вынесена из дворца. Московское правительство желало скрыть от посторонних людей, что во время этой ссоры «в Кремле-городе в осаде сидели и стражу крепкую поставили»; но ведь и Грозный в свое время желал скрыть свою опричнину. Это было простое запирательство, в котором видели лучший способ прекращать неудобные разговоры. Нет ни малейшего сомнения, что в 1587 году в Москве произошло уличное движение, направленное против господства Годуновых. Это движение не удалось и повлекло за собой большой розыск. Главными виновниками смуты были признаны Иван Петрович и Андрей Иванович Шуйские. Как их, так и братьев их разослали в ссылку, а имущество конфисковали. Сообщников их, Колычевых, Татевых, Быкасовых и других, разослали по городам. Федор Васильевич Шереметев постригся в монахи не без связи с этим же делом. Простых «изменников», участвовавших в движении «мужиков-воров», пытали и шесть или семь человек казнили на Красной площади. Наконец, московский митрополит «премудрый грамматик» Дионисий и архиепископ Варлаам Крутицкий были сосланы в новгородские монастыри[49]. Это было очень крупное дело, захватившее все слои московского населения, от митрополита и знатного боярина до простых служилых людей, государевых и боярских, и до торгового посадского люда. Один ранний и ценный хронограф (не считая иностранных или позднейших известий) сохранил нам интересное указание на то, что именно могло соединить в одном движении столь разнородные общественные слои. Хронограф рассказывает, что митрополит Дионисий, кн. Иван Петрович Шуйский и другие вельможи «царевы палаты» вместе с московскими гостями и «купецкими людьми» учинили совет и укрепились «между собе рукописанием бита челом государю», иначе говоря, составили коллективное челобитье о том, «чтобы ему, государю, вся земля державы царския своея пожаловати: прията бы ему вторый брак, а царицу перваго брака Ирину Федоровну пожаловати отпустити в иноческий чин; и брак учинити ему царьскаго ради чадородия». Шуйские с Дионисием возбудили мирское челобитье о царском чадородии с тонким расчетом разорвать родственную связь Бориса с царем и тем лишить Бориса его главной опоры. Забота о благополучии династии должна была оправдывать их обращение к московскому населению и придавать вид благонамеренности земскому челобитью. Однако они ошиблись. Если бы Ирина была действительно бесплодна, челобитье имело бы смысл, но царица несколько раз перенесла несчастные роды, до тех пор пока родилась у нее в 1592 году дочка Феодосия. Как раз в то время, когда зрело это земское челобитье, направленное на сохранение династии и на погибель Бориса, царская семья сама искала средств помочь своему несчастью не только дома, но даже и в Англии, откуда в 1586 году послали царице Ирине доктора и опытную акушерку (obstetricem expertam at peritam, quae partus dolores scientia leniat). Невозможно допустить, чтобы надежды царской четы иметь потомство были утрачены уже в 1587 году; поспешное челобитье о разводе могло только оскорбить царя и непременно должно было показаться неуместным по своей преждевременности. Составители челобитья и зачинщики движения были отданы под следствие и обвинены в «измене» – термин, которым московские люди означали все степени непослушания властям. Первобытные формы тогдашнего розыска и суда охотно допускали доносы в число судебных доказательств, и потому от холопей Шуйских принимали всякие доводы на господ. Так создалось это дело об «измене» князя Ивана Петровича Шуйского. С разных сторон мы слышим рассказы об участии в этом деле уличной толпы. Одни рассказывают, что эта толпа хотела «без милости побита каменьем» Бориса, когда узнала о его покушениях на Шуйских; другие говорят о народном сборище около Грановитой палаты в те самые часы, когда бояре перекорялись у патриарха, призвавшего их с целью примирить. Если эта толпа и не покушалась на открытое насилие, если даже и не грозила им, то уже одно скопление народа на Кремлевской площади могло испугать московское правительство, всегда подозрительное и осторожное. В Кремле сели в осаду, а когда убедились, что опасность прошла, то жестоко наказали коноводов толпы. За что московский боярин разделывался ссылкой, за то простые «мужики-воры» платились своими головами[50].

К лету 1587 года в Москве уже не было опасных соперников Бориса. Старший Мстиславский, старшие Шуйские окончили свое земное поприще в опале и ссылке; они недолго жили в тех местах, куда их бросил царский гнев, и их скорая кончина подала повод к такой молве, будто их убили по наущению Бориса. Младшие же родичи сосланных и умерших бояр, Ф. И. Мстиславский и В. И. Шуйский с братьями (скоро возвращенные в Москву), наконец, молодые Никитичи не могли стать наравне с Борисом Годуновым, который был на деле и титуловался на словах «начальным боярином и советником царского величества». Не могли отнять у него первенства и те, которых возвышали взамен удаленных. Не говоря о людях второстепенной родовой и служилой чести, например о князьях И. В. Сицком, Б. П. Засекине, Хворостининых, о таких дельцах, как князья Ф. М. Троекуров и Ф. А. Писемский, – даже любимый дядька царя Федора Андрей Петрович Клешнин и знаменитые братья Щелкаловы, даже знатный родственник царский князь Иван Михайлович Глинский уступали первое место Борису. Если «ближний» думец Клешнин, быстро возвышенный до окольничества, был слишком незнатен по сравнению с Борисом и потому не мог с ним соперничать, как и «большие ближние дьяки» Щелкаловы, то И. М. Глинский, бесспорно, превосходил отечеством Бориса. Но, будучи женат на сестре Борисовой жены, он вполне подпал влиянию Бориса, как свидетельствует его духовная 1586 года. Современники говорили о Глинском, что он был малоумен и прост[51].

Однако начальный боярин и советник не мог чувствовать себя спокойно, пока его положение у власти не было оформлено и закреплено. К этому Борис шел осторожно, с большой постепенностью, пока не добился гласного признания за ним прав и положения правителя, регента. Случилось это таким образом.

С болезнью и смертью Н. Р. Юрьева, когда не стало никакого авторитета в Москве, перед которым склонялся и стеснялся бы Борис, он упорно стремится к тому, чтобы занять при дворе исключительное положение царского родственника и помощника и чтобы править делами, «имея, – по выражению Карамзина, – советников, но не имея ни совместников, ни товарищей». Очень рано через различных своих агентов стал он проводить именно такой взгляд на себя. Известный Горсей был одним из деятельных распространителей этого взгляда. В 1586 году, когда еще не развязались у Бориса отношения с Шуйскими, Горсей уже доставил Борису от королевы английской грамоту, в которой Борис назван был «кровным приятелем» и «князем». Говоря о Борисе в своем «описании коронации» 1584 года (напечатанном уже в 1589 г.), Горсей также называет его князем (the prince) и правителем государства (livetenant of the empire). Англичане, через Горсея узнавшие о русских делах, в том же 1586 году именовали Бориса лордом-протектором Русского государства (prince Boris Fed. Lord Protector of Russia). Так проводилась в английском обществе мысль о том, что Московским государством правит не один царь, но и родственник его «большой боярин». И русские люди в официальных разговорах также рано, с самого начала 1585 года, стали усваивать Годунову значение правящего лица, – конечно, по инструкциям если не от самого Бориса, то от его «великих» и «ближних» дьяков. В 1585 году московский посланник Лукьян Новосильцев на дороге в Вену беседовал со Станиславом Кариковским, архиепископом Гнезненским, между прочим, о Борисе Федоровиче. Архиепископ, называя Бориса «правителем земли и милостивцем великим», сравнивал его с Алексеем Адашевым. «Преж всего, – сказал он, – был у прежняго государя Алексей Адашев, и он государство Московское таково ж правил; а ныне на Москве бог вам дал такого ж человека просужаго (то есть разумного, способного)». На это Новосильцев возразил, что «Алексей был разумен, а тот не Алексеева верста: то великой человек – боярин и конюший, а се государю нашему шурин, а государыне нашей брат родной, а разумом его бог исполнил и о земле великий печальник». Эти слова в отчете посланника должны были дойти до царя и в думе были выслушаны боярами[52]. Пока такие речи о «правительстве» Бориса, как и его переписка с владетельными особами, представлялись случайными успехами его личной притязательности, они должны были возбуждать в боярах неудовольствие и раздражать их. В таком чувстве раздражения лежал, конечно, источник вражды к Борису и противления Шуйских. Необходимо было утвердить и узаконить положение правителя, чтобы уничтожить возможность всякого противления. Этого Борис достигал многими мерами. Во-первых, он постепенно усвоил себе «государевым словом» исключительный титул. Боярин с 1581 года, он с 1584 года стал «конюшним боярином», а затем мало-помалу присоединил к этому основному титулу звание «слуги», «дворового воеводы», «наместника Казанского и Астраханского» и «правителя». В 1595 году этот титул устами Василия Щелкалова был сказан, например, в таких словах: «великий государь наш царь и великий князь Федор Иванович всея Русии самодержец, бог его государя сотворил дородна и храбра и счастлива, а по его государеву милосердию бог ему государю дал такова ж дородна и разумна шюрина и правителя, слугу и конюшаго боярина и дворового воеводу и содержателя великих государств, царства Казанского и Астраханского, Бориса Федоровича». Что этот титул не был простым набором слов, видно из того, как русские послы должны были говорить о нем, например, в Персии. Им предписывалось при разговорах о царском титуле и о покорении царств Казанского и Астраханского объяснять, между прочим, что «в титле описуется Борис Федорович Казанским и Астраханским содержателем» по той причине, что «те великие государства большие орды Астрахань и царство Казанское даны во обдержанье царского величества шюрину». О самом же Борисе послы должны были говорить как об особе исключительного государственного положения. В 1594 году посол к персидскому шаху князь А. Д. Звенигородский обязан был объяснять при случае, что государев шурин «Борис Федорович не образец никому»; что «великого государя нашего… многие цари и царевичи и королевичи и государские дети служат, а у Бориса Федоровича всякой царь и царевичи и королевичи любви и печалованья к государю просят; а Борис Федорович всеми ими по их челобитью у государя об них печалуется и промышляет ими всеми (потому) что он государю нашему… шурин, а великой государыне нашей… брат родной и потому в такой чести у государя живет»[53].

Выражая титулом и словесными объяснениями мысль о том, что Борис стоит вне обычного порядка московских служебных отношений и руководит им сверху как правитель, московское правительство, руководимое Борисом, позаботилось выразить ту же мысль и делом. С 1586 года иностранные правительства, бывшие в сношениях с Москвой, не раз присылали Борису «любительные» грамоты, потому что знали – по сообщениям из Москвы – о его силе и влиянии на ход дел. Получить случайно такую грамоту и с царского позволения на нее ответить было, разумеется, очень лестно и важно; но это еще не давало Борису постоянного права участвовать в сношениях с иностранными правительствами в качестве высшего правительственного лица. А между тем подобное право всего скорее возвысило бы его до значения царского соправителя. И Борис сумел добиться этого права формальным порядком, докладывая государю о том, что он получает на свое имя грамоты от чужеземных государей, и спрашивая, должен ли он на них отвечать, Борис в 1588–1589 годах побудил царя постановить с боярами ряд приговоров, для него чрезвычайно важных. Царь «приговорил с бояры», что Борису следует отвечать на грамоты владетельных лиц: «от конюшаго и боярина от Б. Ф. Годунова грамоты писали пригоже ныне и вперед: то его царскому имени к чести и к прибавлению, что его государев конюшней и боярин ближний Б. Ф. Годунов ссылатись учнет с великими государи». В августе 1588 года такое постановление было сделано по поводу сношений с крымским ханом, в мае 1589 года по поводу сношений с цесарем. И в обоих этих случаях постановлению придан общий характер: «да и к иным ко всем государям, которые учнут к Борису Федоровичу грамоты присылати… приговорил государь с бояры против их грамот от боярина и конюшего от Бориса Федоровича писати грамоты в Посольском приказе, и в книги то писати особно, и в посольских книгах под государевыми грамотами». И действительно, в делах Посольского приказа уцелели особые «книги, а в них писаны ссылки царского величества шурина с иностранными правительствами[54].

Право постоянного личного участия в дипломатических сношениях государства было для Бориса, после выразительного титула, вторым и еще более действительным средством укрепить высокое положение правителя. Третьим же к тому средством служил старательно обдуманный этикет, тонкости которого были направлены к тому, чтобы сообщить особе Бориса значение не просто государева слуги, а соправителя. Во время посольских приемов во дворце Годунов стоял «выше рынд» у государева трона, тогда как прочие бояре сидели «в лавках» поодаль. В последние годы Федора он даже держал при этом царского «чину яблоко золотое», что служило символом его «властодержавного правительства». За его здоровье иногда «пили чашу слуги и конюшаго боярина Бориса Федоровича» вместе с государевой чашей и чашей цесаря. Послы, приезжавшие в Москву, представлялись Борису с большой торжественностью. Церемония их встречи на Борисовом дворе, представления Борису, отпуска и посылки от Бориса «кормов» послам была точной копией царских приемов. Борису «являли» послов его люди: встречал на лестнице «дворецкой» Богдан Иванов, в комнату вводил «казначей» Девятой Афанасьев; в комнате сидели Борисовы дворяне «отборные немногие люди в наряде, в платье в золотном и в чепях золотых»; остальные же стояли «от ворот по двору по всему, и по крыльцу, и по сенем и в передней избе». Послы приносили Борису поминки и величали его «пресветлейшим вельможеством» и «пресветлым величеством». Самый способ объяснения с послами был таков, что не оставлял в послах сомнений насчет силы и власти «царского шурина». Так, Борис говорил цесарскому послу о персидском шахе, что «шах во всей государеве воле»: «Не токмо государева повеления не ослушается, и меня шах в том не ослушается, для того, что он ко мне всегда с послы своими любительно приказывает и просит того у меня, чтоб я о всех делех у царского величества печаловался». Все дела в государстве, по словам Бориса, делались «за его печалованием» и «его промыслом». Самое обращение послов к Борису официально рассматривалось как челобитье «с великим прошеньем», чтобы он ходатайствовал у царя о деле, и дело это делалось «по повеленью великого государя, а по приказу царскаго величества шурина». Словом всем давалось понять, что Борис есть истинный носитель власти в Москве. Очень интересно одно позднейшее осложнение этикета при «дворе» царского шурина. Если не ошибаемся, не позднее 1595 года рядом с именем Бориса начинает упоминаться имя его сына, и сам Федор Борисович показывается как действующее лицо в церемониях. Когда Борис посылает подарки шаху, Федор посылает подарок шахову сыну. В 1597 году Федор Борисович встречает цесарского посла «среди сеней», дает ему руку и ведет к отцу. В этом привлечении мальчика в сферу политических отношений можно видеть знак тонкой предусмотрительности Годунова и доказательство того, что все мелочи его поступков и слов, приведенные выше, были обдуманы и соображены. В своем сыне он задолго до воцарения уже намерен был видеть преемника своего положения и власти[55].

II

Правительственное значение Бориса; его оценка у современников. Внутренняя политика Бориса и его отношение к государственному кризису. Борис поддерживает главным образом средние слои населения

Так постепенно и верно овладевал Борис властью в государстве и так укреплял свое преобладание в правительственной среде. «Властодержавное правительство» Бориса было узаконено и оформлено. Тем, кто не был доволен успехами «правителя», оставалось лишь негодовать на него и тайно его осуждать. Явная борьба с ним была невозможна: для нее не было законных средств. К тому же ни у кого не было и сил для борьбы. Боярство не могло оправиться от опричнины и от репрессий 1585 и 1587 годов, и Борис безраздельно «правил землю рукой великаго государя». Однако, если бы придворное его влияние было следствием только ловкой интриги и угодничества, если бы оно не опиралось на большой правительственный талант, оно не было бы так глубоко и прочно. Но, без сомнения, Борис обладал крупным политическим умом и превосходил личными своими качествами всех своих соперников. Его ума, по словам Ив. Тимофеева, не отрицали даже его враги («ни враг его кто наречет сего яко безумна»), сам же Тимофеев думал, что Борис по уму был выше всех преемников его по власти: «аще быша по сем нам инии цари разуму, – говорит он своим вычурным слогом, – но к сего (Бориса разуму) стень суть онех разумы, якоже познана есть во всего». Эта последняя ссылка на общее мнение, на то, что всеми «познано», сделана у нашего автора не напрасно. Дарования Годунова нашли себе общее признание у его современников[56].

У всех иностранцев, писавших в то время о московских делах, мы обыкновенно читаем панегирики талантам Бориса. Даже Масса, особенно много клеветавший на Годунова, признает за ним необыкновенные способности правителя и ему именно приписывает заслугу успокоения страны после смерти Грозного. Русские писатели XVII века в их отношениях к Борису представляют любопытнейший предмет для наблюдения. Они писали свои отзывы о Борисе уже тогда, когда в Архангельском московском соборе была «у праваго столпа» поставлена рака с мощами царевича Димитрия и когда правительство Шуйского, дерзнув истолковать пути промысла, объявило, что царевич Димитрий стяжал нетление и дар чудес неповинным своим страданием именно потому, что приял заклание от лукавого раба своего Бориса Годунова. Власть объявляла Бориса святоубийцей, церковь слагала молитвы новому страстотерпцу, от него приявшему смерть; мог ли рискнуть русский человек XVII века усомниться в том, что говорило «житие» царевича и что он слышал в чине службы новому чудотворцу? Современная нам ученая критика имеет возможность объяснить происхождение позднейших житий царевича Димитрия из ранней «Повести 1606 года»; она может проследить тот путь, каким политический памфлет постепенно претворялся в исторический источник для агиографических писаний; но в XVII веке самый острый и отважный ум не был в состоянии отличить в житии святого достоверный факт от сомнительного предания. В наше время можно решиться на то, чтобы в деле перенесения мощей царевича Димитрия в Москву в мае 1606 года видеть две стороны: не только мирное церковное торжество, но и решительный политический маневр, и даже угадывать, что для Шуйского политическая сторона дела была важнее и драгоценнее. Но русские люди XVII века, если и понимали, что царь Василий играл святыней, все же не решались в своих произведениях ни отвергать его свидетельств, ни даже громко их обсуждать. Один дьяк Иван Тимофеев осмелился прямо поставить пред своим читателем вопрос о виновности Бориса в смерти царевича, но и то лишь потому, что в конце концов убедился в вине Бориса и готов был доказывать его преступность. Он решался спорить с теми, кто не желал верить вине Бориса: «где суть иже некогда глаголющии, яко неповинна суща Бориса закланию царскаго детища?», – спрашивает он, принимаясь собирать улики на Годунова. Но Тимофеев исключение среди пишущей братии его времени: он всех откровеннее, он простодушно смел, искренен и словоохотлив. Все прочие умеют сдержать свою речь настолько, что ее смысл становится едва уловимым; они предпочитают молчать, чем сказать неосторожное слово. Тем знаменательнее и важнее для историка две особенности в изложении дел Бориса независимыми и самостоятельными русскими писателями XVII века. Если исключим из их числа таких односторонних авторов, как панегирист Бориса патриарх Иов и панегирист Шуйских автор «Повести 1606 года», то сделаем над прочими такое наблюдение: во-первых, они все неохотно и очень осторожно говорят об участии Бориса в умерщвлении царевича Димитрия, а во-вторых, они все славят Бориса как человека и правителя. Характеристика Бориса у них строится обыкновенно на красивой антитезе добродетелей Бориса, созидающих счастье и покой Русской земли, и его роковой страсти властолюбия, обращающей погибель на главу его и его ближних[57]. Вот несколько тому примеров. В хронографе 1616–1617 годов, автор которого, к сожалению безвестный, оставил нам хорошие образчики исторической наблюдательности и литературного искусства, мы читаем о смерти царевича одну только фразу, что он убиен «от Митки Качалова да от Данилки Битяговскаго; мнози же глаголаху, яко-же убиен благоверный царевич Дмитрий Иванович Углецкой повелением московскаго боярина Бориса Годунова». Далее следует риторическое обращение ко «злому сластолюбию власти», которое ведет людей в пагубу, а в следующей главе дается самая благосклонная оценка Борису как человеку и деятелю. Упокоив и устроив свое царство, этот государь, «естеством светлодушен и нравом милостив», цвел «аки финик листвием добродетели». Он мог бы уподобиться древним царям, сиявшим во благочестии, «ащебы не терние завистные злобы цвет добродетели того помрачи». Указывая на эту пагубную слабость Бориса, автор сейчас же замечает: «но убо да никтоже похвалится чист быти от сети неприязньственнаго злокозньствия врага», то есть дьявола. Итак, об участии Бориса в углицком убийстве автор упоминает с оговоркой, что это лишь распространенный слух, в не твердый факт. Не решаясь его отвергнуть, он, однако, относится к Борису как к жертве «врага», который одолел его «злым сластолюбием власти». Гораздо больше, чем вине Годунова в смерти царевича, верит автор тем «хитростройным пронырствам», с помощью которых Борис отстранил Романовых от престола в 1598 году. Эти пронырства он, скорее всего, и разумеет, говоря о «завистной злобе» Годунова. В остальном же Борис для него – герой добродетели. С жалостливым сочувствием к Борису говорит он особенно о том, как внезапно была низложена врагами «доброцветущая красота его царства». Знаменитый Авраамий Палицын не менее осторожен в отзывах о роли Бориса в углицком уезде. По его словам, маленький царевич говорил и действовал «нелепо» в отношении московских бояр, и особенно Бориса. Находились люди «великим бедам замышленницы», которые переносили все это, «десятерицею прилыгая, вельможам и Борису». Эти-то враги и ласкатели «от многие смуты ко греху сего низводят, его же, краснейшаго юношу, отсылают и не хотяща в вечный покой». Итак, не в Борисе видит Палицын начало греха, а в тех, кто Бориса смутил. Ничего больше келарь не решается сказать об углицком деле, хотя и не принадлежит к безусловным поклонникам Годунова. Следуя основной своей задаче – обличить те грехи московского общества, за которые Бог покарал его Смутой, – Палицын обличает и Бориса, но углицкое дело вовсе не играет роли в этих обличениях. Обрушиваясь на Бориса за его гордыню, подозрительность, насилия, за его неуважение к старым обычаям и непочтение к святыне, Палицын вовсе забывает о смерти маленького царевича и, говоря «о начале беды во всей России», утверждает, что беда началась как возмездие за преследование Романовых: «яко сих ради Никитичев-Юрьевых и за всего мира безумное молчание еже о истинне к царю». И в то же время, как далеко ни увлекает писателя его личное нерасположение к Годунову, умный келарь не скрывает от своих читателей, что Борис умел сначала снискать народную любовь своим добрым правлением – «ради строений всенародных всем любезен бысть». Кн. И. А. Хворостинин, так же как и Палицын, холоден к Борису, но и он, называя Годунова лукавым и властолюбивым, в то же время слагает ему витиеватый панегирик; на убиение же Димитрия он дает читателю лишь темнейший намек, мимоходом, при описании перенесения праха Бориса из Кремля в Варсонофьев монастырь. Высоко стоявший в московском придворном кругу князь И. М. Катырев-Ростовский доводился шурином царю Михаилу и уже потому был обязан к особой осмотрительности в своих литературных отзывах. Он повторил в своей «повести» официальную версию о заклании царевича «таибниками» Бориса Годунова, но это не стеснило его в изложении самых восторженных похвал Борису. Ни у кого не найдем мы такой обстоятельной характеристики добродетелей Годунова, такой открытой похвалы его уму и даже наружности, как у князя Катырева. Для него и сам Борис – «муж зело чуден», и дети его, Федор и Ксения, – чудные отрочата. Симпатии Катырева к погибшей семье Годуновых принимают какой-то восторженный оттенок. И сами официальные летописцы XVII века, поместившие в «Новый Летописец» пространное сказание о убиении царевича по повелению Бориса, указали в дальнейшем рассказе о воцарении Годунова на то, что Борис был избран всем миром за его «праведное и крепкое правление» и «людем ласку великую». Так во всех произведениях литературы XVII века, посвященных изображению Смуты и не принадлежащих к агиографическому кругу повествований, личность Бориса получает оценку независимо от углицкого дела, которое или замалчивается или осторожно обходится. Что это дело глубоко и мучительно затрагивало сознание русских людей Смутной поры, что роль Бориса в этом деле и его трагическая судьба действительно волновали умы и сердца, – это ясно из «Временника» Ив. Тимофеева. Тимофеев мучится сомнениями и бьется в тех противоречиях, в которые повергают его толки, ходившие о Борисе. С одной стороны, он слышит обвинения в злодействах, насилиях, лукавстве и властолюбивых кознях; с другой – он сам видит и знает дела Бориса и сам чувствует, что одним необходимо надо сочувствовать, а другие должно осудить. Он верит в то, что нетление и чудеса нового угодника Димитрия – небесная награда за неповинное страдание, но он понимает и то, что подозреваемый в злодействе «рабоцарь» Борис одарен высоким умом и явил много «благодеяний к мирови». Как ни старается Тимофеев разрешить свои недоумения, в конце концов он сознается, что не успел разгадать Бориса и понять, «откуду, се ему доброе прибысть». «В часе же смерти его, – заключает он свою речь о Борисе, – никтоже весть, что возъодоле и кая страна мерила претягну дел его: благая, ли злая»[58].

Что в деятельности Бориса были черты, подкупавшие в его пользу общественное мнение, в этом вряд ли возможно сомневаться. Роль, выпавшая на долю Бориса в государстве, была чрезвычайно трудна, но симпатична. Судьбы страны попали в его распоряжение в ту минуту, когда правительство только что признало знакомый нам общественный кризис и решилось с ним бороться, чтобы «поустроить землю». Отмена тарханов и ограниченные права сделок на служилые земли – «для воинскаго оскудения», как мотивировала соборная грамота эти постановления, – были первыми мерами борьбы с кризисом. Установленные на соборах 1580–1584 годов, эти меры не могли принадлежать Борису, так как не он тогда пользовался влиянием, но когда он взял власть, они ясно указывали ему, что надо делать и о чем заботиться. Надобно было умиротворить страну, потрясенную политикой Грозного и экономическим расстройством, восстановить земледельческую культуру в опустевшем центре, устроить служилый люд на их обезлюдевших хозяйствах, облегчить податное бремя для платящей массы, смягчить общественное недовольство и вражду между различными слоями населения. В таком направлении и действует Борис. При нем правительство стремится усвоить более мягкие приемы действия и обращения. Сам правитель Годунов хвалится тем, что водворил везде порядок и правосудие, что «строенье его в земле таково, каково николи не бывало: никто большой, ни сильный никакого человека, ни худого сиротки не изобиди». Разумеется, это риторика, но очень знаменательно после оргий Грозного, что правитель вменяет в честь и заслугу себе гуманность и справедливость. Приветливость, мягкость и любезность Бориса в личном обращении засвидетельствованы многими современниками. Особенно характеристичен для него один жест, обратившийся у него в привычку, – браться за жемчужный ворот рубашки и говорить, что и этой последней готов он поделиться с тем, кто в нужде и беде. Эта привычная манера отмечена очевидцами Буссовым и Варкочем. При своем венчании на царство Борис в порыве чувства и, очевидно, неожиданно для всех вспомнил свой обычай: схватился за «верх срачицы» и сказал патриарху, что он «и сию последнюю разделит со всеми». Не любивший Годунова Авр. Палицын осудил этот «высокий глагол» как непозволительную выходку, которой никто не догадался «возбранить»[59]. Вопреки Палицыну, можно, однако, думать, что «светлодушие» и обходительность Бориса не были только лукавой личиной. И как правитель и как царь он много поработал для бедных и обиженных. Не нужно приводить общеизвестных мест из современных Борису писателей для доказательства того, что он широко благотворил, заботился о правосудии, защищал слабых, искоренял произвол и беспорядок. Искренний во всем, Тимофеев и в оценке Бориса оказался искреннее и внимательнее других писателей, составив обстоятельную характеристику правительственных достоинств Бориса. Перебирая грамоты Борисова времени, мы видим на самом деле частые льготы и пожалования. Сам Годунов приказывал о своей правительственной деятельности говорить (в 1591 г.), что он «что ни есть земель всего государства, все сохи в тарханех учинил во льготе: даней никаких не емлют, ни посох ни к какому делу». Хотя этим словам и нельзя верить в их буквальном смысле, но они гиперболически выражают действительную тенденцию Бориса к облегчению народных тягот. Особенно ясна была эта тенденция при воцарении Бориса, когда он служилым людям «на один год вдруг три жалованья велел дать», «а с земли со всей податей, дани, и посохи, и в городовые дела, и иных никаких податей имати не велел», «и гостем и торговым людем всего Российскаго государства в торгех повольность учинил». Трудно, конечно, решать, где в подобных мерах кончалась искренняя и серьезная забота о народном благе и где начиналась погоня Бориса за личным успехом. Но не подлежит спору, что под управлением Бориса, по согласному мнению современников, страна испытала действительное облегчение. Русские писатели говорят, что в правление царей Федора и Бориса Бог «благополучно время подаде»: московские люди «начата от скорби бывший утешатися и тихо и безмятежно жити», «светло и радостно ликующе», «и всеми благинями Росия цветяше». Иностранные наблюдатели также отмечают, что положение Московии при Борисе улучшалось, население успокаивалось и прибывало, упавшая при Грозном торговля оживлялась и росла. Страна отдыхала от войн и жестокостей Грозного и чувствовала, что правительственный режим круто изменился к лучшему. В этом, конечно, следует видеть крупную заслугу Бориса[60].

Однако положение дел было так сложно и запутано, что его нельзя было привести в порядок одной кротостью и щедростью. Мы знаем, как далеко разошлись интересы разных общественных групп и какая вражда легла между ними. Крупный и льготный землевладелец, монах-землестяжатель, средний и мелкий разоренный помещик, застаревший на частной земле крестьянин, гулящий человек, казакующий на Поле, – все это взаимные недруги, которых нельзя ни помирить, ни одновременно удовлетворить. Тройное жалованье одним, возвращение льгот и тарханов другим, прощение недоимок и даней третьим – это очень важные, но не коренные меры: они облегчали, но не исправляли положения, не уничтожали антагонизма. И сам Борис должен был понимать, что правительство не может угодить всем одинаково. Для достижения собственных целей, для поддержания порядка в стране и для сохранения боевых своих средств оно должно было, не сливая своего интереса с интересами одной какой-либо общественной группы, поддерживать каждую из них, когда ее стремления совпадали с правительственными, и, напротив, бороться с ними, когда их желания не соответствовали правительственным. Как ни велико было желание Бориса завладеть народным расположением и как ни шатко бывало иногда направление его политики в сложнейших проявлениях общественного кризиса, все-таки положение, в какое он поставил себя по отношению к различным слоям общества, далеко не всегда бывало примирительным[61].

Прежде всего в политическом кризисе, в отношениях Грозного к княжеской знати, Борис не мог, да вряд ли и желал, взять на себя роль примирителя и успокоителя. Он далеко не был другом и сторонником родословной знати, и эта знать, в свою очередь, не могла его любить. Хронограф 1616–1617 годов дает понять, что Борис погиб именно потому, что навел на себя «от всех Русские земли чиноначальников негодование». Иван Тимофеев также выражает мысль, что разные «досады» от Бориса «величайшим», то есть боярству, вонзили в сердце величайших «неугасну стрелу гнева и ненависти». Палицын мимоходом отмечает между «злосмрадными прибытками» Бориса, что «наипаче» он грабил «домы и села бояр и вельмож» и что «отай уже и вси поношаху его ради крови неповинных, и разграблений имений, и нововводимых дел». Так говорят московские писатели. С другой стороны, посторонние Москве люди в своих отзывах о Борисе как будто согласны с московскими людьми. Польские послы в Москве в 1608 году Н. Олесницкий с товарищами говорили боярам, что «мужикам чорным (pospolstwu) за Борыса взвыши прежних господаров добро было (lepiey bylo) и они ему прямили, а иншые многие в порубежных и в иншых многих городах и волостях и теперь Борыса жалуют; а тяжело было за Борыса бояром, шляхте (bojarom, szlachcie)». Исаак Масса думает также, что при Борисе боярам было очень плохо: «Борис устранил всех знатнейших бояр и князей, – пишет он, – и таким образом совершенно лишил страну и высшего дворянства, и горячих патриотов». Наконец, Флетчер в IX главе своего трактата, рассказав об опричнине и прочих мерах ослабления княжеской знати, говорит, что эти меры были унаследованы и правительством Годуновых, которые старались всеми мерами истребить или унизить всю благороднейшую и древнейшую знать (the best and auncientest nobilitie). Достаточно приведенных отзывов, чтобы увериться в одной особенности политики Бориса. Он оставил в силе и действии ту систему Грозного, которая была направлена против княжат и которую мы в просторечии зовем ее первоначальным именем опричнины. В этом отношении Годунов оказался верным учеником Грозного и, продолжая отстранять от влияния «великородных» людей, давал ход людям «худородным». Такая его манера не осталась незамеченной. Масса и Флетчер говорят, что Борис желал заменить старую знать своей родней. Иван Тимофеев пространно рассуждает о том вреде, какой принес Борис государству, возвышая «без меры и времени» худородных и невежественных людей. Идея опричнины, словом, не умерла с ее творцом. Если правительство Годунова не наследовало от Грозного его ужасающей жестокости, то сохранило его подозрительное недоверие к обломкам старинной родовой аристократии и держалось его обычая выбирать советников не по породе. Возвышение известного Клешнина и значение думных дьяков при Федоре Ивановиче и Борисе – лучшее тому доказательство. Недаром при Борисе его родич по родословцу Юрий Пильемов свободно распространялся о том, что «велик и мал живет государевым жалованьем» и что государева опала понижает высоких, а «Божье милосердие и государево призрение» возвышают и малых. Такая практика и такие разговоры, разумеется, должны были возбуждать «негодование чиноначальников» против правительства, вдохновляемого Борисом[62].

В обстоятельствах землевладельческого кризиса Борис, несомненно, стал на стороне терпевших от него землевладельцев, то есть того простого служилого люда, который служил с мелких вотчин и поместий и составлял основную силу московской армии. Главный хозяйственный интерес этого общественного слоя состоял в том, чтобы удержать за собой свои земли, а на землях – рабочее население. Земли уходили главным образом за монастыри; рабочих перезывали те же монастыри и представители льготного «боярского» землевладения; наконец, рабочее население и само умело уходить на новые землицы. Из двух забот – о земле и о рабочих людях – правительство Бориса на первое место ставило заботу о людях. Стремясь задержать и усадить население на частных землях и, в особенности, на землях простого служилого люда, правительство не отступило перед мерами, направленными как против крупных землевладельцев, так и против самого рабочего населения. Указами 1601 и 1602 годов оно запретило крупным земельным собственникам «крестьянскую возку», то есть перевоз крестьян с земель на земли, не запретив этого безусловно простым землевладельцам. С другой стороны, оно затрудняло крестьянский выход уже тем, что приняло за правило, особенно после писцовых книг «101 года» (1592–1593), считать старожильцами, лишенными права перехода, всех тех крестьян, которые были записаны в книгах на тяглом жеребье. Крепя за владельцами крестьян или, как выражается Палицын, «поселян, данных им в поместиях», правительство желало прочнее закрепить за господами и прочую их челядь. Указами 1586 и 1597 годов предписывалось непременно формальным порядком укреплять «людей» и запрещалось держать «вольных холопов» без документов. Авраамий Палицын очень занимательно рассказывает о том, как ловко пользовались этими указами богатые и влиятельные люди. Они, притянув в свои дома на «вольную» службу не одну чернь, но и служилых воинских людей «с селы и с винограды», выманивали и вымучивали от них «написание служивое», то есть кабалу. Польстившись на освобождение от государевой службы и на вольготную жизнь в богатом боярском дворе, такие «вольные холопы» бывали наказаны формальной потерей свободы. Доходило до того, что кабалы вымогались от пьяных, и легкомысленно принявший боярское угощение «по трех или по четырех чарочках достоверен неволею раб бываше». Это, конечно, были злоупотребления, не предусмотренные законом, но они были возможны и легки именно потому, что закон об укреплении холопов был направлен не против господ, а против гулящего люда и имел целью его прикрепление. К гулящему люду правительство Годунова относилось очень строго. Лет через двадцать после смерти Бориса московское правительство напоминало вольным казакам, «какая неволя была им при прежних государях царях московских, а последнее при царе Борисе: «не вольно было вам не токмо к Москве приехать – и в украинные городы к родимцам своим приттить; и купити и продати везде заказано». И действительно, мы знаем, что рязанский дворянин Захар Ляпунов понес в 1603 году жестокое наказание за то, что посылал на Дон казакам «всякие запасы, заповедные товары». Занимая «дикое поле» городами по дорогам и на бродах, правительство забирало в их гарнизоны гулящее население Поля, налагало свою руку на его земельные угодья и ставило его к казенной сохе на государевой десятинной пашне. Таким образом, если нельзя было задержать рабочего человека на месте и вернуть бежавшего «на старое печище», то его старались настичь на новом жительстве и возвратить тем или иным способом в подчинение государству. Правительство Бориса, словом, всегда объявляло себя против выхода крестьян и холопей из их зависимости и всегда предпочитало интересы нужных ему служилых землевладельцев интересам их «работных». Также последовательно высказывалась им и мысль о неотчуждении служилых земель в неслужилые руки. Можно думать, что в этом отношении Борис вообще держался принципа соборов 1580 и 1584 годов, производя строгую проверку прав владения и даже временную конфискацию монастырских земель при составлении «книг 101 года». Но житейские отношения вели его к уступкам, меры которым мы пока не знаем. Просьбы близких людей и желания благотворить духовенству заставляли его нарушать запрещение соборов и раздавать служилые земли духовным владельцам[63].

Итак, будучи поставлен между разнородными и взаимно противоречащими интересами различных общественных слоев, Борис достаточно определенно стал на сторону общественной середины. К старой знати он питал неприязнь, наследованную от Грозного и выросшую на почве политической. Интересы трудовой массы, уходившей от крепостного ярма, он приносил в жертву государственным пользам, которые отождествлял с хозяйственными интересами служилых землевладельцев. Заботясь о поддержании хозяйств на служилых землях, он оказывал поддержку низшим разрядам поместного служилого класса. Прощая дани и давая «повольность в торгех», он всего более покровительствовал высшим слоям тяглого населения, державшим в своих руках городской торг и промысел. В этих средних классах и следует искать сторонников и поклонников Бориса. Если бы в общем строе московской жизни средние классы занимали господствующее положение, политика Бориса опиралась бы на прочное основание; но при жизни Бориса средние слои общества еще не владели положением. «Мужики черные» – pospolstwu по-польски – жаловали Бориса и рады были «прямить» ему. Простой народ, по выражению Массы, «взирал на него, как на Бога». Однако последующие события показали, что расположение мелкого свободного люда не спасло Борисовой династии от крушения, когда на нее встали верх и низ общества: старая знать – по политической неприязни и крепостная масса – по недовольству всем общественным порядком.

III

Обстоятельства воцарения Годунова. Кончина царевны Феодосии, разговоры о Максимилиане Штирийском и падение А. Щелкалова. Смерть царя Федора. Управление во время междуцарствия. Избрание Бориса собором. Соперники Бориса. Положение Шуйских. Романовы, Бельский и Мстиславский. Признаки избирательной борьбы и агитации. Слух об убийстве царевича Димитрия и о самозванце. Известие о движении в пользу царя Симеона Бекбулатовича. Опала на Романовых, Бельского и В. Щелкалова; связь ее с обстоятельствами выборной борьбы 1598 года и слухами о самозванце. Общая оценка первого момента Смуты

До сих пор мы изучали обстановку личного возвышения и политической деятельности «правителя» Годунова. Для характеристики общих свойств и направления этой деятельности мы одинаково пользовались фактами как его регентства, так и его царствования, потому что не находим никакой разницы между этими двумя периодами в отношении правительственной системы и приемов Бориса. Но обстоятельства воцарения Бориса в 1598 году создали ему новую личную обстановку и изменили его отношения к знати, над которой он, как царь, высоко поднялся и из которой должен был выбирать себе сотрудников и исполнителей. Мы увидим, с какой быстротой стал разрываться круг близких Годунову правительственных людей и нарушались его дружеские отношения и связи именно с того времени, когда стало совершаться превращение «бодрого правителя» в «великого государя». Увидим также, что причиной разрыва Годунова с его «крестоклятвенными» друзьями следует считать именно воцарение Бориса, с которым не вполне, кажется, могли примириться друзья правителя.

Болезнь и смерть царевны Феодосии Федоровны, последовавшая, если мы не ошибаемся, 25 января 1594 года, отняла у царя Федора и царицы Ирины последнюю надежду иметь потомство. Хотя и говорилось про царскую чету, что «оба государя млады и святы к Богу» и что «по их государской святой молитве Бог им даст, чего они просят», однако конец династии стал явен, и правитель Годунов недаром после смерти царевны начал «объявлять» своего сына Федора при посольских приемах как возможного продолжателя «царского корене». Наблюдая постепенное угасание жизненных сил изнемогавшего царя, Годунов готовился к неизбежной развязке и имел время обдумать, что ему делать. Ему открывался путь к престолу: надобно было идти по этому пути твердо и уверенно, не допуская никого опередить себя. А между тем были люди, которым воцарение Бориса не могло быть приятно, и они, с своей стороны, принимали меры. Есть известия, что московские вельможи уже в конце 1593 года обсуждали потихоньку план возведения на московский престол австрийского эрцгерцога Максимилиана. Андрей Щелкалов, посетив накануне отпуска из Москвы, именно 7(17) декабря 1593 года, цесарского посла Варкоча, дал ему щедрые подарки и под строжайшей тайной сообщил ему некоторые мысли, о коих Варкоч взялся устно передать императору. Предметом этих мыслей было воцарение Максимилиана на Москве после смерти Федора; по крайней мере, Варкоч так представил дело Рудольфу II. Положим, этот дипломат не заслуживает безусловного доверия, и то, что он доносил своему государю о Москве, бывало иногда чистейшей басней. Однако идея о возведении на московский престол немецкого принца, и именно Максимилиана, занимает императора Рудольфа много лет, а в 1598 году, после смерти Федора, эта же идея оказывается знакома и Л. Сапеге, и Хр. Радзивиллу, и итальянским дипломатам. Очевидно, она не была легкомысленной фантазией одного только Варкоча, но казалась вероятной и исполнимой очень многим. Замечательно, что, по дате Варкоча, А. Щелкалов завел речь об этом деле всего за несколько недель до смерти маленькой царевны Феодосии. Знаменательно и то, что этот влиятельнейший «великий дьяк» потерял свою должность и попал в немилость очень скоро после своих разговоров с Варкочем, именно не позднее мая 1594 года. Мы не знаем причин его опалы, но можем быть уверены, что они не заключались в обычных преступлениях по должности, так как брат Андрея Щелкалова Василий, солидарный с ним во всех самоуправствах, не только остался цел, но еще и получил должность опального брата. Вина Андрея не была простым «воровством», а была, очевидно, «изменою», которая «не дошла» даже до его родного брата. Мы вправе предположить, что эта единоличная измена заключалась в тайных сношениях с Варкочем, о которых Борис мог узнать от своих агентов, вроде того Луки Паули, который ездил вместе с Варкочем и был им даже изобижен[64].

Но если даже предположение о причинах падения А. Щелкалова будет принято как вероятное, все-таки надобно сказать, что вопрос о престолонаследии, поднятый в Москве в 1593–1594 годах, не привел к открытому столкновению между заинтересованными лицами. Любопытнейший рассказ Варкоча о его беседе с А. Щелкаловым да слухи о том, что не один Борис достоин престола, пошедшие по всей Руси немедленно после смерти Федора, – одни указывают нам на брожение мыслей и страстей вокруг вопроса о преемнике власти и сана бездетно угасающего монарха. Москва в тишине ожидала развязки необычайного положения. Всем было понятно, что после смерти царя за его вдовой, царицей Ириной, должны были сохраниться права на власть, и никто не знал, пожелает ли она ими воспользоваться. С другой стороны, в последние годы царствования Федора Борис так хорошо владел положением, что ни для кого не оставалось возможности открытого с ним состязания. Все недовольные состоянием дел должны были таить в себе свои виды и планы.

В Крещеньев вечер 1598 года царь скончался. На всех государствах его царствия осталась государыней его супруга Ирина Федоровна, которой тотчас же весь «царский синклит», с ее братом правителем Борисом во главе, принес присягу в присутствии патриарха. Если бы Ирина захотела удержать власть за собой, никто ей не мог бы прекословить. Все государство признало ее права на власть; ее именем отдавались приказания; на имя царицы Ирины, а затем Александры (в иночестве) писались отписки; в Москве и городах до наречения на царство Бориса молились на ектениях за царицу. Но Ирина, мучимая сознанием, что ею единой «царский корень конец прият», не пожелала остаться на осиротевшем престоле и ушла в монастырь. И лишь тогда, когда совершилось отречение от престола и пострижение в иночество вдовы-государыни, в Москве открылось междуцарствие и началось искание царя. Официальное обсуждение вопроса было отложено до «сорочин» по усопшем царе. До тех же пор в государстве сохранялся временный порядок управления, свидетельствующий о том, что и в безгосударное время Москва могла быть крепка дисциплиной[65].

По смерти царя немедленно закрыли границы государства, никого чрез них не впуская и не выпуская. Не только на больших дорогах, но и на тропинках поставили стражу, опасаясь, чтобы никто не вывез вестей из Московского государства в Литву и к немцам. Купцы польско-литовские и немецкие были задержаны в Москве и пограничных городах – Смоленске, Пскове и других – с товарами и слугами, и весь этот люд получал даже из казны хлеб и сено. Официальные гонцы из соседних государств также содержались под стражей и по возможности скоро выпроваживались пограничными воеводами обратно за московскую границу. Гонцу оршинского старосты в Смоленске не дозволили даже самому довести до водопоя лошадь, а о том, чтобы купить что-либо на рынке, нечего было и думать. Боялись московские люди и того, что соседние государства задумают воспользоваться междуцарствием в Москве и откроют военные действия. В городах от украйн принимали экстренные меры. Смоленские стены спешно достраивали, свозя на них различные строительные материалы «тысячами» возов. К двум бывшим в Смоленске воеводам присоединили еще четырех. Усиленный гарнизон Смоленска не только содержал караулы в самой крепости, но и высылал разъезды в ее окрестности. В Пскове также соблюдали величайшую осторожность и также был обновлен административный состав. Словом, Московское государство готовилось ко всяким случайностям и старательно оберегалось от постороннего вмешательства и соглядатайства. Избрание царя должно было совершиться не только без постороннего участия и влияния, но и втайне от посторонних глаз. Никто не должен был знать, в какой обстановке и с какой степенью единодушия будет избран новый московский государь[66].

Тем интереснее и ценнее сведения о московских делах и отношениях, успевшие проникнуть сквозь смоленские и псковские заставы к соседям Московского государства. Если сопоставим эти недавно обнародованные сведения с тем, что находится в памятниках собственно московской письменности, то получим ряд очень важных указаний и намеков на московские события 1598 года – таких указаний и намеков, которые осветят нам смысл не одной лишь избирательной борьбы 1598 года, но и многих последующих событий времени царя Бориса. Обычные наши представления об избрании Бориса в цари придется значительно изменить, старые взгляды придется исправить.

Вряд ли кто из серьезных писателей решится теперь повторять по поводу избрания Годунова в цари старые обличения, столь горячо обращенные на самого Бориса и на патриарха Иова Карамзиным, Костомаровым и И. Д. Беляевым. Можно считать окончательно оставленным прежний взгляд на царское избрание 1598 года как на грубую «комедию» и на Земский собор, избравший Бориса, как на «игрушку» в руках лукавого правителя. После известного исследования В. О. Ключевского не остается сомнения в том, что состав Земского собора 1598 года был нормален и правилен. «В составе избирательного собора, – говорит Ключевский, – нельзя подметить никакого следа выборной агитации или какой-либо подтасовки членов». Собор 1598 года по составу был совсем однороден с собором 1566 года: и на том и на другом «было представительство по служебному положению, а не по общественному доверию». Подобное представительное собрание, – как бы мало, на наш взгляд, оно ни отражало действительное настроение общества, – все-таки признавалось законным выразителем общественных интересов и мнений. Если мы удостоверимся в том, что собор 1598 года сознательно и свободно высказался в пользу избрания именно Бориса, мы должны будем счесть его возведение на престол законным и правильным актом народной воли.

С формальной стороны именно так и было. Собор, в нормальном составе, руководимый патриархом, единогласно нарек Годунова царем и многократными просьбами и настояниями вынудил его принять избрание. Оставаясь при новом царе в течение весны и лета 1598 года, сопровождая его в поход против татар к Серпухову, собор закончил свою деятельность утверждением избирательной грамоты 1 августа, в которой соборное избрание опять-таки представлено было единодушным и единогласным. Почти 500 подписей, находящихся на этой грамоте и принадлежащих членам собора, свидетельствуют нам, что грамота эта была не своевольной подделкой «лукавых рачителей» Бориса, а действительным актом правильной соборной деятельности. Нет возможности сомневаться, что официальная сторона царского избрания была обставлена такими формальностями, которые обеспечивали избранию непререкаемую законность.

Но была во всем этом деле и другая сторона, о которой шло столько толков и среди современников, и среди позднейших любителей истории. Один ли Годунов был достоин избрания? Не было ли у него соперников, и если были, то какими средствами он их устранил? Все согласны в том, что не без борьбы обошлось избрание Бориса и что Борису надобно было вести агитацию в свою пользу. Сдержанный «Новый Летописец», вышедший, по всей видимости, из дворца патриарха Филарета в царствование его сына Михаила, с кажущейся откровенностью говорит, что при избрании Бориса «князи Шуйские единые его не хотяху на царство: узнаху его, что быти от него людем и к себе гонению; оне же от него потом многие беды и скорби и тесноты прияша». До сих пор было принято этому верить, хотя, может быть, было бы основательнее полагать, что романовский летописец поставил здесь имя Шуйских, так сказать, для отвода глаз. Ведь Шуйские не терпели от царя Бориса «потом» скорбей и теснот и с этой стороны вряд ли могли его «узнать». Не к ним должна быть отнесена эта фраза летописца, а всего скорее к Романовым и Вельскому, которые действительно претерпели в царствование Бориса. И в самом деле никакой другой источник не говорит об участии Шуйских в борьбе против Бориса; напротив, о Романовых и Бельском есть интересные известия как о соперниках Бориса. Есть даже намеки на прямое их столкновение с Годуновым в 1598 году. К сожалению, эти известия и намеки недостаточно обстоятельны и ясны.

Когда Андрей Сапега сообщал из Орши, где он был старостой, гетману Христофору Радзивиллу первые, наскоро собранные известия о московских делах по смерти царя Федора, то уже в январе 1598 года мог он точно назвать четырех претендентов на царский сан: Б. Ф. Годунова, кн. Ф. И. Мстиславского, Ф. Н. Романова и Б. Я. Бельского. Из них наиболее серьезным в ту минуту считал он Федора Никитича – по родству с умершим царем, а наиболее решительным – Бельского, который, желая будто бы стать великим князем, приехал в Москву с большим скопом (z wielkim ludem), как только узнал о кончине царя. Шпионы Сапеги сообщали ему, что московские люди опасаются даже кровопролития при царском избрании. Тремя неделями позже А. Сапега получил известие, будто сам царь Федор, умирая, указывал избрать на царство Федора или Александра Романовых, или Мстиславского, или Годунова. При некотором обилии подобных новостей А. Сапега ни одного слова не слышал о каких бы то ни было притязаниях Шуйских: их нет совсем в числе претендентов, ни одна версия рассказов о московских делах не возвышает Шуйских до такой роли. Сапега знает о Шуйских только то, что один из них, будучи свояком (szwagrem) Бориса Годунова, старался примирить его с Федором Никитичем и с другими боярами и убеждал бояр ничего не делать без ведома и участия Бориса. Это, очевидно, кн. Дмитрий Иванович Шуйский, который был женат на сестре Борисовой жены и потому зачислялся в сторонники Годунова. Такую же второстепенную роль знатной годуновской родни отводит Шуйским и Исаак Масса, когда говорит о времени Годунова, а у Ив. Тимофеева и у Маржерета находим интересные намеки на приниженное положение Василия Шуйского и его братьев при «первоцаре» Борисе. Ни в одном из прочих источников, относящихся к изучаемому моменту, Шуйские не стоят в числе фамилий, притязавших на венец. Исключение составляет одна «Повесть 1606 года» (иначе «Иное сказание»), за которой твердо установлена репутация злостного памфлета, продиктованного кружком самих Шуйских. Нет нужды теперь доказывать, что этой повести в данном вопросе невозможно доверять. Стоит нам вспомнить, что семья Шуйских прошла при Грозном через его опричнину и тем купила свою целость и безопасность в тяжелое время гонений на Рюриково племя, и мы поймем всю лживость повести, уверяющей нас, что при Грозном «великие бояре» Шуйские были «верными приятелями» и «правителями» и «господнею» над «лукавым рабом» Борисом Годуновым. Нет, в 1598 году политическая роль Шуйских еще не начиналась, и они, живя пока в преданиях опричнины, находились в послушании у того самого Годунова, над памятью которого впоследствии они так зло и неблагодарно надругались[67].

Соперниками Годунову были не Шуйские, а прежде всего Романовы. «Завещательный союз» дружбы, заключенный между ними и Борисом еще при жизни Никиты Романовича, в свое время имел большой смысл для обеих сторон. Старик Никита Романович вверил Борису «о чадех своих соблюдение» потому, что он оставлял своих чад, особенно младших, без твердой позиции среди дворцовой знати: ни один из них до 1587 года не был в боярах. По молодости Никитичей, дружба конюшего царского Бориса Годунова могла им быть очень полезна. С другой стороны, и Годунову важно было дружить с семьей Никитичей, потому что эта семья считалась царской родней и уже полвека пользовалась крепкой популярностью в московском обществе. Но годы шли, близился конец династии, Никитичи стали высоко и твердо в среде московских бояр сплоченной и многолюдной семьей, вокруг которой собралось много других близких по родству и свойству семей. В качестве давней государевой родни они должны были считать себя ближе к престолу и династии, чем Годуновы, недавно породнившиеся с царской семьей. С потомством Калиты они были связаны уже в двух поколениях, и сам царь Федор был их крови, а Годуновы не могли похвалиться, чтобы царский корень укрепился и процвел от родства с ними. Когда начались в Москве разговоры о том, кому суждено наследовать царское достоинство, противопоставление Романовых и Годуновых стало неизбежно и должно было вести к разрыву старой дружбы. Ясные отголоски таких разговоров и противопоставлений сохранились до нас одинаково как в русских, так и в иностранных памятниках.

В московском обществе очень рано создалось предание о том, что сам царь Федор «приказал быти по себе на престоле» Федору Никитичу, «братаничю своему по матери». Слух об этом приобретал, в изложении иностранцев, очень определенную форму: царь Федор перед смертью передал или желал передать Романову свою корону и скипетр в знак того, что завещает ему царство. То обстоятельство, что Романовы не воцарились в 1598 году, объяснялось как козни и «предкновение» Бориса, который будто бы выхватил скипетр из рук умирающего государя. В таком виде рассказы о Романовых представляются как бы позднейшей эпической обработкой исторического предания. В 1598 году, разумеется, эти рассказы не имели еще поэтической законченности и изобразительности, но, как оказывается теперь, основа их была уже готова. Через шпиона А. Сапега знал уже в начале февраля московский слух такого содержания: Годунов спрашивал умирающего царя в присутствии царицы Ирины и Федора Никитича о том, кому быть на царском престоле, надеясь, что царь назовет его самого. Но Федор ответил ему: «Ты не можешь быть великим князем, если только не выберут тебя единодушно; но я сомневаюсь, чтобы тебя избрали, так как ты низкого происхождения (z podlego narodu)». И царь указал на Федора Никитича как на вероятнейшего своего преемника, дав ему при этом совет, если его изберут на царство, удержать при себе Бориса, как умнейшего советника. Рассказывавшие эту историю выражали сначала уверенность, что царем будет именно Федор Романов, так как за него стоят вельможи (wojewodowie i bojarze dumni) как за царского родственника. Позже эта уверенность поколебалась, когда выяснилось, что на стороне Бориса не одно низшее дворянство и стрельцы, но и вся почти народная масса (pospólstwo niemal wszytko). Эти сведения, сообщенные А. Сапегой Хр. Радзивиллу, разошлись затем по всей Европе и сохранились даже в итальянском переводе. Они же читаются и у Ис. Массы; их отголоски переданы Петреем и Буссовым. Словом, все современники знакомы были с тем, чего не мог не знать и сам Борис. На его дороге к трону стояла семья, за которой общественное мнение признавало не меньшее, если не большее, право наследовать царскую власть. К невыгоде Бориса это право основывалось на бесспорной кровной близости к угасшей династии. В глазах современников кровная связь была сильнейшим шансом Никитичей. Не мудрено, что о них и о возможном воцарении старшего из них держались такие упорные и для Годунова оскорбительные слухи.

О других возможных соперниках правителя Бориса Федоровича говорили гораздо менее. Особенно мало шансов было у царского оружничего Б. Я. Бельского. Насколько можно судить о характере этого человека, он представляется типичным политическим карьеристом, легко идущим на беззаконие. В 1584 году его обвиняют в том, что он желал путем насильственного переворота передать московский престол помимо старшего брата Федора младшему Димитрию. В 1598 году о нем рассказывают, что он сам назойливо выступал претендентом на престол. В 1600 году против него возникает обвинение, что он затевал что-то против Годунова на южных границах государства, в Цареве-Борисове, который ему было поручено построить и укрепить. Если присоединить к этому еще обвинение, что он умертвил своего благодетеля царя Иоанна Грозного, то наберется достаточно данных, чтобы составить себе понятие о том, как оценивали современники нравственные достоинства Богдана Бельского. Не будучи ни боярином, ни даже окольничим, происходя из второстепенного служилого рода Плещеевых, он мог только по исключительной дерзости своей мечтать о троне. Один слух о подобных претензиях, если даже он был и неоснователен, должен был раздражать и Бориса, и прочую знать. Наконец, последний из соперников Бориса, кн. Ф. И. Мстиславский, имел гораздо более данных считаться в числе претендентов. Его бабка была двоюродной сестрой Ивана Грозного, а отец бывал неизменно первым среди бояр этого царя. Но мы уже однажды видели, что бояре невысоко ценили породу Мстиславских и находили, что «великими» их учинил Грозный не по отечеству, а своим жалованием, по родству. К тому же Мстиславские пошли не от Рюрика, а от литовского Янутия и не были коренным московским родом[68].

Таким образом, в решительную минуту царского избрания, когда Борису оставалось сделать последний шаг к той заветной цели, к которой он давно и так обдуманно приближался, Борис должен был узнать, что общественное мнение не его одного прочит в цари. Против него поставлена была семья Романовых, рядом с его именем произносилось имя Бельского и князя Мстиславского, шли даже какие-то слухи о Максимилиане. Не считая Максимилиана, кандидатура которого вряд ли имела серьезный смысл среди собственно московских людей, из русских соперников Бориса, кажется, один лишь Мстиславский определенно устранился от борьбы, остальные же не сразу уступили Борису. Заключаем это из донесений немецких и литовских агентов. Мы уже видели, что А. Сапега в январе 1598 года имел сведения о возможности даже кровопролития во время царского избрания; если это опасение не было основательным, оно все-таки свидетельствовало о смутном настроении умов и о тревожных ожиданиях. В начале февраля до А. Сапеги доходит уже слух о том, что Годунов поссорился с боярами и что Федор Романов бросался на него с ножом. Агенты Сапеги сначала довели его до уверенности, что именно этот Романов, а не Годунов, скорее всего, будет избран на престол, и лишь постепенно убеждался Сапега в том, что у Годунова сильная партия и большие шансы. Передавая об этом в середине февраля Хр. Радзивиллу, он замечает, что московские вельможи желали бы избрать на царство Федора или Александра Романовых, но что простонародье (pospolity czlowiek) и стрельцы предпочитают Годунова и что поэтому московские люди никак не могут сговориться и между ними большой раскол и раздражение. Немногим позднее из Пскова писали о московских делах и в Германию, что Годунов воцарился насильно (mit gewalt) и что в последние две недели (то есть в первой половине февраля) в Москве произошла великая смута из-за царского избрания: вельможи (die vornembsten) не желают признавать Годунова царем. Эта смута передалась и в области: многие будто бы уклонились от присяги новому царю, и между прочим братия Псково-Печерского монастыря, которую привели ко кресту уже мерами принуждения.

Если даже и не придавать значения и вероятия отдельным подробностям всех этих слухов, все же остается бесспорным основной факт – колебание и разделение общественных симпатий между различными кандидатами на царский престол, главным образом между Федором Романовым и Борисом Годуновым. Можно верить и тому, что первый из претендентов опирался на придворную знать, а второй находил приверженцев в средних слоях общества. Мы уже видели, что политика Бориса всего благосклоннее была именно к средним общественным состояниям и именно в них всего популярнее был Годунов. Естественно предположить, что в решительные дни царского избрания для успеха в избирательной борьбе Годунов должен был обратиться к деятельной агитации и прежде всего направить своих агентов в расположенные к нему слои столичного и городского населения. Одной из мер этого порядка мы можем счесть назначение на должности в городах и в самой Москве надежных, с точки зрения Годунова, лиц. Служебные назначения, конечно, вполне зависели от Годунова, пока он оставался во главе правительства. Немецкое письмо из Пскова, уже известное нам, свидетельствует, что в Псков после кончины царя Феодора были присланы новые чиновники из близких к Борису людей (die dem Gudenow verwandt). Новые воеводы, как мы видели, были посланы и в Смоленск. По словам же Ивана Тимофеева, Годунов всю Москву наполнил родными и спомогателями, так что везде было его «слух и око» и все действия даже «самого архиерея», то есть патриарха, руководились этими спомогателями. Другим видом агитации была посылка агентов по Москве и городам с целью прямой подготовки средних классов населения к избранию в цари Бориса. И русские авторы («Повесть 1606 года», Иван Тимофеев), и иностранцы (Буссов) рассказывают об этой агитации среди стрельцов и городского населения и делают из нее своего рода улику против Бориса. Даже полицейское усердие тех приставов, которые расположились 21 февраля под Девичьим монастырем в городской толпе, автор «Повести 1606 года» ставит в вину самому Борису. Такого внимания не вызвала к себе агитация других претендентов, но это еще не значит, чтобы они к ней не прибегали. Косвенным путем мы можем и о ней собрать кое-какие данные. Очень интересны указания на приходившие в Псков письма об избирательных делах, общий смысл которых был неблагоприятен для Бориса; между прочим, печерские монахи не желали присягать Борису после какого-то письма от их игумена Иоакима; этот игумен, кстати сказать, не подписался лично под избирательной грамотой Бориса, хотя и был сосчитан в числе участников собора. Без сомнения, орудием агитации против Годунова была сначала попытка обвинить его в смерти царевича Димитрия, а затем, уже после избрания Бориса, попытка воцарить Симеона Бекбулатовича. На этих фактах необходимо несколько остановиться.

В известной нам переписке А. Сапеги с Хр. Радзивиллом сообщена от 15 (5-го по ст. ст.) февраля невероятная, но очень важная для характеристики минуты история о смерти царевича Димитрия и о желании Годунова заменить его самозванцем. Вот содержание этой странной истории: Сапега узнал, «будто бы по смерти великого князя (Феодора) Годунов имел при себе своего друга, во всем очень похожего на покойного князя Димитрия, брата великого князя Московского, который рожден был от Пятигорки (z. Pecihorki, т. е. Марии Темрюковны) и которого давно нет на свете. Написано было от имени этого князя Димитрия письмо в Смоленск, что он уже сделался великим князем. Москва стала удивляться, откуда он появился, и поняли, что его до времени припрятали. Когда этот слух дошел до бояр, стали друг друга расспрашивать. Один боярин и воевода, некий Нагой (Nahi), сказал: князя Димитрия на свете нет, а сосед мой астраханский тиун Михайло Битяговский (ciwun Astarachánski Michajło Biczohowski) обо всем этом знал. Тотчас за ним послали и по приезде стали его пытать, допрашивая о князе Димитрии, жив ли он или нет. Он на пытке сказал, что он сам его убил по приказанию Годунова и что Годунов хотел своего друга, похожего на Димитрия, выдать за князя Димитрия, чтобы его избрали князем, если не хотят его (Бориса) самого. Этого тиуна астраханского четвертовали, а Годунова стали упрекать, что он изменил своим государям, изменой убил Димитрия, который теперь очень нужен, а великого князя отравил, желая сам сделаться великим князем. В этой ссоре Федор Романов (Kniaŭ Fiedor Romaniwicz) бросился на Годунова с ножом с намерением его убить, но этого не допустили. Говорят о Годунове, что после этого случая он не бывает в думе». Таков рассказ, передаваемый Сапегой. Воспользоваться им для истории настоящего или ложного Димитрия, нам представляется, совсем невозможно по изобилию в нем нелепостей. В рассказе царевич Димитрий назван сыном Марии, но не Нагой, а «Пятигорки», второй жены Грозного; Михаил Битяговский оказывается еще жив в 1598 году; в промежуток времени от смерти царя Феодора и до 5 февраля, в течение четырех недель, Сапега уместил столько событий, сколько не поместил бы человек, хотя немного знакомый с расстояниями и порядками Московского государства. Наконец, в рассказе дается совсем невероятное объяснение, почему Годунов выпустил в свет самозванца. Словом, рассказ не заслуживает ни малейшего доверия своей фабулой. Но важно появление такого рассказа в 1598 году. Значит, еще Борис не стал царем, а идея самозванства уже бродила в умах и на Бориса падало обвинение в смерти царя Феодора и его брата царевича. Если судить по рассказу Сапеги, московские люди плохо помнили, чей сын и какого возраста был Димитрий, как ему приходился Нагой, какова была судьба Битяговского, но толковали, что царевича велел убить Борис. Готовы были верить в то, что мог явиться или уже явился во имя Димитрия самозванец, но еще считали его приятелем и креатурой Бориса и думали, что он – от Годунова, а не на Годунова. Не давая веры всему тому, что баснословил Сапега со слов своих шпионов, не можем, однако, отрицать, что эти баснословия, направленные против Бориса, распространялись в московском обществе в период царского избрания, конечно, не для того, чтобы содействовать воцарению Годунова. В рассказе о Димитрии Годунову отводится самая черная роль и, наоборот, Федор Никитич выступает в качестве благородного мстителя, желающего в порыве негодования своей рукой покарать Бориса. Эта особенность намекает нам, в чью пользу составлен был разбираемый рассказ и с какой целью он распространялся. Цель эта бесспорно агитационного характера: объявив Бориса убийцей царя и царевича, лишали его необходимой для высокого избрания нравственной безупречности[69].

Столь же интересен и другой эпизод с воцарением «великого князя всея Руси» Симеона Бекбулатовича. В «подкрестной записи» Борису, составленной в сентябре, после его венчания на царство, когда присяга новому царю, вероятно, была повторена по случаю этого венчания, не раз дается обязательство не хотеть на царство «царя Симеона Бегбулатова», не ссылаться с ним и доносить о всяком движении или разговоре в пользу царя Симеона или его сына. Отставленный еще Грозным от «великого княжения всея Руси», Симеон почитался «великим князем Тверским», пока его в правление Бориса не лишили «удела в Твери» и не свели на простую вотчину в одно из тверских сел, именно Кушалино. Потеряв свой многолюдный двор, Симеон обеднел слугами и хозяйством, утратил зрение и жил в скудости. Мог ли он представлять теперь какую-либо опасность для всемогущего царя Бориса? И если нет, то стоило ли упоминать его в записи? С. М. Соловьев и за ним К. Н. Бестужев-Рюмин внимательно отнеслись к этому вопросу, постарались объяснить, почему подозрительный Борис мог ожидать движения в пользу Симеона и заподозрили дату подкрестной записи – 15 сентября. Но они не знали тех обстоятельств, которые произошли в Москве в апреле или мае 1598 года, пред выездом Бориса в Серпухов на татар. Андрей Сапега 6 (16) июня сообщал Радивилу, что как раз перед походом на татар некоторая, и притом значительная, часть московских бояр и князей, имея во главе Бельского (Сапега называет его князем) и Федора Никитича с его братом (разумеется, Александром), стали думать, как бы взамен нежелаемого ими Бориса избрать на царство Симеона Шигалеевича, казанского царевича (Symeona syna Szugałejowego carewicza Kasánskiego), который живет далеко от Москвы, в Сибири. Нареченный царь Борис узнал об их совете на него и успел его расстроить, указав боярам, что при опасности от татар нельзя заниматься внутренними счетами и раздорами. Однако он отправился на татар, не будучи венчан на царство, хотя москвичи и настаивали на том, чтобы он скорее венчался царским венцом. В этом сообщении Сапеги, как и во всех прочих, истина перемешана с пустыми слухами, и ее трудно отделить от вздорных прибавлений. Личность Симеона не вполне известна Сапеге. Называя его «казанским» вместо «касимовского», Сапега из того, что Симеон в ссылке, делает заключение, что он – в Сибири, куда уже начинали тогда ссылать московских опальных. Несколько наивно излагает Сапега увещания Бориса, вразумившие якобы заговорщиков. Но основной факт – движение бояр, недовольных избранием Бориса, в пользу «великого князя» Симеона – более чем вероятен. Проиграв сами в качестве кандидатов на царство, противники Бориса стали агитировать в пользу человека, не бывшего до тех пор претендентом и не испытавшего избирательной неудачи, но имевшего некоторое основание искать вновь той власти в государстве, которой он уже раз номинально обладал по прихоти Грозного. Повела ли агитация за Симеона к скопу и заговору или ограничилась простыми разговорами, мы не знаем. Но она напугала Бориса и повела к вставке новых обязательств в подкрестную запись[70].

Итак, не позднее 1594 года начали в Москве думать о предстоящем прекращении династии: Борис начал рядом с собой «объявлять» своего сына Федора, а А. Щелкалов беседовал с Варкочем о штирийском эрцгерцоге. Сколько-нибудь определенные шаги всяких претендентов были невозможны, пока не выяснилось поведение царицы Ирины. Когда же она удалилась от царства в иноческую келью, оказалось, что сан монарха у Бориса Годунова желали оспаривать Романовы и Бельские, а общественное мнение указывало еще как на возможных кандидатов на Ф. И. Мстиславского и Максимилиана. Трудно сказать точно, какие формы принимала избирательная борьба, но, по всей видимости, она была горяча и упорна. Конечно, эту именно борьбу с таким сокрушением вспоминал в своей «прощальной грамоте» патриарх Иов, когда говорил о промежутке времени между смертью царя Феодора и воцарением Бориса, что его, стоявшего на стороне Бориса, постигли в те дни «озлобление и клеветы, укоризны, рыдания ж и слезы». Чувства не улеглись даже и после того, как Бориса нарекли царем и, казалось, дело было окончено бесповоротно. Спустя около двух месяцев после наречения Годунова нашли нового ему соперника в лице Симеона Бекбулатовича и подняли шум, испугавший Бориса. Все озлобления, клеветы и укоризны выборной горячки, кажется, не трогали прямо Земского собора, а развивались, так сказать, за его спиной, в народе. Это заметил уже В. О. Ключевский, комментируя «Повесть 1606 года». «Этот тенденциозный рассказ, – говорит он, – дает понять, что агитация, затеянная клевретами Годунова, ведена была прямо в народной массе мимо собора и не коснулась его состава, не имела целью подбора его членов, подтасовки голосов. Но она заставила собор выпустить из своих рук решение вопроса и отдать его на волю народа, поднятого агентами Годунова». Насколько это справедливо относительно агитации клевретов Бориса, настолько же справедливо и по отношению к другим претендентам. Особенно ясно это в деле Симеона Бекбулатовича, имя которого было поставлено уже не против одного царя Бориса, но и против Земского собора, в то время окружавшего избранного им царя и солидарного с ним. Понятно при этих соображениях, почему Борис так дорожил торжественной формальностью при своем избрании и венчании, пышным текстом избирательной грамоты, мелочной предусмотрительностью текста присяги. В этом он видел одно из средств укрепиться в новом достоинстве. Он даже искал в этом содействия у церковной власти и прибегал к покровительству самой святыни. Присягу ему приносили в церквах, у мощей и чудотворных икон, в присутствии высшего духовенства. Избирательную грамоту спрятали в раку мощей святителя Петра. Особое соборное определение утверждало Борисово избрание и грозило проклятием всякому, кто решился бы «отлучиться» от нового государя и его избравших. В тексте присяги, в конце, была также фраза, обрекавшая проклятию всякого, кто преступил бы верность царю Борису. Не простой подозрительностью и мелочностью, как думает С. М. Соловьев, вызваны были все эти предосторожности, но условиями воцарения Бориса. Новый царь, вступая на царство, знал, что не все одинаково желают ему повиноваться[71].

Если мы сообразим на основании рассмотренных известий, кто именно оказался против Бориса, то поймем всю трудность и щекотливость его положения. Ему пришлось соперничать и бороться со своими былыми друзьями. Мы отметили в своем месте, что за много лет до злополучного 1598 года образовался интимный дворцовый кружок, связанный «завещательным союзом дружбы» и состоящий из Романовых и Годуновых с примыкавшими к ним Щелкаловыми. Этот-то кружок и рассорился из-за вопроса о престолонаследии. В 1593–1594 годах изменил Годунову А. Щелкалов, а в 1598 году «изменили» и Романовы. Таким образом, не старое титулованное боярство, очнувшись от ужасов Иоанновой опричнины, подняло голову, чтобы посадить на престол человека «великой породы» от колена Рюрикова, не политическая партия пыталась, возведя на трон своего вожака, захватить власть и силу в государстве. Нет, здесь боролись отдельные семьи и лица. С одной стороны, столкнулись из-за власти и сана верные слуги только что усопшего господина и старые друг другу приятели, умевшие много лет в согласии делить милости и ласку своего общего хозяина и родственника, московского государя. А с другой стороны, ничтожный, хотя и умный, авантюрист и смутьян, каким был Бельский, так много обязанный Годунову, заслышав о смерти не любившего его царя Феодора, явился в столицу с толпой челяди, готовый при случае погубить своего милостивца и захватить власть в свою пользу. Поставленный лицом к лицу с такими противниками, Годунов не мог, не роняя достоинства своей власти и не вредя самому себе, мстить им за то, что они не хотели его избрания или могли быть сами избраны вместо него. Против старых бояр можно было бы воскресить забытый террор в интересах якобы государственного порядка, против партии была бы возможна открытая борьба, а против отдельных лиц и семей была возможна одна низкая месть. Годунов не уронил себя до того, чтобы тотчас на нее решиться, но не был в состоянии и совсем от нее отказаться. Он ждал случая, который помог бы ему предъявить к Романовым и Бельскому какое-либо серьезное обвинение, и, дождавшись, не пощадил их. Мы не знаем, были ли они на самом деле виноваты в том, в чем их обвинили гласно и в чем тайно заподозрили, но можем не сомневаться относительно того, что они были действительно враждебны Годунову и что, ссылая их, Борис разделывался с виднейшими представителями оппозиции, работавшей против него и до и после его избрания.

Очень темно это дело (мы думаем, что это было одно дело) о ссылке Бельского и Романовых и вместе с тем об отставке Василия Щелкалова. Все опалы и розыски последовали, кажется, одновременно – в старом 7109 году. Но предлоги для обвинения этих лиц были взяты разные. Бельский пострадал по тому поводу, что неосторожно держал себя в построенном им по поручению Бориса городе Цареве-Борисове. Назначением этого городка была защита бродов на Северном Донце, близ р. Оскола. Здесь был предельный пункт, которого достигло тогда на юге московское правительство, и самое назначение Бельского на далекий юг, в «дикое поле», было уже своего рода ссылкой, только без явной опалы. Но Бельский не смущался этим. Он начал работы своим «двором» и велел всей рати делать «с того образца». Его «двор», люди и холопы, опять были на виду в Цареве-Борисове, как ранее, в 1598 году, были они на виду в Москве, куда Бельский привел «великий люд» свой на царское избрание. А кроме того, возбуждала подозрение та приветливость, с какой Бельский относился ко всей «рати», посланной с ним в новый город. Он ее поил, кормил, давал ей деньги, платье и запасы. Его, конечно, славословили, а он, по слухам, величался, говоря, что царь Борис на Москве царь, а он царь в Цареве-Борисове. Так, по крайней мере, было донесено Борису. В Борисе, по словам Тимофеева, уже было готово подозрение против Бельского, что он желает царства, поэтому Борис дал веру доносу. Бельского схватили, лишили сана, «изринули от среды синклитства», конфисковали его имущество, распустили его двор, как это всегда бывало при опалах, и, наконец, подвергли «позорной казни», какой казнили «по городам» злодеев и разбойников, то есть телесному наказанию. Унизив так «желателя царства», Борис сослал его в низовые города в тюрьму.

Такого же рода подозрение погубило и семью Романовых. Хотя ни из чего нельзя заключить, чтобы правительство Бориса предъявило Никитичам обвинение именно в том, что они хотели покуситься на власть царя Бориса, однако на такой характер подозрений против Романовых указывает уже то обстоятельство, что старшего брата из Никитичей, Федора, Борис велел постричь в монахи – мера, которая действительнее прочих лишала невольного постриженника возможности выступить на политическое поприще в качестве претендента на власть и сан. С другой стороны, даже в официальных сношениях негласно допускались намеки на политические притязания Романовых. Так, один из простоумных приставов, бывших при Романовых, упоминал в своем отчете начальству, как он высказывал В. Романову, что они «злодеи, изменники, хотели царство достати ведовством и кореньем». Задолго до разгрома романовского двора учрежден был надзор за братьями Романовыми, и Борис вызывал и поощрял доносы и «доводы» на них: «всех доводчиков жаловаше больше – Федоровых людей Никитича Романова с братьею». По доносам делали аресты: имаху у них людей многих» и некоторых даже пытали. Но люди не ведали ничего «за своими государями», пока не нашелся предатель Второй Никитич Бартенев. Он происходил из государевых служилых вотчинников Бартеневых, сидевших гнездом в Сурожском стану Московского уезда, с государевой службы он ушел во двор Федора Никитича, а затем стал казначеем у Александра Никитича. Этот боярский холоп, вероятно желая возвратиться на государеву службу, средством для этого избрал донос. Он донес, как говорят, облыжно, что его «государь» Александр Никитич держит у себя «коренье» (это коренье сам Бартенев подложил будто бы в хозяйскую казну). Коренье нашли, Романовых арестовали, допрашивали, даже приводили к пытке, и князя Ивана Черкасского с ними. Родню Романовых – Черкасских, Сицких, Репниных, Шестунова, Карповых, Шереметевых – также привлекли к делу. Допрашивали и пытали их холопов. Образовался, словом, обширнейший розыск, для которого пресловутое «коренье» послужило, очевидно, только точкой отправления. Невозможно допустить, чтобы одни волшебные корешки, без других улик, послужили достаточным основанием для обвинения целого родственного круга лиц, принадлежавших к высшему слою служилого класса, лиц влиятельных и популярных, связанных узами кровного родства с только что угасшей династией, к которой Борис исповедовал такую благоговейную преданность. Очевидно, что Годунов с его думцами-боярами доискался чего-то более серьезного, чем корешки. Одни корешки в казне Александра Никитича не привели бы к царской опале все «племя» виновного, как бы строго ни выдерживали свойственный тому времени принцип групповой ответственности. Происшедшее одновременно с опалой Романовых удаление В. Щелкалова, всегда близкого к племени Никиты Романовича, указывает на то, что предметом обвинения служило не простое ведовство, а нечто более сложное, выходившее за пределы личного или узкосемейного проступка. На то же намекает и инструкция, данная приставам, отправленным с осужденными «изменниками» в места их ссылки, – писать государю про тайные государевы дела, что проявятся от его государевых злодеев и изменников. Не лишено значения, что, по неоднократному свидетельству источников, не столько самому Борису, сколько боярам его принадлежало первенство в преследовании романовского круга, – знак, что деятельность этого круга, вмененная в преступление, трогала не одного Бориса: за ведовство вряд ли кто стал бы особенно настаивать против Никитичей и искать их голов. А между тем, по «Новому Летописцу», «Бояре многие из них, аки зверие, пыхаху и кричаху». Сам Федор Никитич в ссылке говорил: «бояре мне великие недруги: искали голов наших, а иные научали на нас говорити людей наших, а я сам видал то не одиножды». «Погибли мы напрасно, без вины ко государю, в наносе от своей же братьи, – жаловался Василий Никитич, – а они на нас наносили не узнався, а и сами они помрут вскоре, прежде нас». Вряд ли здесь было проявление личной злобы и мести против семьи Романовых. Ниоткуда нельзя было заключить, чтобы у Романовых была с кем-либо частная вражда или неприязнь, напротив, уже тогда популярность Никиты Романовича и его рода была закреплена песнями про Грозного царя. Только политическая рознь, по нашему мнению, могла на романовский круг вооружить бояр другого, в данном случае годуновского, круга. Люди, связавшие свои успехи с господством Бориса, могли бояться деятельности враждебных Борису или далеких от него бояр, в том числе и братьев Никитичей, так как было известно, что очень и очень многие бояре не примирились с воцарением Бориса[72].

Но чего именно можно было бояться в данное время? Восстания против царя Бориса? Но во имя кого могло быть поднято восстание? Ни одно лицо в Московском государстве после собора 1598 года и церковных торжеств венчания нового царя не могло надеяться, чтобы присяга, Борису данная так недавно и с такой торжественностью, была нарушена в пользу нового искателя власти. Восстановить народные массы против Бориса было бы очень нелегко, так как популярность Бориса еще не была подорвана, и всякая попытка открытого возмущения безусловно обрекалась на неудачу. Но возможна была интрига. Какая?

Некоторый, хотя и не вполне ясный, ответ на этот вопрос дают документы, относящиеся к позднейшим годам. В 1605 году правительство Бориса, объявляя народу о войне с Самозванцем, называло Самозванца Гришкой Отрепьевым и указывало между прочим на то, что Гришка «жил у Романовых во дворе». В 1606–1607 годах посольство царя Василия Шуйского официально заявляло в Польше о Гришке, что он «был в холопех у бояр у Никитиных детей Романовича и у князя Бориса Черкасского и, заворовався, постригся в чернцы». Как бы повторяя эти правительственные указания, одно из частных сказаний присоединяет к ним интереснейшую подробность. О том, что Гришка «утаился» от царя Бориса в монастырь и постригся, оно рассказывает в прямой связи с делом Романовых и Черкасских и прибавляет, что Гришка «ко князю Борису Келбулатовичу (Черкасскому) в его благодатный дом часто приходил и от князя Ивана Борисовича честь приобретал, и тоя ради вины на него царь Борис негодова». Действительно, по «делу о ссылке Романовых» и по «Новому Летописцу» видно, что князь Иван Борисович Черкасский был в числе наиболее заподозренных, и сношения с ним Гришки могли навлечь на последнего «негодование» Бориса. С другой стороны, когда Самозванец явился в Польско-Литовском государстве и там заговорили о его чудесном спасении, то молва, всюду разошедшаяся от самого Самозванца, приписывала, между прочим, заслугу его сохранения Б. Бельскому и Щелкаловым. Справедливость этой молвы Самозванец как бы подтвердил по своем воцарении, осыпав милостями весь тот круг лиц, о котором идет теперь речь. Из уцелевших братьев Никитичей Федор-Филарет стал митрополитом, а Иван – боярином. Бельскому также сказано было боярство, а В. Щелкалов был пожалован в окольничие. Возможно как будто связать появление Самозванца и деятельность Гришки Отрепьева с опалами на Бельского, Романовых, Черкасских и Щелкалова. Эта возможность представляется еще вернее оттого, что первые слухи о появлении Самозванца народились в Москве как раз в пору розыска о Романовых, а немногим позже и сам Самозванец явился за литовским рубежом, где его знают уже в 1601 году. В свое время Н. Бицин соблазнился такой возможностью и высказал мнение, что нельзя сомневаться «в существовании полной солидарности боярской крамолы с слухами о живом царевиче». Признаемся, что и нам эта солидарность кажется более чем вероятной, хотя нельзя не сознаться и в том, что в разбираемом деле далеко не все с такой точки зрения становится ясным. Почему, если Романовы причастны были к делу подготовки Самозванца, их обвиняли не в этом, а в том, что они хотели себе «достать царство»? Возможного из их среды претендента на царский престол, Федора Никитича, поспешили постричь в монашество и держали в заточении до самой смерти Бориса, а некоторых других виновных, даже того князя Ивана Черкасского, который, по преданию, жаловал Отрепьева, нашли возможным скоро возвратить из ссылки; из этого можно заключить, что обвинение в желании достать царство старшему Романову не было вымыслом, за которым Борис желал скрыть действительное обвинение в подготовке Самозванца. С другой стороны, если даже считать доказанным, что опала Романовых и всех других была следствием их сношений с знаменитым Отрепьевым, то предстоит еще выяснить отношение Гришки к тому, кто взял на себя имя Димитрия, прежде чем определять, в чем тут заключались преступные, с точки зрения Бориса, действия Никитичей и их друзей[73].

Мы не имеем надежды ни распутать, ни даже разрубить этот таинственный гордиев узел и считаем себя не столь счастливыми, как те писатели, для которых все ясно в истории ложного Димитрия. Но изложенные выше замечания ведут нас к некоторым ценным и важным выводам.

Из обстоятельств воцарения Бориса и последующих его столкновений с боярством мы видели, кто стал против него в борьбе за царскую власть. После того как князья Шуйские и Мстиславские потерпели неудачу в дворцовой борьбе с Годуновым еще в первое время его правления, московская титулованная знать окончательно потеряла свою вековую позицию при московском дворе. Сокрушенная опричниной и годуновским режимом, она не выставила в 1598 году ни одного сколько-нибудь серьезного претендента на царский венец. Первое место в государстве в ту минуту принадлежало новой царской родне некняжеского происхождения и ее дворцовым друзьям. Эта родня царей Иоанна и Феодора стала теперь тянуться к трону. Составляя при царе Феодоре один кружок, направленный против старой родовой знати, дворцовая знать позднейшего происхождения перессорилась между собой, когда пришло время наследовать последнему царю. Сперва извержен был из кружка А. Щелкалов, затем в 1600–1601 годах опала постигла остальных. Борис одним ударом разорвал с теми, кто содействовал его возвышению. На это были серьезные причины: Романовы, очевидно, не мирились с воцарением Бориса и увлекали за собой в оппозицию и другие семьи. В недрах оппозиции, по всей видимости, зрела и мысль о самозванце, но мы совсем не можем догадаться, какие формы она принимала. Преследуя своих бывших друзей, Борис разгромил боярский кружок, к которому сам когда-то принадлежал, и остался, в сущности, одиноким среди московского боярства. Кроме его родни, ближайших к нему ветвей потомства мурзы Чета, у него теперь не было друзей, а тайные враги, разумеется, были. К ним принадлежали, между прочим, до поры до времени сдержанные и покорные князья Шуйские, по родословцу «старейшая братья» в племени Александра Невского, и князья Голицыны, ведшие себя от Гедимина и по своей молодости не имевшие значения в пору возвышения и правления Годунова. Эти две княжеские фамилии, стоявшие в тени в изложенный нами период, выступили вперед позже, с успехами Самозванца, и, став во главе вторичной, позднейшей оппозиции Годуновым, воскресили на время предания московских княжат. Но это случилось уже в последующий момент Смуты.

Первый же ее момент, изложение которого мы кончаем, может быть характеризован как борьба небольшого кружка дворцовой знати за власть и престол. Орудием этой борьбы обыкновенно была дворцовая интрига, а решающее значение выпало на долю Земскому собору, передавшему царскую власть в руки Бориса.

IV

Второй момент Смуты – перенесение ее в воинские массы. Отношение боярства к Самозванцу. Состав первоначального войска Самозванца. Состояние Северской украйны и городов на Поле во время вторжения Самозванца: общие условия народного недовольства и влияние голода 1601–1603 годов с его последствиями на настроение масс. План похода Самозванца. Действия его отрядов в Северской украйне. Отношение к Самозванцу местного населения и неудача под Новгородом-Северским. Действия отрядов Самозванца на «польских» дорогах и их быстрый успех. Стратегические ошибки московского правительства. Усиление войска Самозванца местными отрядами и разрыв его с поляками. Поражение его под Севском. Почему бояре не воспользовались своей победой над Самозванцем? Значение Кром и их осада. Положение дел на театре войны в минуту смерти Бориса

Дворцовая смута, рассмотренная нами, развивалась, как мы видели, в сфере придворной, в тесном кругу царского родства и свойства. Она не имела непосредственного отношения ни к одной из сторон знакомого нам общественного кризиса, не затрагивала пока ни одного общественного слоя в его главнейших нуждах и интересах. Если задавленная Грозным аристократия и знала о дворцовых неурядицах, если даже отдельные княжеские семьи и принимали участие в интригах, то все-таки Смута пока не трогала боярства в его целом и не поднимала старых, волновавших боярство вопросов об отношениях монарха и знати и о княжеском землевладении. Те бояре, которые ввязались в дворцовую борьбу, действовали во имя личного или семейного интереса, а не по сословным побуждениям. Прочее же общество, вероятно, очень мало было посвящено в придворные дела и отношения и знало о боярских ссорах по слухам, часто мало достоверным, даже мало вероподобным. Вспомним, какие басни, благодаря этим слухам, попадали в хроники современников-иностранцев, писавших о московских делах. Если московская толпа и вовлекалась иногда в уличное движение, как это было в 1584 и 1587 годах, то она действовала без всякого разумения настоящей обстановки и отношений и мгновенно остывала, когда устранялся ближайший повод движения. В таких уличных движениях пока нет и признаков тех тем, которые волновали в исходе XVI века служилую и тяглую массу. Московская толпа в те годы бывала простой игрушкой в руках смутьянов.

Самозванцу первому было суждено поднять народные массы в более или менее сознательном движении и передать этим массам решение вопроса о судьбах престола. С его появлением Смута перестает быть дворцовой, хотя и остается пока смутой династической, предметом которой служит только вопрос о преемстве престола. Народные массы встают за царевича, чтобы возвратить ему отнятые Борисом права, но они еще мало помышляют о собственном интересе и об удовлетворении собственных нужд. Общественные стремления еще не проснулись в них. Привычная воинская организация, в которой действовали тогда русские люди, подчиняет их вожакам и предводителям и обращает их в такое орудие борьбы, которое посильно и послушно служит тому, кому верит. Когда воинская масса стала верить Самозванцу более, чем Годунову, она доставила ему победу и царство и, пожалуй, была бы готова обратиться к прежнему покою, если бы дальнейшие события не продолжали ее колебать.

Для нашей цели нет ни малейшей необходимости останавливаться на вопросе о личности первого Самозванца. За кого бы ни считали мы его – за настоящего царевича, за Григория Отрепьева или же за какое-либо третье лицо, – наш взгляд на характер народного движения, поднятого в его пользу, не может измениться: это движение вполне ясно само по себе. Однако, чтобы не оставаться перед читателем с закрытым забралом, мы не скроем нашего убеждения в том, что Самозванец был действительно самозванец, и притом московского происхождения. Он олицетворил собой идею, бродившую в московских умах уже во время царского избрания 1598 года, и, снабженный хорошими сведениями о прошлом подлинного царевича, очевидно, из осведомленных кругов, мог достичь успеха и пользоваться властью только потому, что его желали привлечь в Москву владевшие положением дел бояре. Но, с другой стороны, бояре могли это сделать только потому, что Самозванец имел православно-русский облик и народу казался своим, московским человеком. Если подготовку Самозванца можно приписывать тем боярским домам, во дворах которых служивал Григорий Отрепьев, то успех и окончательное торжество Самозванца должно относить уже не на счет только этого круга бояр, а на счет вообще всех тех боярских и иных кружков, которые стали стремиться к политической деятельности в государстве, потерявшем с династией и устойчивость политического порядка. Мы в этом убедимся из дальнейшего изложения.

В конце апреля 1604 года Самозванец явился из Кракова в Самбор, определив свои отношения к королю Сигизмунду и папскому престолу. Для него открылась возможность гласно готовиться к походу на Москву. Он вербовал войска и подготовлял через своих агентов умы пограничного населения к восстанию против Бориса за истинного царевича. Его грамоты – «прелестные письма», как их тогда называли, – давно уже распространялись в Московском государстве, несмотря на пограничные строгости. Литовские люди провозили их через границу в мешках с хлебом, прятали в лодках, «листы тайные ношивали» и те московские люди, которые часто «хоживали» через границу скрытым образом. Сношения самборского претендента с московскими областями привлекали к нему выходцев из Московского государства. По одному известию, около Самозванца еще до похода его на Бориса было уже до 200 московских людей, которые съехались к нему «из розных городов». Посылал Самозванец и на Дон извещать о себе казаков, есть указание, что с такой целью ездил, между прочим, некто Свирский, действительно служивший Самозванцу, как мы знаем из переписки последнего с Мнишеком. От казаков с Дона пришли к Самозванцу сначал ходоки и застали его еще в Кракове, затем в самом начале его похода вблизи Львова и Самбора к нему явилось казацкое посольство и привело к Самозванцу посланного Борисом на Дон дворянина Петра Хрущева. Насчитывая в своих рядах до 10 тыс. человек, казаки обещали присоединиться к Самозванцу всей массой. Часть их, тысячи две, встретила Самозванца еще на правом берегу Днепра, остальные как увидим ниже, образовали особый отряд, действовавший восточнее остальных войск Самозванца. Московские выходцы и донские казаки составляли одну, и притом, с военной точки зрения, не лучшую часть маленькой армии претендента. Другая часть представляла собой небольшой, немногим больше тысячи человек, отряд польской шляхетской конницы, навербованной Мнишеками вопреки предостережениям Замойского. Эта конница имела правильное устройство, делилась на роты и находилась под командой избранных «рыцарством» гетмана и полковников. Наконец, Самозванец имел полное основание рассчитывать на помощь и со стороны запорожского казачества: действительно, большой отряд запорожцев пришел в его лагерь уже значительно позже начала кампании.

Как видно, Самозванец составлял свое войско с такой же неразборчивостью, с какой искал и выбирал личных покровителей и помощников. Коренной московский человек и рядом с ним шляхтич, презиравший всякую «москву», казак, ушедший от московских порядков, и с ним рядом служилый москвич, представлявший опору этих самых порядков (aulicus, по выражению Самозванца), щепетильный «рыцарь», исполненный воинской чести, со всеми условностями его времени и среды, и с ним рядом не признающий никаких условностей казак, ищущий одной добычи («sie łupem zbogacic», как писал Борша), – вот кто стал за Самозванца под одно знамя и одну команду. Такой состав войска не сулил ему прочных успехов, если бы даже войско и обладало значительной численностью. Но вся эта рать, по крайней мере та ее часть, с которой перешел Днепр сам Самозванец, вряд ли превышала 3500 или 4000 человек. Не без основания поэтому говорили в 1608 году польские послы в Москве, что вторжение Самозванца в Московское государство не было похоже на серьезное нашествие: вел Самозванец только малую горсть («жменю») людей и начал свой поход всего на одном только пункте границы, «с одного только кута украйны в рубеж северский вшол»[74].

Разумеется, не военные силы и не личная доблесть Самозванца доставили ему победу. Настроение московского люда в Северской украйне и вообще на московском юге как нельзя более благоприятствовало вторжению претендента, и ему это было очень хорошо известно. До перехода войск Самозванца через Днепр, еще в Василькове, его нареченный тесть Ю. Мнишек выражал определенную надежду на то, что пограничные московские крепости сдадутся им без боя. На чем могла основываться у Мнишека такая уверенность, мы, конечно, в точности не знаем, но мы имеем полную возможность представить себе, какие обстоятельства подготовили вообще отпадение южных областей от Бориса. Выше, в главе второй, указывалось на те условия общественного быта, которые порождали социальную рознь в Московском государстве и вызывали в исходе XVI века усиленный выход рабочего населения из центра государства на окраины. В деятельной передаче черных и дворцовых земель в частное пользование служилых владельцев и в том перевороте, какой произвела опричнина в служилом землевладении, мы видели главные причины, всколыхнувшие народную массу и двинувшие ее с привычных мест на поиски новой оседлости. Мы видели также, что вышедшие на южную границу государства «приходцы» не долго могли там пользоваться простором и привольем, так как быстрая правительственная заимка «дикого поля» приводила свободное население Поля в правительственную зависимость, обращая приходцев или в приборных служилых людей, или же в крестьян на поместных землях. Даже казачество привлекалось на службу государеву и, не умея пока устроиться и само обеспечить себя на Поле и «реках», шло служить в пограничные города и на сторожевые пограничные посты и линии. Таким образом, государственный режим, от которого население уходило «не мога терпети», настигал ушедших и работал их. Уже в этом заключалась причина раздражительности и глухого неудовольствия украинного населения, которое легко «сходило на Поле» с государевой службы, а если и служило, то без особого усердия. Но недовольство должно было увеличиваться и обостряться особенно потому, что служилые тяготы возлагались на население без особой осмотрительности, неумеренно. Не говоря уже о прямых служебных трудах – полевой или осадной службе, – население пограничных городов и уездов привлекалось к обязательному земледельческому труду на государя. В южных городах на Поле была заведена, как мы уже видели, десятинная пашня. В Ельце, Осколе, Белгороде, Курске размеры этой пашни при царе Борисе были так велики, что последующие правительства, даже в пору окончательного успокоения государства, не решались возвратиться к установленным при Борисе нормам. Царь Михаил Федорович восстановил десятинную пашню лишь в половинном размере: в помянутых городах велено было в 1620 году запахивать всего по триста десятин в трех полях вместо прежних шестисот, а в Белгороде первоначально думали пахать на государя даже девятьсот десятин, но уже в Борисово время сошли на шестьсот, обратив остальные триста десятин в раздачу служилым людям. Нетрудно представить себе, каким тяжелым бременем ложилась на местное служилое население обязанность обработать столь значительную площадь земли. Не установив еще своего хозяйства, оно должно было тратить свои силы на чужом, плоды которого ему не доставались вовсе. Собранное с государевых полей зерно если не лежало в житницах в виде мертвого запаса, то посылалось далее на юг для содержания еще не имевших своего хозяйства служилых людей. Так, из Ельца и Оскола «важивали» хлеб в новый Царев-Борисов город, а с Воронежа «ежелет» посылали всякие запасы «из государева десятинного хлеба» донским казакам. Местное же население, жившее в данном городе «на вечном житье» или же присылаемое туда временно, «по годом», не всегда даже получало за свой труд вознаграждение, довольствовалось только «поденным кормом», а иногда даже само платилось своим добром для казенного интереса. Так, чиновники Бориса на Воронеже отрезали 300 десятин из стрелецкой и казачьей земли под государеву пашню, практика же позднейших лет показывает, что администрация считала себя в праве занимать у жителей зерно для посева на государевой пашне и возвращать заем без малейшего процента.

Таким образом, то население московского юга, которое служило правительству в новых городах, не могло быть довольно обстановкой своей службы. Собранные на службу «по прибору» из элементов местных, из недавних «приходцев» с севера, эти служилые люди – стрельцы и казаки, ездоки и вожи, пушкари и затинщики – еще не успели забыть старых условий, которых сами они или их отцы стремились «избыть» в центральных местностях государства. Но, «избыв» одного зла, этот люд на новых местах нашел другое. Из крестьян и холопей превратясь в государевых служилых людей, он вряд ли мог предпочитать последнее состояние первому. Если ранее он негодовал на «сильных людей», землевладельцев, его кабаливших, то теперь он должен был перенести свою неприязнь на правительство и его агентов, которые угнетали его государевой службой и пашней.

К этим постоянным условиям, питавшим недовольство служилой массы, как раз в пору появления Самозванца присоединились новые обстоятельства, волновавшие умы. Это были последствия трехлетних неурожаев и голодовки и последствия подозрительности и опал царя Бориса. Ужасы голода, постигшего все государство, описывались много раз и даже, вероятно, не без преувеличений. Но если справедлива хоть половина того, что рассказывали о голоде иностранцы, то надо признать, что размеры бедствия были поразительны. Страдания народа становились еще тяжелее от бесстыдной спекуляции хлебом, которой занимались не только мелкие рыночные скупщики, но и лица с положением – даже архимандриты и игумены монастырей, управители архиерейских вотчин и сами именитые люди Строгановы. По официальному заявлению, сделанному в конце 1601 года, все эти почтенные и богатые люди искусственно поднимали цену хлеба, захватывая в свои руки обращение его на рынках и устраивая «вязку». Много приносили вреда, сверх того, и злоупотребления администрации, которая заведывала раздачей царской милости и продажей хлеба из царских житниц: ухитрялись красть и недобросовестно раздавали деньги и муку, наживаясь за счет голодающих ближних. Если голод, нужда и безработица заставляли многих идти на большую дорогу, сбиваться в шайки и промышлять грабежом, то хищничество богатых и власть имевших людей, о котором, не скрывая, говорили грамоты самого правительства, должно было ожесточать меньшую братью против «сильных людей» и придавало простому разбою вид социального протеста. Именно таким характером отмечена была деятельность разбойничьего атамана Хлопка: с большой шайкой он не только грабил беззащитных «по пустым местом» даже близ самой Москвы, но и много раз «противился» царским посланным, пока не был изранен и взят в плен после правильного боя с большим отрядом окольничего И. Ф. Басманова. Ни он, ни его разбойники «живи в руки не давахуся», кто уцелел от боя, тот бежал на украйну, не принеся повинной. Можно сомневаться в справедливости слов летописи, что «тамо их всех воров поимаша»: в то время на украйне было уже столько народа, подлежавшего поимке и возвращению, что у правительства не могло достать средств не только их переловить, но и просто привести в известность новоприбылое население украйны. По вероятному счету А. Палицына, в первые годы XVII века в украйные города сошло более двадцати тысяч человек, способных носить оружие. Разумеется, не все они вышли из разбойничьих шаек и не все принадлежали к числу «злодействующих гадов», которые, по словам Палицына, бежали в польские и северские города, чтобы избыть там заслуженной смерти. Палицын в изобразительном очерке указывает нам ряд причин, толкавших людей к выселению в пограничные места. В голодное время многие господа распустили свою «челядь», дворовых людей, чтобы не кормить их, и эти люди нигде не находили приюта, так как не получали установленных отпускных; для них украйна была единственным местом, где они чаяли избавиться от нужды и зависимости. Грубые насилия господ над их недавно приобретенными «рабами» и крестьянами, разлучение мужей от жен, родителей от детей, оскорбления подневольных женщин заставляли терпевших искать исхода в побеге на украйну. Наконец, опалы от царя Бориса на бояр вели к конфискации боярских имуществ и к освобождению их дворни с «заповедью» никому тех слуг к себе не принимать. И их, как прочих угнетенных и гонимых, голодных и бесприютных, принимала та же украйна, те же «Польские и Северские городы».

Итак, к давнему населению украинных мест, к большому количеству осевших на рубежах «тамошних старых собравшихся воров» (так презрительно говорит о пограничных жителях старец Авраамий) прилила новая волна выходцев из государственного центра, выброшенная на юг обстоятельствами самых последних лет перед появлением Самозванца. Новые приходцы, только что перенесшие ужасы голодовки, видавшие и на себе испытавшие гнет «сильных людей» и правительственное преследование, могли только обновить на украйне чувства неудовольствия на общественный и правительственный порядок. Этим-то моментом в настроении украйны и сумел воспользоваться Самозванец или люди, руководившие его предприятием. Движение войск Самозванца было направлено именно в Московскую украйну с тем расчетом, чтобы сделать область северских и польских городов операционным базисом для наступления на Москву. Самозванец не смущался тем, что вступал на московскую территорию в самом далеком от Москвы месте литовского рубежа. Он не стремился воспользоваться обычным в ту эпоху прямым путем из Литвы на Москву от Орши через Смоленск и Вязьму, хотя на этом пути и существовал весьма благоприятный для него беспорядок, грабежи и убийства от «белой Руси» и казаков. Он понимал, очевидно, что прямой путь на Москву хорошо обставлен крепостями и потому мало доступен, а далекая от Москвы Северская украйна не только доступна, но и сулит сама поддержку его предприятию. Расчет его оказался совершенно верен, как мы увидим из нижеследующего очерка его похода[75].

Поход Самозванца к Москве представляется нам в следующем виде.

Со своим маленьким войском претендент двинулся в середине августа 1604 года от Самбора и Львова к Днепру и подошел к Киеву через Фастов и Васильков. В этих местах войско соблюдало уже военные предосторожности и шло обычным походным порядком в пяти колоннах, из которых главную составляли польские роты, а передовую и арьергардную – казаки, пришедшие «депутатами» с Дона. Вероятно, в Василькове, где стояли три дня, окончательно был решен план дальнейших действий. Было условлено, что главные силы Самозванца двинутся через Днепр под Киев, а отряды донских казаков, не поспевшие соединиться с Самозванцем на правом берегу Днепра, войдут в Московское государство восточнее, степными дорогами. В «Повести 1606 года» находим указание на такой именно план: там, между прочим, читаем, что «поиде злонравный в Российские пределы двема дороги: от Киева через Днепр реку, а иныя идоша по Крымской дороге». Таким образом, только главный отряд Самозванца начал кампанию «с одного кута украйны», вспомогательные же силы, число которых оставалось неопределенным, должны были действовать особо: сам претендент с поляками брал себе Северу, а казаки – Поле.

Из Василькова 7(17) октября Самозванец прибыл в Киев, а отсюда через несколько дней отправился в Вышегород, где была 13 (23) октября совершена переправа его войска на левый берег Днепра. Место для переправы было выбрано так, чтобы оказаться после перехода через Днепр на правом берегу Десны и этим избежать необходимости впоследствии переправляться через эту последнюю. Именно на правом берегу Десны находились московские крепости Моравск, Чернигов и Новгород-Северский, и от них шел торный путь к Москве через верховья Оки. Овладеть этими городами и большой дорогой на Карачев и Волхов или же «посольской» дорогой на Кромы, Орел и Мценск и затем выйти на Тулу или Калугу, – вот в чем, без всякого сомнения, состоял план Самозванца. Начало военных действий было для Самозванца блистательно. Еще не доходя до московского рубежа и до последней польско-литовской крепости Остра, в деревне Жукино, он получил известие, что черниговский пригород Моравск сдался ему без боя. Через какую-нибудь неделю сдался и Чернигов. В обоих городах произошли одинаковые сцены. Приближение «царя и великого князя Димитрия Ивановича» вызывало колебание в гарнизоне; воеводы со своим штабом и с высшими чинами гарнизона помышляли о сопротивлении, а толпа казаков и стрельцов – о сдаче. В Моравске без выстрела связали воевод, и крепость с 700 человек гарнизона отворила ворота и признала царя Димитрия. В Чернигове сперва часть гарнизона, человек около 300 стрельцов, под влиянием воевод начала из цитадели бой с пришедшими, но вынуждена была сдаться, когда остальные черниговцы пошли сами на крепость с войсками Самозванца; и здесь воеводы были выданы Самозванцу населением. Нам неизвестен точно состав защитников и жителей этих двух городов, но, во всяком случае, оба города принадлежали к тому типу московских городских поселений, которому в общем очерке южных городов мы усвоивали название постоянного лагеря пограничной милиции. Ближайшим образом можно характеризовать состав населения, с которым здесь имел дело Самозванец по сравнению с Новгородом-Северским, третьим городом на пути Самозванца. Сохранились точные данные о составе гарнизона в Новгороде-Северском за время осады его Самозванцем. Всего в городе по официальному списку было около 1000 детей боярских, стрельцов, пушкарей и казаков, в том числе собственно новгород-северских детей боярских 104 человека, пушкарей и затинщиков 53 человека, стрельцов 42 человека, казаков 103 человека. Таким образом, местный гарнизон немногим превышал скромную цифру 300 человек и составлял всего одну треть общего числа защитников крепости. К ним список присоединяет и тех «жилецких» людей, которые, не будучи ратными, участвовали, однако, в защите своего города из добровольного усердия. Среди них видим пушкарских, стрелецких и казацких детей, бортников дворцовых сел, монахов, попов и пономарей, но не видим ни одного посадского или торгового человека, – знак, что в Новгороде-Северском не существовало сколько-нибудь заметного посада. Слабый гарнизон города был поддержан во время осады не силами гражданского населения, как было в других городах, где посадские люди расписывались по стенам и башням крепости, а воинскими людьми ближних городов. Почти равное местному гарнизону Новгорода-Северского число крепостных защитников было в нем образовано из пришлых вспомогательных отрядов других городов: Брянска, Белёва, Кром и Трубчевска. Главная же сила новгород-северского гарнизона состояла из московских стрельцов, которых привел туда с собой П. Ф. Басманов; их было более 350 человек. Если включим эту последнюю силу, которой не было в Чернигове и Моравске, то получим понятие о том, кто именно сдал Самозванцу эти города. Мы уверимся, что наша летопись правильно отметила относительно Чернигова, будто предали город и воеводу Самозванцу «вси ратные люди», справедливо отзывалось впоследствии и правительство Шуйского, будто «в Северских городах стрельцы смуту учинили». Приборный служилый люд да отчасти мелкопоместные дети боярские украинной полосы составляли ту среду, в которой Самозванец получил первое признание на московской почве. Передаваясь Самозванцу и становясь против Бориса, эти люди удовлетворяли чувству недовольства своим положением и увлекались надеждою, что новый царь начнет, как обещал, «их жаловати и в чести держати и учинит их в тишине и в покое и во благоденственном житии». Незаметно, чтобы у них были более определенные мотивы и планы; нельзя даже сказать, чтобы их настроение в пользу претендента было устойчиво и твердо.

Это ясно сказалось именно в Новгороде-Северском. Посланные Борисом навстречу Самозванцу в Чернигов воеводы кн. Н. Р. Трубецкой и окольничий Басманов немного не успели дойти до этого города. Узнав о его сдаче, они с отрядом московских стрельцов и брянских детей боярских, с казаками из Кром, Белёва и Трубчевска бросились в Новгород-Северский и приготовили его к обороне; укрепили острог, сожгли кругом все жилые постройки, согнали в острог местных стрельцов и казаков и сели в осаду, ожидая Самозванца. Когда он подошел, то попытался после некоторых, и притом продолжительных, переговоров взять город силой. Однако все старания его слабого войска оказались напрасными. Весь гарнизон стойко выдержал и бомбардировку и штурмы; даже ненадежные его элементы, то есть украинные приборные люди, были признаны от царя Бориса достойными награды за осадное сидение. Только на третьей неделе от начала осады до 80 «москвитян» передалось в лагерь осаждающих. Таким образом, энергия начальников, по общему мнению – Басманова, и присутствие дисциплинированных стрелецких сотен из столицы не допустили отпадения местного гарнизона на сторону претендента и заставили его биться против «царя Димитрия», которому уже служили другие подобные гарнизоны[76].

Сопротивление Новгорода-Северского лишило Самозванца возможности наступать далее на линию Брянск – Карачев – Кромы. Теряя время и людей в неудачных приступах, Самозванец ссорился со своими слугами, польским «рыцарством», и не мог даже воспользоваться тем, что на его сторону за Моравском и Черниговом стали передаваться другие города Северы и Поля. Пока главные силы его стояли, занятые осадой, маленькие партии и разъезды из его стана двигались во все стороны, достигая даже Путивля. В то же время действовали в пользу «царя Димитрия» и те казаки, которые наступали на Московское государство «по Крымской дороге»; «а которое войско его по Крымской дороге идоша, – град Царев, Белград и иные многие грады такожде ему предашася и с селы» – говорит «Повесть 1606 года». Следует вспомнить замечания о направлении «польских» дорог, сделанные нами во второй главе. От главной дороги, Муравского шляха, на котором был расположен Белгород, к Севере и на верхнюю Оку шло несколько путей: Бакаев шлях между рр. Сеймом и Пслом подходил к Путивлю, Свиная дорога вела к Рыльску и Болхову мимо Курска, Пахнутцова дорога, тоже мимо Курска, шла на Кромы и тот же Болхов. Всеми этими путями должны были воспользоваться казачьи отряды как запорожские, так и донские. Первые должны были идти к Самозванцу под Новгород-Северский необходимо через Путивль и Рыльск; вторые от Белгорода шли на Рыльск, Курск и Кромы, те самые Кромы, близ которых, как мы знаем, на Молодовой речке «сошлись с Семи (т. е. с Сейма) и из Рыльска все дороги». Города, стоявшие на этих путях, оказались в районе казачьего движения и были увлечены его потоком очень рано. Все это были, за немногими исключениями, только что возникшие поселения, стали они на местах, где еще свободно «гуляли» казачьи станицы; гарнизоны этих городов были только что сформированы, частью из тех же казаков. Когда в казачестве «на Поле» началась группировка больших скопищ в пользу «царя Димитрия» и появились отряды запорожцев, шедших к тому же царю, городские гарнизоны были отрезаны казачьей массой от центра государства и предоставлены самим себе, а находившиеся в их составе казачьи элементы потянулись на соединение со своей братьей, «польскими» казаками. Стоя под Новгородом-Северским, Самозванец то и дело получал известия о сдаче ему городов, находившихся на названных выше дорогах, и принимал приводимых ему городских воевод. В течение двух недель ему были сданы Путивль, Рыльск, Севск с его уездом, носившим название Комарицкой волости, Курск и Кромы. Несколько позднее узнал он о сдаче более отдаленных городов: Белгорода, Царева-Борисова и др. Ему повиновалось теперь огромное пространство по Десне, Сейму, Северскому Донцу и даже верхней Оке.

Быстрым успехам казачества, действовавшего за нового царя по «польским» дорогам, очень способствовали военные ошибки московского правительства. Оно не оценило значения в деле Самозванца именно этого казачьего элемента и, напротив, обнаружило излишний страх перед Речью Посполитой. Отправив воевод в пограничные крепости для первого отпора войскам Самозванца и, кстати сказать, опоздав с этим делом, оно затем назначило сборным пунктом для главной армии Брянск. Очевидны соображения, какими в данном случае руководились. Брянск был одинаково близок и к Смоленску, и к северскому рубежу. Из опасения, что за Самозванца хотят стоять «всею Польшею и Литвою» и что его могут поддержать королевские войска от Орши, главную квартиру московских войск выбрали западнее, чем следует, и оставили без войск ту сеть дорог, на которых так скоро стали хозяйничать казачьи отряды Самозванца. Правда, были войска и на Поле, но их стоянкой назначили на лето 1604 года Ливны, велели им оберегать рубежи от татар и ничего не сказали о казачьем движении в пользу нового царя. Положение Ливен было много восточнее театра казацких действий, и Ливны поэтому остались в стороне от главных военных операций 1604–1605 годов. Дальнейшие события показали, что важнейшим стратегическим пунктом следовало считать Кромы, как узел дорог, сходившихся здесь из всего охваченного восстанием района, но в начале войны этого никто не предвидел. Когда же где-то около Кром (вероятно, в Орле) образовали запасной корпус под начальством Ф. И. Шереметева, Кромы были уже заняты мятежниками, и Шереметев напрасно стоял под ними до прибытия к нему на помощь всей рати князя Мстиславского.

Итак, задержанный осадой Новгорода-Северского, Самозванец не мог идти вперед, зато его силы росли от присоединения к нему новых мест и свежих казачьих и городских отрядов. В его стан приходили не одни стрельцы и казаки, но приезжали дворяне и дьяки, предлагая ему не только свои услуги, но и деньги, порученные им Борисом. В окопы Самозванца под Новгородом-Северским привозили из Путивля и других городов крепостную артиллерию для действий против осажденных. Словом, лагерь претендента стягивал к себе значительные силы уже из Московского государства, и Самозванец стал опираться на московский элемент гораздо тверже, чем в начале похода, когда он всецело зависел от польских рот. Однако и теперь, спустя месяц после начала новгород-северской осады, поляки были лучшей частью Самозванцева войска. Когда в середине декабря под Новгород-Северский подошла наконец из Брянска армия Бориса, то первую с ней стычку выдержали с успехом именно польские роты; они овладели знаменем, ранили самого военачальника Борисова кн. Ф. И. Мстиславского и оттеснили московскую рать с поля битвы. Но тотчас же после боя большинство поляков окончательно рассорилось с Самозванцем и решило идти на родину. Хотя взамен их к Самозванцу явилось несколько тысяч запорожцев, даже с пушками, однако названный царь Димитрий боялся остаться без польских «товарищей», тем более что с ними уезжал его нареченный тесть Мнишек. «Царь» ездил между польскими ротами, умоляя их остаться, и даже бил челом до земли, «падал крыжем» перед ними. Поляки все-таки ушли в громадном большинстве своем, остались из них всего по нескольку человек из роты. Хотя потом некоторые из ушедших снова пришли служить «царевичу» и, кроме того, явились к нему и свежие отряды польско-литовского «рыцарства», однако общее число поляков в войсках Самозванца оставалось ничтожным. Это видно, между прочим, из того, что по вступлении Самозванца на Москву все польские роты, ему служившие, были помещены в одном Посольском дворе.

Потеряв с уходом поляков свое лучшее войско, Самозванец снял осаду Новгорода-Северского, взять который у него не было надежды ввиду близости главной армии Бориса. Эта армия все время держалась между Стародубом и Новгородом-Северским; Самозванец же отошел на восток к Севску. Это значило, что он покидал избранную им раньше дорогу от Северы на Москву и переходил на «польские» пути, ведшие к верховьям Оки. На них все крепости до Кром были в его власти, если бы он успел достигнуть Кром, то обошел бы с левого фланга Борисово войско и открыл бы для себя дорогу на Тулу или Калугу. Но Борисовы войска последовали за ним к Севску. По всем сведениям, Самозванец не желал битвы и принял ее тогда лишь, когда убедился, что неприятель совсем близко и что столкновения избежать нельзя. На р. Севе между Добрыничами (Добрунь) и Чемлигом (Чамлыж) 20 января 1605 года произошел решительный бой. Самозванец был разбит и отброшен на юг, на р. Сейм. Он не удержался даже в Рыльске, а бежал далее в Путивль и засел там, собирая остатки своего войска. Каменный путивльский кремль давал ему отличную защиту. Но если бы Борисово войско имело возможность сосредоточить свои силы на осаде Рыльска и Путивля, то, конечно, успело бы «добыть» оба города и захватить в полон Самозванца с последними его польскими «товарищами». Набег «царя Димитрия Ивановича» на Северу получил бы естественную развязку, несмотря на помощь, оказанную ему «особами» польско-литовского народа, которые, как выражались на сейме 1605 года, вели «царя Димитрия» на «хлопа Бориса»[77].

Но в том-то и дело, что войска Бориса не могли сосредоточиться на осаде Путивля. Принято думать, что полководцы, руководившие действиями против Самозванца, вели дело умышленно вяло, подготовляя торжество претендента и гибель Годуновых. Мы не видим достаточных оснований для того, чтобы повторить это мнение. Ни особой медленности, ни грубого обмана незаметно в действиях московских войск. Зимой, в лесной местности трудно было развивать скорость движений. Войска и Бориса и Самозванца перемещались в восточном направлении, от Новгорода-Северского к Севску с одинаковым отсутствием быстроты, все же воеводы Бориса нагнали Самозванца под Севском и, не пустив его к Кромам, нанесли ему такой страшный удар, какого не рискнули бы нанести тайные враги Бориса. И после боя при Добрыничах московские воеводы не щадят сторонников Самозванца. Они допускают жесточайшее разорение Комарицкой волости как экзекуцию за то, что ее жители изменили царю Борису, а затем направляются к Рыльску вслед за бежавшим Самозванцем. Во всех их действиях можно видеть отсутствие воинского таланта и умения, но в них нельзя доказать тайной измены. Достаточно было воеводам не догнать Самозванца на Чемлиге и допустить его к Кромам и Орлу, чтобы без пролития лишней крови и благовидно доставить торжество «царю Димитрию Ивановичу», тогда их можно было бы заподозрить в желании изменить Борису. Но первый период кампании они закончили, как мы видим, разгромом своего врага. Почему же они не воспользовались плодами своей победы и не осадили Путивль? На это, как нам кажется, возможен если не вполне точный, то достаточно определенный ответ.

Войска Бориса не могли сосредоточиться на осаде Рыльска и Путивля, во-первых, потому, что этого не позволяли успехи казаков и прочих партизанов Самозванца на «польских дорогах», на левом фланге и в тылу армии кн. Мстиславского. Казаки продолжали захватывать города на имя Самозванца. Уже после своего поражения, в Путивле, Самозванец получил известие о том, что его признали Оскол, Валуйки, Воронеж, Царев-Борисов город и Белгород, а немногим позднее Елец и Ливны. Из этих городов к нему в Путивль приходили отряды казаков и стрельцов, даже из далекого Царева-Борисова пришло 500 стрельцов. Войска Мстиславского должны были знать, что восстание охватывает все Поле и что они могут быть отрезаны от Москвы, если мятежники через Кромы, которые были в их власти, пойдут на украинные и заоцкие города. В этом была первая причина, заставившая Мстиславского снять осаду Рыльска и отойти по направлению к Кромам в Радогожский острог (Радогощ на р. Нерусе). Вторая причина заключалась в том, что войска Мстиславского, как и всякие вообще московские войска того времени, не были пригодны для продолжительных кампаний. Известно, что тогда довольствие войска не имело никакой организации: съев свои личные запасы, каждый обращался к грабежу и мародерству. Страшное опустошение Комарицкой волости, в которой долгое время с января 1605 года находилась московская армия, объясняется, между прочим, и той нуждой, какую терпели ратные люди, обреченные на продолжительный зимний поход. Эта нужда заставляла их попросту дезертировать, уходить домой или отбиваться от армии в поисках за пищей и фуражом. Уже в конце февраля и начале марта 1605 года в Путивле знали, что Борисово войско под Рыльском тает; была даже перехвачена отписка царю Борису от какого-то воеводы (illustrissimi principis) с донесением, что его ратные люди разбегаются, и с просьбой о подкреплении, без которого воевода не мог держаться. В таких обстоятельствах Мстиславский и другие воеводы пришли к мысли о необходимости окончить кампанию. Отойдя от Рыльска к Радогощу, они, по сообщению Маржерета, «хотели распустить на несколько месяцев свое войско, очень утомленное»; но Борис, продолжает Маржерет, «сведав о том, строго запретил увольнять воинов». Наш летописец тоже знает, что Борис «раскручинился» на бояр и на воевод и прислал к ним с выговором в Радогожский острог за то, что «того Гришки не умели поймать». Недовольство царя и запрещение увольнять людей возбудили в ратных людях злобу на Бориса и желание «царя Бориса избыти». Но армия все-таки не была распущена; усталая и ослабевшая, она не годилась для наступления и решительных действий и потому была направлена на смену отряда Ф. И. Шереметева, осаждавшего Кромы. Отсюда ратные люди продолжали уходить, избывая службы, как уходили и раньше; когда же они узнали о смерти царя Бориса, то разъехались в очень большом числе под предлогом царского погребения. В 1608 году правительство Шуйского, вспоминая события 1605 года под Кромами, удостоверяло, что в полках по смерти Борисовой осталось «немного бояр и с ними только ратные люди Северских городов, стрельцы, казаки и чорные люди»[78].

Вот при каких обстоятельствах ведена была знаменитая осада Кром, под обгорелыми стенами которых решилась участь династии Годуновых. Не предвиденное никем восстание на Поле против московского правительства сообщило Кромам огромное стратегическое значение, а Борисовы воеводы не сумели вовремя удержать за собой этот крепкий городок. Они не могли оперировать на р. Сейме против Самозванца, имея за собой кромскую крепость, к которой многими дорогами могли подойти в тыл им казацкие войска. Но и Самозванец, если бы потерял Кромы, вместе с тем потерял бы и возможность удобного выхода к Калуге и через нее к Москве и был бы поставлен в необходимость наступать далее по правому берегу Оки, имея перед собой ряд сильнейших крепостей на переправах. Обе стороны стремились обладать Кромами и всю весну 1605 года провели в борьбе за этот пункт. Московские воеводы стянули сюда все свои силы, а Самозванец из Путивля посылал сюда подкрепления и писал в другие города о необходимости поддержать гарнизон Кром. Маленький городок, построенный всего за десять лет перед тем, в 1595 году, получил совершенно такое же значение, какое принадлежало на нашей памяти маленькой болгарской Плевне.

Исаак Масса и русские сказания, особенно «Повесть 1606 года», картинно описывают осаду Кром. Поставленный на горе, на левом берегу р. Кромы, городок был отовсюду окружен болотами и камышами, и к нему вела всего одна дорога. Крепость в Кромах состояла из обычных двух частей: внешнего города и внутренней цитадели – острога. И тот и другой были окружены высокими валами, осыпями, на которых стояли деревянные стены с башнями и бойницами. Гарнизон в Кромах был невелик: в нем числилось всего 200 стрельцов и 300 казаков. В начале войны Басманов увел из Кром сотню казаков в Новгород-Северский, и она сражалась там все время за царя Бориса. Таким образом, Самозванцу в конце ноября в Кромах передался даже не весь кромский гарнизон. Были ли в Кромах какие-либо другие войска Самозванца, когда Кромы осадил отряд Ф. И. Шереметева, точно неизвестно. Осада Шереметева была безуспешна, хотя длилась более двух месяцев (вероятно, с конца 1604 года). Когда в начале марта подошла к Кромам главная московская армия, она пыталась штурмовать Кромы, зажгла город и загнала защитников во внутренний острог. Государевы люди даже овладели стенами наружного города: когда деревянные части стен сгорели, осаждающие засели было на осыпи, однако не могли там удержаться. Один из воевод, М. Салтыков, свел со стен государеву рать, а в это время большой отряд казаков с атаманом Корелой проскользнул в Кромы и усилил гарнизон. Корела оказался хорошим предводителем: после того как государевы люди разбили острог из пушек и спалили его стены, Корела изрыл крепостную гору землянками и траншеями и отсиживался «в норах земных». Московское войско, как мы видели, было утомлено войной; под Кромами оно стало жертвой эпидемии, болело «мытом» и очень тяготилось стоянкой в разоренной стороне среди болот и топей, в сырое время ранней весны. Не мудрено, что оно разбредалось. В подкрепление ему Борис посылал свежие дружины, но это было ополчение, «посоха», с монастырских и черных земель московского севера, – люди, не привыкшие к ратному делу, которые, по выражению И. Массы, «ничего не делали». А Самозванец в то самое время, заслоненный Кромами, в Путивле формировал новую армию. Искусство Корелы спасало дело Самозванца, и, несмотря на полное почти отсутствие польских отрядов в его казацко-стрелецком войске, он бодро готовился к походу на помощь Кромам[79].

В такую-то минуту царь Борис отошел в вечность. Его не стало 13 апреля 1605 года, и очень скоро после его кончины дела приняли дурной оборот для его семьи. Военные действия приостановились. Митрополит Новгородский Исидор и бояре кн. М. П. Катырев-Ростовский и П. Ф. Басманов, посланные из Москвы к войску для того, чтобы привести его к присяге на верность нареченному царю Федору Борисовичу, прибыли под Кромы уже 17 апреля. Войско присягнуло, но в нем сейчас же началась смута: прошло всего три недели, и 7 мая то же войско передалось Самозванцу. Участь государства и годуновской династии была решена одним ударом. Мы сейчас увидим, что не совсем легко решить, кто именно нанес этот окончательный удар.

V

Слабость правительства Годуновых и отсутствие правительственной партии в боярстве. Реакция со стороны княжат и ее вожаки Шуйские и Голицыны. Отношение к ним Бориса и вероятное отношение их к делу Самозванца. Поведение княжат после смерти Бориса. Голицыны с П. Басмановым под Кромами возмущают армию против Годуновых. Участие в этом Ляпуновых и украинных детей боярских. Измена и распущение войска. Путь Самозванца к столице. Назначение временного управления в Москве. Настроение Москвы после смерти Бориса и измены войска. Чернь и бояре совершают переворот в Москве

История возвышения и воцарения Бориса показала нам, что он из-за власти дошел до разрыва с тем кругом дворцовой знати, к которому долгое время принадлежал, и потому, достигши престола и удалив своих прежних друзей, остался одиноким среди московского боярства. В этом было его несчастье. Он не имел в боярах партии, и круг его близких ограничивался родней – несколькими ветвями годуновского рода и родом Сабуровых и Вельяминовых, шедших от одного с Годуновыми корня. В этой многочисленной родне было мало талантливых людей. Дядя Бориса, конюший и боярин Дмитрий Иванович Годунов, получивший боярство еще при Грозном (в 1578 г.), был, бесспорно, выдающимся сановником, но настолько состарился ко времени воцарения Бориса, что уже не принимал участия в делах, молился и благотворил монастырям; да он и умер в одно время с царем Борисом. Из прочих Годуновых заметны дворецкий Степан Васильевич и боярин Семен Никитич, одного поколения с Борисом, оба не наделенные государственными дарованиями. Первый из них проходил обычные дипломатические и военные службы; второй, возвышенный уже при Борисе, был, по выражению Карамзина, «главным клевретом нового тиранства» и, кажется, заведовал политическим сыском. Наконец, из младшего поколения Годуновых оставил по себе хорошую память троюродный племянник Бориса, Иван Иванович, женатый на Ирине Никитичне Романовой; в 1605 году он был одним из воевод стоявшей под Кромами рати. В конце царствования Борис, вообще очень скупо возводивший в думные чины, стал отличать братьев Басмановых и, по общему свидетельству, возлагал особые надежды на Петра Федоровича Басманова. Других же лиц, о которых можно было бы сказать, что они составляют правительственный круг при царе Борисе, мы не видим. В отсутствие такого круга – ближней государевой думы – заключался весь ужас положения семьи Бориса в те дни, когда внезапная смерть отняла у нее отца. Хотя Борис и прихварывал уже с 1602 года, но он был в таком возрасте, что нельзя еще было ждать неизбежной скорой развязки и нельзя было к ней исподволь приготовиться. Семья его потерялась и не знала, в ком, кроме патриарха, искать опоры. Видели опору в Петре Басманове, но что он мог сделать при тогдашнем строе понятий? Человек «молодой», «невеликий», не от «больших родов», он сам нуждался в фаворе, чтобы удержаться на той высоте, на какую подняли его военные успехи и боевые заслуги. Не считая Годуновых крепкими, он был склонен к измене им и действительно изменил, как только сообразил, кому следует служить, и как только нашел товарищей для измены[80].

Но кто же в боярстве мог встать против Годуновых, если все соперники Бориса были сведены в могилу или в ничтожество? Романовы, три из пяти братьев, умерли в ссылке; старший из живых, невольный инок Филарет, томился в монастыре; в Москву был возвращен из ссылки один только Иван Никитич, неспособный к правильной деятельности паралитик. Семья Щелкаловых жила в безвестности, и старший из «великих дьяков» Андрей уже умер. Бельский жил в ссылке, так же как и слепой «великий князь всея Руси» Симеон. Один Ф. И. Мстиславский сохранял свое первенство в царском синклите именно потому, что никогда – ни раньше ни после – не показывал желания власти. Весь правительственный кружок, оттеснивший от влияния на дела княжескую знать последних лет Грозного и времени царя Федора, теперь, со смертью талантливейшего своего представителя Бориса, окончательно сошел со сцены и оставил свободным поле действия. В среде близких и преемников Бориса в Москве не было налицо ни придворных авторитетов, вроде блаженной памяти Никиты Романовича, ни государственных умов вроде самого Бориса Федоровича.

При недостатке людей с личным весом и влиянием естественно было выйти вперед людям с притязаниями родовыми и кастовыми. Исчезла в лице Бориса сила, умевшая, вслед за Грозным, давить эти притязания, и они немедленно ожили. Гнет опричнины не мог заставить ее жертв забыть то, что говорили им родословцы и летописи, что так волновало Курбского и других писателей его круга и его симпатий. Потеря власти и влияния, утрата наследственных земель, новые условия землевладения и службы, выдвигавшие во дворце и в опричнине на место родовой знати цареву родню и служню, унизительная обстановка жизни под вечным страхом опалы, подневольное прислуживанье в опричнине, – разве мог со всем этим помириться потомок Рюрика или Гедимина, помнивший свою «породу»? Разве мог он отказаться от попытки вернуть себе отнятое достояние и попранную «честь», раз он почувствовал, что ослабела рука, стягивавшая его узы? Конечно нет. Со смертью Бориса неизбежна была реакция в поведении бояр-княжат, и нам кажется, можно действительно наблюдать эту реакцию. Разумеется, во главе боярской партии в деле восстановления и оживления старых боярских преданий должны были стать старейшие, наиболее родовитые семьи. Такими были из Рюриковичей князья Шуйские, а из Гедиминовичей князья Голицыны. Еще при старой династии, как мы уже знаем, Шуйские почитались первыми из «принцев крови» в Москве. Как коренной восточнорусский род, Шуйские ставились выше «по отечеству» не только всех прочих Рюриковичей, но и старейших Гедиминовичей. Когда в 1590 году потомки Ивана Булгака, князья Иван Голицын и Андрей Куракин, попробовали местничаться с кн. Дм. И. Шуйским, то получили от царя Бориса жесткий ответ: «Что плутаете, бьете челом не о деле? Велю дать на отцов ваших правую грамоту князю Дмитрию Шуйскому!» Династические права Шуйских, вытекавшие из родового старейшинства, знали и в Литве. В 1605 году старик Замойский рассуждал, что и кроме названного царевича Димитрия есть законные наследники Московского царства: после прекращения бывшей династии права на престол, jure successiones haereditariae, переходят на дом Шуйских. Годом позже «освященный собор» московский официально писал, что В. И. Шуйский покойному царю Федору Иоанновичу «по родству брат». Сам же Шуйский полагал, что он принадлежал даже к старшей ветви того рода, от которого шла его младшая братия – бывшие московские цари: в своей подкрестной записи он высказывал не без остроумия, что его прародители были давно «на Российском государстве», а потом по старшинству своему получили Суздальский удел, «якоже обыкли большая братия на большая места седати», и оттого он теперь справедливо учиняется царем «на отчине» своих прародителей. Это было несколько высокомерно даже по отношению к династии Калиты, перед которой Шуйские умели быть послушны до того, что попали в «дворовые» или, иначе, в опричнину царя Ивана. В свою очередь, князья Голицыны первенствовали в Гедиминовичах. Они вели себя от старшего брата Наримонта (или Патрикея), тогда как другие видные роды московских Гедиминовичей, Мстиславские и Трубецкие, шли от «младших» Явнутия и Ольгерда. В своем Патрикеевом роду Голицыны были моложе Хованских, но колено Хованских захудало и держалось низко, а Голицыны всегда были «велики». Если Мстиславские, Иван и Федор, сидели в думе выше Голицыных, то это происходило не от преимущества «породы» Мстиславских, а от милости к ним Грозного, которой бояре иногда кололи глаза Мстиславским. Кроме того, со смертью Вас. Юрьев. Голицына в 1585 (7193) году в думе боярской семь лет не было никого из Голицыных по их молодости, что и отметил Флетчер, назвав всех Голицыных его времени юношами (youths al). Только в 1592 году было сказано боярство Ивану Ивановичу Голицыну, а в 1602-м его младшему двоюродному брату Василию Васильевичу. Когда подросла эта семья сыновей Василия Юрьевича Голицына и стали действовать братья Василий, Иван и Андрей, род Голицыных стал опять заметен и влиятелен, а личные свойства Василия Васильевича Голицына сделали его заметнейшим из бояр.

Так самими обстоятельствами намечались боярские семьи, которым должно было принадлежать первое место в рядах боярско-княжеской реакции в том случае, если бы такая реакция стала возможной. Очевидно, подозрительный Борис боялся ее возможности и угадывал ее вожаков. Покорных ему Шуйских, несмотря даже на свое родство с ними по жене, он всегда в чем-то подозревал. Говорят, что он следил за ними даже тогда, когда они были у него в милости, и подвергал допросам и пытке тех, кто их посещал. Как относился он к Голицыным, достаточно указывает уже то положение, в каком находился при нем В. В. Голицын. Вступление на престол Бориса застало этого князя на воеводстве в Смоленске; возвращенный на короткое время в столицу и возведенный в бояре, он затем был отправлен в Тобольск, где был воеводой в 1603–1604 годах. В сущности, Борис его держал в почетной ссылке, и, конечно, не из чувства доверия к нему[81]. Но в наших глазах большое значение имеет тот поразительный факт, что Борис не задумался послать всех этих подозрительных князей во главе войск против Самозванца. В походе 1604–1605 годов были Василий и Дмитрий Ивановичи Шуйские, Василий и Иван Васильевичи Голицыны, был и Ф. И. Мстиславский. Значит, Борис при всей своей осторожности не боялся, что эти бояре стакнутся с претендентом на его престол. Между тем существует известие, признаваемое многими за достоверное, что Борис обвинил в подготовке Самозванца именно бояр. Если захотим принять это известие, то нам следует его ограничить. Не князей «великой породы» заподозрил Борис в самозванческой интриге, а другой слой боярства, очевидно тот самый, который он подверг опале и ссылке в 1600–1601 годах. Подтверждение этому служит известный факт из боярских сношений с королем Сигизмундом при Самозванце. В начале 1606 года Самозванец прислал в Краков гонцом дворянина Ив. Безобразова. Отправив посольство от пославшего его «непобедимейшего императора», Безобразов передал королю через Гонсевского тайное поручение, данное ему от Шуйских и Голицыных. Эти знакомые нам бояре жаловались королю, что он дал им в цари человека низкого и легкомысленного, жестокого, преданного распутству и расточительности – словом, недостойного занимать престол. Бояре извещали короля, что они думают, как бы свергнуть этого царя и заменить его королевичем Владиславом. Если предполагать, что князья Шуйские и Голицыны в числе прочих бояр были причастны самозванческой интриге и участвовали в подготовке Самозванца, то каким наивно-дерзким должно было быть подобное обращение к королю! Как бы могли они говорить, а он слушать такие упреки и жалобы по поводу того, что «король им дал» низкого и дурного человека? Удивление бояр и смелость, с какой они высказывали это чувство перед Сигизмундом, становятся понятны лишь в том случае, если мы предположим, что круг Шуйских и Голицыных действительно был чужд затее с Самозванцем. В то время как в далеком Сийском монастыре старец Филарет, очевидно узнав «от всяких прохожих людей иных городов» о появлении и успехах Самозванца, уже с февраля 1605 года оставил жить «по монастырскому чину», стал «всегда смеяться неведомо чему», сердился на монахов и кричал им, что «увидят они, каков он вперед будет», – в то самое время князья-бояре водили войска на Самозванца, бились с ним, проливая даже свою кровь, прогнали его к Путивлю и сами еще не знали о себе, каковы они вперед будут. Очевидно, они в начале войны не сразу освоились с положением и, не зная Самозванца, не тотчас решили, что следует предпринять и как держаться в борьбе нелюбимого ими царя с неведомым царевичем.

Смерть Бориса положила конец нерешительности князей-бояр. Только что основанная Борисом династия не имела ни достаточно способного и годного к делам представителя, ни сколько-нибудь влиятельной партии сторонников и поклонников. Она была слаба, ее было легко уничтожить, – и она действительно была уничтожена. Молодой царь Федор Борисович отозвал из войска в Москву князей Мстиславского и Шуйских и на смену им послал князя М. П. Катырева-Ростовского и П. Басманова. Два Голицына, братья Василий и Иван Васильевичи, остались под Кромами. Перемены в составе воевод были произведены, вероятно, из осторожности, но они послужили во вред Годуновым. Войска, стоявшие под Кромами, оказались под влиянием князей Голицыных, знатнейших и виднейших изо всех воевод, и П. Ф. Басманова, обладавшего популярностью и военным счастьем. Москва же должна была естественно пойти за В. И. Шуйским, которого считала очевидцем углицких событий 1591 года и свидетелем если не смерти, то спасения маленького Димитрия. Князья-бояре сделались хозяевами положения и в армии, и в столице и немедленно объявили себя против Годуновых и за «царя Димитрия Ивановича». Голицыны с Басмановым увлекли войска на сторону Самозванца. Князь же В. И. Шуйский в Москве не только не противодействовал свержению Годуновых и торжеству Самозванца, но, по некоторым известиям, сам свидетельствовал под рукой, когда к нему обращались, что истинного царевича спасли от убийства; затем он в числе прочих бояр поехал из Москвы навстречу новому царю Димитрию, бил ему челом и, возвратясь в Москву, приводил народ к присяге новому монарху[82].

Так держали себя представители княжеской знати в решительную минуту московской драмы. Их поведение нанесло смертельный удар Годуновым, и В. В. Голицын даже не отказал себе в удовольствии присутствовать при последних минутах Борисовой жены и царя Федора Борисовича. Но одни бояре не могли бы, конечно, отдать Самозванцу ни войска, ни Москвы и не могли бы направить против Годуновых стихийного движения масс, если бы в недрах этих масс не было соответствующих течений. К сожалению, нет желательного количества данных для того, чтобы изучить эти течения. Измена войска под Кромами и восстание Москвы на Годуновых изображаются источниками не вполне отчетливо.

Мы уже знаем, в каком положении была рать Годунова под Кромами. Она устала от зимнего похода, много болела, теряла людей от побегов и отъездов и получала подкрепления посошными черными людьми. Боевая годность ее была сомнительна как от общего расстройства полков, так и от того, что в ней убывал лучший элемент – поместные дворяне центральных городов – и оставался элемент ненадежный – «ратные люди Северских городов, стрельцы, казаки и черные люди». Так именно изображали состав войска официальные данные 1608 года. Как бы ни была велика численность подобной армии, ее нельзя было считать сильным войском. Этот «flos et robur totius Moscoviae» (так величал эту армию иезуит Лавицкий) был настолько непригляден и слаб, что в его расстройстве надо видеть одно из побуждений измены Басманова. С другой стороны, в армии уже гнездилась измена: в отдельных лицах и частях войско было сильно деморализовано. Мы знаем даже имена перебежчиков, приносивших Самозванцу из полков московские вести: таков был, например, «сын боярский молодой арзамасец Абрам Бахметев», принесший Самозванцу первую весть о Борисовой смерти. У Ис. Массы читаем много подробностей о тайных пересылках под Кромами между осаждающими и осажденными, также между московским лагерем и Путивлем, где был Самозванец. Очень вероятно сообщение Массы, что Басманов, приехав к войску, каждый день рассылал по всему лагерю людей, чтобы выведать настроение рати, и убедился, что большинство уже на стороне Димитрия, а не Годуновых; тогда он стал искать средств передаться Самозванцу без пролития крови.

По описанию измены в летописи, дело было так, что воеводы Басманов, братья Голицыны и М. Гл. Салтыков провозгласили царем Самозванца «в совете» с «городами» Рязанью, Тулой, Каширой и Алексином, то есть по соглашению с детьми боярскими названных городов. Одна разрядная книга подтверждает это, указывая, что «своровали рязанцы и иные дворяне и дети боярские», именно «Прокофей Ляпунов с братьею и со советники своими из иных заречных (т. е. на юг от Оки) городов втайне вору крест целовали». И в другой разрядной говорится, что именно «рязанцы и украинные городы изменили и приложилися к расстриге». «Сказание о Гришке Отрепьеве» также на первом месте ставит «воинских людей рязанцев», а «Повесть 1606 года» присоединяет к ним еще «детей боярских новгородских». Наконец, Гонсевский свидетельствовал в 1608 году, что ему лично ржевские и зубцовские дворяне выражали в 1606 году живейшее удовольствие по поводу торжества Самозванца. Из всех этих указаний можно вывести то лишь одно заключение, что затея Голицыных и Басманова была сочувственно принята и поддержана отрядами детей боярских, принадлежащих к более высокому слою служилого класса, чем пограничная служилая мелкота. Помещики и вотчинники «больших статей», какими были, например, Ляпуновы на Рязани, впервые выступают здесь на поле действия всей массой, «городом», и выступают против Годуновых, а не за них, хотя, казалось бы, именно этим провинциальным служилым земледельцам Борис благоприятствовал всего больше. Напрасно будем мы искать в памятниках изложения мотивов, по которым дети боярские «своровали» под Кромами, «собрався, приехали к разрядному шатру, где бояре и воеводы сидели» и, повязав их, стали присягать царю Димитрию Ивановичу. Никто нам не объясняет поведения дворян. Имели ли они твердое понятие о том, что делают, или же полусознательно дозволили увлечь себя в смуту, доверяя своим вожакам и воеводам и искренно почитая Самозванца подлинным царевичем, – это остается в пределах простых догадок. Правдоподобнее, впрочем, второе предположение. Состояние умов в войске было так смутно, настроение так неопределенно, среди ратных людей обращались такие противоречивые слухи, что достаточно было одного решительного толчка, и вся масса готова была податься по данному ей направлению. Братья Голицыны и Басманов дали ей этот толчок через таких удобных для агитации людей, как Ляпуновы[83].

До той поры, когда Прокопий Ляпунов поднялся на степень борца за национальность, то есть до 1610 года, семья Ляпуновых не вызывает симпатий. Современник Грозного, Петр Ляпунов, с пятью сыновьями, Григорием, Прокопием, Захаром, Александром, Степаном и с племянниками Семеном, Василием и Меншиком были очень заметны в своем Рязанском краю. Рязань тогда отличалась очень постоянным и сплоченным составом служилого населения благодаря своему обособленному положению между «диким полем», болотными пространствами так называемой «мещерской стороны» и сплошными лесами Цны и Мокши. В этом углу давно обжились и перероднились, ссорились и мирились между собой зажиточные и многолюдные семьи детей боярских «выборных» и «дворовых»: Ляпуновых, Сумбуловых, Ржевских, Биркиных, Кикиных, Измайловых, Колеминых, Шиловских, Коробьиных, Осеевых и многих других. Хорошо поставленные в отношении служебном и землевладельческом, люди этого круга были притязательны и отличались гонором. В 1595 году один из Ляпуновых, Захар, был жестоко осужден за местнические претензии; в другой раз все Ляпуновы «родом» местничались с князьями Засекиными, с которыми их родня имела «недружбы многие про землю». Очень рано, еще в 1584 году, обнаруживается наклонность молодых Ляпуновых к смуте и самоуправству. Они вместе с Кикиными «пристали к черни», когда она после смерти Грозного встала на Богдана Бельского и пошла на Кремль. Есть интересные указания на близость Ляпуновых к «дворовому дьяку» Ивана Грозного, Андрею Шерефединову. Этот отъявленный негодяй и насильник, пользуясь личной близостью к Грозному, присваивал самым наглым образом чужие земли и чужих людей на Рязани, а пособником ему служил в этом деле Александр Ляпунов. Заметим, что осужденный и отставленный от дел после смерти Грозного Шерефединов оказался одним из первых сторонников Самозванца и был в числе убийц жены и сына Бориса. В 1603 году опять слышим о Ляпуновых: Захар Ляпунов был уличен в том, что посылал на Дон казакам «заповедные товары», то есть предметы вооружения и вино. За это он снова понес наказание, как и в 1595 году. Наконец, есть слух, что бояре тайно посылали какого-то племянника Прокопия Ляпунова к королю Сигизмунду с просьбой помочь Самозванцу. Весьма вероятно, что этого и не было на самом деле, но не лишено значения, что к подобному слуху возможно было привязать одного из Ляпуновых. Может быть, самого его к королю и не посылали, а, говоря старым языком, «имя его посылали». Итак, Ляпуновых видим против Бельского, который был приятелем Бориса, и Ляпуновых видим в некоторой близости с Шерефединовым, который Годуновым был удален от двора. Соображая эти обстоятельства, можем заключить, что Ляпуновы при Борисе должны были чувствовать себя не особенно удобно. Строгие же наказания, которым, без сомнения, подвергли Захара Ляпунова, должны были озлобить его род против Годуновых. Отсюда можно объяснить решимость Ляпуновых изменить правительству Федора Борисовича[84].

Прокопий Ляпунов среди рязанских детей боярских играл большую роль, потому что был на первом месте в числе окладчиков Окологородного стана на Рязани. За ним, как за избранным и доверенным лицом, должна была пойти вся дружина рязанцев не только Переяславля-Рязанского, но и других рязанских городов, например Ряжска, где у Прокопия были также знакомцы, даже обязанные ему поручительством по службе. Когда же рязанцы вошли в «совет» к Басманову и Голицыным, за ними легко увлеклись служилые люди и других южных городов. По картинному описанию Ис. Массы, когда заговорщики 7 мая бросились на воевод и стали переходить через р. Крому на соединение с гарнизоном Кром, то в лагере поднялся ужасный беспорядок: «Никто не знал, кто был врагом, кто другом; один бежал в одну сторону, другой – в другую, и вертелись как пыль, вздымаемая вихрем». Далеко не все были посвящены в замысел изменников. Князь Андрей Телятевский до последней минуты не бросал «наряда», то есть порученной ему артиллерии, и убежал в Москву, когда понял, что изменники осилили. Отряд немецкой конницы также готов был к бою, не желая изменять Годуновым. Пораженные неожиданным предательством, различные части войска теряли порядок и бросались в бегство. До самой Москвы бежали растерянные люди, и «когда их спрашивали о причине такого внезапного бегства, они не умели ничего ответить». И многие из тех, кто остался под Кромами служить новому царю Димитрию, знали столь же мало о положении дел и жалели, что не ушли. Большинство ратных людей в перевороте сыграло пассивную роль и желало только того, чтобы окончить долгий и трудный поход. Уведомленный об этом, Самозванец не замедлил распустить войско. Тотчас как узнал он о сдаче московской армии, он послал под Кромы из Путивля князя Бориса Михайловича Лыкова, давнишнего друга Романовых, женившегося впоследствии на одной из дочерей Никиты Романовича. Князь Лыков приводил ко кресту ратных людей под Кромами на верную службу новому царю, а затем объявил милостивое разрешение царское войску разъезжаться по домам, «потому что оно было утомлено»; только «главнейшей части войска» он приказал ожидать его под Орлом. По получении грамоты Самозванца множество народа, говорит Масса, отправилось домой, даже не видав того царя, которому они только что присягнули и из-за которого столько натерпелись. Осторожнее казалось уйти подальше от событий столь загадочных и странных. Нельзя не заметить, что некоторая осторожность не покидала даже самих вожаков измены: по сообщению летописи, князь В. В. Голицын, а по сообщению Массы, Басманов приказали себя связать, как связан был И. И. Годунов в то время, когда дети боярские «приехали к розрядному шатру» с изменой. Это сделано было, «хотя у людей утаити», затем, чтобы на воевод не пало подозрение в соучастии. В такой предусмотрительности видна не одна боязнь, что замысел может окончиться неудачей. Воеводы рисковали, что Самозванец, получив их в свои руки связанными, не поверит их добровольному переходу на его сторону. Но им в ту минуту больше хотелось избавиться от Годуновых, чем доставить торжество тому, кого они не знали и в кого, может быть, сами не уверовали. Не суда Годуновых или Самозванца они боялись при измене, а общественного мнения, которое могло и не быть на стороне победившего Самозванца[85].

Так передалось претенденту московское войско. После 7 мая только гарнизон Калуги да стрельцы у Серпухова оказали некоторое сопротивление авангарду Самозванца. Сам же он с торжеством шел из Путивля к столице на Орел и Тулу, как раз через уезды тех украинных городов, дворяне которых передались ему под Кромами. Еще в Путивле прибыл к нему князь И. В. Голицын со свитой в тысячу человек бить челом «именем всего войска». В дороге встретили его сперва М. Г. Салтыков и П. Ф. Басманов, затем князь В. В. Голицын и один из Шереметевых. В Туле же и в Серпухове явились к нареченному царю Димитрию Ивановичу, как представители признавшей его столицы, братья Василий, Дмитрий и Иван Ивановичи Шуйские, князья Ф. И. Мстиславский, И. М. Воротынский, словом, цвет московского боярства. Они явились с придворным штатом и запасами, и Тула на несколько дней обратилась во временную резиденцию уже царствующего царя Димитрия. Под Серпуховом для Самозванца были устроены те самые походные шатры, в которых за семь лет пред тем и на том же месте величался Борис; тогда эти шатры, имевшие вид «снеговидного города», поразили Ивана Тимофеева, теперь ими восхитился Борша, описавший их в таких же выражениях, как и впечатлительный Тимофеев.

Окруженный войсками и двором, Самозванец уже издали стал распоряжаться Москвой. Он послал туда войско под начальством Басманова, а для управления делами отправил князя В. В. Голицына и с ним давно знакомых Самозванцу князя Вас. Мосальского-Рубца и дьяка Богдана Сутупова. Эти последние в 1604 году сдали Самозванцу Путивль и затем снискали его доверие, управляя в Путивле делами во время долгой стоянки там Самозванца. Из названных четырех лиц составилась комиссия, которой новый царь приказал «ведать Москву» и приготовить ее к царскому прибытию. С приездом в столицу этой комиссии в государстве настал окончательно новый правительственный порядок. Нареченному царю Димитрию вместе с военной силой стал служить и весь правительственный механизм.

Какое же положение дел застали в Москве новые административные лица?

Вскоре же после кончины Бориса, когда вопрос о дальнейшей судьбе московского престола сам собой вырастал перед грубыми и неискусными умами московской толпы, а слухи о Самозванце все более и более раздражали ее любопытство, уличная чернь отложила прежнюю сдержанность, стала обнаруживать беспокойство и волновалась. Она громко выражала желание видеть мать царевича Димитрия, инокиню Марфу, говорила о необходимости возвратить в Москву «старых вельмож», знакомых с событиями 1591 года, иначе говоря, Нагих. Народ желал иметь точные сведения о действительной судьбе углицкого царевича, а правительство не решалось их дать, опасаясь, что лица, близкие к углицкому делу, могут извратить его обстоятельства в пользу Самозванца, если станут говорить о деле с толпой. Из этих лиц на одного В. И. Шуйского считали возможным положиться и потому выпустили его к толпе. Он объяснял народу, что настоящего царевича действительно похоронили на Угличе и что взявший на себя его имя есть самозванец. Не знаем, сильно ли это подействовало на слушавших и действительно ли князь Василий потом в частных беседах говорил противоположное, но, во всяком случае, про эти уверения Шуйского забыли, когда беглецы из-под Кром принесли громовую весть об измене войска и бояр. Деморализация военной толпы передалась толпе уличной, страх бежавших заразил москвичей. В то время, когда одни сообразили, что нет более правительства и что они остаются, до поры до времени, на своей воле, другие почувствовали, что нет более порядка и надобно самим думать о своей безопасности и целости. Малейшая тревога разнуздывала одних и повергала в панику других. Когда прошел слух, что знаменитый атаман Корела стоит с казаками недалеко от Москвы, власти приказали возить пушки к стенам и валам. Делалось это очень вяло, и толпа издевалась над военными приготовлениями, а зажиточные люди спешили прятать свое добро, одинаково боясь и казаков Корелы, и московской уличной черни. Зловещий признак социального междоусобия вставал над Москвой в эти дни политической безурядицы, и постороннему наблюдателю представлялось, что служилое и торговое население Москвы «чрезвычайно боялось бедной разоренной черни, сильно желавшей грабить московских купцов, всех господ и некоторых богатых людей». Этот внутренний враг, толпившийся на московских площадях и рынках, для общественных верхов казался даже горше наступавшего на Москву неведомого победителя.

Неопределенность положения тяготила особенно потому, что от победителя не было вести. Грамоты Самозванца не доходили до населения, ибо их успевало перехватывать правительство Годуновых. Только 1 июня, стало быть, недели через три после известий о сдаче армии Самозванцу, московские люди услышали впервые милостивое обращение к ним нового царя. Его грамоту гонцы Г. Пушкин и Н. Плещеев успели разгласить в подмосковном Красном селе, большом и богатом, похожем на город. Красносельцы толпой, с которой не могла справиться годуновская полиция, проводили гонцов в самую Москву. Народные массы слушали их грамоту на Красной площади и склонились на сторону нового царя. Бояре дали увлечь себя в народном потоке, и Годуновы пали. В успехе нового царя одни видели торжество правды и Божий суд над домом Бориса, другие – только выход из тяжкого кризиса, третьи же – повод к тому, чтобы проявить наболевшее чувство злобы на «сильных» людей, на произвол их и обиды, на тяготившие последствия общественного неравенства. По меткому выражению Ис. Массы, в это время каждый мог скоро отыскать своего врага.

Вместе с низвержением правительства по всей Москве весь день происходил грабеж: грабили не одних Годуновых и их близких, но и людей далеких от правительства и ни к чему не причастных, например служилых и торговых немцев. Арестом Годуновых и водворением их на старом годуновском дворе руководили вельможи, взявшие дела в свои руки, грабежом же занималась чернь, у которой явился подстрекатель из числа тех же вельмож, именно Б. Бельский, допущенный в Москву после смерти Бориса. Так верх и низ московского населения произвели переворот 1 июня, после чего боярство двинулось навстречу царю Димитрию, а прочее население стало готовиться к приему царя в столице[86].

VI

Отношение бояр-князей к новому царю Димитрию. Поведение Шуйских. Недовольство московского населения, знати и духовенства. Заговор против Самозванца; его руководители и участники. Подготовка восстания и предшествовавшее ему брожение. Переворот 17 мая 1606 года и временное правительство. Воцарение князя В. И. Шуйского. Заключение

Борьба была окончена. С торжеством Самозванца, однако, не обеспечивалась дальнейшая судьба престола и не водворялся порядок в государстве. Боярство отнюдь не могло примириться с властью Самозванца, в царственное происхождение которого оно никак не могло верить. В. И. Шуйский откровенно высказывал, что Самозванца признали царевичем только для того, чтобы свергнуть Годунова. Когда же Бориса с его домом не стало, миновала необходимость и в службе Самозванцу. Служить ему было тяжело еще и потому, что новый царь не привлекал к себе своим обращением. Первое же знакомство с его личностью и приемами в Туле в мае и июле 1605 года оказалось для бояр очень неприятным. К Самозванцу привезли «повинную» от Москвы бояре князья И. М. Воротынский и А. А. Телятевский и с ними «всяких чинов люди». Столичное посольство было принято новым царем одновременно с новопришедшими донскими казаками. Царь позвал казаков к руке «преже московских боляр», а казаки при этом «лаяли и позорили» их. После такого публичного бесчестья Самозванец еще раз призвал к себе бояр и сам их бранил («наказываше и лаяше, якоже прямый царский сын»); некоторых же из них, даже самого Телятевского, послал за что-то в тюрьму. Конечно, не Воротынскому и не Шуйским с Голицыными было терпеть такое обхождение от неведомого им проходимца. Решая передать ему государство, они ждали, что он воздаст им за это подобающую честь и благодарение и что он поймет и соблюдет надлежащее положение в стране титулованной знати. Но они увидели с первых же минут, что имеют дело с человеком, которому чужды политические традиции и житейский такт. Самозванец не понимал ни того, чем он обязан московским князьям, ни того, какое положение они желают создать или, вернее, возвратить в государстве.

Особенно раздраженными и нетерпеливыми оказались Шуйские. Трудно понять причины той торопливости, с какой они постарались отделаться от нового царя. Но, во всяком случае, их отношение к вопросу о подлинности или самозванстве воцарившегося монарха было так щекотливо и сложно, что неизбежно должно было портить их положение при этом монархе. В. И. Шуйский еще так недавно свидетельствовал в Москве о том, что он похоронил настоящего царевича в Угличе, а что во имя его идет «расстрига». Как мог он объяснить свои слова Самозванцу, которому он потом принес присягу? И как мог Самозванец довериться такому боярину, который на его глазах круто переменил свои речи о нем самом и который слишком много знал о настоящем царевиче и мог и вперед злоупотреблять этим знанием? В то время как другие виновники переворота, Голицын и Басманов, получили на первых же порах служебные поручения от Самозванца и, как его доверенные лица, поехали перед ним в Москву, Шуйские оставались в стороне. Это было последствием их поведения и, может быть, причиной той поспешности, с какой они стали агитировать против нового государя. Им было основание опасаться, что при перемене придворных лиц и влияний не им достанется первое место в правительстве, а между тем они притязали на него. Переворот 1 июня устранил тот порядок, которым они тяготились, но не создал такого порядка, какого они желали. Незачем было, с их точки зрения, терпеть новое положение вещей, и опасно было в интересах их семьи дать ему утвердиться. Вот почему Шуйские очертя голову бросились в агитацию, возбуждая московское население против нового царя, еще не успевшего приехать в свою столицу. Неизвестно точно время, когда уличили и судили Шуйских, но, во всяком случае, все дело Шуйских, до «казни» князя Василия и до ссылки всей семьи опальных князей, протекло в летние месяцы 1605 года, точнее, в первую половину лета. Письмо иезуита Лавицкого из Москвы, датированное 14 июля нового стиля, уже излагает не только вины Шуйского, но и суд над ним на так называемом «соборе» (in maximo consessu senatorum etiam spiritualium cun caeteris aliis) и относит казнь его, отмененную в последнюю минуту, к 10 июля по новому стилю, то есть к 30 июня по старому. В июле Шуйские были уже сосланы в галицкие пригороды. Если мы примем эту дату и вспомним, что 1 июня произошло свержение, а 10-го умерщвление Годуновых и что только 20 июня Самозванец приехал в Москву, то убедимся, что Шуйские необыкновенно спешили и что все «дело» их заняло не более десяти дней. Очевидно, они мечтали не допустить «расстриги» до Москвы, не дать ему сесть на царстве. Разумеется, их предприятие не могло иметь успеха и должно было казаться предосудительным и странным. В Москве никто еще не имел времени убедиться в справедливости того, что говорили Шуйские, – что новый царь не царевич, а расстрига и что он хочет «до конца разорить» православную веру. Не мудрено, что им пока никто не поверил и на пресловутом «соборе», который успели собрать менее чем в десять дней, никто им не «пособствовал»: «ни власти, ни из бояр, ни из простых людей, все на них же кричаху»[87].

Разрыв с Шуйскими и опала на них повлекли за собой и другие опалы и казни. Источники, говоря о лицах, которых коснулся розыск, рассказывают, что Шуйских выдала болтовня «без рассуду» близких к ним торговых людей, между прочим, известного в то время «церковного и палатного мастера» Федора Коня (или Конева); называется также имя казненного смертью Петра Тургенева; отмечается, что большинство подозреваемых принадлежало к духовенству. Если даже признать преувеличенным слух о том, что при самом начале правления нового царя «обыкновенно ночью тайно пытали, убивали и казнили людей» и что «каждый день то там, то здесь происходили казни», все-таки нельзя не заметить, что новое царствование началось не гладко и не вполне милостиво. Все слои московского населения испытали на себе, что «великий государь» не всех одинаково жалует, как обещал, «по своему царскому милосердному обычаю». С другой стороны, «великий государь» слишком жаловал тех, кого Москва не любила и боялась. С ним в Москву пришли казаки и польские роты и приехали польско-литовские паны вроде князя Вишневецкого. Весь этот народ имел претензию думать, что именно ему москвичи обязаны восстановлением династии, а новый царь – своим престолом. Поведение пришлецов было надменно и грубо, нравы распущенны. Москвичи оскорблялись предпочтением, которое оказывалось иноземцам, и свободой, с какой держал себя в Москве чужой люд. Правда, царь Димитрий скоро распустил свое воинство и расплатился с ним, но на смену ушедшим являлись в Москву новые выходцы искать торговых барышей или придворных милостей. Царь всегда бывал окружен чужеродными гостями и иностранной стражей. Народ, видавший приготовления к казни крамольника В. Шуйского, понемногу стал думать, что это был не крамольник, а провидец и страдалец за веру и правду. Можно полагать, что вопреки уверениям иностранных современников, выхвалявших Самозванца, его личность и дела не приобрели особой популярности у москвичей. А весной 1606 года нашествие поляков на Москву ради свадьбы Самозванца и Марины и вовсе отчуждило московское население от нового двора. Интересно указание в письме Бунинского к Самозванцу, в январе 1606 года, что даже такие невеликие люди, как Борша и Хрипунов, говорили между собой, будто на Москве уже точно дознались, что царь Димитрий не настоящий царь; подобные разговоры между москвичами были в ходу, стало быть, еще за полгода до свержения Самозванца[88].

Если московская толпа имела свои поводы к недоумению и неудовольствию, то у знати были свои особые причины чувствовать себя неудовлетворенной новым порядком. Самозванец поставил себя очень определенно по отношению к боярству. Он всячески показывал свое благоволение к названной своей родне: вернул из ссылки и возвысил Нагих, проведя в думу братьев и дядей своей мнимой матери Марфы Федоровны. Далее, Богдана Бельского, имя которого давно было связано с именем угличского царевича, Самозванец пожаловал в бояре, хотя и предпочел услать его на воеводство в Новгород, а не держать около себя. Наконец, он последовательно стремился восстановить прежнее положение известного нам боярского круга, разбитого царем Борисом. Романовы были возвращены из мест заточения. Старец сийский Филарет с весны 1606 года обратился в митрополита Ростовского; Ивану Николаевичу Романову сказано было боярство; даже прах умерших в ссылке Романовых возвращали для погребения на родине. «Великий дьяк» В. Щелкалов избыл своей опалы и был произведен в окольничие. Словом, возрождалась к новым успехам та среда дворцовой знати, от которой всю вторую половину XVI века терпели московские княжата. Самозванец даже вспомнил Головиных и как будто желал их вознаградить за опалу 1584 года быстрым возвышением Ивана и Василия Петровичей Головиных до сана окольничего. Ласкал он и князя Ф. И. Мстиславского, подарив ему старый Царев-Борисов двор в Кремле. Легко понять, что должны были чувствовать убежденные представители княжеско-боярских традиций при таком возрождении «аристократии времен опричнины». Только что уничтоженный боярской реакцией порядок возникал заново, а вожаки реакции отстранялись от дел, которыми так недавно, казалось, владели. Шуйские были в ссылке. Голицыны стали вовсе не заметны в шуме Самозванцевых утех и затей. На убылые места годуновской родни во дворце Самозванца являлись не великородные князья, а люди низшего слоя – Басманов, князья Масальские, князь Татев, даже столь неродословные дельцы, как дьяки Аф. Власьев и Б. Сутупов, дворянин М. Молчанов и думный дворянин Гр. Микулин, попавший в думу из стрелецких голов. Во дворце Самозванца формировался такой правительственный круг, который по своей пестроте и демократичности мог с большим успехом поспорить с «опришнинской» компанией Грозного. Самозванец, кажется, и сам чувствовал, что должен быть осторожнее с родовитым боярством, с которым он стал так далек. Во-первых, он возвратил в Москву Шуйских всего через четыре-пять месяцев после их ссылки. Конечно, им руководило в данном случае не легкомысленное великодушие, в котором его льстиво упрекал Бучинский, а необходимость уступить предстательству «некоторых сенаторов» (za przyczyna niektorych senatorow) и даже самой царицы-матери. Во-вторых, он пытался сблизить и даже породнить своих близких, родственников и друзей, с вельможами, которые, по выражению Ис. Массы, были нейтральны, то есть не принадлежали к его кругу. Нечего и говорить, что все подобные старания остались безуспешными. Шуйские, как только вернулись в Москву из галицких пригородов, послали заодно с Голицыными известного уже нам Ивана Безобразова к королю Сигизмунду с тайными речами о свержении Самозванца, а князь Мстиславский, обласканный Самозванцем, не задумался пристать к заговорщикам, когда они бросились на Кремлевский дворец[89].

Так, те самые элементы московского населения, которые произвели 1 июня переворот в пользу Самозванца, готовы были через несколько месяцев восстать против поставленного ими царя и окружающих его своих и чужих «тайноглагольников».

К ним прибавился и еще один враг «расстриги» – духовенство. Оно с особенным вниманием должно было ловить все слухи о том, что Самозванец находится в сношениях с папой и вообще близок с иноверцами. Присутствие в Москве людей иных исповеданий, уверенная смелость их поведения, посещение ими православных церквей и недостаток уважения к святыне волновали и возмущали блюстителей московского правоверия. За попустительство и личный либерализм в сфере обряда и внешнего культа Самозванец получил репутацию еретика, главной целью которого якобы было ниспровержение православия в государстве. Отобрание в казну некоторых участков церковной земли в самой Москве, поборы с монастырей – причем с одного Троице-Сергиева монастыря взято было 30 тыс. рублей – поддерживали убеждение во враждебном отношении царя к церкви. Духовенство считало подвигом благочествия всякую оппозицию «расстриге» и окружало блеском агиографической легенды всякое проявление личной стойкости в столкновениях русских людей с неправославным монархом. Пастыри церкви Гермоген Казанский и Феодосий Астраханский, знатный «первострадалец» князь Василий Шуйский и смиренный Тимофей Осипов, «муж благочестив образом и нравом», одинаково представлялись «доблими мучениками» и поборателями по вере за то, что смело отстаивали свои мнения перед Самозванцем. Духовенство, несомненно, не отказало бы в своем благословении всякому, кто «дерзнул» бы на «расстригу».

Надобен был лишь вождь и руководитель, чтобы сплотить недовольных и организовать восстание. С осени 1605 года Шуйский вторично взялся за это дело или, вернее сказать, обстоятельствами был поставлен в центре движения. Он уже первой весенней попыткой приобрел ореол «первострадальца», и в глазах толпы его поведение было прямее и, так сказать, героичнее поведения всякого иного боярина, Мстиславского, Голицыных и прочих. Голова его лежала на плахе: этого одного было достаточно, чтобы снискать уважение патриотов. Затем, Шуйские имели большие связи в разных кругах общества. Летопись не раз указывает на близость к Шуйским московских купцов; в виде догадки заметим, что эта близость образовалась по старинной вотчинной оседлости князей Шуйских. Они имели вотчины в Клязьминском краю, в том районе, где сельские поселения достигли большого развития и отличались напряжением торгового оборота и разнообразием производительного труда. Население их вотчин связано было с московским рынком и связывало с ним своих вотчинных «государей». Насмешливое прозвище, данное в народе князю Василию Ивановичу Шуйскому, «шубник» произошло от шубного промысла, который был развит в старых вотчинах его рода, Шуйском уезде, откуда произошла и самая фамилия Шуйских. Могли Шуйские рассчитывать, кроме собственно московского населения, и на помощь иногородцев. Есть указания, что они сумели «присовокупить» к своему совету детей боярских новгородских и псковских, которые и сыграли в восстании деятельную роль. Один, правда мутный, источник сообщает вероподобное известие, что Шуйские стянули в Москву своих «людей» из разных вотчин. Наконец, за Шуйскими пошли и воинские отряды, расположенные временно под Москвой для дальнейшего «польского» похода в Елец; может быть, в их числе и были те 3000 новгородцев, о которых упоминает Масса[90].

Для того чтобы собрать народ и подготовить его к согласному действию, необходимо было время. Подготовка восстания началась еще в конце 1605 года, как видно по времени обращения бояр к королю через Ивана Безобразова и по январскому письму Яна Бунинского к Самозванцу. С начала же 1606 года Самозванец уже стал ловить признаки народного брожения. Ночью 8 января произошла ночная тревога в его дворце; было мнение, что переполох был вызван покушением на жизнь Самозванца со стороны известного нам А. Шерефединова. В Великом посту, который в 1606 году начался 3 марта, московские стрельцы «поговорили» про Самозванца, что он разоряет их веру, и стала «мысль быти в служилых людях в стрельцах, якобы им к кому было пристать». Эта мысль стала известна Басманову, начальнику стрельцов. Поговорившие стрельцы были схвачены и избиты своими же товарищами, которым выдал их Самозванец для расправы. Голова стрелецкий Гр. Микулин за усердие в искоренении измены был пожалован в думные дворяне, а в то же время (29 марта) слепой великий князь Симеон Бекбулатович был послан из Москвы в Кириллов монастырь с приставами и с особой о нем грамотой. Самозванец, очевидно считая Симеона за такое лицо, к которому могли или хотели «пристать», приказывал его постричь в монахи и «покоить» в монастыре так же, как ранее покоили там ссыльного старца Иону Мстиславского. Через месяц после стрелецкой смуты приезд слишком большого количества гостей из Речи Посполитой на свадебные торжества Самозванца не понравился населению Москвы. Слишком свободное и шумное, порой даже наглое поведение вооруженного «рыцарства» раздражало москвичей настолько, что в «рядах» полякам перестали продавать порох и свинец «для того, чтобы веселые гости постоянными выстрелами не тревожили народа и не нарушали общего спокойствия». Самый чин свадебных церемоний и пиров, не вполне обычный, не согласованный с требованиями московской порядочности и степенности, возбуждал народное негодование, тем более что на царскую свадьбу в Кремль простого народа и не пустили. Сильная стража пропускала в ворота только служилых людей да иноземцев. Если раньше заговорщикам надо было искусственно возбуждать народ против «расстриги», то после женитьбы царской, наоборот, бояре могли опасаться, что народное буйство испортит их расчеты и вскроет прежде времени их замыслы. С 12 мая народ начал волноваться всей массой, и все последующие дни Самозванец получал донесения об этом от офицеров своей стражи. Предостережения шли и от польских послов, бывших тогда в Москве; для послов опасность казалась настолько явной, что они уже с 15 на 16 мая всю ночь содержали свои караулы на Посольском дворе. Самозванец же в непонятном ослеплении считал свои власть и безопасность совершенно прочными, думая, по выражению Палицына, что он «всех в руку свою объят, яко яйце»[91].

Однако удар ему был нанесен очень скоро. Утром 17 мая до 200 бояр и дворян ворвались в Кремль и кинулись во дворец. Это были руководители заговора. Они распространили слух, будто бы паны режут бояр («рапу boiar dumnych cleka»), и народная масса частью бросилась в Кремль на помощь заговорщикам, частью же была направлена на дома, в которых жили поляки и литва. В убийствах и грабеже иноземцев принимала участие главным образом уличная толпа, московское простонародье. Когда заговорщики, убив Самозванца, получили возможность вмешаться в уличный беспорядок, они старались унять толпу, охранить осажденных поляков от дальнейшей опасности и взять их в свою власть и опеку. На улицах появились князья Шуйские, Мстиславские, Голицыны, бояре И. Н. Романов, Ф. И. Шереметев, окольничий М. И. Татищев. Они везде водворяли порядок, разгоняли толпы буянов, ставили к польским домам для охраны отряды стрельцов, отправляли сдавшихся им иноземцев в безопасные от народных покушений дворы. Словом, они объявили себя временным правительством и добились повиновения. Их слушались стрелецкие войска; под их руководством стала действовать администрация: Земский двор – московское градоначальство – отыскивал уцелевших от погрома иноземцев, вел им списки и возвращал их на Посольский двор или их господам или же давал им казенный приют до высылки на родину. Порядок восстановлялся, хотя и не сразу. По замечанию поляков, в Москве тогда чернь была сильнее бояр, как и вообще бывала она сильнее во время бунтов[92].

Через два дня после смерти царя Димитрия из среды боярского правительства избран был в цари князь В. И. Шуйский. Род Рюрика снова занимал престол в лице старшего из своих великорусских представителей. Боярско-княжеская реакция в Москве, овладев политическим положением, возвела на царство своего родовитейшего вожака.

Вступлением царя Василия Ивановича «по коленству своему» на престол «великого Российского царствия прародительской его царской степени» закончился первый период московской смуты, который мы назвали династическим. Дальнейшая борьба между царем Василием и его врагами, спорившими с ним за престол и власть, велась, как увидим ниже, не столько за династические права претендентов, сколько за торжество того общественного порядка, какого желали их сторонники. Поэтому-то ожесточенная война за Димитрия с царем Василием была возможна и при том условии, что самого Димитрия не существовало, даже при том условии, что в его существование верили не все борцы его стороны.

В начале рассмотренного периода наше внимание держалось в сфере дворцовых отношений и было обращено на группировку отдельных лиц высшего правительственного и придворного круга. Затем мы перенесли наше изучение от центра государства на его южные границы и от общественных вершин на украинные массы и их увлечение Самозванцем. Такое раздвоение интереса обусловлено свойствами государственного кризиса, в котором одновременно развивались два процесса. Верхние слои общества переживали последствия опричнины: здесь, взамен разгромленного Грозным княжеско-боярского круга, формировалась новая аристократия служебно-дворцового характера и происходили столкновения отдельных лиц и кружков за придворное преобладание. Внизу народные массы, не имевшие сил снести возложенные на них государством тяготы, пришли в движение, бродили и искали выхода своему недовольству. Прекращение династии Калиты открыло новой московской аристократии дорогу к трону и перессорило ее на вопросе о том, кто будет наследовать престол царя Федора. В борьбе за престол эта аристократия была разбита Годуновым, но успела противопоставить царю Борису пагубную для него идею самозванщины. Когда эта идея воплотилась в названного «царевича Димитрия Ивановича», бродившие массы нашли удовлетворение в поддержке этого царевича и в борьбе за него с московским правительством. Именно население «Польской» и Северской украйны Московского государства, а не польско-литовское войско доставило победу Самозванцу. Однако победой Самозванца воспользовалась не эта среда украинных людей, а вновь образовавшаяся реакционная партия бояр-князей. Сначала она увлекла на сторону Самозванца высшие разряды московского войска под Кромами и открыла царю Димитрию путь в столицу. Потом, свергнув этого царя Димитрия путем уличного переворота при сочувствии духовенства и столичного населения, она образовала в Москве временное правительство олигархического характера. Последним выражением торжества реакционной партии было воцарение князя Василия Шуйского, вожака олигархов.

Однако такой исход борьбы должен был озадачить и озлобить народные массы, принимавшие участие в предшествовавших движениях. Они вправе были ждать от Самозванца, как воздаяния за оказанную ему помощь, льгот и облегчений, а вместо того они увидали водворение в государстве боярской власти, им очень мало приятной. В следующей главе мы увидим, как они отнеслись к этому неожиданному для них факту.

Глава 4

Второй период Смуты:

Разрушение государственного порядка

I

Третий момент Смуты – начало открытой общественной борьбы. Обстоятельства воцарения В. И. Шуйского и характер его правительства. Подкрестная запись царя Василия не есть ограничительная. Ее настоящее значение. Отношение правительства Шуйского к другим кругам московского боярства, и в частности к Романовым. Вопрос о наречении Филарета Никитича в патриархи. Заговор в пользу князя Ф. И. Мстиславского и ссылка Симеона Бекбулатовича. Отношение правительства царя Василия к населению Москвы. Политическое значение московской толпы. Перенесение мощей царевича Димитрия. Грамоты и литературные произведения, направленные к успокоению умов

Воцарение князя В. И. Шуйского и обстоятельства, которыми оно сопровождалось в столице и во всем государстве, представляют любопытнейший и вместе с тем сложнейший момент в истории Смуты. Новому царю необходимо было по возможности скорее и точнее определить свои отношения к московской знати, с которой ему предстояло править делами, к московскому населению, которое скорее попустило, чем одобрило его воцарение, и, наконец, ко всей прочей стране, которой еще надобно было объявить и объяснить происшедший в Москве переворот. Несмотря на то что царь Василий обнаружил в первое время своей власти большую энергию и ловкость, его отношения к московскому обществу сложились в общем дурно.

Известно, как «обрали» царя Василия на престол: его провозгласили царем советники и сотрудники его в борьбе с «расстригой» и поляками. Они приехали в Кремль, «взяли» князя Василия на Лобное место, нарекли его там царем и пошли с ним в Успенский собор, где он тотчас же стал «целовать всей земле крест» на том, что не будет злоупотреблять поручаемой ему властью. Совершенно очевиден во всем этом церемониале предварительный уговор, главным исполнителем которого называют Михалка Татищева, наиболее дерзкого и грубого во всей тогдашней думе человека. Сохранилось предание, что в уговоре участвовали из больших бояр, кроме самого Шуйского с братьями, князья В. В. Голицын с братьями, Иван Семенович Куракин и Иван Михайлович Воротынский. Они положили по убиении Самозванца «общим советом Российское царство управлять», тому же из них, кто будет царем, не мстить никому за прежние досады. Царство досталось Шуйскому потому, что Воротынский будто бы склонился в его пользу против Голицына. Если это предание и не вполне точно передает факты, то оно вполне правильно указывает лиц, образовавших княжеско-боярскую реакционную партию. Шуйские и Воротынский, Голицыны и Куракин – это как раз те фамилии, которым в то время принадлежало родословное первенство и которые необходимо должны были выйти в первые ряды при всяком княжеско-боярском движении. Оставшись после Годуновых и Самозванца распорядителями дел и не успев предупредить общего избиения поляков в Москве, эти князья отложили мысль о приглашении на московский престол польского королевича (если только они эту мысль серьезно когда-нибудь имели) и решили дать Москве царя из своей среды. Шуйский и был таким государем. Он получал власть из рук кружка, считавшего за собой право распоряжаться царством «по великой породе своей». В то же самое время власть передавалась именно ему, потому что он всего ближе был к ней опять-таки по своей породе. Аристократический принцип руководил кружком и получил свое выражение прежде всего в тех манифестах, с которыми Шуйский тотчас по воцарении обратился к стране. В них он неизменно указывал на свое происхождение от Рюрика, «иже бе от римского кесаря», и называл московский престол «отчиной прародителей наших». То обстоятельство, что на царстве он учинился по праву рождения, он даже объявлял ранее народного «прошения», говоря, что он «за помочию великого Бога принял скипетр Российского царствия по прародительской нашей царской степени и по моленью» всех людей Московского государства. Тот же аристократический принцип отразился косвенно и в знаменитой «записи, по которой сам царь целовал крест» и которую иногда называют «ограничительной» записью. Взглянем на ее содержание[93].

Сам царь Василий в первой своей грамоте о вступлении на престол говорит об этой записи в таких словах: «Хотим держати Московское государство по тому же, как прародители наши великие государи российские цари, а вас хотим жаловати и любити свыше прежнего и смотря по вашей службе, на том на всем яз царь… целовал животворящий крест всем людем Московского государства… а по которой записи целовал яз, царь и великий князь, и по которой записи целовали бояре и вся земля, и мы те записи послали к вам». Здесь нет ни слова об ограничении власти, да еще в пользу бояр; напротив, царь указывает, что он целовал крест на том, чтобы править, как правили его полновластные «прародители», цари XVI века, и целовал он крест не боярам, а «всем людям». И в самой записи не найдем чего-либо похожего на ограничение верховных прав, если не будем умышленно ударять на слова «не осудя истинным судом с бояры своими» и думать, что упоминание о боярах значит здесь отказ царя от прав в пользу его бояр. В записи царь говорит: «Божиею милостию я вступил на прародительский престол по желанию духовенства и народа и по праву родового старшинства. Ныне я желаю, чтобы под моей властью «православное христианство» пользовалось тишиной, покоем и благоденствием. И потому «поволил есми яз… целовати крест на том, что мне, великому государю, (1) всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати; (2) и вотчин и дворов и животов у братьи их и у жен и у детей не отымати, будет которые с ними в мысли не были; (3) также у гостей и у торговых и у черных людей, хоти который по суду и по сыску дойдет и до смертные вины, и после их у жен и у детей дворов и лавок и животов не отымати, будет с ними они в той вине невинны; (4) да и доводов ложных мне, великому государю, не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи… а кто на кого скажет, и, сыскав, того казнити, смотря по вине его». На всем на том, на чем царь «поволил» крест целовать, он его и целовал, повторив вкратце изложенные «условия»: «Целую крест всем православным христианом, что мне их, жалуя, (1) судити истинным праведным судом, (2–3) и без вины ни на кого опалы своей не класти, и (4) недругом никому никого в неправде не подавати и ото всякого насильства оберегати». В этом резюме нет упоминания о суде «с бояры», хотя очень точно передается сущность всех четырех пунктов ранее выраженных обещаний, между тем в окончательной формуле присяги упоминание об ограничении в пользу именно бояр по существу дела было бы совершенно необходимо. Но не боярам, а «всем православным христианам» обещается здесь «праведный суд», уничтожение опал без вины, отмена групповой ответственности и искоренение «ложных доводов», то есть клеветнических доносов и наушничества. Во всем этом очень трудно найти действительное ограничение царского полновластия, а можно видеть только отказ этого полновластия от недостойных способов его проявления. Здесь царь не поступается своими правами, так как сам говорит, что будет «держать царство» по образцу «своих прародителей», московских самодержцев старой династии; он обещает лишь воздерживаться от причуд личного произвола и действовать посредством суда бояр, который существовал одинаково во все времена Московского государства и был всегда правоохранительным и правообразовательным учреждением, не ограничивающим, однако, власти царя.

Одним словом, в «записи» царя Василия нельзя найти ничего такого, что по существу ограничивало бы его власть и было бы для него юридически обязательно; только слова «с бояры своими» да необычный факт царской присяги на этой записи заставляют видеть в ней «политический договор» царя с боярами. Скудость его содержания ведет к тому, что договор этот считают неразвитым и направленным исключительно «к ограждению личной и имущественной безопасности от произвола сверху». Это было так, говорят, потому, что боярство «не понимало необходимости обеспечивать подробными условиями свое общее участие в управлении, и без того освященное вековым обычаем». Но в таком случае обязательство царя судить с боярами в правду, наказывать сообразно действительной вине и не слушать клеветников было также излишне, потому что и без этого обязательства, по вековому народному воззрению, царь должен был, по Писанию, «рассуждать люди божьи в правду». Это очень хорошо толковал царь Алексей Михайлович, размышляя в письмах к князю Н. И. Одоевскому, «как жить мне государю и вам бояром». Он никому креста не целовал и властью не поступался, а между тем, совсем как Шуйский, говорил, что блюсти правосудие даровано Богом государю и его боярам: Бог «даровал нам, великому государю, и вам, боляром, с нами единодушно люди Его Световы рассудити в правду, всем равно». Именно потому, что Шуйский хотел присягой обязать себя к тому, к чему обязан был и без присяги, народ в церкви пробовал протестовать против намерения нового царя. «Бояре и всякие люди ему говорили чтоб он в том креста не целовал, потому что в Московском государстве того не повелося; он же никого не послуша, – рассказывает летопись, – и поцелова крест на том всем». Между новым царем и его подданными выходило недоразумение: царь предлагал обязательства в пользу подданных, а они не только стеснялись их принять, но и не совсем их уразумели. Летописец впоследствии не умел даже точно передать того, что говорил царь в соборе; он записал его слова несогласно с текстом подлинной подкрестной записи и не вполне вразумительно[94].

Дело разъяснится, если мы станем на ту точку зрения, что «запись» царя Василия есть не договор царя с боярами, а торжественный манифест нового правительства, скрепленный публичной присягой его главы и представителя. Царь Василий говорил и думал, что восстановляет старую династию и старый порядок своих прародителей «великих государей». Старый порядок он понимал так, как понимали люди его круга – родовитая знать, княжата, задавленные опричниной и теперь поднявшие свою голову. Это был порядок, существовавший именно до опричнины, до того периода опал, когда московские государи стали «всеродно» губить знать, отнимать родовые земли, налагать опалы по подозрениям и доносам на целые группы княжеско-боярских семей и вместо великородных людей на их степени возводить людей худородных. Со смертью Бориса и его семьи окончился этот период унижения знати и торжества дворцовых временщиков с их родней. Старая знать опять заняла первое место в стране. Устами своего царя в его записи она торжественно отрекалась от только что действовавшей системы и обещала «истинный суд» и избавление от «всякого насильства» и неправды, в которых обвиняла предшествовавшие правительства. Вот каков, кажется нам, истинный смысл записи Шуйского: она возвещала не новый политический порядок, а новый правительственный режим, не умаление царской власти, а ее возвращение на прежнюю нравственную высоту, утраченную будто бы благодаря господству во дворе недостойных «рабов». Недаром Шуйский, по словам летописи, упоминал в Успенском соборе о «грубости», бывшей при царе Борисе; удобнее было связать ненавистный порядок с именем этого «рабоцаря», чем с именем Ивана Васильевича Грозного, род которого собирался продолжать царь Василий Иванович.

Так в записи царя Василия выразилось настроение аристократического кружка, владевшего тогда Москвой и думавшего править государством. Желая возвратить дворец и государство к давно утраченным аристократическим тенденциям, этот кружок, вполне заслуживающий название реакционного, должен был считаться со всеми теми правительственными и общественными течениями, которые вели свое начало от нового московского порядка и шли в другие стороны. Во-первых, новая дворцовая знать не вся была истреблена гонениями и переворотами. Вернулись в Москву два Никитича, Филарет и Иван; налицо было несколько Нагих; цел был Б. Бельский; существовали в думе даже некоторые Годуновы; наконец, от «расстриги» остались такие «сановники», как князь В. М. Рубец-Масальский, Афанасий Власьев и Богдан Сутупов. Во-вторых, в боярстве были люди высокой знатности, но далекие от видов господствующего кружка, однако такие, без которых не могла обойтись правительственная деятельность любого направления. Первым из них был князь Ф. И. Мстиславский, лишенный честолюбия боярин. Говорят, он грозил уйти в монастырь, если его выберут в цари. За ним стояли многочисленные князья различных колен ростовского и ярославского рода, князья Трубецкие, далее – бояре некняжеского происхождения: Шереметевы, Салтыковы и многие другие. Со всеми этими людьми кружок Шуйского должен был бы установить по возможности хорошие и на справедливости основанные отношения. Некоторых лиц он привлек к себе. Ф. И. Мстиславский с первого же дня переворота действует вместе с кружком, следуя своей обычной тактике – уживаться с господствующим режимом. Князья Трубецкие (Никита Романович, Юрий Никитич и Андрей Васильевич) на первых порах также, по-видимому, поладили с Шуйскими. Близок к ним казался и Ф. И. Шереметев; напротив, П. Н. Шереметев, как увидим, стал в оппозицию к ним. Лиц, которых считали близкими к Самозванцу, олигархи сослали в дальние города на воеводства: князя М. В. Рубца-Масальского в Корелу, М. Г. Салтыкова – в Ивангород, Бельского послали из Новгорода в Казань, Аф. Васильева – в Уфу, Михаил Федорович Нагой был лишен сана конюшего, прочие же Нагие служили без опалы. Высшая служилая среда получала таким образом новую группировку, причем далеко не вся она была поставлена в одинаковые отношения к новому государю и его близким. Боярство не было сплочено в организованный круг, которому принадлежало бы, – если бы царская запись была ограничительной, – право участия в государевом суде; в то же время не все оно пользовалось в одинаковой степени теми гарантиями, в соблюдении которых царь так настойчиво желал присягнуть своему народу. Летописец прямо говорит, что «царь Василий вскоре по воцарении своем, не помня своего обещания, начат мстить людем, которые ему грубиша: бояр и думных дьяков и стольников и дворян многих розосла по городом по службам, а у иных у многих поместья и вотчины поотнима». Таким образом, торжественно заявленный в минуту воцарения принцип справедливости и законности не был применен даже к узкому кругу высших служилых людей; он остался простым указателем политического направления, не став действующей нормой живых отношений. Мудрено ли, что в боярстве и дворянстве московском княжата-олигархи, окружавшие Шуйского, не получили особой популярности? Если все готовы были признавать за ними право на правительственное первенство в силу их родовитости, то очень многие не считали их достойными этого первенства по их личным несовершенствам. Вот почему в правление В. Шуйского было так много крамол и крамольников, начиная с первых же недель его царствования и вплоть до последней крамолы, столкнувшей царя Василия с престола[95].

Всего неприятнее для царя Василия и вместе с тем всего загадочнее сложились его отношения к романовскому кругу. Ко времени свержения «расстриги» Романовы успели уже собраться в Москву. Иван Никитич даже участвовал в перевороте 17 мая, примкнув к руководителям заговора. Старец Филарет тоже не остался в тени. Тотчас по воцарении Шуйского он был послан за телом царевича Димитрия, чтобы перевезти его из Углича в Москву. В конце мая, именно 28-го числа, царь получил от него извещение из Углича, что мощи царевича найдены. Накануне этого самого дня (по н. с. 6 июня) польские послы имели в Москве совещание с боярами и от них узнали, что тело царевича будет скоро перевезено в Москву патриархом Филаретом Никитичем. Что это слово «патриарх» не было опиской в посольском дневнике 1606 года, узнаем из одного документа 1608 года. Послы польские писали боярам, что в Москве нет должного уважения даже к патриаршескому сану: «За Бориса Иов был, и того скинуто, а посажено на патриарховство Игнатия Грека; потом за нынешнего господаря Грека того скинуто, а посажено на патриарховство Федора Микитича, яко о том бояре думные по оной смуте в Ответной палате нам, послом, сами сказывали, менуючи, что по мощи Дмитровы до Углеча послано патриарха Федора Микитича; а говорил тые слова Михайло Татищев при всих боярах. Потом в колько недель и того скинули, учинили есте Гермогена патриархом. Итак теперь, – заключали послы свою ядовитую речь боярам, – живых патриархов на Москве чотырех маете». Такой выходки нельзя было себе позволить без основания, и потому приходится верить, что Шуйский первоначально считал кандидатом в патриархи именно митрополита Филарета, а затем между ними произошли какие-то недоразумения и царь изменил выбор. Подтверждение этому находим в одном из писем нунция Симонетты к кардиналу Боргезе (из Вильны от 23 апреля 1610 г.). Со слов ксендза Фирлея, коронного референдария, Симонетта сообщает, что в королевском лагере под Смоленском ожидают московского патриарха, которому навстречу король Сигизмунд послал даже свою карету. Здесь подразумевался нареченный «тушинский патриарх» Филарет: как раз в то время Гр. Валуев отбил его от войск Рожинского, и Филарет поэтому попал не к Сигизмунду, а в Москву. Симонетта так характеризует тщетно ожидаемого поляками Филарета: «Этот патриарх – тот самый, который помогал делу покойного Димитрия (che promosse le cose del morto Demetrio) и за то подвергся преследованию со стороны Шуйского, нового (московского) царя, поставившего на его место другого патриарха, каковой и находится в Москве; упомянутый старый патриарх (Филарет) держал также сторону нового Лжедимитрия, а (теперь для него) наступил час смиренно предать себя его величеству (королю)». Таким образом, и после пребывания Филарета в Тушине поляки продолжали думать, что наречение его в патриархи произошло в Москве, до тушинского плена, и полагали, что Шуйский сместил его за приверженность к первому Самозванцу. Еще определеннее и решительнее, чем показание Фирлея и Симонетты, звучат слова пана Хвалибога в его известном «донесении о ложной смерти Лжедимитрия Первого». Он пишет, что «около недели (после переворота 17 мая) листы прибиты были на воротах боярских от Димитрия, где давал знать, что ушел и Бог его от изменников спас, которые листы изменники (т. е. лица, произведшие переворот) патриарху приписали, за что его и сложили, предлагая Гермогена». Здесь, как и в письме Симонетты, под именем патриарха мы должны разуметь не Игнатия, а Филарета, так как Игнатий был сведен с престола еще до воцарения Шуйского, тотчас по свержении Самозванца, а Хвалибог рассказывает о событиях несколько позднейших, когда, как увидим ниже, в народе началось движение против самого Шуйского и поляки, задержанные в Москве, «другой революции боялись». Совокупность приведенных известий ставит вне всяких сомнений факт кратковременного пребывания Филарета в достоинстве названного патриарха Московского. В течение мая 1606 года Филарет был поставлен во главе московской иерархии и вследствие какого-то замешательства вскоре же возвращен в прежнее звание митрополита Ростовского. Именно этим следует объяснить то любопытное обстоятельство, что в некоторых первых грамотах царя В. Шуйского иногда упоминался патриарх, как действующее лицо, до приезда в Москву и посвящения Гермогена. Такие упоминания грамот были замечены летописцем и ввели его в ошибку, заставив сказать, что Гермоген венчал царя Василия на царство, будучи еще митрополитом, а затем встречал в Москве мощи царевича Димитрия уже в сане патриаршем. В этом же деле с патриаршеством Филарета находят объяснение те странные на первый взгляд строки Ив. Тимофеева, где он упрекает Шуйского за то, что тот воцарился так «спешне, елико возможе того (Татищева) скорость»: «ниже первопрестольнейшему наречений его возвести… но яко простолюдина тогда святителя вмени, токмо последи ему о нем изъяви». Не Игнатию же надо было, по мнению Тимофеева, докладывать воцарение Шуйского, и Иову нельзя было своевременно сказать об этом, потому что Иов был за несколько сот верст от Москвы. Вряд ли может быть сомнение, что Тимофеев разумеет здесь Филарета, который, стало быть, уже считался «первопрестольнейшим» в момент воцарения Шуйского. Наконец, в том же замешательстве с Филаретом кроется причина, по которой так замедлилось поставление в патриархи Гермогена. Шуйский вообще очень спешил с восстановлением порядка в государстве: сел на царство 19 мая, не ожидая собора, венчался на престол 1 июня, не ожидая патриарха; только поставление патриарха затянулось на несколько недель, до 3 июля. Произошло это оттого, что первый названный патриарх, то есть Филарет, был «скинут» после 27 мая (6 июня по н. ст.), а второй, Гермоген, не мог скоро приехать из Казани, где он был митрополитом. Если в Москве только в конце мая пришли к решению вызвать его в Москву, то он не мог поспеть в столицу ранее конца июня: обсылка с Казанью требовала около месяца времени[96].

Нет возможности точно объяснить, что произошло между Романовыми и Шуйскими, но возможно построить догадку. Маржерет дает для этого ценные сведения. Спутывая последовательность событий и погрешая в хронологии, он дает общий очерк положения дел в первые дни царствования царя Василия и между прочим рассказывает, что тогда в пользу Мстиславского возник заговор, зачинщиком которого был П. Н. Шереметев, по жене близкий родственник Мстиславскому и Нагим. Вина Шереметева открылась в его отсутствие из Москвы, по поводу внезапного народного скопища, кем-то собранного в воскресный день на площадь перед дворцом. Шуйский, по мнению Маржерета, спасся только потому, что, вовремя заметив волнение, не показался из дворца и успел предупредить дальнейшее скопление черни. Захватили пятерых из толпы, били их кнутом и сослали, а в приговоре объявили, что виной всему делу П. Н. Шереметев, а не Мстиславский. Шереметева, которого судили в его отсутствие, потом сослали, и до Маржерета дошел несправедливый слух, что его отравили. Новая опасность, продолжает Маржерет, грозила царю Василию во время перенесения тела царевича Димитрия, 3 июня, когда чернь обнаружила снова вражду против царя. Последнее замечание, несмотря на всю хронологическую путаницу рассказа, дает нам некоторое основание думать, что скопище, повлекшее за собой обвинение Шереметева, собралось в Кремле раньше перенесения мощей царевича Димитрия, то есть в конце мая. Воскресный день, к которому приурочивается у Маржерета народное волнение, приходился на 25 мая; именно к этому дню и Паерле относит (считая по н. ст., 4 июня) страшное волнение народа, направленное на бояр и Шуйского. В это время П. Н. Шереметева действительно не было в Москве, потому что он с митрополитом Филаретом ездил за мощами царевича в Углич и вернулся в Москву только к 3 июня. Что в те дни в Москве происходила некоторая политическая тревога, удостоверяется грамотой царя Василия от 29 мая в Кириллов монастырь: в ней царь приказывает игумену кирилловскому выдать царя Симеона Бекбулатовича, в то время уже «старца Стефана», приставу Ф. Супоневу, который и должен был ехать со старцем «где ему велено». Известно, что старца тогда увезли в Соловки; если вспомним, что он был женат на сестре князя Ф. И. Мстиславского, то поймем, почему о злополучном старце вспомнили в то время, когда открыли заговор в пользу его шурина. С другой стороны, время ссылки Симеона Бекбулатовича утверждает нас в мысли, что вся история, рассказанная Маржеретом, правильно отнесена нами на конец мая 1606 года. Итак, в то время, когда названный патриарх Филарет с князем И. М. Воротынским и П. Н. Шереметевым открывали мощи подлинного царевича Димитрия, в Москве открыли заговор против царя Василия. Шуйский увидел против себя имена Мстиславского, Шереметева – лиц, принадлежащих к тому слою дворцовой знати, который первенствовал во дворце до последнего торжества Шуйского с его родословным принципом. Во главе же этого слоя стояли Романовы, родственники Шереметевым и тому же Мстиславскому. Уже в одной этой близости должны мы искать причину подозрений Шуйского против Романовых и их родни. Если бы Шуйский даже и не нашел никакой улики против Филарета в майском заговоре, он просто мог бы побояться иметь его около себя в сане патриарха. Раз ему пришлось убедиться в том, что среда нетитулованных бояр мало расположена к нему, он должен был особенно страшиться передать ее представителю и вожаку патриаршескую власть с ее громадным авторитетом и обширными средствами. А может быть, у Шуйского помимо общих соображений были и более положительные основания для того, чтобы опасаться Романовых. Есть, например, указание, что тотчас же после смерти Самозванца в Московском государстве пошли толки о том, будто бы во главе правления теперь должен стать кто-либо из романовского рода. Немецкое донесение из Нарвы от 27 мая, разумеется составленное по речам русских ивангородцев, прямо говорит об этом («das einer von den Romanowitzen soll gubemator sein»). Подобные слухи могли дойти до самого царя Василия и, конечно, должны были его смутить. Но из слов Хвалибога и Симонетты можно заключить, что были еще и иного рода толки о Филарете: его считали сторонником первого Самозванца, не изменившим ему и после рокового переворота 17 мая; признавали Филарета даже причастным к тому движению против Шуйского, которое было возбуждено подметными письмами и разыгралось в уличный беспорядок 25 мая. Очень трудно понять, как мог Филарет Никитич в одно и то же время открывать в Угличе мощи настоящего царевича Димитрия и агитировать против Шуйского во имя самозваного царя Димитрия. Можно с полным основанием заподозрить и отвергнуть достоверность подобных обвинений, но совершенно неизбежно с ними считаться при объяснении того, чем руководился царь Василий в своем недоверии к Филарету и его родне. В смутные дни своего воцарения, еще не овладев окончательно властью, Шуйский должен был всего остерегаться и всех подозревать. Для него было достаточно и неосновательного повода, чтобы принять меры против таких влиятельных и притязательных бояр, каковы были Романовы. В том, что Шуйский боялся не одного только Филарета, а всего вообще круга его близких и друзей, убеждает нас внезапная отставка от должности кравчего князя Ивана Черкасского, известного нам по «делу Романовых» племянника Никитичей. Он играл уже в 1601 году видную роль среди своей родни и потому был тогда особенно заподозрен. Шуйский сделал его кравчим после ссылки в монастырь князя Ив. А. Хворостинина, бывшего в этой должности при Самозванце, но вскоре же и отставил – неизвестно за какую вину. Есть поводы думать, что царь Василий имел основание бояться романовских племянников и зятьев. Во всяком случае, оскорбление, нанесенное царем Василием в деле о патриаршестве старшему Никитичу, не могло быть прощено и забыто романовским родом. Одно это дело, помимо всех прочих счетов, должно было поставить Романовых и их родню далеко от новой династии, в ряды ее недоброжелателей, а в удобную минуту – и явных врагов[97].

Как видим, отношения царя Василия и стоявших за ним княжат к другим кругам московской знати сложились неудовлетворительно. Новый царь не пользовался общим признанием со стороны высшего служилого люда и в первые же дни власти имел уже дело с боярской крамолой и считал себя вынужденным сменить названного патриарха. Боязнь новой крамолы заставила его спешно венчаться на царство, всего через две недели по воцарении, и притом без обычной пышности, «в присутствии более черни, чем благородных», как заметил один иностранец. Царя венчал даже не патриарх, а новгородский митрополит Исидор; зато венчанный царь свободно и без прекословия мог переменить им сделанный выбор патриарха. Когда с июля рядом с венчанным царем стал поставленный тем же Исидором патриарх Гермоген, дело организации правительства было закончено, и бояре-княжата, казалось бы, могли сказать, что их цель достигнута. Однако в их собственной среде вряд ли существовало согласие и взаимное доверие. Не ограниченный формально в своей власти, В. Шуйский не был расположен ничем стесняться и, по словам летописи, начал «мстить» тем, кого считал своими недругами, кто ему «грубил», а олигархи, окружавшие его, – Голицыны, Куракины и Воротынский – смотрели на царя как на своего ставленника и держали себя с известной независимостью. Современники замечали, что в те дни бояре в Москве имели более власти, нежели царь. В присутствии Маржерета Шуйский во дворце сам упрекал окружающих бояр в своеволии и кознях, говоря при этом, что они имеют власть низложить его открыто и прямо, если не желают ему повиноваться. Во всех этих и подобных сообщениях проглядывают намеки на расстройство олигархического кружка. Он сплотился лишь на короткое время, чтобы сломить своих недругов и взять у них власть, но, достигнув успеха, оказался неспособным для дружной деятельности и согласного управления страной. Чем дальше шло время, тем более и более вскрывался разлад в этой высшей боярской среде; мало-помалу ясней становилась холодность стороны Голицыных к стороне Шуйских, пока наконец В. В. Голицын вместе с Воротынским не принял открытого участия в низведении царя Василия с престола[98].

Так образовались отношения в высшем московском обществе. Неблагоприятно для царя Василия оказывалось и настроение московской толпы. С этой толпой чем далее, тем более приходилось считаться по той причине, что у нее образовалась привычка к вмешательству в политические дела. Еще при жизни царя Бориса вести о Самозванце и подметные его грамоты втягивали московское население в политическую борьбу; сам Борис обращался к этому населению через патриарха и В. И. Шуйского с объявлениями о самозванстве названного царевича. На улицах и площадях Москвы ловили известия о военных действиях и радовались успехам Самозванца: «Радеюще его прихода к Москве, егда слышат победу над московской силой Борисовой, то радуются; егда же над грядущаго к Москве чаемого Димитрия победу, то прискорбии и дряхлы ходят, поникши главы» – так обличал своих современников очевидец тогдашних событий. Мы уже знаем, какую роль сыграла московская толпа при свержении Годуновых. За красносельскими торгашами и московской чернью тогда удобно могли спрятаться сами Шуйские, столкнувшие годуновское правительство в шуме и смятении уличного грабежа, насилия и пьянства. Уже тогда современники замечали, что, возбужденная политическими мотивами, чернь легко увлекается побуждениями совсем иного свойства и становится опасной для общественного порядка вообще. Переворот 17 мая 1606 года показал то же самое: в действиях черни против иноземцев так сплелись национальные мотивы и низменные инстинкты стяжания, что нельзя было сказать, чем охотнее толпа увлекалась: чувством ли ненависти против иноверцев или же влечением пограбить их «животы». После двух дней насилия и грабежа эта же еще не пришедшая в себя толпа была привлечена сторонниками Шуйского к делу царского избрания и своими криками поддержала их мысль поставить на царство князя Василия Ивановича. Но царское избрание ее не успокоило, и царь Василий, охотно пользовавшийся толпой для целей своей политики, теперь должен был стать лицом к лицу с народной массой, которая еще бродила и была опасна тем, что узнала свою силу, получила привычку к движению и, рассчитывая на безнаказанность, была согласна, по выражению Маржерета, еженедельно менять государя в надежде на грабеж. Надобно было ее успокоить и дисциплинировать, а у царя Василия на то не хватало сил, потому что сам он был посажен на царство и пока держался этой же толпой. Дело усложнялось еще и тем, что враги царя Василия обращались исподтишка тоже к московской черни, подымая ее на поставленного ею царя. Менее чем через неделю по вступлении Шуйского на престол, именно 25 мая, ему уже пришлось усмирять волнение черни, поднятой против него, как тогда думали, П. Н. Шереметевым. По словам Паерле, в народе, между прочим, обвиняли Шуйского и бояр в том, что они свергли истинного царя Димитрия. Может быть, в зависимости от этого народ 30 мая снова собрали именем царя к Лобному месту и здесь предъявили доказательства самозванства и еретичества свергнутого царя, изложенные в пространной грамоте. При этом народу читали и документы, относящиеся до сношений Самозванца с папой и поляками. Через три дня состоялось торжественное принесение в Москву мощей царевича Димитрия; 3 июня их поместили в Архангельском соборе. Этому церковному торжеству Шуйский придавал особенную политическую цену, полагая, что присутствие мощей в Москве сделает самозванщину невозможной. Но он жестоко ошибался. Неведомые ему враги смущали Москву подметными письмами о скором возвращении царя Димитрия; слухи о том, что Димитрий жив, шли повсюду, и Москва волновалась. Несколько тысяч черни 15 июня снова скопилось на Лобном месте, и сам царь вынужден был уговаривать народ разойтись. Через месяц – новое смятение против царя Василия, после чего, 23 июля, нашли нужным даже привести Кремль на военное положение: разобрали постоянный мост у крепостных ворот и расставили пушки. В августе произошло уже открытое междоусобие в государстве, и при первой вести о поражении царских войск царь Василий начал запираться в Кремле. Такая весть о неудачной битве пришла к Шуйскому, по одному свидетельству, 10 (20) августа и совпала с пожаром и нечаянным взрывом пороха в городских лавках. Царь пришел в страх и большое беспокойство. Таким образом, в своей столице В. И. Шуйский не мог считать себя в безопасности. Столичное население, как и боярство московское, не представляло собой твердой опоры для монарха, принявшего престол как «отчину» своих прародителей[99].

Настроение столицы должно было служить для Шуйского показателем настроения всей страны. Если московское население, своими глазами видавшее Самозванца, никак не могло увериться в его самозванстве и в том, что он действительно был убит, если оно не один раз бросалось к Кремлю под влиянием слухов и подметных листов, чтобы узнать наконец истину, то возможно ли было ожидать от провинциального населения, что оно сразу успокоится на заявлениях царя Василия о его предшественнике и не поверит слуху, что Димитрий, уже раз воскресший, воскрес и вторично? Шуйский этого и не ожидал. Он принял экстренные меры для того, чтобы представить стране доказательства своей правоты и правдивости. Разумеется, ему было известно, что говорилось после 17 мая. Как раньше не все поверили, что умер Борис Годунов, так теперь не все уверились в смерти Самозванца. Как раньше создалась легенда, распространившаяся на Руси и в Литве, что Борис с несметными богатствами ушел в Англию под видом торгового человека, так после переворота 17 мая рассказывались разные небылицы о спасении царя Димитрия и о том, что ему удалось убежать в Литву. Но между легендарными рассказами была очень большая разница в том отношении, что басни о Борисе не могли получить практического значения, ибо некому было ими воспользоваться, а слух о спасении Димитрия очень многим оказался нужен и полезен. Все, кому был неприятен Шуйский и неугоден порядок, наставший с его воцарением, желали верить, что Самозванец еще существует. Понимая это, Шуйский с особенным усердием составлял грамоты и от собственного своего имени, и от имени бояр, и от имени царицы-инокини Марфы Нагой с объяснениями произведенного им переворота и с доказательствами своих прав на престол. Особенно старательно и литературно написана была грамота с извещением о принесении мощей царевича Димитрия в Москву и с изложением документов, взятых из канцелярии «расстриги». Грамоту эту рассылали из Москвы по городам в течение всего июня 1606 года, начиная со 2-го числа – дня, когда мощи царевича были принесены под Москву. Кроме официальных грамот, пущены были в ход и писания официозные. Новый «страстотерпец» царевич Димитрий был причислен к лику святых; ему были собором установлены праздники, «стихири и канон сложен». Но при этом «житие» составлено не было: его заменила известная «повесть», долго слывшая под неудачным именем «Иного сказания» и нами выше не раз указанная под названием «Повести 1606 года». Автор повести, писавший, кажется, в июне 1606 года, все свое изложение приноровил не столько к прославлению памяти царевича, сколько к величанию царя Шуйского и его рода. При этом он очень дипломатично и с большой ловкостью обошел молчанием вопрос об избрании патриарха после сверженного Игнатия и о заслугах членов олигархического кружка, главой которого был Шуйский, но зато он оправдал измену братьев Голицыных под Кромами. В повести современный ей читатель получал подробное изложение событий того времени, освещенное с точки зрения правительственной и сделанное с большим литературным уменьем. Повесть имела успех в письменности XVII века, но успех литературный, а не практический: ее читали и переписывали, сокращали и переделывали, но не следовали автору в его привязанности к царю Василию. Рядом с повестью поступило в оборот столь же официозное описание перенесения мощей царевича Димитрия, не имевшее, впрочем, большого распространения. Наконец, был составлен знаменитый «Извет» старца Варлаама, одного из спутников Григория Отрепьева во время его похождений в Литве. Это произведение, возбудившее достаточно толков в ученой критике, было если не сочинено, то редактировано очень близко от Шуйских, даже, может быть, ими самими. «Извет» давал полный отчет о том, где был и что делал Григорий Отрепьев со времени своего удаления из Москвы за рубеж и до тех пор, когда он, под именем царевича, двинулся из Самбора в московский поход. Как «Извет», так и прочие произведения, указанные выше, были составлены с большим искусством: без сомнения, над ними трудились люди, обладавшие остроумным и гибким пером. По некоторым намекам можно думать, что к авторству привлечены были лица из братии знаменитой Троицкой обители, прославленной немного лет спустя «борзыми писцами» иного склада и направления[100].

II

Отношение к перевороту 17 мая московских областей. Восстание северских и польских городов. Особенности движения 1606 года сравнительно с движением 1604–1605 годов. Программа Болотникова. Движение городов рязанских и украинных. Отличие рязанских дружин от дружин И. Пашкова. Волнение на волжских верховьях. Восстание в Среднем Поволжье и осада Нижнего Новгорода. Казачье движение с самозванцем Илейкой. Беспорядки местного характера. Как вообще определяется территория, восставшая на Шуйского

Призывая себе на помощь литературные силы, Шуйский не вводил новшеств в московскую практику, но воскрешал старый обычай. Он пускал в ход те самые средства, какими привыкли действовать московские люди XVI века, создавшие много замечательных публицистических писаний. Но как прежде, так и во время Шуйского публицистика не оказала заметного влияния на ход политической борьбы. Она не укрепила власти царя Василия. Не имея твердой опоры в различных кругах знати и в населении столицы, Шуйский не нашел ее и в прочих слоях и группах населения. Лишь только известие о московском перевороте 17 мая облетело государство, в различных областях его стали наблюдаться зловещие для нового правительства признаки. Шуйский с людьми его партии полагал, что с истреблением Годуновых и Самозванца и с переходом власти в руки родословной знати в стране восстановлен был нормальный государственный и общественный порядок и оставалось лишь успокоить взволнованное прошедшей смутой общество. А между тем это общество далеко не везде желало принять порядок, предлагаемый ему боярско-княжеской реакцией, и не только не отставало от старой смуты, но заводило новую, не только не признавало нового царя Василия во имя прежнего Димитрия, но высказывалось и против московского строя вообще. При некоторой чуткости московские правители легко могли бы уловить в шуме народного брожения за царя Димитрия самые разнородные мотивы общественного недовольства. Но, кажется, как сам царь Василий, так и его советники не сразу поняли, с чем они имеют дело.

Можно удивляться тому, как быстро и дружно встали южные города против царя Василия Шуйского. Как только узнали в Северщине и на Поле о смерти Самозванца, так тотчас же отпали от Москвы Путивль и с ним другие северские города, Ливны и Елец, а за ними и все Поле до Кром включительно. Немногим позднее поднялись заоцкие, украинные и рязанские места. Движение распространилось и далее на восток от Рязани в область мордвы, на Цну и Мокшу, Суру и Свиягу. Оно даже передалось через Волгу на Вятку и Каму в пермские места. Восстала и отдаленная Астрахань. С другой стороны, замешательство произошло на западных окраинах государства – в тверских, псковских и новгородских местах. Нет никакого сомнения в том, что в столь отдаленных одна от другой местностях движение имело разный характер, преследовало различные цели, увлекало в борьбу не одни и те же общественные слои. Возможно в этом отношении представить несколько не лишенных интереса и достоверности наблюдений.

Прежде всего довольно ясным, при всей своей сложности, представляется движение на московском юге. Здесь встали за царя Димитрия все те города, которые присоединились к Самозванцу во время его похода на Москву за год перед тем. В Москве так и поняли дело, что против царя Василия поднялась именно та самая украйна, которая уже годом ранее была «осквернена» и «омрачена безумием» самозванщины; поэтому Северскую и «Польскую» украйну москвичи стали называть «преже погибшей» и «преже омраченной». Причины восстания южных городов в Москве объяснялись различно. Кроме немного баснословного рассказа о бегстве из Москвы князя Гр. Шаховского с «золотой» государственной печатью и о его агитации в Путивле, существовали более основательные домыслы. Говорили, что враги царя Василия распустили молву, будто бы московское правительство желало избить северских людей за то, что они первые признали и поддержали Самозванца; боязнь такой расправы и увлекла Северщину в мятеж. Существовала даже догадка, что Севера восстала «на бояр» за их своевольство, не считая их вправе низвергать одного царя и ставить другого без ведома прочих граждан, и в том числе самих северских людей. Эти мотивы вполне вероятны. Население Северы и Поля действительно, как мы видели, дало торжество Самозванцу и связало свою судьбу с его успехом; погибель царя Димитрия грозила бедой и его сторонникам. Мятеж Шуйского в Москве и его воцарение были для всего государства так внезапны и необъяснимы, а «боярский» характер нового правительства и его олигархические тенденции так явны, что неизбежно было недоумение и неудовольствие со стороны тех, кто вообще далек был от боярских интересов. Как населению самой Москвы, так и жителям окраин было ясно, что судьба московского престола после смерти Самозванца была решена не советом «всея земли», а умыслом заговорщиков и что эти заговорщики представляют собой определенный аристократический кружок. От этого кружка следовало ожидать такой правительственной деятельности, с какой не могло мириться украинное население, не любившее «сильных людей» высшего землевладельческого класса. Правительство «боярского» состава менее всего могло рассчитывать на послушание украйны, наполненной выходцами из боярских дворов и с боярской пашни: социальная рознь и недружба должны были повести здесь к открытой политической вражде[101].

Эта вражда появилась особенно быстро и резко, во-первых, потому, что на украйне был пущен слух, будто бы царь Димитрий жив. Поверив этому, должны были считать московских бояр с В. Шуйским во главе даже и не правительством, а просто шайкой временно торжествующих мятежников, против которых не только можно, но и должно было стоять. Во-вторых, восстание могло получить быстрое развитие потому, что пользовалось готовым образцом и старой организацией. Всего за один год перед тем Севера и Поле действовали под знаменами Димитрия. Главной квартирой тогда служил Путивль, фокусом военных операций были Кромы, целью движения были берега средней Оки и затем Москва. Совершенно та же обстановка была и теперь, в 1606 году. Главная крепость Северского края, Путивль, стала центром движения, а воевода путивльский, князь Григорий Петрович Шаховской, сын родовитого боярина князя П. М. Шаховского, получил внешнее первенство между восставшими. Гарнизоны близлежащих городов и казачьи отряды с Поля, «вся мятежницы, иже во время власти расстригины лакнуша крови христианския», привычным порядком обращались в Путивль за указаниями, посылали туда захваченных ими воевод и сторонников царя Василия, доставляли вести. Из Путивля именем царя Димитрия и по полномочию от князя Шаховского начал свои действия знаменитый «большой воевода» Ив. Болотников. Устроив войско, он повел его прошлогодними путями, через Комарицкую волость, к тем самым Кромам, где сходились все дороги с юга на окские верховья и где за год перед тем решен был исход войны. У Кром произошла первая встреча дружин Болотникова с московским войском князя Ю. Н. Трубецкого, причем отступление Трубецкого открыло восставшим дорогу на среднее течение Оки. Наблюдая начальный период восстания на юге, неизбежно приходим к мысли, что это было простое возобновление только что успокоенного движения 1604–1605 годов. Частное отличие заключалось лишь в том, что большее, чем прежде, военное значение получил город Елец. Самозванец, готовясь к войне против татар, собирал в Ельце всякого рода запасы для «польского» похода. Говорят, что туда было отвезено очень много оружия, пороха, свинца, муки, сала и других вещей. Понятно, что, когда Елец не пожелал служить царю Василию, московское правительство с особенной тревогой отнеслось к его измене и приняло все меры к тому, чтобы не потерять собранного в Ельце добра. Ельчан уверили грамотами; отправили в Елец икону новоявленного чудотворца царевича Димитрия с особым посланием от имени инокини Марфы Нагой; наконец, к Ельцу двинули войско под командой князя И. М. Воротынского. Однако Елец остался верен имени Димитрия, и Воротынский был вынужден отступить от его стен без успеха, когда узнал об удаче Болотникова под Кромами[102].

Итак, на украйне в 1606 году восстали против правительства Шуйского те же самые люди, которые раньше действовали против Годуновых, и тем же самым порядком, какого они держались в первом своем движении. Однако при повторении похода за Димитрия в массах наблюдается несколько иное настроение в зависимости от новых условий борьбы. Раньше сам названный Димитрий был налицо при своем войске; масса его видела, слышала его речи, служила живому человеку и была проникнута его интересом. Общественные симпатии и антипатии, мотивы социальной розни были подчинены династическому интересу и если проявляли себя в действиях масс, то как случайные нарушения воинской дисциплины, подлежавшие пресечению и каре. В 1606 году Димитрия не было в украинском войске; рассказы о его чудесном спасении от рук Шуйского и таинственных скитаниях за рубежом чем дальше, тем больше походили на сказку. Интерес отсутствующего претендента на престол не мог безраздельно господствовать над умами ратных людей; тем свободнее всплывали на поверхность собственные интересы воинской массы, и вопрос об удовлетворении своих желаний и стремлений заменял собой вопрос о восстановлении свергнутой династии. Этому, с другой стороны, содействовало положение дел в столице. Раньше Самозванец вел войско против Бориса, который законно вступил на престол в силу народного избрания и заслужил царский венец «ласкою и истинным правительством», как выражались тогда; не московская власть вообще, а лишь сам Борис осуждался за личное его преступление. Теперь, в 1606 году, все московское правительство представлялось незаконным и преступным с точки зрения украинных мятежников. Свергнувшие царя бояре-заговорщики самовольно захватили царство в свои боярские руки и водворяли в нем свои боярские порядки; правительство, таким образом, получило характер односословного, боярского, и это в особенности было ненавистно украинным вожакам. К Москве их влекла не одна забота о восстановлении на престоле законного монарха, но и ненависть к их социальному врагу – боярству, овладевшему царством. Вражда общественная стала открыто рядом с династическим вопросом и нашла первое свое выражение в программе Болотникова.

Насколько можно судить по отзывам современников, вообще отрывочным и неясным, Болотников получил большое значение на украйне именно потому, что первый поставил целью народного движения не только политический, но и общественный переворот. Действуя именем царя Димитрия, он звал к себе всех недовольных складом общественных отношений в Московском государстве и, подавая им надежду на социальные перемены в их пользу, возбуждал к действиям вообще против господствующих классов. Не сохранилось, к сожалению, подлинного текста его воззваний, но есть интересный о них отзыв патриарха Гермогена. Передавая содержание «воровских листов», которые рассылались из стана Болотникова в Москву и по другим городам, патриарх говорит, что эти листы внушают дворне бояр и детей боярских, а с нею и всякой черни «всякие злыя дела на убиение и грабеж». Мятежники «велят боярским холопам побивати своих бояр, и жены их и вотчины и поместья им сулят; и шпыням и безымянником-вором велят гостей и всех торговых людей побивати и животы их грабити; и призывают их воров к себе и хотят им давати боярство и воеводство и окольничество и дьячество». Это был прямой призыв против представителей земельного и промышленно-торгового капитала, и им легко увлекались люди, страдавшие от тогдашнего имущественного строя. «Собрахуся боярские люди и крестьяне, – говорит летопись о движении Болотникова, – с ними же пристаху украинские посадские люди и стрельцы и козаки; и начаша по градам воеводы имати и сажати по темницам, бояр же своих домы разоряху, и животы грабяху, жен же их и детей позоряху и за себя имаху». Таким образом, войска, шедшие с южных окраин к Москве и состоявшие из знакомых уже нам общественных элементов «прежде погибшей» украйны, громко заявляли о своей склонности к общественному перевороту и уже покушались на демократическую ломку существовавшего строя. Это было большой новостью в развитии московской Смуты[103].

Иной оттенок имело движение против Шуйского в более северной полосе городов украинных и рязанских, куда от Кром и Ельца вошли войска Болотникова. Среда служилых землевладельцев, сидевших здесь на вотчинах и поместьях, отличалась большим разнообразием имущественным и служебным. В уцелевших от конца XVI века десятнях каширских, ряжских, епифанских поименованы служилые люди с «отечеством», иногда даже княжеского происхождения (князья Засекины, Барятинские, Мещерские), и рядом такие, которые недавно вышли из крестьян и «ямщиковых детей». Первые служат «из выбору» и поверстаны крупным окладом в 700 четей; вторые, не годясь и в простую полковую службу, служат с пищалью в «осаде», то есть в гарнизоне, и имеют оклад в 30, 20, даже 15 четей. Первым вручается начальство над дворянскими отрядами: они бывают в головах и окладчиках; вторые же делятся, подобно низшим приборным людям, на сотни и служат не с головами, а с сотниками. Первые отличаются служебным и родовым гонором, как мы это видели на примере Ляпуновых, вторые готовы идти к своему же брату в холопы и дворники, «жить у церкви» и «стоять дьячком на крылосе», наконец, сойти со службы на Дон в вольные казаки. Словом, верхний слой дворянства украинного и рязанского приближается к столичному дворянству и способен мечтать о возвышении и высокой карьере, а низший слой от служебных тягот и имущественной худобы готов опуститься в низшие разряды населения и вовсе отстать от государевой службы. Между этими крайними слоями служилого люда было много посредствующих, подходивших более или менее к одному из характеризованных двух типов. В 1605 году дворянские дружины «заречных городов», рязанских и других, пристали к Самозванцу под Кромами и помогли ему овладеть престолом. За это Самозванец отплатил служилым людям чрезвычайной милостью: он «во 114 (1605–1606) году, хотя всю землю прельстити и будто тем всем людям милость показати и любим быти, велел все городы верстати поместными оклады и денежными оклады; а верстали городы бояре и окольничие». Это сообщение современника в полной мере оправдывается официальными документами. Они говорят даже более. На основании одной «памяти» 1606 года можно сказать, что общему верста-нию старались придать особую торжественность и важность и ради него вызывали в Москву даже выборных от местных дворянских корпораций. «Велено (читаем в памяти) дворяном и детем боярским из Деревские пятины выбрати дворян и детей боярских к Москве с челобитными о поместном верстаньи и о денежном жалованьи и бита челом государю царю и великому князю Димитрию Ивановичу всея Руси». Какой смысл должно было иметь челобитье и какая роль назначалась выборным, сказать трудно, но служилых людей действительно верстали землями и оделяли деньгами. Так, на Туле боярин князь В. К. Черкасский верстал служилых людей тулян, веневцев, пловлян и соловлян, новосильцев, одоевцев, чернян и епифанцев и выдавал им денежное жалованье «для его государева царского венца и многолетнего здоровья». В то же время в Нижнем Новгороде верстали и оделяли деньгами нижегородцев, муромцев и арзамасцев. Словом, при Самозванце служилые люди получили как бы экстренную награду от щедрого царя. Очень возможно, что по одной этой причине известие о внезапном убиении царя боярами произвело дурное впечатление на всех детей боярских вообще. Сами они не имели повода злобиться на царя Димитрия и радоваться воцарению Шуйского. Те из них, которые в 1605 году изменили Годуновым и предались Самозванцу, теперь могли в такой же мере, как и северские люди, бояться мщения от московских бояр. Олигархический характер нового московского правительства, состоявшего из родовитейших князей-бояр, также не говорил в его пользу во мнении простой служилой среды. Мелкие служилые землевладельцы, терявшие своих крестьян и людей в борьбе за рабочие руки, считали «сильных людей бояр» в числе злых врагов своего благосостояния. Крупное и льготное боярское землевладение переманивало, как мы знаем, рабочие силы с мелких хозяйств и вызывало горькие жалобы со стороны обиженных. Теперь представители этого боярского землевладения захватили в свои руки все государство и стали сами правительством; какой защиты мог ожидать от такой власти мелкий служилый землевладелец? Наконец, высшие слои заречного дворянства, по степени зажиточности и по служебному положению близко подходившие к московскому дворянству, имели свои причины быть недовольными царем Василием и его советниками. Новый царь осуждал служебный и придворный порядок московский, насажденный во времена Грозного и Годунова, и думал о возвращении к старине, уважавшей родословные притязания. Боярская реакция, давая торжество родословному принципу, тем самым закрывала дорогу к широкой карьере для всех тех, кого считала «худородными». А между тем эти «худородные» люди успели привыкнуть к новому московскому обычаю, по которому государь и малого творил великим. Для таких честолюбивых и притязательных, мечтавших о возвышении дворян, каковы были Ляпуновы и им подобные, боярское правительство было антипатично. Для них, по словам С. М. Соловьева, было привлекательно «восстание под знаменами Димитрия против Шуйского, то есть против правления бояр, охранявших старину, не допускавших в свои ряды людей новых»[104].

Так сплетались разнообразные мотивы, побуждавшие служилых людей заречных городов подниматься против Москвы. Когда войска Болотникова появились на верховьях Оки и имя царя Димитрия вторично стало взывать о поддержке законной династии, здесь образовались дружины детей боярских с выборными вождями во главе. «А начальники у тех воров были воеводы (говорит одна частная разрядная книга): у рязанцев воеводы Григорий Федоров сын Сумбулов да Прокофий Петров сын Ляпунов; а с туляны и с коширяны и с веневичи Истома Пашков, а на Веневе был сотник; а с колужены и со алексинцы и с иными городами Ивашко Болотников, князя Андрея Телятевского холоп; и иные воры были начальники». Любопытно, что привычный к тогдашнему чинопочитанию составитель разрядной книги назвал рязанских воевод не одним именем, но и отчеством. Пашкову отказал в отчестве, а Болотникова назвал только полуименем. В этом сказалось различие общественного положения названных лиц, которое нам необходимо отметить. Рязанские воеводы принадлежали к высшему слою местного служилого люда, и дружины их составились из детей боярских больших и средних статей, преобладавших на Рязани. Истома Иванович Пашков сам по себе был не мелкий служилый человек. За ним были в поместье на Венёве «село Воркуша, Воскресенское тож» и в Серпуховском уезде село Грецкое; не дослужившись до «головства», он, однако, дослужился до «сотничества» и в 1606 году был сотником у мелкопоместных детей боярских епифанцев. Эти дети боярские всего лет за двадцать перед тем были всей массой поверстаны в Епифань из казаков, сидели на мелких поместьях в 50, 40 и менее четвертей и служили государеву службу с пищальми, то есть представляли собой пешее гарнизонное войско, мало чем различавшееся в боевом отношении от стрельцов. Истома Пашков стал вождем именно такой служилой мелкоты. Так как его дружины немногим отличались от стрельцов и городовых казаков южной украйны, то в Москве «Истомку» смешивали иногда с «иными многими атаманами и казаками» воровского войска. На самом же деле он со своими детьми боярскими стоял особо от скопищ Болотникова, составляя средний слой между казачьим и холопьим войском Северской и Польской украйны и землевладельческими отрядами Ляпунова и Сумбулова. Если Болотников нес к Москве вражду к высшим классам вообще, если Ляпунов со своими единомышленниками поднялся против политической олигархии бояр, то Истома Пашков был представителем такой оппозиции, которой одинаково были присущи мотивы и социального и политического протеста[105].

Как известно, восстание Болотникова и дворян украинных и рязанских повело к упорной открытой войне с царем Василием. Мятежники наступали на Москву двумя путями. Болотников от Кром шел мимо Калуги и Алексина на Серпухов, которым и овладел. Рязанские дружины шли на Коломну и взяли ее. Соединившись на Оке, мятежники затем подошли к Москве, стали укрепленным лагерем в селе Коломенском и в деревне Загорье (или Заборье, у речки Даниловки на юг от Москвы) и в течение нескольких недель, с середины октября по 2 декабря 1606 года, держали Москву в осаде. Со времени первых успехов Болотникова под Кромами в августе и до поражения его под Москвой 2 декабря прошло около четырех месяцев. За это время движение против Шуйского успело распространиться далеко от своего главного очага, Северской украйны, принимая в различных местах различный характер. Прямому влиянию восставших заоцких городов подпали Малый Ярославец, Боровск, Можайск, Руза, Волок Ламский, Погорелое Городище, Ржев, Зубцов и Старица. Тяглое и служилое население этих мест было просто увлечено именем Димитрия, с которым являлись туда отряды из мятежных войск. В быту названных городов, полувоенных, полуторговых, малых и слабых, не было острых проявлений общественной розни и экономического кризиса, которыми страдали другие места московского центра и юга. Поэтому здесь заметна некоторая неопределенность настроения и политическое безразличие. Под давлением мятежников скоро и легко отпадают от Шуйского на сторону царя Димитрия, воцарению которого в свое время громко радовались, то так же легко и скоро бьют Шуйскому челом, когда услышат увещание деятельного защитника порядка архиепископа Тверского Феоктиста или когда почуют приближение ратных людей московского воеводы И. Ф. Колычева[106]. В связи с мятежом в северских городах стоял мятеж и в мордовских местах, на восток от нижней Оки; однако здесь его разжигали не одни «воровские листы» с Десны и Сейма, но и местные недоразумения и злобы. От царя Василия отложилися и с «уездами были в измене» города Арзамас и Алатырь; целовал крест Димитрию и Свияжск. В самых городах действовали русские гарнизоны, в уездах – инородческая масса. Мятежники, образовав войско и завязав сношения с Путивлем, обратились к Нижнему Новгороду и осадили его. По согласному свидетельству источников, под Нижним были и русские люди, «боярские холопи и крестьяне», и инородцы «бортники и мордва». Главным вожаком «за воеводы место» был у них Иван Борисов Доможиров, известный нам по нижегородской десятне 1607 года как один из немногих отборных нижегородских детей боярских «дворовых» и «четвертичков». А «с ним были выбраны два мордвина Варгадин да Москов», которых летопись называет «старейшинами» этого воинского собрания. Покушение их на Нижний не удалось: «Как они уведали, что царя Василия московские люди идут на Арзамасские и на Алатырские места, и из-под Нижнего воры разбежалися». Рать московская под командой Григория Григорьевича Пушкина «привела к царю Василию» восставшие Арзамас и Алатырь с их уездами; Свияжск сам добил челом царю Василию, и таким образом мятеж пока был подавлен. Если русский элемент в числе восставших образовался здесь, как и везде, из людей, недовольных общими условиями политического и общественного порядка, то мордва имела свою особую причину недовольства. Изучая первый период деятельности русской власти в понизовых городах, мы отметили в числе прочих последствий московского завоевания значительную экспроприацию инородческих земель и быстрый переход их в руки русских поселенцев и служилых татар. Потеря прав на землю, раздражая коренное население края, возбуждала его против русской власти и сделала восприимчивым к внушениям против Шуйского. Наиболее сильное и энергичное из инородческих племен Среднего Поволжья, мордва сделалась первой выразительницей недовольства в своем крае[107].

Еще ранее северского возмущения и похода Болотникова к Москве на юго-восточной окраине государства началось любопытнейшее движение, опять-таки особого склада. Оно было вызвано появлением самозванца, пришедшего на волжские низовья с Терека; приняв имя не Димитрия, а Петра, он связал свою историю не с углицким делом, а с невероятной басней о сокрытии царского сына Петра Федоровича от козней Бориса Годунова. По его собственному признанию, мысль о создании самозванца созрела в небольшом отряде казаков из числа тех, которые в 1605–1606 годах зимовали с царским войском и голодали на далеком Тереке: «Учали думать казаков с триста, а у тех трехсот человек голова атаман Федор Бодырин». Это был обычный подбор случайных товарищей, «гулящих людей», которых в Астрахани вербовали на государеву службу и, обеспечивая их денежным жалованьем, «кормом» и «запасом», посылали в далекие посылки. Среди них, рядом со старыми «волжскими» и «яицкими» казаками, были и только что вышедшие из государства люди, вроде «казака, князь Васильевского человека Черкасского, Булатка Семенова» и ему подобных беглых холопей. Не получая жалованья и корма, вероятно задержанного в Астрахани небрежностью воевод, которые «великою оплошкою и нераденьем» не один раз «на Тереке государевым людям нужу великую учинили», казаки голодали и роптали. «Государь нас хотел пожаловати, – говорили они, – да лихи бояре: переводят жалованье бояря, да не дадут жалованья!» И казаки мечтали добыть себе корму грабежом турских людей на море или службой персидскому шаху. Неизвестно, чем бы разрешилось их затруднение, если бы вместо экспедиций в чужеземные места казаки Бодырина не надумали «итить на Волгу громить судов торговых»; для того же, чтобы иметь предлог к такому походу, который они решили «опрочие всего войска тайно», они надумали назвать одного из своей братьи, «из молодых товарищев», именно Илейку Муромца, царевичем Петром, сыном царя Федора. Так возник новый самозванец, имя которого должно было прикрыть покушение небольшой шайки на простой разбой. За этим Петром Федоровичем XVII века очень скоро последовал ряд по одному и тому же шаблону задуманных и провозглашенных казачьих самозванцев; поэтому подробная повесть о происхождении первого из них, «вора Петрушки», имеет интерес и цену. Она вскрывает перед нами те условия, при которых возникали небывалые царевичи в Астрахани и в «польских юртах». Как известно, их стало очень много уже в начале 1608 года, и это «еретичество великое» смутило даже самого Тушинского вора, который оставил нам обличительный перечень таких своих соперников, каковы были «царевич Август, князь Иван» и царевич Лаврентий в Астрахани, второй царевич Петр, царевич Федор, царевич Клементий, царевич Савелий, царевич Симеон, царевич Василий, царевич Брошка, царевич Гаврилка, царевич Мартынка в казачьих юртах по Поле.

Стало быть, «вор Петрушка» сам по себе представлял мелкую разбойничью затею. Необыкновенное торжество первого Самозванца, воцарение в Москве того, кого объявляли вором и расстригой и кого только что предавали проклятию, должно было кружить головы, вызывать на подражание, популяризировать самую идею самозванства. Нечего удивляться тому, что заброшенная в дикую даль и голодная казачья дружина додумалась до решения испробовать самозванщину как средство достать добычу. Удивителен успех, какой сопровождал эту затею. Казакам Бодырина не удалось скрыть своего самозванца: «то дело великое объявилося», и к нему пристали все казаки, бывшие на юртах на Тереке. Они «пошли всем войском под Астрахань, а его Илейку с собою взяли». Придя весной 1606 года на волжские низовья, они решили идти на Москву, тем более что и названный царь Димитрий, получив вести об их движении на Волгу, почему-то велел им спешить к Москве. Пройдя Казань и Свияжск, узнали они, что Самозванец убит в столице боярами. Тогда казаки повернули назад, сплыли во Волге вниз до устья Камышенки, переволоклися с Камышенки на приток Дона р. Иловлю и перешли на Поле на Донец. Здесь они нашли уже в полном ходу восстание во имя Димитрия и получили грамоту от князя Гр. Шаховского и всех путивльцев с приглашением идти «на спех» в Путивль. Через Царев-Борисов названый царевич Петр пришел со своим четырехтысячным войском в Путивль, а оттуда двинулся вслед за Болотниковым на Тулу. За это время его силы росли от присоединения к нему казачьих отрядов, так что в Туле он и Болотников располагали уже значительным войском в тридцать с лишком тысяч человек.

К перечисленным выше проявлениям народного движения против московского правительства надобно присоединить беспорядки местного характера и прежде всего бунт астраханского гарнизона, которым руководил астраханский воевода князь Ив. Дм. Хворостинин, двоюродный брат близкого к Самозванцу и сосланного Шуйским князя Ивана Андреевича. Едва ли здесь не действовала семейная вражда к Шуйскому Хворостининых, много терявших с низвержением благоволившего к ним Самозванца. С другой стороны, местным характером отличалось глухое брожение среди восточных инородцев в Перми и на Вятке, также на западных окраинах новгородских и псковских. Здесь не было заметно склонности к активной борьбе с Москвой, но явно было нежелание служить царю Василию и склонность к имени царя Димитрия[108].

Мы очертили теперь всю ту территорию, на которой царь Василий не получил желаемого признания. По странной игре исторических случайностей царь из великородных бояр, громко отрекавшийся от опричнинных традиций последних трех царей московских, был признан как раз теми местами государства, которые так недавно составляли ненавистную ему опричнину и новый «двор», и, наоборот, он был отвергнут и поруган теми областями, которые были Грозным оставлены в старом, «земском» порядке управления. Действительность как будто бы доказывала реакционному правительству, состоявшему из притязательных княжат, что угнетавшая их опричнина оказалась могучим средством водворения государственной дисциплины, державшей замосковные и поморские области в повиновении даже такому слабому и самоуправному правителю, каким был Шуйский. Московский север до поры до времени молча наблюдал за развитием Смуты в южной половине государства и пока послушно посылал Москве людей и средства для борьбы с мятежом. Непосредственно Смута его еще не коснулась, и настроение северных городов не сказывалось ни в чем.

III

Поход к Москве Болотникова, Пашкова и рязанских дружин. Раскол в стане мятежников и отпадение рязанцев на сторону Шуйского. Переход царя Василия в наступление. Отпадение Пашкова от мятежников и бегство Болотникова. Значение рассказанных событий

В первое время народного возбуждения против царя Василия с его боярским правительством все области московского юга готовы были соединиться в одном порыве против общего врага, не входя в разбор своих взаимных отношений. Когда Болотников от Кром вступил в область заоцких и украинных городов, к нему присоединились ратные люди Калуги и Алексина, присоединился и Истома Пашков со своими детьми боярскими. Немногим позднее на последних маршах к Москве сошлись с Болотниковым рязанские войска Сумбулова и Ляпунова. Единая армия мятежников 12 (22) октября подошла к Москве и стала готовиться к блокаде столицы. А в это время еще новая волна мятежных сил приливала с юга к московскому центру: шли из Путивля на Тулу казачьи отряды вора Петрушки. Современники, наблюдавшие развитие мятежа и пораженные небывалым и непонятным движением масс во имя «мертвого злодея», не были в состоянии сразу определить, кто и зачем поднялся на Москву. Одним именем «воров» окрестили они и казачью голытьбу, пришедшую с Поля, и холопов, бежавших из господских дворов, и рязанских дворян, приехавших под Москву с больших вотчин и поместий. Не отдавая себе отчета в том, какие побуждения привели под столицу ту или другую группу восставших, москвичи говорили вообще, что они восстали «на разорение православного христианства».

Но прошел первый месяц московской осады, и взаимное отношение общественных элементов стало разъясняться. Грамоты Болотникова показали и врагам и союзникам его истинный характер стремлений этого вождя. Патриарх Гермоген в ноябре 1606 года извещал свою паству, что «воры» под Москвой желают не только смены царя, но и коренного общественного переворота, именно истребления руководящих политической и экономической жизнью государства общественных слоев. Столь радикальная программа «воров», бросая в панику тех, на кого она была направлена, нравилась московской черни. Шел слух, что разнузданная предшествующими событиями толпа могла бы передаться на сторону мятежников и погубить Москву, если бы в самом лагере восставших не произошло раскола. Возможность коренной общественной ломки испугала многих союзников северских дружин и повела к тому, что ополчение распалось ранее, чем достигло под Москвой какого-либо успеха[109].

Нам известны его составные части: северские и «польские» отряды, гарнизонные и казачьи, под командой самого Болотникова; мелкопоместные дети боярские украинных городов под предводительством Истомы Пашкова; дворяне и дети боярские «больших статей» из Рязани с Сумбуловым и Ляпуновым во главе. Последние присоединились к главной массе мятежного войска, можно сказать, под самой Москвой, когда Болотников и Пашков переправились уже с юга за Оку. До стоянки под Москвой они мало имели времени для того, чтобы ознакомиться со своими новыми товарищами по службе истинному царю Димитрию Ивановичу. Зато месяц совместного пребывания у стен столицы показал дворянам-землевладельцам и рабовладельцам, что они находятся в политическом союзе со своими социальными врагами. Землевладельческие и служебные интересы рязанских дворян сближали их с высшими разрядами московского служилого и придворного класса. Их мечтой был думный чин и землевладельческий тархан. Они настолько понимали преимущества столичной службы с хорошо устроенной вотчины, что стремились сами стать на вершине действующего порядка и пользоваться его выгодами. Под Москву их привело желание не изменить этот порядок, а, напротив, его охранить от покушения несимпатичных им олигархов. Но в подмосковном стане они убедились, что желательный для них государственный строй имеет гораздо более крайних и опасных врагов, чем олигархи, в лице их собственных союзников. «Воровские листы» Болотникова для самих дворян были разрушительной проповедью, так как говорили против их владельческих интересов и служебных прерогатив. Солидарность с Болотниковым рязанских вождей становилась невозможной. Царь Димитрий не являлся, и рязанцы, несмотря на долгие сношения с Путивлем, не знали о нем ничего верного. И вот, после месяца раздумья, «ноября в 15 день от них злых еретиков и грабителей и осквернителей из Коломенского приехали к государю царю и великому князю Василью Ивановичу всеа Русии с винами своими рязанцы Григорей Сумбулов да Прокопей Ляпунов, а с ними многие рязанцы дворяня и дети боярские». Так говорит официальное известие; летопись же выражается определеннее, утверждая, что рязанцы «градом всем от тех воров отъехаша и приехаша к Москве». За рязанскими дворянами ушли от Болотникова и московские стрельцы, которые были в Коломне во время взятия ее рязанцами и тогда передались на имя Димитрия. «И после того (писал патриарх) многие всякие люди от них воров и еретиков из Коломенского и из иных мест прибегают». Началось, словом, разложение восставших масс на те общественные элементы, из которых они сложились. Верхние слои, увлекаемые социальным консерватизмом, забывали политическую вражду и обращались на помощь московскому правительству. Казачьи и северские дружины оставались в прежней позиции, а служилая мелкота Истомы Пашкова колебалась до последней минуты, не зная, куда пристать: к революционным ли отрядам Болотникова, к которым они приближались по степени экономической необеспеченности, или же к охранительной среде дворян и детей боярских, к которой они обыкновенно причислялись по форме землевладения и порядку службы. Истома Пашков лишь тогда определил свое положение, когда наступила решительная минута борьбы и когда сам царь Василий 2 декабря напал из Москвы на мятежников[110].

Долго собиралось с силами московское правительство, раньше чем отважилось на открытый бой с воровским станом. Когда мятежники подошли к столице, она была лишена гарнизона. Войска князей Воротынского и Трубецкого, бесславно отступившие от Ельца и Кром, были распущены или сами разошлись со службы; «ратные люди, отъехав к Москве, разъехалися по своим домом, – говорит о них летопись, – царь же Василий на Москве бысть не с великими людьми». Нельзя поэтому удивляться, что москвичи испытали панику при виде «воров». В самый день появления неприятеля под стенами Москвы, 12 октября, «некто святый муж», не пожелавший огласить свое имя, видел чудесное видение: ему свыше было открыто, что москвичам грозит гибель за их «лукавые нравы», за то, что «несть истины во мире же и в патриарсе, ни во всем священном чину, ни во всем народе». Неведомому мужу велено было проповедовать москвичам покаяние; он обратился к благовещенскому протопопу Терентию, большому любителю витийства, и протопоп тотчас же облек видение в нарядную литературную форму. В таком виде оно было читано в кремлевских церквах; служились просительные молебны, и был установлен покаянный пост почти на целую неделю, с 14 по 19 октября. Этот случай показывает нам меру нравственного потрясения, перенесенного Москвой ввиду непонятного и страшного врага, с которым нечем было бороться. Одно покаяние, как думали благочестивые люди, спасло город от Божьего гнева. Простодушный автор рассказа о событиях 1606–1607 годов именно вышнему милосердию был склонен приписать сверхъестественное ослепление мятежников: увидев всего 200 холмогорских стрельцов, идущих Ярославской дорогой в Москву, «воры» оробели: «показася им сила велика и страшна зело, яко тысящь за пять и боле». Страх «воров» возрос еще больше, когда находившийся у них «Московского государства служилый пан, именем Севастьян» объяснил им, что двинские стрельцы – «великие ратницы и зело смелы к ратному делу», что он видел их «послугу», когда ходил с ними воевать Каяну, и что «аще только их пришло пять тысящ, то могут воевати за пятдесят тысящ и боле». Так Господь чудесно показал ворам «свою страшную невидимую силу», идущую на помощь Москве. Она-то и привела в разум Истому Пашкова: испугавшись рассказов пана Севастьяна, он бил челом царю Василью и привел к нему своих казаков. Любопытно, что в том рассказе действует историческое лицо, пан Севастиан Кобельский, на самом деле участвовавший в нападении на Каяну в 1591 году. Потрясенные событиями умы, стало быть, не измышляли чудес, но они искали объяснения всему происшедшему в сверхъестественном вмешательстве просто потому, что не дерзали объяснить явления из действительной обстановки. Вера современников в исключительно чудесное избавление Москвы от опасности и гибели дает нам понять всю силу пережитой москвичами паники[111]. Настроение города и правительства стало подыматься лишь тогда, когда обнаружилось, что у мятежников не хватает сил для полной блокады Москвы, и когда стали подходить в Москву по свободным дорогам вспомогательные отряды. Пришли двинские стрельцы; смоленский воевода Мих. Бор. Шеин прислал с воеводой Г. М. Полтевым смоленских детей боярских и стрельцов; от Волока и Можайска подходили с окольничим Иваном Федоровичем Колычевым отряды из Вязьмы, Дорогобужа, Серпейска и из принесших повинную городов «Ржевской украйны». В то же время отъехали от воров и рязанцы. В конце ноября москвичи уже нанесли первое крупное поражение «ворам» у Гонной слободы и стали готовиться к решительному удару. Царь собрал на 2 декабря всех, кто мог взяться за оружие: «стольников, и страпчих, и дворян, и жильцов, и дьяков, и подьячих и всяких служилых людей». Служили торжественный молебен у раки царевича Димитрия, всех ратных людей кропили святой водой и благословляли крестом в Калужских воротах, которыми выходили в поле войска Шуйского. Во время боя, происшедшего 2 декабря под Коломенским, обнаружилось настроение Истомы Пашкова. С четырьмя или пятью сотнями своих воинов он перешел на сторону царя Василия и бил ему челом «за вину свою». Его измена решила дело: Болотников был отброшен от Москвы. Заметим, что хотя Пашков и добровольно оставил воров, хотя он затем был пожалован царем и верно ему служил, однако ему не прошло даром слишком продолжительное колебание между двумя лагерями: официальные грамоты Шуйского, говоря о победе над ворами, поставили «Истомку» в число военнопленных воровских атаманов.

Итак, общественный подбор совершился быстро и решительно. Войсковые массы мятежников, с разных сторон подходя к Москве под знаменами царя Димитрия, представляли собой различные корпуса московских войск, которые имели в своих частях обычную организацию или дворянского «города», или стрелецкой «сотни», или казачьего «прибора». Эти корпуса привычным порядком слились в одну армию, чтобы действовать против общего врага. Но под давлением социальной розни и вражды эта армия распалась на сословные слои, из которых была сложена, и каждый из таких слоев более или менее сознательно и ясно определил свое дальнейшее поведение по соображениям сословного интереса или личной выгоды. Высшие слои решительно примкнули к правительству, несмотря на его боярскую, им несимпатичную окраску. Их примирение с царем Василием было так полно, что их вождю, заводчику дворянского мятежа, Прокопию Ляпунову, в Москве было даже сказано думное дворянство, и он вместе с Григорием Федоровичем Сумбуловым стал государевым воеводой на Рязани. Средние слои воинской массы, мелкопоместные дети боярские, с меньшей решимостью отстали от «воров», так как им были понятнее мотивы, двигавшие оппозиционной казачьей и холопьей массой Болотникова. Сам же Болотников, несмотря на поражение под Коломенским, не добил царю челом и не принес ему своей вины. Он упорно продолжал войну против Москвы и всего московского строя. Московское государство, таким образом, вступило в тяжелый период открытого междоусобия, в котором друг на друга встали уже не претенденты на трон, а различные части единого общества, поставленные одна против другой всем предшествующим ходом государственной жизни. Если вспомним особенности московского общественного быта перед Смутой, то скажем, что в междоусобии 1606–1607 годов впервые получила открытый характер давнишняя вражда за землю и личную свободу между классом служилых землевладельцев, которому правительство систематически передавало землю и крепило трудовое население, и, с другой стороны, работными людьми, которые не умели отстаивать другими средствами, кроме побега и насилия, своей закабаленной личности и «обояренной» пашни. Эта вражда была вызвана наружу и осложнена политическими затруднениями, постигшими государство, и поэтому она не проявилась в чистой форме, а приняла вид сложной борьбы реакционного правительства, представлявшего собой и действующий порядок вообще, с приверженцами царя Димитрия, требовавшими не только восстановления прав сверженного царя, но и коренных общественных перемен. Мотивы политические перемешивались пока с социальными, прикрывая их не только от позднейшего наблюдения, но даже и от разумения современников, мучительно переживавших не вполне понятные общественные потрясения[112].

IV

Война царя Василия с «ворами». Действия под Калугой. Поход к Туле. Окончание войны с «ворами». Отражение рассказанных событий в московском законодательстве

Нет нужды вдаваться в подробности военных операций 1607 года для того, чтобы выяснить характер дальнейших событий, происшедших вслед за поражением Болотникова под Москвой. После того как Пашков вероломно покинул своего союзника и, «узнав свое согрешение, со всеми дворяны и с детьми боярскими отъехал ко царю Василию», под знаменами Димитрия осталась однородная, вполне определенная среда, которую на тогдашнем языке прозвали «ворами», то есть злоумышленниками. Это были «боярские люди и казаки». Под первыми летопись разумеет всех тех, которые сбежали из частных господских хозяйств «ново», то есть недавно, и еще не успели стать казаками, а под вторыми – тех воинских людей, которые пользовались независимой от правительства боевой организацией и, составляя правильные военные отряды, действовали под предводительством излюбленных вождей. После несчастного для «воров» боя 2 декабря их постигло страшное избиение. Многие из них с атаманом Митькой Беззубцевым отдались в плен. Сам Болотников с главными силами ушел по той дороге, по которой пришел под Москву, и засел в Калуге, «а с ним село в Калуге всяких людей огненного бою больше десяти тысяч». Отдельные отряды ушли от Москвы по другим дорогам и заняли много городов по украйнам, между прочим, захватили и Тулу.

Москва освободилась и торжествовала. Но положение все-таки было очень серьезно. Несколько областей государства было во власти «воров», они занимали города заоцкие, украинные, часть рязанских, часть понизовых. Астрахань была в бунте. На Северской украйне сбирались казаки с царевичем Петром. Вся южная половина государства, кроме смоленских и отчасти рязанских мест, отказывалась повиноваться Москве. Предстояла междоусобная война, для которой Шуйский принялся искать средств и людей в северных городах и волостях Замосковья и Поморья. Было ясно, что главным местом военных операций должна быть Калуга, где укрепились главные силы «воров». Туда Шуйский «по зимнему по первому пути» и направил свою рать под начальством больших бояр, князя Ф. И. Мстиславского, Ив. Ив. Шуйского и иных. Другие отряды были посланы на мордву под Арзамас, на Рязань и Украйну под Михайлов и Венёв, а также в обход Калуги под Козельск для того, чтобы отнять у Болотникова сообщение с Северой и с югом. Особому войску с Ф. И. Шереметевым во главе было поручено усмирять далекую Астрахань. Энергия Шуйского, однако, не скоро привела к торжеству. Осада Калуги затянулась; Болотников умел воодушевить свою рать, и она держалась с редким мужеством, несмотря на то что «в осаде в Калуге был голод великой, ели лошадей». Задержанные всю зиму под Калугой, воеводы Шуйского не успели очистить от «воров» других южных городов и тем дали возможность подойти на театр военных действий новому казачьему войску. В Тулу весной 1607 года пришел известный нам самозваный царевич Петр Федорович и с ним путивльский воевода, всей крови заводчик, князь Гр. П. Шаховской. Первый из них привел казаков с Терека, Волги, Дона и Донца, второй – северские отряды и казаков с Сейма и Днепра. Численность их войска превышала тридцать тысяч человек. Из Тулы они послали сильный отряд князя А. Телятевского под Калугу на выручку Болотникова. Телятевский разбил «в селе на Пчельне» воевод Шуйского и заставил Мстиславского снять осаду Калуги. Московские войска отошли к Серпухову, а Болотников перешел в Тулу. Первый акт борьбы, таким образом, затянулся на полгода и окончился далеко не в пользу Шуйского. Зимние кампании в то время чрезвычайно истощали войска, не имевшие правильного хозяйства; по этой причине, всего вероятнее, московские воеводы не могли достигнуть никакого успеха над «ворами»[113].

Зато к летней кампании 1607 года Шуйский успел хорошо подготовиться. В помощь служилым людям, московским и городовым, была собрана значительная «посоха» (с сохи по шести человек) в северных уездах и волостях и были вызваны отряды инородцев «с Казанского царства». Царь 21 мая сам выступил из Москвы к Туле и вел войска двумя дорогами: на Серпухов и на Каширу. Около Серпухова сошелся Шуйский с отступившим от Калуги корпусом Ф. И. Мстиславского и И. И. Шуйского, и здесь на время была устроена главная квартира московской армии. Восточнее в Кашире расположились войска князя Андрея Васильевича Голицына, и к ним подошли рязанские отряды князя Б. М. Лыкова, в том числе и отряд Пр. Ляпунова. На это-то левое крыло московских войск направились из Тулы «воры» в числе 30 тысяч под начальством князя А. Телятевского. На речке Восме, в нескольких верстах от Каширы, произошел 5 июня решительный бой. Телятевский был разбит, бежал в Тулу, а за ним к Туле явились и воеводы царя Василия. После второй счастливой для Шуйского битвы под самой Тулой Тула была окружена царскими войсками, и все «воры» с Шаховским, Болотниковым и царевичем Петром попали в осаду. Достигнув такого быстрого и важного успеха, Шуйский спешил им воспользоваться. Его отряды приводили в повиновение ему отдельные города и производили жестокие экзекуции в восставших местностях: «И по повелению царя Василия татаром и черемисе велено у краинных и Северских городов и уездов всяких людей воевать и в полон имать и живот их грабить за их измену и за воровоство, что они воровали, против Московского государства стояли и царя Василия людей побивали». Целая треть государственной территории отдана была на окончательное разорение и узаконенный грабеж. Для того чтобы сохранить свое добро от государевых людей, надобно было выпрашивать у царя особую охранную грамоту. В такой грамоте от царя объявлялось «дворянам и детем боярским, и татарам, и стрельцам, и казакам и всяким ратным людям», что царь пожаловал такого-то верного ему помещика: «поместья его воевать, и людей и крестьян бита и грабити, и животины имати, и хлеба травити и толочити, и никакого насильства чинити, и кормов сильно имати не велели; а велели есмя кормы покупати по цене». Надо заметить, что это было не единственное проявление московской жестокости к ненавистным для боярского правительства «ворам». Воеводы царя Василия и он сам, не задумываясь, осуждали на казнь сразу тысячи военнопленных. Еще тогда, когда, отбив Болотникова от Москвы, нахватали у него столько пленных, что для них не достало ни тюрем, ни других помещений, царь Василий распорядился «посадить в воду», то есть утопить, всех тех «воров, кои поиманы на бою». Их топили не в одной Москве: также «в Новгороде в Волхов потопили, бьючи палицами», целые сотни сосланных туда пленных. После упорного боя на Восме, принудив сдаться около 1700 казаков, засевших на поле битвы в бояраке, бояре и воеводы «тех назавтрее всех казнили»; оставлено было в живых по одному известию семь, по другому только три человека. Нельзя поэтому удивляться стойкости и отчаянному мужеству «воров»: не ожидая себе пощады, «те злодеи воры упрямилися, что им помереть, а не сдаться». Они в случае поражения садились на пороховые бочки и зажигали их под собой; сидя в осаде, выдерживали великую нужду; получая обещание пощады, не верили ему и «билися на смерть, стреляя из ружья до тех мест, что у них зелья не стало»[114]. Мудрено ли, что Тула, обладая вообще прекрасными средствами для обороны, так долго держалась против царских войск? В ней сидело с опытными вождями около 20 000 человек, воодушевленных смертной враждой, и царь Василий, начав осаду Тулы в июне, только к октябрю овладел этой крепостью. И то успех его в этом деле приписывали «хитрости» очень молодого муромского сына боярского Ивана Сумина Кровкова. Кровков догадался устроить плотину на р. Упе так, чтобы затопить всю Тулу, и об этом «в государеве разряде дьяком подал челобитную», уверяя, что «реку Упу запрудит, и вода не будет в остроге и в городе, и дворы потопит, и людем будет нужда великая, и сидети им во осаде не уметь». Замысел удался: «вода стала большая, и в острог и в город вошла и многия места во дворех потопила, и людем от воды учла быти нужа большая, а хлеб и соль у них в осаде был дорог, да и не стало (хлеба)». Из Тулы начали переметываться в лагерь Шуйского целыми сотнями. Дня за два или за три до Покрова завязались переговоры о сдаче крепости; 10 октября она сдалась окончательно, а через десять дней, 20 октября, в Москву торжественно, при множестве зрителей, привезли царских пленников, царевича Петра Федоровича и воеводу Ивана Болотникова. «Тульские сидельцы» выдали Шуйскому как этих лиц, так и Гр. Шаховского с А. Телятевским, сами же были приведены ко кресту «за царя Василия»[115].

С падением Тулы и пленом вождей и руководителей мятежа исчезла для побежденных «воров» всякая надежда осуществить желаемый ими переворот. Война ими была проиграна, главное войско пленено, остальные отряды были разбросаны и действовали безо всякой взаимной связи. Шуйскому предстояло определить судьбу захваченной в Туле «воровской» армии и затем принять меры к усмирению непокорных городов. В то время существовало мнение, что Шуйский был милостив к «тульским сидельцам»: показал им «беззлобивое пастырство своего благочестия», даровал им жизнь и отпустил «восвояси», надеясь их «смирением управити и в разум истинный привести». Однако лишь невозможность кормить всю массу «воров» на счет правительства – в качестве ли пленных узников или в качестве только что присягнувших на верную службу ратных людей – заставила Шуйского освободить из осады и распустить толпы «восвояси». Наиболее опасных и, с московской точки зрения, вредных «воров» Шуйский не задумался казнить смертью, несмотря на свое «беззлобивое пастырство». Самозванец Петр был повешен; Болотников и многие атаманы исчезли без следа; других «воров» попроще неутомимо «сажали в воду». «Эта казнь, – писал И. Масса по поводу событий начала 1608 года, – столь ужасная, что ее нельзя представить себе, совершалась в Москве уже два года сряду и все еще не прекращалась». Разумеется, не всех взятых на боях пленных Шуйский мог осудить на казнь. Тех из них, у которых отыскивались прежние господа, отдавали «старым их боярам» в холопство «по крепостям». Сверх того, вообще дозволено было «языков», то есть военнопленных, взятых «на деле», брать из тюрем на поруки. Этим широко воспользовались «дворяне и дети боярские разных многих городов»: «имали они из тюрем себе на поруки изменничьих людей на Москве, и в Серпухове, и под Тулой и в иных городех, и наделяли (одеждой и пищей); а взяв из тюрьмы на поруку, да имали на них на свое имя служилыя кабалы». Таким образом, восставшие на крепостной порядок «воры» снова становились его жертвами и попадали в рабство, от которого только что освободились, сбежав «в воровство». Лучшая сравнительно доля ожидала тех «воров», которые сами добили челом царю Василию и выдали ему своих военачальников. Этих «тульских сидельцев привели ко крестному целованью за царя Василья» и затем оставили на свободе, потому что «они сами принесли вину свою». Те из них, которые раньше служили правительству в северских, польских и украинных городах, и те, которые «жили на Поле» в вольных казаках, должны были, конечно, идти по своим городам и местам, «на старые печища» и на «польские юрты». С ними могли уходить и те владельческие люди, крестьяне и холопы, за которых никто «не имался в холопстве». Не возвращались в частную зависимость и холопи, вышедшие в казачьи войска по отпускным из холопства; ввиду того что они добровольно сдались победителю, бояре приговорили «тех старым их боярам не отдавати». Вся эта масса голодного и бездомного люда потянулась от Оки и Упы на южную украйну и, разумеется, там образовала самый удобный контингент для новых восстаний. Одно современное Смуте сказание очень изобразительно говорит об этих людях, что они, прибежав от Тулы «восвояси», снова составили рать и снова воздвигли брань больше первой и вместо тишины дохнули бурю, воздымавшуюся до облак и грозившую многомятежными дождями, не водными, а кровавыми.

Причины этой кровавой бури понятны. Южные города и уезды, разоренные Смутой и утратившие порядок, не могли устроить и обеспечить возвращавшийся с войны народ. А царь Василий не спешил занять своими войсками Северу и подчинить силой не покорившиеся ему вместе с Тулой южные города. Отметив, что «северские городы в те поры были в измене, в воровстве», современник с очевидным сожалением говорит, что «царь Василий Иванович под те городы, под Путивль и под Бренеск и под Стародуб, не послал, пожалев ратных людей, чтоб ратные люди поопочинули и в домех своих побыли». В преждевременном прекращении военных действий действительно заключалась большая ошибка правительства Шуйского. Объясняется она не только утомлением войска и малой способностью его к зимним кампаниям, но и ложными представлениями Шуйского о положении дел в Северском крае. Царь Василий, очевидно, считал Северу достаточно усмиренной и разоренной его экзекуциями. Происходившему там новому скоплению ратных людей вокруг второго самозванца он не придавал надлежащего значения, «воровство» отдельных городов не признавал важным. Особенно ясно сказался такой ошибочный оптимизм в сношениях правительства Шуйского с шведским королем Карлом IX. Последний не один раз, начиная с лета 1606 года, предлагал Шуйскому помощь против врагов, разумеется преследуя при этом свои собственные цели. На любезные предложения шведов карельскому воеводе Масальскому велено было весной 1607 года отвечать: «Что пишете о помощи, и я даю вам знать, что великому государю нашему помощи никакой ни от кого не надобно, против всех своих недругов стоять может без вас и просить помощи ни у кого не станет, кроме Бога». Позднее, заперев Болотникова в Туле, Шуйский с его боярами сочли возможным даже совсем отрицать перед шведами происходившее междоусобие, говоря, что воров «расстригиных советников» уже побили «и в наших великих государствах смуты нет никакой», а потому и нет нужды ни в какой помощи; «а хотя который пограничный государь и помыслит какую недружбу начать, то это нам не страшно, помощи мы просим от единого всемогущего Бога». Такой самоуверенной речью и распущением войск на зимние квартиры ввиду второго самозванца Шуйский показывал, что считал борьбу с «ворами» оконченной. События скоро показали ему, как жестоко он ошибся[116].

Зато в борьбе с Петрушкой и Болотниковым царь Василий пришел к безошибочному определению характера того движения, с которым он имел дело. В первое время своего правления он страшился не массовых восстаний общественного характера, а только повторения самозванческой интриги. Он старался уничтожить всякую возможность воскрешения Димитрия и даже, сверх обычных политических средств борьбы, охотно прибегал к исключительным мерам религиозно-нравственного порядка. Всячески увещая народ прийти в «истинный разум», он показал народу мощи истинного царевича, устроил затем всемирный покаянный пост после известного уже нам откровения протопопа Терентия о страшном видении «святаго мужа»; наконец, придумал торжественную церемонию разрешения и прощения народных клятв и клятвопреступлений. Последняя церемония происходила в феврале 1607 года, в то время, когда под Калугой приверженцы Димитрия оказали неожиданно стойкое сопротивление войскам Шуйского. В Москву «для его государева и земского великого дела» царь Василий вызвал из Старицы бывшего патриарха Иова. Ветхий старик, ослепший и одряхлевший, за несколько дней до своей кончины был привезен в столицу затем, чтобы выслушать от москвичей слова раскаяния в том бесчестье, какое они нанесли патриарху в дни его свержения с престола, и, с своей стороны, подать бывшей пастве пастырское благословение и прощение. Торжество было хорошо задумано и могло произвести большое впечатление на зрителей. В Успенском соборе в присутствии двора и городской толпы патриархи Иов и Гермоген слушали длинное челобитье от имени всех московских людей: в нем сначала были исчислены все тяжкие, но непрочные клятвы прежним царям, Годуновым и Самозванцу, и все нарушения этих клятв, совершенные Москвой, а затем шли просьбы о прощении и обеты благоразумия и верности в будущем. В ответ на челобитье патриархи велели читать заранее составленную «прощальную и разрешительную грамоту» и в ней прощали и разрешали московский народ «в тех во всех прежних и нынешних клятвах и в преступлении крестного целования». В конце церемонии патриарх Иов в живой беседе с народом убеждал его вперед быть верным данной раз клятве, иначе говоря, держаться царствующего царя Василия. Любопытно, что в «статейном списке», заключающем описание церемонии, современное ей восстание Болотникова характеризуется как движение за Димитрия: его социальные мотивы оставлены в тени. Между тем в то самое время поход на Оку «вора Петрушки» и упорная борьба с Москвой калужских и тульских «сидельцев» в отсутствие всякого Димитрия окончательно убеждали Шуйского, что дело не в Димитрии, что династический мотив движения сменился социальным и что поэтому не следует тратить своих сил на одну пока бесплодную борьбу с призраком ложного Димитрия, а следует бороться с революционными элементами общества и действовать на условия общественной жизни, порождавшие и поддерживавшие Смуту. Первые признаки перелома в настроении Шуйского, можно сказать, современны с только что описанной церемонией разрешения клятв. Мысль об этом разрешении возникла в конце января или в первые дни февраля 1607 года: весь февраль ушел на подготовку и выполнение задуманной церемонии, а уже с марта того же 1607 года начинаются указы Шуйского о крестьянах и холопах, целью которых было упорядочение отношений зависимых людей к их «государям» и московскому правительству.

Первым указом 7 марта запрещалось, вопреки закону 1597 года, «в неволю давати» тех «добровольных холопей», которые сами не захотят выдать на себя служилую кабалу. Справедливо замечают об этом законе, что он «вовсе не означает того, что законодательство начало снисходительнее смотреть на договор личного найма: напротив, он усиливает строгость этого взгляда». Тенденция указа совершенно ясна: он был направлен против обычая держать «вольных холопов» без явки их правительству и без формального укрепления. Мы знаем, что и раньше, при Борисе, шла борьба с этим обычаем, скрывавшим в частных дворах от глаз правительства великое множество гулящего люда. С 1597 года каждого, кто прослужил в чужом дворе не менее полугода, закон обращал в кабального холопа, даже и в том случае, если он «кабалы на себя дати не похочет». Его господину из Холопьего приказа обязаны выдать на такого слугу служилую кабалу, если «сыщут, что то добровольный холоп у того человека служил с полгода». В марте 1607 года царь Василий отменил этот сыск. На основании правила, преподанного рабовладельцам, «не держи холопа без кабалы ни одного дни; а держал безкабально и кормил, и то у себя сам потерял», царь Василий приказал спрашивать у добровольных холопов, на которых «учнут государи их бита челом о кабалах», лишь о том, желают ли они сами дать на себя кабалу. Если холопы заявят, что кабал дать на себя не желают, то по царскому указу одного этого было достаточно, чтобы отказать в иске их господам. Возлагая на риск рабовладельцев все последствия, вытекавшие из неоформленной сделки с их добровольными слугами, царь Василий надеялся вернее достигнуть цели: прекратить неудобный для правительства обычай. Однако дальнейшая правительственная практика показала ему неудобство и вновь установленного порядка, и царь стал сомневаться в его пользе. Выяснилось, что вместо требуемых правительством служилых кабал «люди всяких чинов» стали «приносить к записке» в Холопий приказ особые «записи на вольных людей, что тем вольным всяким людям у тех людей служите по тем записям до своего живота». Жилые или житейские записи, которыми скреплялся договор личного найма, должны были быть срочными, писались «на урочныя лета» и не влекли за собой холопства нанятого работника. Появление записей бессрочных, «до живота», было необычно в практике Холопьего приказа и указывало на то, что взамен воспрещенного обычая держать слуг без кабал стали вводить обычай нанимать людей без срока. Нетрудно было догадаться, что подобный бессрочный наем был, в сущности, уловкой, закрывавшей от глаз правительства «добровольное холопство». Указом 9 марта 1608 года царь Василий запретил принимать такие записи и «в холопьи записные книги записывать не велел». Но, очевидно, борьба с крепким обычаем владельческой практики стала казаться царю непосильной, и он понял, что для добровольного холопства было слишком много благоприятных условий в хозяйствах, бедных рабочими силами и потому не имевших возможности формально кабалить каждого перехожего рабочего. И вот, вопреки принятой им 7 марта 1607 года мере, царь лично указал 21 мая 1609 года «отдавать старым государям» тех бескабальных холопов, которые жили у владельцев не менее пяти лет, хотя бы такие холопы и отказались выдать на себя кабалы добровольно. Распоряжение это царь сделал временно и условно – «до своего государева указу, а о том рекся государь говорить с бояры». Можно думать, что царь Василий сдержал это свое обещание и внес свои сомнения по вопросу о сроке бескабальной службы в боярскую думу: в том же году, 12 сентября, состоялся боярский приговор, который отменил указ 7 марта 1607 года и восстановил действие закона 1597 года о шестимесячном сроке добровольной службы[117].

Всего на два дня позднее первого распоряжения о холопах, именно 9 марта 1607 года, царь Василий в торжественном заседании освященного собора с боярской думой рассмотрел вопрос о владельческих крестьянах и холопах. Собрание слушало доклад, внесенный из Поместной избы, и по поводу доклада составило о деле свой приговор – Соборное уложение. К сожалению, текст этого важного уложения сохранился в испорченном виде. Вероятно, это произошло потому, что подлинный приговор собора, записанный, по обычаю, в книгу того приказа, от которого шел доклад (в данном случае Поместного), сгорел вместе со всей книгой в знаменитый «московский пожар 1634 года» и после пожара в 1626 году не мог быть официально восстановлен. Уцелела только изданная Татищевым в его Судебнике частная копия, или даже простой пересказ «уложения». Недостатки уцелевшей редакции, полученной Татищевым от казанского губернатора князя Сергея Дмитриевича Голицына, заставили многих усомниться даже в том, что существовал и самый закон 9 марта 1607 года. Можно однако думать, что голицынский текст передает – может быть, и с большими погрешностями – действительно состоявшееся узаконение. В этом нас убеждает полное соответствие уложения 1607 года обстоятельствам той минуты, к которой оно приурочено.

Подобно тому как царь Василий 7 марта в своем указе высказал правило: «не держи холопа без кабалы ни одного дня», так Соборное уложение 9 марта относительно крестьян высказывает правило: «не принимай чужого». Оно устанавливает твердо начало крестьянской крепости: крестьянин крепок тому, за кем он записан в писцовой книге; крестьянский «выход» впредь вовсе запрещается, и тот, кто принял чужого крестьянина, платит не только убытки прежнему владельцу вышедшего, но и высокий штраф, именно десять рублей, «на царя-государя за то, что принял против уложения». Определив таким образом крестьянское прикрепление, Соборное уложение переходит к вопросу о беглых владельческих людях, крестьянах и холопях одинаково. Оно устанавливает 15-летний срок давности для исков о беглых и превращает крестьянские и холопьи побеги, по выражению В. О. Ключевского, «из гражданских правонарушений, преследуемых по частному почину потерпевших, в вопрос государственного порядка». Уездная администрация обязана была сама разыскивать и возвращать беглых владельческих людей: управители государевых дворцовых и черных, а также и церковных сел и волостей лично отвечали за прием беглых в их села и волости, а население волостное и посадское платило убытки «за пожилое» владельцам беглых людей[118].

Сопоставление приведенных законов о холопах и крестьянах ведет неизбежно к тому заключению, что царь Василий понимал общественное значение бунта во имя царя Димитрия и видел ясно его социальную подкладку. Восставая против добровольного холопства, запрещая крестьянский выход, назначая наказание за прием беглых владельческих людей, царь Василий желал укрепить на месте и подвергнуть регистрации и надзору тот общественный слой, который производил смуту и искал перемен. Изданием подобных законов правительство признавало, что государство находится в состоянии гражданской смуты, но в то же время, стремясь только к простой репрессии и к более прочному закрепощению недовольных масс, это правительство обнаруживало слишком консервативное настроение. Победив Болотникова и прогнав от Москвы его войско, Шуйский думал, что враг потерял свою силу. Сопротивление «воров» в Калуге и Туле не могло уничтожить такого убеждения, но лишь на время его поколебало. Взятие Тулы Шуйский праздновал как окончательное торжество над врагом и не считал нужным делать побежденным каких бы то ни было уступок. Крепостной порядок не только оставался в прежней силе, но получал в законе еще большую определенность и непреложность.

Таким образом, смута, превратившись в социальное междоусобие, на первый раз привела к поражению восставших на старый порядок и к торжеству московского правительства, В лице последнего побеждала политическая реакция, руководимая княжатами, и общественный консерватизм, представляемый землевладельческими группами населения.

V

Четвертый момент Смуты – разделение государства между тушинской и московской властью. Появление второго самозванца и его свойства. Состав его войск. Первые шаги Вора и отступление от Белёва. Возобновление военных действий и зимовка в Орле. План кампании 1608 года и поход к Москве Вора и Лисовского. Вор под Москвой и битва 25 июня 1608 года. Неудачная попытка Вора установить полную блокаду Москвы. Влияние битвы 25 июня на состояние московского гарнизона. Москва и Рязань. Меры царя Василия; перемирие с Речью Посполитой и обращение к Швеции

К августу 1607 года, в то время, когда царь Василий осаждал Тулу, в Стародубе-Северском объявил себя царем Димитрием второй самозванец, тот самый, которому русские люди XVII века присвоили меткое прозвище Вора. Была очень большая разница между этим Вором и прежним Самозванцем, прозванным Расстригой. Расстрига, выпущенный на московский рубеж из королевского дворца и панских замков, имел вид серьезного и искреннего претендента на престол. Он умел воодушевить своим делом воинские массы, умел подчинить их своим приказаниям и обуздать дисциплиной, насколько это допускали общие условия места и времени; он был действительным руководителем поднятого им движения. Вор же вышел на свое дело из Пропойской тюрьмы и объявил себя царем на Стародубской площади под страхом побоев и пытки. Не он руководил толпами своих сторонников и подданных, а, напротив, они его влекли за собой в своем стихийном брожении, мотивом которого был не интерес претендента, а собственные интересы его отрядов. При Расстриге войско служило династическому делу, а Вор, наоборот, своими династическими претензиями стал служить самым разнородным вожделениям окружавшей его рати. Свое название Вора он и снискал именно потому, что все части его войска одинаково отличались, по московской оценке, «воровскими» свойствами. Наконец, как ни много был обязан Расстрига польской поддержке, все-таки его военный успех был достигнут не польско-литовскими силами, а усердием к нему украинного населения московского юга. Вор же во время своего похода к Москве и пребывания в Тушине зависел от польско-литовских вождей и их дружин. Поэтому московские люди часто отзывались о нем как об эмиссаре короля Сигизмунда, а войску его давали общее имя литвы или поляков. Даже в официальных актах, например в перемирном с Польшей договоре 1608 года, дело представлялось так, что того Вора «водят с собой» по Московскому государству «королевские люди князь Р. Ружинский да князь А. Вишневецкий с товарищи, называючи его прежним именем, как убитый Расстрига назывался, царевичем Дмитрием Ивановичем»[119].

Действительно, Вор получил помощь из-за литовско-польского рубежа очень скоро после того, как объявил себя царем. Если следовать хронологии, предлагаемой в «Истории ложного Димитрия», то можно сказать, что Вор пришел в Стародуб около 12 июня 1607 года («в десятую пятницу после православной Пасхи»), через месяц после того принял имя Димитрия, а уже 2 сентября нового стиля у него были ратные люди, вышедшие из Речи Посполитой искать в Московии военного счастья и добычи. Политический кризис, переживаемый в те годы Речью Посполитой, как нельзя более способствовал такой военной эмиграции. Личная политика Сигизмунда III очень раздражала польское общество, а «златая вольность», уже вошедшая в нравы шляхты, указывала этому раздражению легкий и законный выход в рокоше. К тому времени, когда Вор кликнул свой клич из Стародуба, Польша только что пережила домашнюю войну, очень известную под названием «рокоша Зебжидовского». Рокошане летом 1607 года понесли от Жолкевского полное поражение под Гузовом (в Малой Польше) и в значительном числе «блуждали рассеявшись около границ России», то есть Московского государства. Боязнь королевской репрессии и тяжелые последствия боевой неудачи должны были побуждать их к переходу на московскую территорию, на которой они могли достать себе воинскую славу и материальное обеспечение. Но эта самая слава и добыча влекли к себе и не одних рокошан. Если знаменитый Лисовский выбежал на Русь к Вору, потому что не мог оставаться на родине, так как был «выволанец (wywołaniec) и чести своей отсужен», то, с другой стороны, не менее знаменитый Ян Петр Сапега, родственник великого канцлера литовского Льва Сапеги, вовсе не был вынужден покинуть свою родину и шел на Москву открыто, «за позволением Сигизмунда III», собирая войска. Он имел в виду не простой грабеж, а высокую, по мнению его биографа, цель – отмстить вероломной Москве за плен и гибель в ней польских гостей Самозванца и добыть славы себе и своему отечеству подвигами рыцарства. Столь почтенное намерение, не оставленное Сапегой даже и тогда, когда уже было заключено формальное перемирие между Москвой и Речью Посполитой (в июле 1608 г.), не встречало препятствий ни в сознании общественном, ни в политике Сигизмунда. Король не только попустил Сапеге набрать несколько тысяч войска, но и следил за его походом, имея сведения, например, о том, что когда Сапега был под Смоленском, то «эта крепость покорилась бы ему, если бы он захотел занять ее именем короля». За такими вождями, как Рожинский, Сапега и Лисовский, в Московское государство потянулся ряд более мелких искателей приключений до убогого наемника (chudego żołdaka), которого влекла туда надежда достать войной кусок хлеба (powiodła nadzieia zysku). И в конце концов у Вора собралось большое число авантюристов из Речи Посполитой, потому что, по словам Мархоцкого, там было немало готовых к походу отрядов как людей, которые ходили за короля на рокошан, так и самих рокошан. Благодаря этой «оказии» вербовка крупных «полков» совершалась очень быстро и легко. Сапега собрал, по счету Когновицкого, до семи с половиной тысяч конницы и пехоты. Рожинский, по счету Мархоцкого, «близко четырех тысяч». Кроме этих крупных вождей, к Вору пришло много иных с меньшими отрядами; таковы были Будило, два Тышкевича, Валавский, Велёгловский, Рудницкий, Хруслинский, Казимирский, Микулинский, Зборовский, Млоцкий, Виламовский и т. д. Таким образом, при Воре скопилось мало-помалу очень значительное польское войско[120].

С правильными отрядами польской конницы, конечно, не могли сравняться московские севрюки и казаки, сходившиеся к Вору после поражений, понесенных от Шуйского. Однако и они, постепенно накопляясь при Воре, образовали большую рать, выработавшую себе определенное боевое устройство и избравшую себе особых вождей. Очень трудно изучить с полной точностью состав этой рати и указать, откуда именно сошлись к Вору различные русские отряды. Можно лишь косвенным путем прийти к заключению, что у Вора были, во-первых, «северских городов воровские люди», то есть изменившие Шуйскому или его вовсе не признавшие ратные и жилецкие люди Северской украйны. «Новый Летописец» рассказывает, как «почитали» Вора жители Стародуба. Знаем мы, что, когда Вор подходил к Брянску, «из Брянска все люди вышли Вору навстречу», принимая его как истинного государя. Жители Козельска, вместе с Северой восставшие на Шуйского, упорно отбивались от московских войск, но «с великой радостью» встретили воевод, пришедших к ним от Вора. Во-вторых, вместе с городскими гарнизонами к Вору приставали различные отряды войск Болотникова и Петрушки, избежавшие погрома в калужских и тульских местах. В самом начале деятельности Вора около него видим уже атамана Ивана Заруцкого, который, по некоторым известиям, вышел в Стародуб прямо из тульской осады и скоро стал при Воре одним из главных начальников казачьих отрядов: в первой битве под Москвой он уже командует правым крылом армии Вора. Из Калуги явился к Вору и другой атаман – Митька Беззубцев (у Буссова Georg Besupzow): он с Болотниковым ходил под Москву, там сдался царю Василию вместе с Истомой Пашковым, вместе с ним получил амнистию и был принят на государеву службу, а затем, будучи послан под Калугу на государевых изменников, сам изменил Шуйскому и с отрядами своих казаков оказался у Вора. Для всех тех, кого победа Шуйского над Болотниковым повергла в нищету или в страх казни и рабства, лучшим исходом было искать службы и милости у нового царя Димитрия. В-третьих, к Вору шли и свежие толпы гулящих людей с Днепра и Дона, запорожских и донских казаков, еще не принимавших участия в московском междоусобии. Так, под Карачевом встретил Вор в октябре 1607 года толпы запорожских казаков, которые поджидали его здесь на его дороге к Москве. Запорожцы эти, однако, не ужились с «царем», у которого не было чем их кормить и чем платить им: как только они поняли, что предприятие не сулит верного успеха, и увидели скудость и беспорядок в «царской» рати, они ее покинули, вероятно сочтя себя обиженными при дележе добычи под Козельском. Не раз приходили к Вору и станицы донских казаков с Поля; так, к нему «привезли казаки с Дону самозванца Федьку»; известный Лисовский после своего похода на Рязань в 1608 году вывел в Тушино «донцов», приставших к нему на этой близкой к Дону украйне[121].

Так разнообразен был состав новой «воровской» рати, поднявшейся на царя Василия. Различные части войск, служивших Вору, при всем несходстве их между собой обнаруживали тем не менее совершенно одинаковое отношение к своему вождю. Их повиновение Вору было обеспечено лишь до той минуты, пока оно было выгодно и приятно им самим; дисциплина признавалась ими лишь при том условии, чтобы ею не стеснялись их собственные инстинкты. Если зарубежная шляхта стремилась на московской почве сохранить в этом отношении привычную «золотую свободу» своей родины, то туземные элементы, кроме подражания заманчивой «вольности» их соседей и боевых товарищей, имели свои особые мотивы охранять самостоятельность и свободу действий. Все эти туземные элементы принадлежали к «воровской» стороне московского общества. Увлеченные в борьбу с правительством Шуйского под знаменами Болотникова, они были выразителями социального протеста и желали общественных перемен. Неудача не могла изменить их настроения, и к Вору они являлись с тем же протестом и с той же жаждой переворота. Вор мог рассчитывать на их верность до тех пор, пока признавал справедливость и достижимость их желаний и пока сохранял за ними право иметь собственное «казачье» устройство. При малейшем столкновении «царя Димитрия» с его подчиненными эти последние сердятся на него, грозят ему уходом и на самом деле его покидают. Польско-литовское войско собралось уходить от Вора уже в октябре 1607 года, обидевшись за какое-то слово (о niektore słowo), и действительно ушло, да позволило себя упросить (ublagac się dało) и возвратилось. В начале 1608 года, когда к Вору явился князь Рожинский, повторилось то же самое и даже сам Вор был взят поляками под стражу. Было уже указано, что запорожцы не постеснялись бросить лагерь Вора при первом же недоразумении. И московские ратные люди иногда поступали как запорожцы, то есть бросали нового господина, узнав его «вражу прелесть». Так, например, поступили ратные люди, сдавшие Вору Болхов: они целовали ему крест и вскоре затем «побегоша все от него к Москве». Так же «переехал» к царю Василию после года службы у Вора «литовский ротмистр Матьяш Мизинов», плененный Вором под Козельском. В такой шаткости отношений всего яснее сказывался истинный характер движения, прикрытого именем царя Димитрия. В подлинность этого царя плохо верили, его интересам служили дурно, но каждая общественная группа, бывшая при нем, желала пользоваться его именем и властью для собственных видов. Если, по верному выражению В. С. Иконникова, самозванство «находило постоянно свежие силы в социальном движении», то социальное движение умело пользоваться самозванщиной и прикрывало себя своего рода легитимизмом. В предприятии Вора династический принцип играл, без сомнения, служебную роль наиболее удобного и всем доступного политического средства[122].

Когда Вор в сентябре 1607 года начал свой поход из Стародуба к верховьям Оки, у него было «до трех тысяч не очень хорошего войска с Москвы», то есть из московских людей набранного. Он вел это войско на Почеп, Брянск, Козельск и Белёв, очевидно направляясь к главному театру военных действий – к Туле. На своем пути он встретил войска царя Василия: один отряд их сжег на пути Вора Брянск и ушел в Мещовск, другой был захвачен Вором под Козельском и разбит. Таким образом, счастье не изменило Вору, его передовые отряды совсем уже приближались к Туле, заняв Крапивну и Дедилов, даже Епифань. А между тем он внезапно 17 (27) октября повернул назад к Карачеву, бросил под Карачевом свое войско, убежал в Орел, оттуда вернулся назад и снова побежал в Путивль. Это паническое бегство обыкновенно объясняют боязнью волнений, поднявшихся в собственном войске Вора, но вряд ли можно сомневаться в том, что здесь была другая причина. Вор побежал назад, очевидно, тотчас, как узнал о сдаче Тулы царю Василию. Сдача Тулы произошла 10 октября, а бегство Вора началось 17-го. Так понимает дело и «Новый Летописец»: он говорит: «Вор же слыша, что взял царь Василий Тулу, и побеже на Северу». Можно даже высказать догадку, что, гонимый страхом перед победителем Тулы, Вор не решился бежать по той большой дороге, по которой пришел к Карачеву и Белёву от северских городов. Боясь за собой погони, он свернул было с северских дорог на «польские», на Орел и Кромы, а затем, обратившись снова к Карачеву, пошел оттуда на главные северские города Новгород-Северский и Путивль малыми дорогами по Комарицкой волости. Заключаем так из того указания, что отряд Самуила Тышкевича, встреченный вором на этом пути, сошелся с ним в Лабушеве (ныне село Лабушево Севского уезда), близ реки Нерусы, вдали от всех крупных поселений и важнейших путей сообщения того края. Такое с виду мелочное наблюдение лучше всего может уяснить нам, как было важно для Шуйского не медлить с походом на северские города и как велика была его ошибка, когда он решился дать своему войску «поопочинуть», вместо того чтобы послать его в легкую погоню за бегущим Вором[123].

Вор, однако, не добежал до Путивля. Он оправился от своего страха, во-первых, потому, что убедился в полном отсутствии погони, а во-вторых, потому, что к нему навстречу попадалось много польско-литовских отрядов, которые искали «царя Димитрия» на Северской украйне. Почувствовав себя снова в безопасности, окруженный значительной силой, Вор обратился из Комарицкой волости в Трубчевск и в начале ноября, решив возобновить поход на Москву, вернулся к Брянску. В этом городе уже засел отряд войск царя Василия, и Вор не мог взять крепости, которой еще так недавно владел. Обратясь на Карачев, Вор и здесь нашел московские войска. Главный начальник московских отрядов, действовавших здесь против воров, князь Иван Семенович Куракин успел заслонить своим войском все главные пути, ведшие из Северы на заоцкие города, и Вору оставалось только одно: обойти позиции Куракина справа и выйти на «польские» дороги. Уже в январе 1608 года, в большие холода, Вор перешел в Орел и там остался до весны. Туда к нему пришел Рожинский, сходились и московские «воры», уцелевшие от войны 1606–1607 годов. В Орле получила окончательное устройство разноплеменная рать Вора: Рожинский был избран ее гетманом, а Лисовский и Заруцкий стали во главе московского казачества. Весной должны были начаться решительные действия[124].

Трудно, конечно, разгадать по скудным указаниям источников стратегические планы Вора и его полководцев. Однако можно построить догадку о том, что было задумано ими в Орле. Очевидно, предполагался поход к Москве не по одному только направлению на Калугу или Тулу, а одновременно разными дорогами. Главные силы Вора должны были действовать против московских войск, прикрывавших заоцкие города, а Лисовский должен был направиться на восток, чтобы на украйне и на Поле поднять заново угасавшее восстание против Москвы и царя Василия. С началом весны 1608 года этот план начали приводить в исполнение, и военное счастье на этот раз почти не изменяло Вору.

Так как своим движением на Орел Вор обошел Брянск и Карачев, то эти города теперь уже не имели своего недавнего значения. Московские войска в продолжение всей зимы стягивались к соседнему Волхову; эта крепость закрывала подступы от Орла и с «польских» дорог вообще к заоцким городам, и, кроме того, от нее можно было с удобством действовать на дорогах от Орла к Туле. К несчастью для царя Василия, вместо деятельного и талантливого Куракина во главе войска теперь находился непригодный к делу князь Дм. Ив. Шуйский. Сойдясь с врагом под Болховом, он был разбит в двухдневной битве 30 апреля и 1 мая и позорно бежал в Москву. Для Вора были открыты все пути к столице. По понятным причинам он не пожелал вести всю свою армию под Москву через украинные города, на Тулу и Серпухов: эти места были разорены предшествовавшей войной, и здесь возможно было сильное сопротивление на бродах через Оку. Вор воспользовался иным путем. Взяв Волхов, он через Козельск пришел на устье Угры и в Калугу, а оттуда двинулся не прямо на Москву, а на Можайск. Сделано было так потому, что польско-литовские отряды имели прямую выгоду стать на главном пути между Москвой и их родиной и владеть дорогой на Смоленск, которая шла через Можайск. По этой дороге всего скорее могли подойти к ним подкрепления: Я. П. Сапега пришел именно таким путем в Московское государство. На случай отступления эта дорога также могла пригодиться. Овладев Можайском, Вор в начале июня через Звенигород подходил к самой Москве и не встречал нигде препятствий. Правда, царь Василий пытался было противопоставить Вору новое войско под Москвой. Он выслал с полками из Москвы на Калужскую дорогу своего племянника М. В. Скопина-Шуйского и И. Н. Романова. Они пришли на речку Незнань (на прямой линии между городами Подольском и Звенигородом), остановились там и стали рассылать разъезды, или, как тогда выражались, «посылки». Разъезды дали им знать, что Вор «поиде под Москву не той дорогой»; он обходил их с правого фланга, идя на Звенигород и Вязёму. Тогда в полках «нача быти шатость: хотяху царю Василью изменити князь Иван Катырев, да князь Юрьи Трубецкой, да князь Иван Троекуров и иные с ними». Ввиду этой шатости войску было приказано вернуться в Москву; для посылки новой рати уже не было времени, и враг, беспрепятственно подойдя к столице, стал в троицком селе Тушино[125].

В то же время на юг от Оки действовал Лисовский. Ранней весной 1608 года он уже шел от Орла на восток через украинные города на рязанские места. Придя в городок Михайлов, он стал в нем и начал «сбираться с тутошними ворами». В этом и состояла задача его похода на Украину: ему надобно было собрать и организовать рассеянные неудачами 1607 года и бродившие врозь отряды «воров». На Рязани зимой 1607/08 года эти «воры» своими силами «во многих местех» держались против московских войск, и борьба с ними доставляла много хлопот воеводам царя Василия. Еще с осени 1607 года Захарий Ляпунов промышлял над «ворами» у Ряжска, а воевода Юрий Пильемов готовился к походу на «пронских и михайловских мужиков», которые «воевали от Переяславля в двадцати верстах». В 1608 году «с весны» большой отряд рязанцев «всех станов» и арзамасцев под начальством князя Ив. А. Хованского и Прокопия Ляпунова ходил на «воров» к Пронску, и «немного города не взяли», но должны были отступить. При этом Прокопий Ляпунов был ранен в ногу «из города из пищали», почему и передал свои обязанности брату Захару. В это самое время на Михайлове объявился Лисовский. Царь Василий предупреждал рязанских воевод, чтобы они остерегались нападения Лисовского на Переяславль-Рязанский. Но воровской «полковник» не имел в виду так далеко отклоняться на восток, так как целью его похода была столица. Он бросился на Зарайск, взял его и сел в нем со всеми своими «полчанами». Когда князь Хованский и Захар Ляпунов явились выручать Зарайск, Лисовский нанес им жестокое поражение, можно сказать, уничтожил весь их отряд, и затем пошел далее к Москве на Коломну. Ему удалось взять и крепкую Коломну. Когда он перебрался на левый берег Оки, у него была уже большая сила: «Собралося с ним тридцать тысяч русских украинных людей». Так блестяще исполнил он свою задачу, как бы возродив к новой деятельности только что уничтоженное Шуйским войско Болотникова и царевича Петра. Правда, это войско потерпело поражение от князя Ив. Сем. Куракина на походе от Коломны к Москве, причем лишилось взятой в городах артиллерии и потеряло Коломну, обладание которой представляло большую важность, тем не менее Лисовский успел снова собрать людей, явился с ними под Москву и в Тушине соединился с прочими войсками Вора[126].

Задача, которую поставили себе воеводы Вора, была ими удачно разрешена. Вор был у своей цели и увидел московские стены. Его польско-литовские сподвижники, совершив победоносный поход, засели под Москвой в укрепленном до неприступности тушинском лагере и имели за собой удобный путь сообщения с их родиной через Можайск. Южные области Московского государства, за исключением некоторых рязанских городов, снова были подняты на Москву и были готовы служить имени царя Димитрия. Власти Шуйского, казалось, приходил конец: Вору оставалось сделать последний натиск на самую Москву.

Однако попытки сделать этот натиск окончились неудачей. Москва не только не отворила ворот воскресшему царю Димитрию, но встретила его войско целой армией. У Шуйского оказались большие силы. Кроме обычного московского гарнизона – государева двора и стрельцов – при царе Василии находились служилые люди из городов Новгорода, Пскова, «заволжских городов» (то есть северных) и «заречных городов» (то есть южных, из-за Оки); сверх того были «казанские и мещерские татаровя, и чюваша, и черемиса». С этими войсками Шуйский бодро встретил Вора при его появлении в окрестностях Москвы. В дни первого пребывания Вора в Тушине, в начале июня 1608 года, уже «бои быша частые»; позже, когда Рожинский, отыскивая место для лагеря, задумал было остановиться в селе Танинском, Шуйский систематически начал его тревожить. Войску Вора в «Танинском бысть от московских людей утеснение на дорогах, и начата многих побивати, и с запасы к нему не пропущаху». Когда же Вор с своим гетманом, «видя над собою тесноту» и заметив, что их отрезают от необходимых дорог, решились оставить позицию у Танинского и возвратиться к Тушину, то московские войска осмелились даже дать им битву, где-то на «тесном месте» у Тверской дороги. Хотя польское войско Вора, обыкновенно побеждавшее в открытых боях московские отряды, оказалось победителем и здесь, тем не менее Вор убедился, что ему предстоит долгая и упорная борьба за Москву. Поэтому, придя к Тушину, он немедленно принялся за укрепление своей стоянки. Тушино постепенно было превращено в крепкий городок. Но Шуйский и здесь не оставлял в покое врага: его войска заняли угрожающую Тушину позицию от села Хорошева через речку Ходынку до стен Москвы. Чтобы оттеснить их дальше от Тушина и удержаться в своих «таборах», Рожинский решился на сражение. Украдкой «на утренней заре на субботу» 25 июня (5 июля) он напал на московский обоз, разгромил его и погнал оторопелых москвичей под городские стены. Но ему не удалось одержать полной победы. С наступлением дня его войска, в свою очередь, должны были отступать от городских стен перед резервными отрядами Шуйского, которые успели изготовиться к бою и оттеснили нападающих за Ходынку[127].

Со времени этого боя положение дел под Москвой несколько определилось. Тушинцы убедились, что им не по силам взять Москву и что враг крепче, чем казался им на походе от Волхова до Тушина. У тушинцев сложилось даже слишком преувеличенное представление о мощи царя Василия: его войско они считали в 140 тыс. человек и радовались, что к ним самим в Тушино подходили частые подкрепления. В ожидании этих подкреплений Вор сидел в своем лагере, ничего не предпринимая почти весь июль и август 1608 года. Только тогда, когда в Тушино явились Лисовский с полевыми «ворами» и Сапега с войском из Речи Посполитой, Вор решился возобновить военные операции. Для штурма Москвы в Тушине и теперь не находили сил и средств; потому тамошними вожаками решено было устроить блокаду столицы и перехватить все главные дороги, шедшие к Москве, с тем чтобы прекратить подвоз по ним припасов и всякие вообще сношения Москвы с государством. Дальнейшие действия тушинцев были направлены именно к этой цели и отличались такой систематичностью, которая делала честь их руководителю гетману Рожинскому. Войска Вора находились в Тушине между Смоленской и Тверской дорогами и распоряжались ими обеими. Из прочих дорог для Москвы были бесполезны все те, которые вели на Калугу и Тулу – в области, охваченные мятежом; их незачем было тушинцам и занимать особыми отрядами. Зато большую важность для Москвы имели дороги, шедшие на север, северо-восток и юго-восток, а именно дорога Ярославская на Троицкий монастырь и Александрову слободу; дорога на Дмитров, или Дмитровка; дорога на с. Стромынь, Киржач и далее на Шую, Суздаль и Владимир, так называемая Стромынка, и, наконец, дороги речные и сухопутные на Коломну и Рязань. Все названные дороги и надлежало перехватить войскам Вора. Из Тушина в обход Москвы были посланы на северные дороги Сапега и Лисовский, а к Коломне от Каширы был направлен Хмелевский. Предполагалось, очевидно, что отряды тушинцев, обойдя с двух сторон Москву, соединятся где-либо на востоке от нее и таким образом сомкнут кольцо блокады. Сапега в середине сентября начал движение блистательно. Выйдя на Ярославскую дорогу, он между Рахманцовым и Братовщиной разбил наголову и рассеял большое войско князя Ив. Ив. Шуйского, осадил Троицкий монастырь, занял Дмитров и через него установил прочное сообщение с Тушином. Его отряды пошли далее на север и распространили власть Вора за Волгу, а Лисовский двинулся на Суздаль и Шую. В течение октября 1608 года все суздальские и владимирские места уже признали Вора. Владимирский воевода Иван Годунов спешил даже послать «посылку» в Коломну, чтобы там не стояли «против бога и государя своего прироженаго», то есть против Вора. Если бы Коломна отпала от Шуйского к Вору, планы тушинцев были бы вполне осуществлены, и Москва была бы кругом обложена. Но Коломна не отпала. Когда в ней узнали о приближении Хмелевского с войском от Каширы, то просили помощи из Москвы; получив ее, вышли Хмелевскому навстречу и разбили его. Так же поступили коломенские власти и тогда, когда узнали о наступлении «воров» от Владимира. Присланный из Москвы князь Дмитрий Михайлович Пожарский разбил этих воров в 30 верстах от Коломны. Таким образом, соединение тушинских отрядов у Коломны не удалось и полная блокада Москвы не осуществилась. Неудача под Коломной была очень неприятна тушинцам. Весной 1609 года они снова пытались овладеть Коломной и под командой Млоцкого осадили ее. Крепость отстоялась от них и на этот раз, но все-таки Млоцкий «отнял от Москвы путь» на Рязань и оттого «на Москве бысть хлебная дороговь великая». Рокового значения, впрочем, это не имело, так как летом 1609 года блокада столицы была уже прорвана в других местах. В июле Млоцкий был вынужден снять осаду, и «Коломенская дорога от воров очистилася», а в августе по этой дороге уже «хлеб пошел к Москве с Коломны добре много»[128].

Таковы были действия против Москвы Вора и его советников после большого боя под Москвой 25 июня 1608 года. Убедясь, что им не взять Москвы сразу, они решили подвергнуть ее блокаде, отрезать от всякой помощи извне и выморить голодом. План блокады был ими задуман хорошо, но не мог быть выполнен. Прежде всего этому помешало сопротивление Коломны, связывавшей Москву с Рязанским краем, а затем недостаток средств для хорошего наблюдения за малыми подмосковными дорогами, вроде Ольшанской дороги, Хомутовки и т. п. В то же время легкие и быстрые успехи отрядов Вора в замосковных городах и даже за Волгой отвлекали внимание тушинцев от самой Москвы и давали им надежду овладеть Москвой без особых усилий тогда, когда уже все государство добьет челом царю Димитрию Ивановичу. Таким образом, операции под Москвой теряли свою исключительную важность в представлении тушинских руководителей, а на первый план выступала задача подчинения Тушину областей московского севера[129].

Подмосковная битва 25 июня 1608 года имела влияние и на сторону царя Василия. Если тушинцам она показала необходимость дальнейших усилий и невозможность овладеть Москвой с одного удара, то и царь Василий, а с ним и все вообще москвичи убедились в том, что войска Вора представляют грозную боевую силу, с которой предстоит тяжелая борьба. Страх перед Вором и предчувствие его торжества очень скоро деморализовали подданных царя Василия. Мы видели, что первая «шатость» обнаружилась в войсках Шуйского даже раньше битвы под Москвой, еще на походе Вора к столице. Но тогда на речке Незнани пытались изменить Шуйскому члены заведомо неприязненного ему кружка Романовых. Во главе шатавшейся рати стоял, между прочим, Иван Николаевич Романов; главными виновниками измены были сочтены его шурин князь Иван Федорович Троекуров, женатый на Анне Никитичне Романовой, и зять его брата князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский, женатый на Татьяне Федоровне Романовой. К ним пристал один из Трубецких, князь Юрий Никитич. «Шатость» на Незнани была чисто боярской шатостью, к которой Шуйскому достаточно было времени привыкнуть, начиная с первых дней правления. Но совершенно новые явления стали происходить в Москве после Ходынской битвы 25 июня: начался открытый «отъезд» от царя Василия к тушинскому царю. «После того бою, – говорит современник о Ходынском сражении, – учали с Москвы в Тушино отъезжати стольники, и стряпчие, дворяне московские, и жильцы, и городовые дворяне, и дети боярские, и подьячие, и всякие люди». В эту пору отъехали в Тушино люди из близких к Романовым по свойству семей – князья Алексей Юрьев, Сицкий и Дм. М. Черкасский. Отъехал известный впоследствии князь Дм. Т. Трубецкой, к которому скоро присоединился в Тушине и его старший двоюродный брат князь Юрий Никитич, сосланный Шуйским за измену на Незнани в Тотьму и оттуда ушедший к Вору. Отъехали затем люди помельче, вроде Бутурлиных и князей Засекиных, и уже вовсе мелкие людишки, как «первый подьячий» Посольского приказа Петр Третьяков и с ним иные подьячие. Измена отдельных лиц и явный переход их в Тушино не могли не влиять на настроение других, оставшихся в Москве, служилых людей. Когда в конце сентября Сапега разбил московские войска под Рахманцевом и овладел дорогами Дмитровской и Ярославской, в полках Шуйского началась настоящая паника. Дворяне и дети боярские новгородские, псковские и северных заволжских городов сообразили, что они теперь отрезаны Сапегой от своих мест, и заспешили домой. Царь Василий пробовал их «унимать», даже приводил ко кресту, но они не послушались, говоря: «Нащим-де домам от Литвы и от русских воров быть разореным». За русскими бросились из Москвы служилые татаре и прочие инородцы с Волги; они «поехали по домам же». Словом, осенью 1608 года, по заключению современного наблюдателя, «с Москвы дворяне и дети боярские всех городов поехали по домам, и осталися Замосковных городов немноги, из города человека по два и по три; а Заречных и Украинных городов дворяне и дети боярские, которые в воровстве не были, а служили царю Василию и жили на Москве с женами и детьми, и те все с Москвы не поехали и сидели в осаде и царю Василию служили, с поляки и с литвой, и с русскими воры билися, не щадя живота своего, нужу и голод в осаде терпели»[130]. Эти «заречные» дворяне, если бы и захотели уехать из Москвы, не знали бы, куда им ехать, потому что их родные места были заняты и опустошены «ворами». Еще до прихода Вора под московские стены, весной 1608 года, ввиду возобновления смуты на украйнах и появления Лисовского с большими скопищами на Рязани царь Василий предписывал рязанским воеводам убеждать служилых людей, «чтобы они для воровского приходу жен своих и детей присылали б к нам к Москве с людьми своими». Такое распоряжение, не предвидевшее прихода «воров» под Москву, имело целью избавить женщин и детей от ужасов осады, «чтоб в воровской приход женам и детям в осадное время, будучи в осаде, всякого утешенья не учинилось». Очевидно, рязанцы, послушавшись царского слова, отослали в Москву свои семьи, а там как раз и застигло их осадное «утешенье» от Вора. Тогда и сами рязанцы в большом числе были вызваны в московскую осаду, и таким-то путем образовалась та тесная связь между Москвой и «заречным» Рязанским краем, которая может удивить наблюдателя, незнакомого с только что изложенными обстоятельствами. Царь Василий постоянно требует от рязанских воевод присылки хлеба и ратных людей и часто благодарит главного рязанского воеводу Прокопия Ляпунова за его верность и усердие. Со своей стороны рязанские служилые люди действительно «прямят» царю Василию и крепко стоят за Москву. Они борются и с крымскими людьми, набегавшими на южные рязанские окраины, и с местными «ворами», воровавшими на Оке, и с тушинцами, подходившими к Коломне; они увещают касимовских татар обратиться к истинному царю Василию от ложного Вора. Зато они считают себя вправе возвышать свои голоса на Москве и впоследствии играют важную роль в перевороте, низложившем Шуйского[131].

Таким образом, Москва осталась против Тушина без поддержки поморских и замосковных городов, имея опору в одной Рязани и в собственном населении. При первых признаках отпадения своих подданных и уклонения их от защиты Москвы Шуйский уже начал прибегать к экстренным мерам обороны. Он очень чутко и верно понял еще летом 1608 года опасность предстоявшей ему блокады и невозможность ведения борьбы с Вором исключительно средствами столицы. С одной стороны, он старался всякими мерами увещания и понуждения собрать под Москву ратных людей, рассылая «во многие грады с царскими епистолиями на собрание чина воинского» и грозя жестокими наказаниями за «нетство» и за укрывание «нетей». Окраинным воеводам Ф. И. Шереметеву, бывшему под Астраханью, и М. Б. Шеину, бывшему в Смоленске, было велено идти к Москве с «понизовною ратью» и со «смоленскою ратью». Заволжские северные города царь Василий старался возбудить и к самодеятельному сопротивлению врагам; он побуждал их «собраться» в Ярославле и остаивать «свои места». С другой стороны, царь Василий начал строить расчеты на иноземную помощь. В конце июля 1608 года он заключил с польско-литовскими послами перемирие, в числе условий которого было обязательство со стороны Речи Посполитой вывести из Московского государства всех польско-литовских людей, служивших Вору без позволения королевского. На эту услугу со стороны короля Шуйский возлагал большие надежды, несмотря на то что обязательство короля его послами не было распространено на Лисовского как на изгнанника из Речи Посполитой. Вскоре после заключения договора 25 июля 1608 года и выезда из Москвы польских послов бояре московские известили о договоре тушинского гетмана Рожинского и предложили ему «прислать» своего Вора к царю Василию, а самому удалиться на родину со всеми его земляками. Эта грамота бояр служила как бы ответом на обращение к боярам самого Рожинского, пославшего им торжественное воззвание весной 1608 года; она показывает, что московские власти придавали серьезное значение ссылке на заключенный в Москве договор. Но Рожинский, разумеется, не придал этой ссылке никакого значения и продолжал дело Вора. Одновременно с вопросом о содействии со стороны короля Сигизмунда возник в Москве вопрос и о шведской помощи. Было уже упомянуто, что в 1606–1607 годах король Карл IX предлагал царю Василию свою помощь и что царь Василий отклонял ее даже с некоторым высокомерием, «похваляя» шведского короля в том, что он его царскому величеству «доброхотает» и его царской «любви к себе ищет». Теперь, в тяжелые дни поражений и московской осады, летом 1608 года, пришел черед самому царю Василию «искать себе любви» шведского короля. Он послал в Новгород Великий своего племянника князя М. В. Скопина-Шуйского с наказом собрать там ратных людей с городов от Немецкой украйны и «послати в немцы нанимать немецких людей на помочь». В такую деликатную формулу облекли московские люди свое обращение в Швецию за союзом и вспомогательными войсками[132].

Итак, ни Тушино, ни Москва не нашли в себе сил для одоления врага. Царь Василий и Тушинский вор осуждены были проводить долгие дни в близком соседстве, боясь друг друга и выжидая, пока какая-либо комбинация общественных элементов и политических сил далеко в стороне от Москвы и Тушина приведет их борьбу к определенному и решительному исходу.

VI

Перенесение военных операций в северные области государства; район распространения Смуты. Смута в Пскове и его пригородах. Смута в инородческом Понизовье. Борьба Москвы и Тушина в северных частях Замосковья; особенности общественного строя этих мест. Отношение тушинцев к замосковному населению. Восстание против Вора замосковных и поморских городов и опорные пункты этого восстания

Перенесение военных операций на север и северо-восток от Москвы и обращение к иноземному вмешательству были новым осложнением Смуты и повели к полному разрушению государственного порядка. С того времени как Шуйский оказался не в силах отбить Вора от Москвы и войско его, покинув своего государя в московской осаде, разошлось «по домам» охранять свои очаги, Смута быстро охватила весь московский центр, перешла за Волгу, передала Вору Псков и новгородские места и вспыхнула новым пламенем в инородческом Понизовье. Одно Поморье от Великого Устюга да отчасти города от Литовской украйны остались верны Москве, а то «грады все Московского государства от Москвы отступиша», по словам летописца. Надобно заметить, что не везде отпадение городов и волостей от Москвы бывало последствием тушинского завоевания; местами, именно на окраинах, Смута возникала сама собой, и тушинцы приходили «на готовое селение диаволи мечты». Движение Сапеги и Лисовского в обход Москвы передало во власть Тушина все Замосковье, за исключением немногих укрепленных пунктов. Обложив Троицкий монастырь, тушинцы стали свободно распоряжаться на том пути, который прикрывать должны были твердыни знаменитого монастыря. Переяславль-Залесский, Ростов, Ярославль, Вологда, даже Тотьма – все города, лежавшие на большой дороге от Москвы к Белому морю, целовали крест Вору. За ними последовали Кострома и Галич с уездами. Из-под Троицкого монастыря Лисовский легко подчинил Тушину все пространство между Клязьмой и Волгой, от Владимира до Балахны и Кинешмы. Тушинские отряды пошли затем от Дмитрова и Ростова к Угличу и Кашину и далее по дорогам к Финскому заливу на немецкий рубеж. К Новгороду из Тушина был послан с войсками Кернозицкий. В Пскове же и его области междоусобие открылось гораздо ранее появления тушинских отрядов, и Псков сам призвал «воровского воеводу Федьку Плещеева». Также самостоятельно поднялись «многие понизовые люди, мордва и черемиса»; они действовали на пространстве от р. Суры до р. Вятки и даже ходили осаждать Нижний, как в 1606 году, и уже здесь к ним присоединился тушинский воевода князь Семен Вяземский с «литовскими людьми»[133].

Так велик был район, вновь захваченный Смутой в 1608–1609 годах. Как в 1606 году, когда общественное волнение открылось разом во многих пунктах, так и в 1608 году Смута в разных местностях имела различный характер, а в зависимости от местных условий и успех Вора далеко не везде был одинаков. Вор более или менее прочно овладел теми местами, которые были вблизи главных его станов под Тушином и Троицей. Столь же прочно держалась сторона Вора в псковских местах. С переменным успехом шла борьба Тушина и Москвы во Владимиро-Суздальском крае, и совершенно безуспешны были усилия тушинцев удержать в повиновении заволжские места от Ярославля до Белоозера и Устюга. Сведения, собранные в первой части этой книги об общественных особенностях названных областей, помогут открыть настоящий характер происходившего в областях движения и объяснят нам его причины и исход.

Всего сложнее и запутаннее представляются общественные отношения изучаемого периода в Пскове. Местные летописцы начинают псковскую смуту с конца 1606 или начала 1607 года. Во время своей борьбы с Болотниковым Шуйский прислал в Псков «прошать денег с гостей» в заем, «кто сколько порадеет царю Василью». Псковские гости сумели, однако, из добровольного займа сделать принудительный сбор и стали собирать деньги «со всего Пскова с больших и с меньших и со вдовиц по роскладу». Это возбудило со стороны мелких людей неудовольствие и споры. Против гостей говорили «в правде» многие люди «о градском житии и строении и за бедных сирот». Однако деньги, всего 900 руб., были собраны и посланы в Москву, а повезли их именно те, кто говорил против гостей и против «росклада» на вдовиц и сирот. Вслед же уехавшим с казной пяти псковичам гости послали донос, «отписали за ними отписку», давая знать царю, что «мы тебе, гости псковские, радеем, а сии пять человек тебе, государю, добра не хотят и мелкие люди казны тебе не дали». В Москве доносу дали веру и едва не казнили псковичей: их «от казни отпрошали до обыску» псковские стрельцы, бывшие на службе в Москве «против воровского страху». Когда дело раскрылось и донос стал известен в Пскове, то на доносчиков восстали «всем Псковом» и заставили псковского воеводу П. Н. Шереметева засадить в тюрьму семь человек гостей. «И с тех мест, – говорит летописец, – развращение бысть велие во Пскове, большие на меньших, меньшие на больших, и тако бысть к погибели всем». Воевода Шереметев, поставленный между раздраженной толпой и влиятельными гостями, взял, кажется, сторону последних, выследил до 70 вожаков «мелких людей» и послал о них донесение в Москву, обвиняя их в «измене». В Пскове узнали об этом и со страхом ждали казней. А между тем весной 1608 года, тотчас после битвы под Волховом, в Псков возвратились псковские и «пригородцкие» стрельцы. Они сообщили о поражении москвичей, принесли от Вора «грамоту мудрым слогом зело» и стали выхваливать доброту, силу и «хитрость воинскую» Вора, которому они передались после его победы и который их отпустил домой с лаской. Хотя стрелецких голову и сотника в Пскове посадили в тюрьму, как изменников царю Василию, однако Псков заволновался. Мелкие люди неизбежно должны были сопоставить грозного царя Василия, от которого ждали казней, с царем Димитрием, показавшим ласку даже «худым людишкам», стрельцам. Настроение толпы в Пскове стало настолько смутным, что Шереметев не раз, опасаясь взрыва, спрашивал псковичей: «Что де у вас дума? скажите мне». А «большие люди», боясь черни, совсем отстали от участия в общественных делах, не появлялись во «всегородной» избе, «дома укрывалися» и во всем «давали волю мелким людям, и стрельцам, и казаком, и поселяном». Но мелкие люди пока еще ни на что не решались, и «у псковичь думы не было никакие». Летом 1608 года вокруг Пскова появились тушинские отряды; псковские пригороды подчинялись тушинцу Ф. Плещееву и целовали крест Вору; крестьяне от воров прибегали в Псков и просили защиты у Шереметева. Наступал решительный момент, и твердый воевода должен был им воспользоваться, чтобы удержать Псков от измены. Но Шереметев повел двойную политику. Он, как мы знаем, не был сторонником Шуйских и сам составил первый заговор против царя Василия; поэтому он не прочь был признать Димитрия и даже, как говорили, приказывал из Пскова окрестным мужикам целовать крест Вору. Но в то же время он боялся «мелких людей» и во всем «надеялся на больших людей»; между тем большие люди держались Шуйского, ожидая от него управы на чернь, а чернь тянула в сторону ласкового Вора, о котором ей рассказали пришедшие от него стрельцы. Шереметев, таким образом, оказывался на стороне Димитрия, но против его приверженцев. Побудив крестьян присягнуть Вору, он сам же потом истязал их и грабил, приговаривая: «Почто мужик крест целовал!..» Разумеется, чернь догадывалась, что воевода не будет к ним милостив, а, напротив, будет «силен псковичам», как только получит воинскую помощь из Новгорода, откуда ему обещали «детей боярских и немцев». Когда 1 сентября 1608 года прошел по Пскову слух, что «немцы» из Новгорода уже стоят на р. Великой, Псков возмутился. Народная громада не желала ни впускать немцев, ни садиться в осаду. В общем смятении случилось так, что кто-то, «неции безумнии человеци, без совету всех и без ведома», отворили городские ворота и впустили в город отряд тушинцев под командой Ф. Плещеева. В отряде этом, поясняет летописец, были «людишка худые: стрельцы и подымщина, немногие ратные люди». Однако Псков, приняв их, 2 сентября целовал Вору крест. Шереметев был брошен в тюрьму, а воеводой стал Плещеев. Послали под Москву «в таборы с повинною»; оттуда приехали новые воеводы, прислан был сборщик и «поимал казны много гостиной». Тушино требовало людей и денег, и Псков послушно служил новому царю.

Таков был ход событий в Пскове до переворота в пользу Вора. Сначала мы наблюдаем борьбу между псковским тяглым миром и «гостями», стоявшими во главе псковского рынка и финансовой администрации. Эти «гости», очевидно, составляли в Пскове особый слой «славных мужей и великих мнящих ся пред богом и человеки, богатством кипящих». Мы не знаем близко условий, выделивших эту аристократию капитала из остальной торгово-промышленной среды Пскова, но не может быть сомнений в том, что эти условия крылись в развитии крупного торгового оборота на псковском рынке. Обострение внутренних псковских отношений повело к насилиям над гостями, а насилия должны были повлечь за собой правительственную кару. Избывая предполагаемой кары, простые псковские людишки потянули к Вору, от которого ожидали, по слухам, «добродеяния всякого». Собственно, псковское городское движение в сторону Тушина встретилось с таким же движением пригородских стрельцов и уездных поселян и нашло себе в нем поддержку. Но в пригородах и уездах действовали иные мотивы. Знакомясь с положением Псковского края в первой главе этой книги, мы уже заметили, что ливонская война имела роковое влияние на хозяйственную жизнь псковских пригородов. Вражеские нашествия и постоянная близость к театру военных действий выжили из пригородов старое земледельческое и промышленное население и разорили край. На образовавшуюся здесь «пустоту» правительство сажало своих стрельцов и прочих ратных людей, превращая псковские пригороды в типичные поселения украинно-военного характера. Когда военное население других украйн было увлечено в восстания против Москвы, то и псковские «стрельцы и казаки» по чувству сословной солидарности увлеклись туда же. Если городской тяглый мир Пскова в своих мелких представителях искал у Вора защиты против владевших рынком капиталистов, то уездные люди, псковские и пригородные, шли к Вору в надежде на более общие общественные перемены, указанные еще в листах Болотникова.

Итак, с сентября 1608 года Псков передался Вору и попал во власть мелкого городского люда и стрельцов с приставшей к ним уездной «подымщиною». Вся дальнейшая жизнь Пскова в Смутные годы 1606–1610 представляла собой дальнейшее развитие той же внутренней борьбы. С господством черни не могли примириться ни большие люди самого Пскова, ни власти царя Василия, собиравшие в Новгороде войска на освобождение Москвы. Из Новгорода под Псков не один раз посылали войска, с которыми готовы были соединиться «игумени и священники и большие люди и дети боярские». Но такая «измена» обыкновенно не удавалась: новгородские отряды отходили ни с чем от неприступного Пскова, а над «большими людьми» мелкие люди «измены для» учреждали надзор и чинили насилия. Только в августе 1609 года большие люди взяли на время силу в городе, благодаря тому что псковичи рассорились со стрельцами, и выбили их из города в стрелецкую слободу за р. Мирожу. Но весной 1610 года междоусобие мелких людей прекратилось и «стрельцов в город пустиша», а лучшие люди толпами побежали из Пскова в Новгород и в Печерский монастырь. Таким-то образом волновался Псков собственными злобами. Если вникнуть в ход его многомятежной жизни во все время царствования царя Василия, то нельзя не прийти к убеждению, что от псковичей были очень далеки интересы Москвы и всего государства. Только в лице стрельцов, побывавших и в Москве, и в лагере Вора, общая Смута нашла своих выразителей в Пскове; но эти стрельцы, соединяясь с мелкими людьми псковского мира, прониклись местными взглядами и чувствами. В то время, когда пригороды Пскова с их стрельцами и подымщиной прямили Вору или же приводились новгородскими войсками в послушание Шуйскому, стрельцы, бывшие в Пскове, воевали только с псковскими «гостями» и их стороной. Однако такую обособленность псковской жизни во время Смуты нельзя считать за проявление политического сепаратизма и за воскрешение вечевой старины. Псков неизменно служит московскому царю, за которого признает Вора, и держит его воевод и дьяков в обычной чести. Присланный из Тушина дьяк Иван Леонтьевич Луговский, «добрый муж в разуме и в сединах», сидел в Пскове всю смутную пору. Отмечая, что по отъезде воевод Луговский «един был» в те лета смутные «да посадские люди даны ему в помочь», летописец замечает, что дьяк «с теми людьми всякие дела и ратные и земские расправы чинил, и божией милостию иноземцы не совладели ни единым городом псковским, а совладели, как воевод в Пскове умножило». Что в этих словах нет косвенной похвалы политической особости Пскова, ясно уже из соседних строк, где летописец с сочувствием рассказывает об обращении Пскова за помощью «ко всей земле», в земскую рать 1611 года под Москву. Псков не искал отделиться от государства Московского, его отделяла от государственного центра географическая отдаленность да своя городская смута, подавить которую не могла обычной репрессией ослабевшая государственная власть[134].

Как и в Пскове, своя особая смута кипела в понизовых инородческих местах. В 1608 году центром ее были уже не мордовские земли, а земли горной и луговой черемисы. После того как Гр. Гр. Пушкин усмирил Арзамас и Алатырь и «привел к царю Василью» их уезды, мятежная агитация была перенесена далее на северо-восток и велась «в черемисе» во имя уже второго самозванца. В конце 1608 года «арзамасские мурзы» оказались на левом берегу Волги в Яранске, куда они попали через Козьмодемьянск, а их агенты с «воровскими грамотами» проникли даже на Вятку. Одновременно с Яранском и соседний Санчурин был взят восставшими, и «шанчюринская черемиса» изменила царю Василию. Таким образом, мятежники овладели прямой дорогой от Нижнего Новгорода на Вятку. Пытались они овладеть и самыми берегами Волги: неудачно приступали в декабре 1608 года к Нижнему, а 1 января 1609 года к Свияжску, взяли Козьмодемьянск, разорили Цивильск. Наконец, «учало оружье говорити» и под Царевым-Кокшайским городом, который восставшие «взяли взятьем». Так определился район инородческого движения в 1608–1609 годах. Называя действовавших здесь «воров», воеводы и земские власти выражались обыкновенно так, что то были «воры с Алатаря и с Курмыша и из Ядрина и из Арзамаса и из Темникова и из Касимова – сборные многие люди, тех городов дети боярские и стрельцы, и мордва и бортники и горная чуваша и черемиса». Отписывая в города об избиении «многих воровских людей свияжских и чебоксарских и кокшайских и алатарских татар и мордвы и черемисы», местные власти иногда замечали, что в воровских отрядах было мало собственно русских людей: «А у черемисы де было русских людей только два казака терских, да шанчурских и козмодемьянских стрельцов человек с шестьдесят». В подобных перечнях, часто повторяемых в местных грамотах тех лет, мелькают перед нами обычные деятели Смуты: казак, стрелец, окраинный сын боярский, и рядом с этой служилой мелкотой исконный житель Понизовья – инородец, который «шертовал ворам» своей языческой присягой и вышел «с лучным боем» из родных лесов на большие дороги и бойкие побережья судоходных рек. Если «русские воры» принесли сюда то же желание общественной перемены, какое руководило ими во всех других местах Московского государства, то инородцу, конечно, были чужды и династические притязания Вора и стремления великорусской крестьянской и кабальной массы. У него были свои нужды, свои беды и свои желания: ему докучали последствия московского завоевания и русской колонизации, то есть утрата земельного простора, тяжесть податного бремени и местами водворение зависимых отношений по земле к служилым татарам и русским землевладельцам. Мы не раз указывали на эти причины инородческой смуты, ближайшее исследование которой составляет одну из будущих задач нашей науки[135].

Как псковская Смута была, в сущности, предоставлена собственному течению, потому что у Москвы не хватало средств к действительному воздействию на далекие окраины, так и движения в Понизовье долго оставались без деятельной репрессии. Отдельные погромы от гарнизонов Нижнего Новгорода и Казани не смиряли восставших. Рассеянные по всей «черемисе», их отряды соединялись вновь и повторяли свои покушения на верные царю Василию и московскому порядку города. Для городов такие враги не могли быть особенно опасны, но они должны были мешать операциям того отряда, с которым Ф. И. Шереметев шел от Астрахани по Волге в Замосковье. Боясь оставить за собой врага, Шереметев медлил на Волге, как М. В. Скопин-Шуйский, боясь Пскова и новгородских пригородов, медлил в Новгороде и не решался двинуться на Москву.

Более решительно и благоприятно для царя Василия шла борьба Москвы и Тушина в замосковных и вообще северных московских городах. Вспомним отличительные черты этих городов, указанные нами в общем обзоре Замосковья. На волжских верховьях и на средней Оке население городов имело очень пестрый состав, и города изменяли свой характер, превращаясь из центров народнохозяйственной деятельности в пункты по преимуществу военно-административные. В таких городах не бывало внутреннего согласия и солидарности между разнородными элементами населения собственно городского и между посадом и уездом. Самый посад в таких городах бывал слаб и мал; промыслы и торговля обыкновенно сосредоточивались в руках не посадского, а служилого гарнизонного люда. Иначе было между рр. Клязьмой и Сухоной по обоим берегам средней Волги. Здесь тяглые городские миры были многочисленнее, богаче и деятельнее; связь между городом и уездом была крепче, потому что основывалась не на внешнем подчинении уездного населения городской администрации, а на всем строе житейских отношений, делавших из городского посада с его рынком или речной пристанью центр хозяйственной жизни уезда. Чувство солидарности между городом и уездом и между составными элементами самого городского посада было живо и крепко благодаря однородности городского и уездного населения, представлявшего собой по большей части организованные податные общины, зависевшие или непосредственно от великого государя, или от крупного земельного собственника – монастыря и боярина. Общественного антагонизма, подобного борьбе больших людей с мелкими в Пскове, здесь почти незаметно: он проявляется лишь изредка в крупнейших центрах, Ярославле и Вологде, как случайное осложнение, не влияющее на общий ход дел в крае. Имущественное различие в городах здесь не достигало угрожающей остроты, так же как не обострялись и аграрные отношения в уездах. В начале 1609 года ополчение тяглых людей из поморских и замосковных волостей торжественно писало жителям Романова, которые «смущались» этого ополчения: «Вы смущаетесь для того, будто дворян и детей боярских черные люди побивают и домы их разоряют; а здесе, господа, черные люди дворян и детей боярских чтят и позору им никоторого нет». Незаметно, наконец, в северных частях Замосковья и характерного последствия внутреннего антагонизма – повального выселения тяглых и зависимых людей из посадов и волостей[136].

Когда отряды Вора стали расходиться по замосковным городам, они не встречали на первых порах почти никакого сопротивления. Правительство Шуйского, очевидно, мало влекло к себе сердца горожан, и, если бы города убедились, что из Тушина пришли к ним слуги действительно воскреснувшего царя Димитрия, отпадение их от царя Василия совершилось бы бесповоротно. Холодность к царю Василию особенно ярко выражается в отписках из того самого Устюга, который вместе с замосковными городами так стойко держался против Вора и его тушинцев. Устюжане сообщают вычегодцам о том, как костромичи и галичане крест друг другу целовали, что им за царя Василия «всем вместе ожить и умереть», и в то же время сами от себя они предлагают не такое же, на жизнь и смерть, крестное целование законному царю, а лишь осмотрительность и осторожность. Напоминая, что они уже «дали души» царю Василию при его воцарении, как и все прочие, устюжане советуют только не увлекаться новым появлением царя Димитрия: «Не спешите креста целовать, не угадать, на чем совершится», – пишут они о Воре. Не веря в то, чтобы при Воре стало лучше, чем при царе Василии, они не желают торжества Вора, но, считая его возможным, соображают, что в таком случае «еще до нас далеко, успеем с повинною послать». Такое настроение, конечно, не было лестно для московских олигархов и не могло сулить им ничего хорошего в дальнейшем. А между тем именно такая нерешительность и наклонность выждать владела большинством замосковных городов. Они отворяли свои ворота тушинцам и целовали крест на имя Димитрия, не имея твердого влечения ни к имени Димитрия, ни к имени Шуйских, но думая выждать, «на чем совершится» развязка мало понятной им борьбы двух правительств, и желая узнать точнее свойства и особенности этих правительств.

Ожидать пришлось недолго. В два-три месяца обнаружились совершенно определенно качества новой власти и характер ее представителей. Для Тушина вновь занятые замосковные области представлялись золотым дном, откуда можно было черпать не только довольствие тушинским войскам и деньги для тушинской казны, но и предметы роскоши и всяческого житейского удобства для тушинских «панов». Сапегу не раз извещали, что ему следует позаботиться о занятии Вологды «для того, что на Вологде много куниц и соболей, и лисиц черных, и всякого дорогого товару и пития красного»; на Вологде лежал товар «английских немцев»; там «собрались все лучшие люди, московские гости с великими товары и с казной, и государева казна тут на Вологде великая от корабельные пристани, соболи из Сибири и лисицы и всякие футры (futro – мех)». И Сапега немедля требовал «на государя царя и великого князя Димитрия Ивановича» и красного пития, и прочих товаров, и изменничьих «животов». В Ярославль в ожидании подчинения Вологды был прислан «государев стряпчий Путило Рязанов, для всяких товаров и у гостей, и у торговых людей лавки и всякие товары запечатал», отчего в Ярославле добре стали скорбеть. В то же время с городов и с уездов сбирали на нового государя большие поборы деньгами и натурой. Делалось это систематически, для того чтобы немедля стянуть в Тушино экстренно необходимые на жалованье полякам средства. Вопреки личному желанию Вора так постановили сами польско-литовские вожди, разослав для реквизиций по поляку и москвитину в каждый замосковный город. Таким образом, жители Замосковья могли убедиться в большой алчности Вора и его агентов и могли сообразить, что им дорого обойдется признание над собой тушинской власти. Но поборами дело не ограничивалось. Паны из тушинского стана и из лагеря Сапеги под Троицким монастырем размещались на поместных землях и в частных вотчинах, в чужих хозяйствах, для прокормления как их самих, так и их челяди. По уверению замосковных людей, тушинские власти восстановляли удельный порядок: «Все городы отдают паном в жалованье, в вотчины, как и преже сего уделья бывали». Наконец, поборы на тушинского царя и на его администрацию сопровождались страшным произволом и насилием, равно как и хозяйничанье панов в селах, а тушинская власть оказывалась бессильной одинаково против собственных агентов и против открытых разбойников и мародеров, во множестве бродивших по Замосковью. О тех ужасах, какие делали эти разбойники, или «загонные люди» (от zagon – набег, наезд), можно читать удивительные подробности у Авраамия Палицына и в многочисленных челобитьях и отписках воевод тушинскому правительству. Загонщики, вроде казненного по приказанию Вора Наливайки, даже не считали нужным прикрываться именем Димитрия, а просто грабили, истязали и убивали народ, смотря на Русскую землю как на вражескую страну, ими покоренную[137].

Подчиненные власти Вора и управляемые его польско-русской администрацией, замосковные области испытывали на себе последствия анархии и чувствовали себя как бы под иноземным и иноверным завоеванием литвы и панов. Страдающее население невольно обращалось к сравнению только что утраченного нормального порядка жизни под управлением непопулярного царя Василия с тем бедствием, которое настало под властью «истинного царя Димитрия». Царь Василий, хорош он казался или дурен, представлял собой исконный строй государственных и общественных отношений; царь Димитрий вел за собой «воров» – чужих и домашних врагов этого исконного строя. Царь Василий, похваляя и увещая народ в своих грамотах, возбуждал его на охрану привычного порядка, а царь Димитрий попускал своим людям всяческие нарушения этого порядка. Стать на стороне царя Василия значило стать за порядок; служить Димитрию значило служить Смуте. Не имея прямых сведений о том, кого надлежит считать законнейшим царем, замосковное население косвенным путем приходило к заключению, что Василий законнее «того, которой ся называет царем Дмитреем». Окруженный «ворами» и действовавший по-воровски, самозванец сам неизбежно казался Вором.

Раз замосковные люди пришли к такому выводу, их дальнейшее поведение должно было определиться. Везде, где оказались силы для борьбы с ворами, борьба началась и после многих частных неудач привела к полной победе над тушинцами. Ход этой борьбы столь известен, что возможно избавить читателя от пересказа ее подробностей. Нам необходимо лишь ознакомиться с ее деятелями, чтобы знать, чьими силами, разумом и средствами московский север освободился от своих утешителей.

Восстание против Вора началось сразу во многих местностях. В одно время, в конце 1608 года, поднялась на тушинцев Устюжна Железопольская, жители которой с помощью белозерцев несколько раз отбивали от своих стен тушинские отряды; Галич с пригородами и Кострома, двинувшиеся на освобождение Ярославля; Решма, Юрьевец-Поволжский, Городец и Балахна, собравшиеся вместе на освобождение Шуи. Все эти места воочию видели тушинцев и непосредственно испытали тушинскую власть. Всем миром встали они на воров: в Устюжне и отчасти Галиче и Костроме тяглые и служилые люди бились одной ратью; в прочих волжских городках движение шло от «черных людей», которые «начаша сбиратися по городом и по волостем» с выборными предводителями, вроде губного старосты Беляя Ногавицына, «сотника» (стрелецкого) Федора Красного в Юрьевце, «крестьянина» Гришки Лапши на Решме и т. п.[138] Если бы эти местные миры были предоставлены одним собственным силам, их усилия едва ли привели бы к успеху. Тушинская регулярная конница не раз наносила восставшим жестокие удары и громила поднявшиеся города и волости. Но восстание имело опорные пункты в таких местах, куда еще не хватала польская сабля и казачья пищаль. Устюжна и прочие места по Мологе и Шексне опирались на Великий Новгород, где в то время действовал князь Скопин-Шуйский, и на Вологду, где было большое сборище московских людей. Сама Вологда и Галицкий край, а с ним и Кострома имели точку опоры в маленькой Тотьме и особенно в Великом Устюге, который деятельно собирал силы и средства с восточной половины Поморья и направлял их на помощь Замосковью. Наконец, места по средней Волге, Клязьме и Тезе получали помощь и указания из Нижнего Новгорода, за которым стояли войска Ф. И. Шереметева и казанский гарнизон. В то время как на Мологе, Костроме и Клязьме с Тезой с переменным счастьем кипела кровавая борьба, на Волхове, Сухоне и низовьях Оки шла организационная работа. Здесь изыскивались средства для борьбы, собирались люди, вырабатывался план действий, крепло национальное чувство, осмыслялись политические и социальные отношения – словом, подготовлялся подъем народных сил для борьбы со Смутой. Отсюда и являлась деятельная поддержка восставшим поволжским и суздальским местам; отсюда же несколько позднее пошли регулярные войска на освобождение Москвы. Таким образом, в борьбу с «ворами» втянулись и такие места государства, которые отстояли очень далеко от главного театра борьбы под Москвой и еще не подверглись тушинской оккупации.

VII

Положение дел в Великом Новгороде в 1608–1609 годах. Сношение Скопина с Поморьем и Заволжьем и грамоты царя Василия. Вологда и Устюг как центральные пункты восстания. Начало борьбы и появление во главе восставших царских воевод. Организация восстания и взаимные отношения городов и сословий на Севере. Общая характеристика движения на Севере. Поход Скопина

Было уже упомянуто, что царь Василий в середине 1608 года отправил в Великий Новгород князя М. В. Скопина-Шуйского для сбора ратных людей с пятин и вообще с северо-западной окраины, а сверх того и для заключения союзного договора с Карлом IX Шведским. Карл давно уже искал возможности благовидно вмешаться в московские дела «для земельного обогащения шведской короны». Он сам, без всякого вызова, предлагал свою помощь и правительству московскому, и непосредственно новгородскому населению, к которому не раз обращался с воззваниями. На московской границе он готовил войска, чтобы при первом случае захватить себе Корелу, Орешек или Ивангород. Понятно, как он должен был радоваться обращению Скопина к шведской помощи. Переговоры о ней начались еще в исходе 1608 года; окончательный текст договора был выработан стольником С. В. Головиным и шведскими уполномоченными в Выборге только в феврале 1609 года на условии уступки Швеции города Корелы, а весной, в конце марта и в апреле, стала подходить к Новгороду «немецких ратных людей кованая рать», состоявшая из 15 с лишком тысяч шведских, французских, английских, шотландских и иных наемников. У Карла IX всегда бывали в запасе деньги на тот случай, если бы необходимы стали услуги наемных войск[139].

Таким образом, князь Скопин-Шуйский потратил более полугода времени для того, чтобы получить иноземную помощь и начать из Новгорода поход к Москве. В ожидании же шведских войск он, по собственному его выражению, «сидел в осаде в Великом Новгороде». Можно по некоторым данным уразуметь, чем он был занят в этой «осаде». Во-первых, ему необходимо было оградить себя от опасности измены в самом Новгороде. Вскоре после его приезда в Новгород произошло отпадение Пскова от царя Василия. Именно 1–2 сентября 1608 года псковичи присягнули Вору и бросили в тюрьму своего воеводу П. Шереметева. Известие об этом потрясло новгородских воевод. Вероятно, у них были серьезные основания опасаться за свою безопасность и подозревать недоброе отношение к ним со стороны новгородцев. Всего через неделю после псковского переворота, 8 сентября, в праздник Рождества Богородицы, второй новгородский воевода М. И. Татищев и дьяк Ефим Телепнев бежали из Новгорода и увлекли с собой Скопина. Выбравшись из города не городскими воротами, а через мельничную плотину («через оплот мелющие хитрости», по словам Ивана Тимофеева), они остановились в трех верстах от города и раньше, чем идти к Ивангороду, вызвали к себе оставшихся в Новгороде их товарищей-воевод и объявили «сначальствующим и нарочитым града», будто идут так спешно потому, что имеют письмо от С. В. Головина из Выборга о необходимости спешить с наймом шведов. Если, говорили они о себе, не поспешим сами нанять ратных в Ивангороде, то «от еллинска языка дозде не имут приити помощницы». Этой необходимостью спешного найма объясняли они и совершенный ими захват государевой денежной казны. Затем беглецы отправились к Ивангороду; на дороге они получили весть, что Ивань передался Вору, и тогда повернули к Орешку. Но и Орешек уже не принял их. Не зная, где ждать немецких воинов и как соединиться с С. В. Головиным, они «днем и ночью влачились» по «непроходным» местам, не имея приюта, пока наконец не нашли их близ Орешка посланные из Новгорода с просьбой о возвращении. Тогда Скопин и Татищев отправились на судах обратно и с некоторым торжеством совершили въезд в Новгород.

Трудно с определенностью выяснить, что происходило в Новгороде в их отсутствие. В городе оставался воеводой престарелый боярин князь Андрей Петрович Куракин, сказанный в бояре еще при воцарении Федора Иоанновича, а дьяком был при нем тот самый Иван Тимофеев, «временник» которого занял почетное место в ряду русских сказаний о Смуте. По воспоминанию Тимофеева, они с «синклитиком» Куракиным остались в Новгороде после ухода Скопина «от человек уничижени», а владычествовал в городе, соблюдал и управлял город один Господь. Когда Куракин и Тимофеев возвратились от Скопина, после свидания с ним под городом, и объявили новгородцам, что «воевода, город покиня, пошел вон», то в Великом Новгороде поднялось волнение. Толпа сообразила, что Скопин и Татищев просто бежали, а не поехали по делу; их бегство поставили в связь с событиями в Пскове и стали кричать – одни, что их надо просить вернуться, а другие – что их надо преследовать и схватить. В Новгороде начиналась смута. Новгородские выборные власти и «большие» люди, которых Тимофеев называет «избранными» и «имущими богатая влагалища», не знали, что им делать: они «ни вещати дерзаху, ни молчати смеяху». Громко успокаивать народ они не решались, боясь, что мятежная толпа их «растерзает», бездействовать же не смели, потому что опасались взыскания от государевых властей. Немногие из них «с тихостию и по малу» успокаивали народ «кротчайшими и мирными» словами, заботясь главным образом о сохранении своих «корыстей». Однако толпа не сразу послушала не только своих выборных старост и богатых гостей, но и митрополита Исидора, который «соборне и с градоначальники» пытался укротить волнение. Едва-едва пришли к «единоглагольному» решению просить Скопина о возвращении. На поиски Скопина отправили, по выражению Тимофеева, «нарочитых града» с грамотами «от архиерея и начальных града», а по определенному показанию летописи, за Скопиным послали «властей (то есть духовных) и пятиконецких старост» с просьбой вернуться и с извещением, что «у них единодушно, что им всем помереть за православную христианскую веру и за крестное целование царя Василия». Когда же Скопин вернулся, то возрадовались его приходу не одни посадские люди, но и «дворяне и дети боярские», которые, как оказывается, были в то время в Новгороде, но, очевидно, стояли в стороне от волнений собственно городского «мира» тяглой новгородской среды.

Таков был характер и исход новгородских движений. Можно высказать более чем вероятную догадку, что опасения Татищева и дьяка Ефима Телепнева не были пустыми и что в Новгороде была опасность мятежа против воевод со стороны мелких новгородских людей. На раздвоение в их среде и на склонность некоторой их части подражать Пскову ясно намекает рассказ Тимофеева. Внезапное бегство из города не одного только нелюбимого Татищева, который «рукохищным собранием» с новгородцев стяжал себе «имение», но с ним и популярного Скопина заставило новгородцев обдумать свое положение. Сторона В. Шуйского взяла верх, и Скопин мог спокойно вернуться в город, опираясь на то крестное целование, которое ему лично дали под Орешком новгородские послы. Однако он должен был живо почувствовать весь позор ненужного бегства, должен был складывать его вину на Татищева и Телепнева и, конечно, должен был негодовать на них за то, что они увлекли его в ошибку. Положение виновных между народом, с одной стороны, который не любил их и которого они боялись, как «по согрешениях новоповиннии», и, с другой стороны, Скопиным, который был ими недоволен, оказалось очень трудным. Нет ничего невозможного в том, что Татищев думал выйти из него изменой Шуйским. Но только эта измена состояла вовсе не в том, чтобы предаться Вору: Татищев, принимавший самое деятельное участие не только в свержении, но и в убийстве первого самозванца, вряд ли имел право рассчитывать на хороший прием в Тушине у второго самозванца и поляков. Тимофеев, знавший дело, ни слова не говорит о такого рода измене Татищева. Своим вычурным изложением он наводит на другого рода соображения и совсем иначе объясняет «вину» Татищева. По его словам, Татищев был сослан царем Василием на новгородское воеводство за прежние «досады», бывшие еще при Борисе. Опала последовала несмотря на то, что Татищев много способствовал воцарению Шуйского. Злобясь за свою ссылку, Татищев желал, по мнению Тимофеева, выбраться из Новгорода затем, чтобы попасть в Москву и там постараться свергнуть царя Василия: «самого своего си царя, егоже посади, коварствы некими тщася, дошед, низложити». Однако такой умысел не удался. Татищев, по летописи, просился у Скопина, чтобы тот отпустил его на Московскую дорогу с ратными людьми против тушинцев, а Скопину донесли, что Татищев «идет для того, что хочет царю Василью изменити». Тогда Скопин объявил «вину» Татищева ратным людям, а те его убили и бросили труп в воду, «в речную быстрину водного естества», по выражению Тимофеева. В ту минуту, когда Скопин отправлял гонца к царю с известием о погибели Татищева, он при свидетелях, где-то «в притворе церковне», объявил, что «не мал советник и совещатель на убийство» Татищева был его друг дьяк, – очевидно, Телепнев, доносом на приятеля думавший покрыть свой промах перед Скопиным.

Со смертью Татищева исчез главный предмет раздражения новгородской толпы, и опасность народного возмущения в Новгороде уменьшилась. Окончательно же стало ясно, что Новгород не отпадет в «воровство», с того времени, как под Новгородом в начале Рождественского поста, то есть во второй половине ноября 1608 года, появился тушинский отряд Кернозицкого. Хотя «воры» оставались под Новгородом до 11 января 1609 года и причинили много бед новгородцам, однако город отстоялся. Были одиночные отъезды к ворам: «Многие дворяне отъезжаху в литовские полки, князь Михайло же Васильевич бысть в великом сетовании». Но эти отъезды не мешали Скопину продолжать свое дело: «строить рать» в Новгороде и подготовлять Поморье к действиям в помощь Москве[140].

Для истории организационной деятельности Скопина в Новгороде вообще мало данных. Однако можно проследить в общих чертах, как устроились его сношения с северными московскими городами и как ему удалось стянуть к Новгороду, кроме немецких наемников, и московские дружины. Из Новгорода Скопин обращался обыкновенно в Вологду и Каргополь, посылая в эти города свои грамоты для дальнейшей пересылки не только городам и воеводам, но и самому царю Василию. Таким порядком он сносился со всем Севером от Перми Великой до Соловецкой обители. Городам он сообщал о ходе переговоров со шведами, о своих сборах в поход к Москве, о положении дел под Москвой и о борьбе с ворами вообще. От городов он требовал помощи себе и царю Василию; последний, с своей стороны, рассылал грамоты по городам, разъясняя полномочия Скопина и увещевая города поддерживать и слушаться Скопина. Так, по требованию царя Василия соловецкие власти отвезли в Новгород 2000 рублей на немецких ратных людей; деньги были приняты в Новгороде, а из Москвы царь Василий писал в монастырь, что «та вся монастырская казна до нас дошла». По указаниям, шедшим с полной солидарностью из Новгорода и из Москвы, города, ставшие против воров, начали смотреть на Новгород как на свой центр и опорный пункт. Они посылали туда ходоков «для вестей» и с просьбами о помощи. Вологодские ходоки, например, более двух недель ждали на Тихвине, пока очистилась от воров дорога к Новгороду. Когда Устюжна ожидала воровского нападения, она обратилась за поддержкой к Скопину: «послаша в Великий Новград устюженских посадских людей для пороховые казны». Скопин не только дал пороху, но еще «из своея державы из каргопольских пределов, из Чарондские округи, дал на Устюжну ратных людей со всяким ратным оружием сто человек». Сверх того он послал устюжанам писание, «как с нечестивыми братися». Для всего Поморья и северных частей Замосковья Скопин был представителем государственной власти и военным руководителем с высшими полномочиями. Его «писания» имели силу указов, которым повиновались не только городские миры, но и государевы воеводы по городам. По его «отпискам» местные власти собирали ратных людей и готовы были отпустить их «в сход, где велит быти государев боярин и воевода князь М. В. Шуйский». Для руководства военными действиями против воров на Севере Скопин прислал на Вологду зимой 1608/09 года воевод своих Гр. Н. Бороздина и Никиту Васильевича Вышеславцева с отрядом, «со многою силою». В то же время и в Новгороде сосредоточивал он необходимые для похода к Москве боевые силы. О присутствии у него ратников из Чаронды только что было упомянуто. К Новгороду собрались идти, по летописи, «уездные люди» новгородцы с Тихвина с воеводой Степаном Горихвостовым, всего человек до тысячи. В заонежских погостах также образовался отряд с воеводой Евсевьем Резановым и пошел к Новгороду. По официальным документам видно, что со Скопиным в Новгороде сидели зиму 1608/09 года не только те дворяне, с которыми он пришел в Новгород, но и «дворяне ж и дети боярские, новгородские помещики и всякие люди», между прочим, даже «вольные казаки» станицы Семейки Митрофанова и приказа Тимофея Шарова. Таким образом, при Скопине собиралась и русская рать, численность которой, впрочем, не была велика. По грамоте Скопина, перехваченной Сапегой, при Скопине было весной 1609 года 1200 русских ратных людей; по другим известиям, Скопин повел из Новгорода к Москве до 3000 русского войска[141].

Раз мы укрепимся в мысли, что между Скопиным, сидевшим в новгородской осаде, и городами Поморья и северного Замосковья существовала прямая связь, движение этих городов против тушинской власти получит в наших глазах полное и правильное освещение. Поворот в настроении этих городов в пользу Шуйского совершился, правда, ранее, чем Скопин, справившись с опасностью измены в Новгороде, начал устройство своей рати для похода к Москве и вошел в сношения с Поморьем. «Первые люди» на помощь царю Василию были собраны в Поморье в октябре 1608 года, в то время, когда там еще не было верных известий о Скопине и даже не ходил еще баснословный, хотя и ободряющий слух, что Скопин «пришел со многими людьми к Москве» и «Тушино погромил». Но уже в ноябре 1608 года в сношениях между городами стало упоминаться имя Скопина; в декабре (если не в конце ноября) появились и подлинные его послания к северным городам; в декабре же, именно 14-го числа, из Вологды уже пошли в Новгород к Скопину «посыльщики» для вестей, а в начале 1609 года, тотчас после бегства Кернозицкого из-под Новгорода, Скопин отправляет в Вологду своих воевод Бороздина и Вышеславцева, которые поспевают туда к 9 февраля. Таким образом, Скопин делает Вологду как бы центральным пунктом военных операций на Севере. В то же самое время и царь Василий из Москвы пишет в Вологду такую грамоту, которая обращает этот город в административный центр всего Поморья. Он приказывает вологодским воеводам отписать во все поморские места «от себя» то, что уже писано было туда от царя, чтобы поморские города «о всяких наших делех с вами (то есть с Вологдой) ссылались и про всякие б вести они от себя к вам писали». Через Вологду и сам царь Василий намерен был ссылаться с Поморьем: свою грамоту в Каргополь он велел «отдать на Вологде», возложив на вологодских воевод дальнейшую доставку ее по назначению. Неделю спустя после приведенного обращения к вологодским властям царь Василий отправляет на Вологду же ратных голов для того, чтобы руководить военными действиями не только на Вологде, но и вообще на Севере. Таким образом, не одна земская самодеятельность вносила правильную организацию во взаимные отношения северных городов и в их действия против Тушина. Правительство Шуйского со своей стороны не уставало возбуждать Поморье и даже пыталось руководить его движением, указывая городам сборные пункты, присылая им в эти пункты воевод и голов, намечая места, куда следовало направить отряды, и рекомендуя, в случае военного успеха, стягивать все силы верных Москве городов к Ярославлю[142].

Как царь Василий, так и князь Михаил Скопин одинаково предоставляли первенство среди северных городов Вологде. Это вполне понятно. К Вологде сходились все дороги, шедшие с севера государства в его центр, то есть из Поморья к Москве. Владея Вологдой, можно было распоряжаться на важнейших путях торговых и стратегических, можно было направиться в любую поморскую область. Будучи узловым пунктом северных путей, Вологда в то же время была и богатым торговым складом. Зима 1608/09 года в торговой жизни Вологды имела, кстати сказать, особое значение. Весь иностранный привоз навигации 1608 года с окончанием торга и выгрузки в устья Северной Двины был направлен по обычаю к Москве, но по военным обстоятельствам застрял в Вологде. Тушинское вторжение в северные замосковные города закрыло ему дорогу в Москву, так что осенью 1608 года торговые иностранцы не поехали южнее Вологды, и в Ярославль всего лишь «один немчин приехал без товаров». Вместе с иностранными купцами на Вологде остались и «все лучшие люди московские гости», которые выехали из Москвы на Север для своих и государевых дел. С ними были их «великие товары» и «государева казна», состоявшая не только в деньгах, но и в мехах. На Вологде, словом, сосредоточилось все то, что Москва получала ежегодно с Севера по первому зимнему пути. Одно это побуждало обе воевавших стороны особенно дорожить Вологдой, и город поэтому приобретал исключительную важность. Еще не взяв Вологды, тушинцы уже обсуждали способы охранить ее товары от беспорядочного грабежа ратных людей; когда же Вологда присягнула Вору, туда явился из Тушина дьяк и хотел, по сообщению И. Массы, запечатать купеческие товары с тем, чтобы их конфисковать; однако владельцы товаров не допустили этого. Узнав, какой тяжестью для населения будет тушинская власть, вологжане обратились к царю Василию, и тот немедля постарался устроить в Вологде соответствующие обстановке формы самоуправления и привести Вологду в связь с Новгородом. Он предписывал вологодским воеводам привлечь к делу обороны Вологды находившихся в городе гостей и иноземцев; от них выборные люди должны были участвовать в руководстве военными действиями «с головами и с ратными людьми в думе заодин». По словам же Массы, царь Василий предписывал, чтобы воевода на Вологде выбрал несколько человек из торговых англичан и голландцев и отправил их в Новгород к Скопину для совета и содействия ему. Заключая в своих стенах московских гостей и «всех иностранных купцов, ведущих в этой стране торговлю», Вологда в злополучную зиму 1608/09 года играла исключительную роль: ее случайное население связывало ее тесной связью и с Москвой, откуда происходили сидевшие в ней русские гости, и с архангельским портом, откуда в ней явились иноземные купцы. И те и другие, оберегая свое имущество, готовы были до последней крайности защищаться от воров и звали на борьбу с ними все окружающие места[143].

Как Вологда была посредницей между московским центром и всем Поморьем, так Великий Устюг был посредником между северо-восточными областями и остальным государством. Вовремя получив сведения о «воровском» характере тушинской власти, Устюг не присягал ей, а, напротив, усердно действовал против нее, призывая к борьбе с ней все местности, лежавшие за ним на север и восток. Для этих местностей он был истолкователем событий и руководителем деятельности. Для Вологды и Галича он являлся базисом, на который можно было опираться в действиях против воров и от которого можно было ждать помощи и поддержки, а в случае погрома получить и убежище от врага.

Так обозначились центральные пункты народного движения на севере от средней Волги. Костромичи и галичане взяли на себя почин действий. Городки Галицкого края целовали друг другу крест «заодин умереть» и образовали в Галиче «собранье великое ратных людей», иначе говоря, ополчение, состоявшее как из тяглых людей «с сохи по сту человек», так и из галицких детей боярских. Известив северные города в Подвинье о своем вооружении, галичане просили у них поддержки и пошли на юг, к Костроме, которая, как мы знаем, была связана с Галицким краем, представляя собой галицкую пристань на Волге. Кострома отложилась от Вора и соединилась с галичанами, после чего галичане пошли к Ярославлю. Сапега под Троицей получил известие об этих событиях в начале декабря 1608 года и тотчас же послал свои войска на галичан. В то же время отряд вологодцев с головой Ларионом Монастыревым, направляясь на «воров» к Ярославлю, занял Пошехонье и Данилов. Вероятно, весть об этом и опасение потерять Ярославль заставили Сапегу усилить посланный на Волгу отряд Стравинского другими отрядами. За Стравинским был послан Лисовский с 2000 казаков и несколькими ротами «больших панов». В конце 1608 и начале 1609 года «литовские люди и русские воры», перейдя за Волгу, разбили городские дружины как вологодские, так и галицкие. Кострома и Галич со всем уездом были заняты Лисовским; войска его доходили даже до Солигалича и не укрепились в нем только потому, что там около посада вовсе не было острога, а «город сгнил и развалялся»[144]. Казалось, земское движение за Волгой было подавлено совершенно, и тушинцы готовы были от Галича и Солигалича двумя дорогами, по речкам Совьюге и Толшме, выйти на Сухону в поморские места. Жители Вологды и Тотьмы уже ждали к себе врага. Они высылали отряды «на заставы к засекам», которые были поделаны в лесах, покрывавших сплошной чащей водораздел между северными и волжскими реками. В этих лесах попрятались также от литвы и казаков остатки разбитых галицких и костромских ополчений, галицкие осталицы и остальцышки, как они себя сами называли. Конечно, ни эти остальцы, ни заставные караулы вологодские и тотемские не могли бы остановить «больших панов» регулярной польской конницы, если бы паны решились идти на Север. Поэтому из Вологды и Тотьмы обращались ко всему Поморью с просьбой о скорой помощи. Здесь-то Великий Устюг и выступил посредником между северными местами и первой линией бойцов, стоявшей на лесных позициях водораздела. Устюжане вели деятельные сношения с городами на Вычегде, Вятке и Каме, сообщали им вести, требовали присылки людей и средств и распределяли приходившие на Устюг северные дружины между Вологдой и Тотьмой, одних «отпуская» на Вологду, других на тогемские засеки по лесным речкам. Неизвестно, какой успех имели бы эти воинские сборы, если бы Лисовский остался в Галиче. Но он должен был для боя с поморскими людьми, в феврале 1609 года, очистить Галицкий уезд и уйти за Волгу к Суздалю. Его туда послал Вор для усмирения отпавших от него владимирских мест. Удаление Лисовского развязывало руки галицким остальцам и поморским дружинам в Тотьме и Вологде. Они стали двигаться за ушедшими тушинцами опять на Кострому и Ярославль. В это время, 9 февраля, уже подоспели в Вологду посланные от М. В. Скопина из Новгорода воеводы Гр. Бороздин, Н. Вышеславцев, Овсей (Евсей) Рязанов; они привели с собой каргопольских и белозерских ратных людей – тех самых, которые заставили Кернозицкого уйти из-под Новгорода и уже не были нужны Скопину. Немногим позже в Костромском краю появился также царский воевода Давид Жеребцов, присланный, вероятно, вследствие просьб галицких остальцев, которые не раз, «не в одну пору», писали Шуйскому, что у них нет «государева надежного крепкого воеводы»[145]. С участием привычных к ратному делу воевод военные действия пошли удачнее прежнего. Вышеславцев взял 3 марта город Романов на Волге, разбил тушинские войска под Ярославлем и 8 апреля занял самый Ярославль. Жеребцов взял Кострому и осадил тушинского воеводу Н. Вельяминова в Ипатьевском монастыре. Разумеется, тушинцы не могли сразу отказаться от Ярославля и Костромы, потому что их утрата была равносильна утрате всего Заволжья. Лисовский пытался выбить «мужиков» из Ярославля, а затем из Костромы. Под Ярославлем стоял он без успеха весь май, а в июне перешел в костромские места и там также не имел успеха: ему не удалось даже овладеть судами на Волге и устроить переправу на левый берег реки, чтобы подойти к самой Костроме. Потерпев поражение от понизовой рати в то время, когда он под Решмой пытался перейти реку, Лисовский отступил к главным тушинским войскам. Заволжские места были тем самым избавлены от «воров»: в эту пору уже подходил к верхней Волге Скопин с немецкой ратью из Новгорода, а с юго-востока надвигалось на тушинцев войско Шереметева. Цель заволжских «мужиков» была достигнута: они отстояли свои места от «воров» и теперь готовы были идти «по вестям в сход» к государевым воеводам на освобождение Москвы. Очень чутко следивший за ходом дел на Севере, царь Василий уже в середине мая 1609 года торжествовал успех мужиков и писал похвальные грамоты всем участникам земского подвига: вологжанам, белозерцам, устюжанам, каргопольцам, сольвычегодцам, томичам, важенам, двинянам, костромичам, галичанам, вятчанам «и иных розных городов старостам и посадским людям». Так царь Василий определял состав северных мужицких ратей[146].

Никак нельзя сказать, чтобы такой решительный успех, как очищение Заволжья, достался «мужикам» легко, без тяжелых жертв, потерь и поражений и без внутренних осложнений и разладицы в среде самих восставших на Вора. Грамоты 1608–1609 годов, уцелевшие от переписки городов между собой и с правительством царя Василия, дают возможность судить как о степени напряжения народных сил на Севере в это время, так и о многообразии затруднений, какие приходилось преодолевать народному движению. Сперва по указанию правительства, а затем и по собственным приговорам северные города с уездами собирали «посоху», определяя ее размеры различно: где брали 100 человек с большой сохи, где 4–5–10 человек с сошки. По существовавшему обыкновению «выборные» к ратному делу люди получали денежное жалованье, иногда корм, иногда подводы; словом, содержание их падало всей тяжестью на общины, которые «выбирали» ратников. Обстоятельства Смутного времени не один раз еще до 1608 года привлекали северные города к ратной повинности. Во время борьбы царя Бориса с Самозванцем на театр военных действий через Москву были вызваны значительные отряды посошных людей из Тотьмы, Устюга, Вычегды, Холмогор и других мест Поморья. С царем Василием под Тулой также была посоха. Но этих более ранних посох поморские города не вспоминали при тех случаях, когда считали, сколько ратных сборов сделали они для борьбы с Тушином в 1608–1609 годах. И без прежних ратей Устюг, например, отослав в середине апреля 1609 года на юг свою «пятую рать, пятьсот человек», в мае начал собирать шестую рать. Но на этот раз, кажется, он убедился, что уже извлек из своего уезда весь годный к бою контингент, а из своих податных «сох» все платежные средства. В конце мая или начале июня 1609 года устюжане «приговорили всем миром и приговор за руками написали, что взяти из государевы казны из таможни триста рублев денег, для поспешенья, покаместа с сох те деньги соберут; да на те деньги приговорили прибирати охочих вольных казаков, и денег им давати на оружье по рублю человеку, и отпустити их ко государю на службу, ко государевым воеводам в Ярославль». До такого же изнеможения дошли и галицкие мужики, у которых много людей было побито в боях, «животишка» пограблены своими же галицкими детьми боярскими, а для Лисовского «с правежу» была взыскана крупная сумма, чтобы он на них «войны не отпущал», то есть не разорил и не избил их до конца[147]. Напрягая последние силы, рискуя самым существованием своим, городские и уездные «миры» Галицкого уезда, Тотьмы и Устюга требовали от других мест Поморья таких же усилий и жертв. С открытым негодованием и жестокими упреками обращались они к Перми Великой, от которой видели мало сочувствия и помощи общему делу. Хотя Пермь и уверяла устами чердынских воевод, что готова служить и людьми и средствами, однако же прибавляла, что ей «надобно себя от воров оберегать, потому что у нас место порубежное». Это соображение было совершенно основательно. Слабонаселенный, бедный и малоустроенный Пермский край служил в то время государству важную службу в отношении новозанятой и еще не вполне замиренной Сибири. Он представлял собой базис для всех действий власти в новой провинции, и в то самое время, когда города требовали от Перми людей на борьбу с «ворами», московское правительство приказывало Перми искать людей для заселения Пелымского уезда, а тобольский воевода требовал экстренной присылки денег и хлеба. Зная малочисленность и скудость пермского населения, спокойный наблюдатель не решится обвинять пермских людей за их сдержанность и осторожность, тем более что пермские отряды все-таки были в земских войсках, и потому пермичей невозможно было уличить в прямом нежелании помочь общему делу[148]. Много хуже, даже прямо позорно было поведение костромских и галицких детей боярских. Сначала они соединились с тяглыми людьми в их походе на Кострому и Ярославль, но под самым Ярославлем изменили мужикам и стали отнимать у них «галицкий наряд», то есть пушки, взятые из галицких городов и острогов. Когда же мужикам удалось отбиться и увезти пушки в Кострому, дети боярские соединились с Лисовским, пришли с ним на Кострому, разогнали мужиков, взяли пушки и пошли с ворами на Галич. В это время детей боярских собралось у Лисовского, говорят, «тысяча семьсот», вероятно, со всей их дворней. Но скоро Лисовский увел свои войска на правый берег Волги, а к галицким мужикам пришли поморские дружины; дети боярские остались одни, без тушинской поддержки, против сильного врага. Они были побиты и разбежались. Часть их села в осаду от мужиков в Ипатьевском монастыре с тушинцем Н. Вельяминовым, который не надеялся с ними одолеть врага, потому что их было «немного, да и те иные побиты и поранены и лошади у них побиты ж». Другая часть принесла царю Василию «в изменах своих повинные за своими руками», иначе говоря, сдалась мужикам, а мужики «тех детей боярских до государева указа пометали в тюрьму». Шатость служилого поместного люда объясняется его неустройством. В то время как городской и уездный тяглый человек имел опору в своей организованной общине и мог искать защиты и приюта в городских стенах или за лесными засеками, служилый помещик был, в сущности, беззащитен в своем уединенном поместье. Нашествие врага подвергало опасности все благосостояние служилого человека, который не мог легко скрыть за городской оградой или в лесной чаще свою семью и свой скарб и не мог без привычного почина из Москвы скоро соединиться «всем городом» для отражения врага. Вот почему он малодушно шел навстречу тому, кого считали сильнее, и служил ему. По словам Палицына, служилые землевладельцы «ближних» к Москве городов рассуждали между собой так: «Аще убо стояще пребудем с поляки вкупе на Москву и на Троицкий Сергиев монастырь, то поместья наши не будут раззорены». В данном случае расчет детей боярских оказался неверным: они не могли угадать того, что случилось: что с восстанием всего Поморья «се не та пора стала» и «мужик» оказался сильнее пана. Общий разгром галицких и костромских детей боярских был естественным последствием их шатости, но не знаменовал собой возникновения острой социальной вражды на Севере. Когда пошли слухи, «будто дворян и детей боярских черные люди побивают и домы их разоряют», то поморские люди писали о самих себе, что они «чтут» служилых людей и «тому рады и благодарят о том всемилостивого Бога, что Бог соединачил всех». Они грозили войной и разорением только «изменникам» и «ворам», не различая того, к каким общественным слоям эти воры и изменники принадлежат. Шатость местных служилых людей вела к тому, что «мужики» привыкали в ратном деле обходиться без них. Они или просили «надежного крепкого воеводу» у царя Василия, или же действовали со своими избранными «головами». В число этих голов иногда попадал и сын боярский, вроде галичанина Второго Черепова; чаще же головами бывали городские люди, излюбленные «миром». В тотемской рати головой был вдовый поп Третьяк Симакин. В числе солигалицких руководителей были также священники церквей Солигалича, скрепившие своими «руками» за весь город городскую отписку. Так из среды самого посадского и уездного населения выходили вожаки движения против Тушина, за сохранение исконного порядка[149].

Итак, движение заволжских городов против Вора представляло собой явление большой сложности. Охватив громадное пространство, населенное почти исключительно тяглым государевым людом, это движение получило характер простонародного – «мужичьего», как презрительно обзывали его тушинские воеводы. Служилые люди были в восставших массах сравнительно малочисленным, случайным и малонадежным элементом. Единодушие, взаимное доверие и согласованность действий, отличавшие в эту пору деятельность северных городов, истекали не только из единства народного чувства и политических симпатий, но также из однородности мирской организации по городам и из торгово-промышленных отношений, скреплявших взаимной связью хозяйственную жизнь различных районов московского севера. Привычные сношения северных городов с другими городами и с собственным уездом много содействовали устройству военной обороны края, собиранию ратей и соединению их в важнейших пунктах борьбы. В то же время и стороннее влияние на северные областные миры содействовало их соединению и вносило единство и планомерность в их операции. Это стороннее влияние шло, во-первых, из Новгорода от М. В. Скопина; он при первой для себя возможности послал на Север свои войска, а с ними воевод и голов, которые и приняли на себя руководство военными действиями. Во-вторых, царь Василий из Москвы постоянно писал на Север свои грамоты, в которых заключались не одни увещания и похвалы, но и практические указания вроде того, чтобы в случае удачи направлять наступление всех ратей к Ярославлю. Наконец, в Вологде, кроме постоянного ее населения, случайно задержались на время борьбы «все лучшие люди московские гости» и иностранные купцы. Не принимая участия в деле официально и стоя в стороне от внутренней жизни местных миров, они, однако, должны были влиять на эти миры в пользу Москвы и Шуйского, как житейски сильные люди. В грамотах на Вологду и в Каргополь царь Василий упоминает о гостях и немцах и указывает местным людям принимать их содействие, «приговоры» и «думу».

Трудно, разумеется, с точностью измерить то значение, какое имело для устройства и успеха дела на Севере указанное воздействие правительства и московских людей. Но, во всяком случае, ясно, что движение городов в 1608–1609 годах стояло в большей связи, чем обыкновенно представляется, с общими мерами правительства Шуйского. Будучи руководимо главным образом из Новгорода, оно было как бы одной из тех операций по устройству государственной обороны, которые были возложены царем на Скопина. Успех этой операции зависел, конечно, не от Скопина, а от решимости городов всеми силами поддержать не столько самого царя Василия, сколько тот правительственный и общественный порядок, какой царь Василий представлял собой в борьбе с ворами. Но Скопин умел воспользоваться этим успехом и сообразовать с ним свои собственные действия. Выйдя в мае 1609 года из Новгорода, он овладел большой дорогой от Новгорода на Москву и дошел по ней до самой Волги, в июле 1609 года взял Тверь. Но из Твери он не рискнул прямо наступать на позиции тушинцев под Москвой, в Дмитрове и около Сергиева монастыря; здесь были главные силы Вора, в столкновении с которыми можно было сразу лишиться всех успехов, добытых столькими усилиями и жертвами. Скопин пошел из Твери по направлению к Ярославлю, где уже образовался центр всех заволжских дружин и откуда уже готовилось нападение на Ростов, плохо защищенный тушинцами. Дойдя до Калязина монастыря, стоящего на мысу в излучине Волги, Скопин укрепился в нем и разослал по всему северу свои грамоты, требуя присылки в Калязин денег и людей. В августе 1609 года воевода его Н. Вышеславцев уже пошел из Ярославля «в сход» к Скопину, оставя пока Ростов. Таким образом, в Калязине произошло соединение Скопина с заволжскими мужиками. «Сождався с костромскими и с ярославскими и иных городов с людьми», Скопин отныне опирается в своих действиях на московский север и переводит свои войска на большую северную дорогу из Москвы к Ярославлю. Заняв в октябре Переяславль-Залесский и Александровскую слободу на этой дороге, он устанавливает связь между столицей и северными областями и медленно подвигается с помощью «острожков» к самой Москве. С ним на освобождение Москвы идут и заволжские мужики, которых Скопин начал даже обучать приемам регулярного боя[150].

VIII

Восстание против Вора в области р. Клязьмы; особенности этого края. Значение Нижнего Новгорода для этого края. Войска от Ф. И. Шереметева в Нижнем Новгороде. Действия мужиков на рр. Лухе и Тезе против Суздаля. Действия нижегородцев и «понизовой рати» на Оке и против Владимира. Ф. И. Шереметев на Волге, Оке и Клязьме; состав его войск и их успехи. Общая характеристика движения в области Клязьмы. Результаты земского движения и его конечный исход

На Клязьме, между Волгой и Окой, народное движение против Вора имело несколько иной вид. В этом краю, как нам уже известно, города не были ни крупны, ни цветущи; между посадским и сельским населением не было такого единства, как на севере за Волгой, потому что развитие частного землевладения в крае подчинило крестьян вотчинной власти, чуждой городскому населению. Город здесь не мог иметь сильного влияния на уезд, да к тому же все главнейшие города – Владимир, Муром, Суздаль, Юрьев – находились в тушинской власти и уже потому не могли руководить народным восстанием в пользу царя Василия. Зато волостные миры Клязьминского края отличались развитием торгово-промышленной деятельности. В больших селах по рекам Тезе и Луху и на ближних к ним волжских пристанях Балахне, Городце, Юрьевце, Решме, Кинешме издавна образовались бойкие центры народнохозяйственной жизни, которые и могли принять на себя руководство народным движением против Тушина. Когда здесь начались тушинские поборы и насилия, то «от великих денежных сборов учинилась смута великая» и «мужики заворовались» против Вора. Их вражда к Вору была тем упорнее, что Шуйские, как мы уже видели, сохранили вотчинные связи с Клязьминским краем. Кругом Шуи были их старинные земли, население которых становилось против тушинцев, за своих привычных господ. Иногда во главе восставших «мужиков» в роли их воинских предводителей появлялись даже частные «холопи» Шуйского, в роде Семейки Свистова, который с поволжскими мужиками участвовал во взятии от Вора Владимира. К концу 1608 года восстание охватило уже весь Клязьминский край. Мужики, то есть крестьяне дворцовых, боярских и монастырских сел, стали собираться в своих волостных центрах и, выбрав себе вожаков, начали борьбу с тушинцами. Соединившись всеми отрядами из Юрьевца, Решмы, Городца, Балахны и Холуя в городке Лухе, мужики пошли из Луха на Шую, но здесь они нашли воровского воеводу из Суздаля Ф. Плещеева, который, как кажется, в самой Шуе наголову разбил мужиков; он взял Шуйский острог, а посады сжег «и с мужиками, которые сели по дворам». Это было в ноябре 1608 года. Через несколько дней после поражения восставших тушинцы явились уже в Балахне и оттуда посылали советы Нижнему Новгороду скорее целовать крест Вору, «не дожидаяся больших ратных литовских и русских людей»[151].

Таким образом, около Шуи, как и за Волгой, мужицкое восстание на первый раз привело к неудаче. Но оно успело для обеих враждующих сторон обнаружить одно важное обстоятельство. Как мужики поняли, что для них естественным опорным пунктом служит сильный Нижний Новгород, и потому пленных воров, «поимав, ссылаху в Нижний», так и воры, одолев мужиков, сообразили, что им необходимо овладеть Нижним, чтобы удержать в повиновении возмутившийся край. И в самом деле, Нижний, находясь в узле дорог, шедших в Понизовье, был связан со всеми местами по средней Волге, Оке и Клязьме. В его каменных стенах был надежный приют от врагов, а его значительный гарнизон мог поддержать восставших. В данный же момент Нижний ожидал к себе из-под Астрахани воеводу Ф. И. Шереметева и уже благополучно встретил его передовой отряд, предусмотрительно высланный Шереметевым из Чебоксара. Не зная об этом последнем обстоятельстве, тушинцы спешили с двух сторон к Нижнему, чтобы захватить его до прихода «понизовой силы» Шереметева. От Балахны шли посланные, очевидно, от Ф. Плещеева дети боярские, даточные люди и казаки с головами и атаманом Тимохой Таскаевым. От Мурома пришли под Нижний сначала головы Степан Сурвотцкий и Андрей Подбельский, а затем воевода князь Семен Вяземский, подняв с собой «понизовых людей» – мордву и черемису. Нижний, таким образом, стал центральным местом действий, где должна была решиться ближайшая судьба всего Клязьминского края. К несчастью для себя, тушинцы не успели предупредить под Нижним авангарда Шереметева: 1 декабря он пришел в Нижний, а 2 декабря нижегородцы всем городом «приговорили» воеводе Андрею Алябьеву идти на воров. Рать Алябьева состояла из местных детей боярских и нижегородских посадских людей и из присланных от Ф. И. Шереметева стрельцов, казаков и инородцев. Алябьев сперва разбил воров на Балахонской дороге и взял Балахну, затем разбил «понизовых людей» на Муромской дороге и взял большие села Ворсму и Павлово. Это происходило в первой половине декабря 1608 года, а 7 января 1609 года на той же Муромской дороге произошел решительный бой Алябьева с Вяземским, причем Вяземский был с прочими воровскими воеводами взят в плен. Нижегородцы круто поступали с ворами: они вешали их вожаков (атамана Таскаева, князя Вяземского), жгли и грабили стоявшие за воров села, но обещали, что тем, кто обратится к царю Василию, не будет «убийства и грабежу и никакого утесненья». Весь край после нижегородских побед начал отпадать от тушинской власти и, опираясь на нижегородскую рать, возобновлял борьбу с ворами. В Нижний мужики присылали захваченных ими тушинских агентов, «воров, которые смуту чинили – ко кресту за вора приводили»; в Нижний писали они «повинные челобитные» и посылали с ними к нижегородским воеводам «лучших людей, сколько человек пригоже»[152].

С середины декабря перед нижегородцами были открыты оба пути к главному городу Клязьминского края Владимиру: путь на Шую и путь на Муром. Но нижегородцы не сразу могли ими воспользоваться по недостатку ратных людей. Войска Алябьева были необходимы для охраны самого Нижнего от нападения со стороны находившегося в бунте Понизовья и потому не могли рискнуть на далекий поход. А у мужиков на Лухе и Тезе не хватало сил справиться с тушинскими отрядами, занимавшими их край. Эти мужики тотчас после побед Алябьева во второй раз поднялись на Вора. В качестве воеводы появился у них костромской сын боярский Федор Боборыкин. Ему удалось разбить 11 февраля 1609 года в селе Дунилове суздальского воеводу, тушинского окольничего Федора Плещеева. Но через неделю под Суздалем Плещеев, в свою очередь, побил Боборыкина, гнал его мужиков до самой Волги и взял городок Плес. Положение Суздаля стало от того не лучше: многие «мужики в сборе» стояли «в Холуе на посаде и в иных местах» и угрожали ворам, занимавшим Суздаль. Плещеев в начале марта направил на них присланных от Сапеги литовских людей и казаков; они разорили Холуй и Клязьминский городок, разогнали мужиков и отошли к Ярославлю. Тогда мужики собрались снова, и против них снова надобно было посылать войска. Тушинцы заняли постоянными отрядами и Шую и Лух, бывшие центром крестьянского движения. Пока тушинская конница стояла в этих городах, мужики не отваживались на бой, но, как только тушинцев отозвали под Владимир, мужики пошли на «достальных людей, дворян и детей боярских», служивших Вору, выбили их из Луха и Шуи и снова засели там. Так шло дело до лета 1609 года. Если у мужиков не было ни умения, ни средств сладить с врагами, то и у воров не хватало сил подавить восстание. Лисовский, вызванный со своими полчанами из Галича к Суздалю в феврале 1609 года, уже в марте был спешно направлен к Угличу и Ярославлю, а к апрелю снова переброшен в Суздаль и Владимир. На быстрых переходах он мог только грабить край, но не покорять его прочно. Плещеев же с мелкими отрядами бросался из Суздаля во все стороны и один не мог удержать за Тушинским вором все те места на севере от р. Клязьмы, которые были вверены его попечению. Вор мог поставить ему в заслугу одно то, что Плещееву удалось удержаться в Суздале даже и тогда, когда Муром и Владимир отпали к царю Василию[153].

Нижегородцы не могли поддерживать мужиков на левых берегах Клязьмы и Оки прежде всего по той причине, что все свои силы направили к Мурому. В январе 1609 года они занимали почти всю Муромскую дорогу по правому берегу Оки; их передовой отряд стоял тогда в селе Яковцове, всего в 20–30 верстах от Мурома. В марте Алябьев придвинулся уже к самым стенам Мурома. Однако штурмовать Муром нижегородцы не решались и, вероятно, позаботились о том, чтобы вызвать восстание против Вора в самом городе. Около 18 марта оно вспыхнуло; литовская рота А. Крупки была выбита из города, и Алябьев занял Муром. Немедленно послал он свои войска к Владимиру, и они были уже там 27 марта. Увидя их, владимирцы убили тушинского воеводу М. Вельяминова, отворили ворота нижегородцам и присягнули царю Василию. Все усилия тушинцев возвратить Владимир остались безуспешны. Однако и Алябьев, задержавшийся в Муроме до 11 мая, чувствовал себя не вполне прочно в завоеванных местах. Он, сидя в Муроме, не мог послать владимирскому гарнизону никаких подкреплений и не решался сам уйти далеко от Нижнего и ради Владимира покинуть Муром, пока в Нижний не придет понизовая рать Ф. И. Шереметева[154].

Так обстояло дело в изучаемом теперь районе до той поры, когда руководство операциями перешло в руки самого Шереметева. Нет точных сведений о том, с какими войсками направлялся он на помощь к Москве; ясно только одно, что эти войска были невелики. Сами тушинцы, склонные вообще преувеличивать силы врага, считали у Шереметева всего «с три тысячи» или «три тысячи пятьсот человек» в то время, когда он к лету 1609 года пришел из Чебоксара в Нижний. Мы знаем, что в 1606 году с Шереметевым в Астрахань были посланы стрельцы московские и рязанские, из Переяславля-Рязанского и Ряжска. Под Астраханью к Шереметеву присоединились конные астраханские стрельцы; были у него и казаки. С этой силой он пошел из-под Астрахани в Казань. По дороге, на Волге, привлекал он к себе отряды татар, башкир и прочих инородцев и, вероятно, «вольных охочих новоприборных казаков». Были у него и «немцы» и «литва», неизвестно каким образом попавшие на Волгу. Что у царя Василия бывали на службе наемные европейские отряды, вряд ли требует доказательств, но затруднительно представить себе путь, каким могли бы они попасть на московский восток. Всего вероятнее, что Шереметев захватил с собой в поход тех «полоняников», литву и немцев, которых еще со времен Ливонской войны принудительным порядком селили в понизовых городах и обязывали гарнизонной службой. В одном маленьком Лаишеве было поселено в XVI веке 150 таких полоняников[155]. Таков был состав разномастной рати Шереметева, когда он пришел в Казань осенью 1608 года. В это время «в черемисе», по обоим берегам Волги, уже «учало оружье говорити» и запылала во всем разгаре инородческая смута, о которой мы уже вели речь выше. Она грозила прекратить сообщение между Казанским краем и прочими областями государства. Овладев берегами Волги, мятежники уже ловили гонцов Шереметева и посылали их в воровской лагерь. Они могли и вовсе закрыть путь по Волге, захватив на ней укрепленные пункты. Вот почему Шереметев не остался на зимовку в Казани, а подвинулся в самый центр черемисских земель и стал в Чебоксарском городе. Впереди себя в Нижний он послал «для береженья» «два приказа» стрельцов московских и астраханских, казачьи станицы, инородцев, немцев и литву. Этот авангард участвовал во всех походах Алябьева: он содействовал тому, что после поражения под Нижним князя С. Вяземского арзамасские дворяне перешли на сторону Шуйского; он участвовал во взятии Мурома; он вместе с арзамасцами составил гарнизон Владимира. «А сидят казаки и стрельцы во Владимире астраханские и московские, которые были под Астраханью на Балчике с Федором Шереметевым, – писал Ф. Плещеев Сапеге, – сидят их семьсот человек вогненого бою». В это время сам Шереметев сидел в черемисе, бил восставших и «приводил их к шерти». Не сладив с черемисой и не очистив волжского пути, он не мог идти далее: иначе он рисковал бы отдать все Казанское государство во власть мятежников и в подданство Вора. Только весной 1609 года пришел Шереметев в Нижний, а затем, отделив часть войска к Юрьевцу и Кинешме, сам пошел за Алябьевым в Муром. Отсюда ему лежал открытый путь на Владимир, но он почему-то нашел нужным обратиться в сторону и взять Касимов, служивший Вору, за что и получил выговор от царя Василия. Направившись затем во Владимир, Шереметев пытался оттуда взять Суздаль, но был отбит, отступил опять во Владимир и здесь ожидал соединения с войсками Скопина, которое наконец и произошло в Александровой слободе[156].

Таким образом, в клязьминских местах еще ощутительнее, чем за Волгой, сказывалось в земском движении участие и руководство правительственных лиц. За Волгой Скопин в первом периоде движения ограничивался увещаниями и указаниями и не сразу мог прислать городам своих воевод и голов. Здесь же, на Оке и Клязьме, стрельцы и казаки Шереметева, с его головами А. Микулиным, Б. Износковым и другими, с первых же шагов составляют главное ядро действующих сил, к которому примыкают местные дружины, например арзамасские дворяне с Ф. Левашевым и «поволжских городов многие мужики», «датошных людей» семьсот человек с губным старостой Б. Ногавицыным и с холопом Шуйского Семейкой Свистовым. Если на севере взятие от воров Галича и Костромы было делом чисто земским, местных «мужичьих» ратей, то на Клязьме у мужиков не хватало сил не только для того, чтобы брать большие города, но даже и для того, чтобы отсиживаться в мелких городках от воровского натиска. Самому Шереметеву уже после соединения всех его войск во Владимире не удалось овладеть Суздалем, представлявшим собой последний оплот тушинцев в области Клязьмы: так мало сил мог почерпнуть Шереметев в местном населении для подкрепления своей небольшой «понизовой рати». В разоренном и ослабевшем краю, под угрозой суздальского гарнизона, ему оставалось только копить средства и собирать людей в ожидании Скопина. Несмотря на все призывы царя Василия, ни Шереметев, ни другие воеводы и головы его войска не решились «идти под Сергиев монастырь на воров, не мешкая». Соображая все это, вряд ли решимся повторить Шереметеву сказанный ему царем Василием упрек, что он «идет мешкотно, государевым делом не радеет». Шереметев понимал, на какой зыбкой почве он должен был «радеть» государю и с каким искусным врагом ему предстояло встретиться под Сергиевым монастырем[157].

Соединение в Александровской слободе войск Скопина и Шереметева в исходе 1609 года было большим успехом правительства Шуйского. Тушинцы, перенесшие свои действия из-под Москвы в северные области Замосковья, были оттуда выбиты и возвращены на старые позиции кругом самой Москвы. Втянутое в борьбу население Севера не только объявило себя за царя Василия и против Вора, но собственными силами начало борьбу с Вором и, вытеснив тушинцев из своих волостей, посылало затем своих людей и свои средства в распоряжение Скопина и царя Василия. Последний получал, казалось, твердую опору в тяглых «мужичьих» мирах, успевших организоваться для боевых целей и доказавших свое политическое постоянство и материальную крепость. Можно было быть уверенным, что дальнейшая война Москвы с Тушином окончится поражением Вора и его сторонников, московских мятежников и польско-литовских авантюристов. Как и в пору Болотникова, оказывалось, что протестующая сторона московского общества, несмотря даже на существенную поддержку из-за литовского рубежа, не была в силах одолеть тот общественный строй, который она стремилась поколебать вооруженной рукой. Правда, второй натиск на государство враждебных ему сил был для них успешнее в том отношении, что увлек в измену не одну крепостную массу, но и служилый люд. Присутствие в Тушине у Вора рядом с русскими боярами зарубежного рыцарства решительно действовало на настроение московских детей боярских. Польская конница пугала их своим боевым превосходством, а польская культура увлекала внешним блеском. Всем «городом» следовали дети боярские за тушинцами против мужиков и в Галиче, и в Костроме, и в Ростове, и по другим местам. Царь Василий не мог теперь рассчитывать на своих служилых людей в такой степени, в какой это было возможно в борьбе его с Болотниковым. Тогда именно дворяне и дети боярские, отшатнувшись от казачьих дружин, всего более содействовали торжеству Шуйского. Теперь же этот общественный слой, деморализованный Тушином, уступает свое значение другому слою. Побеждают тушинцев главным образом замосковные и поморские мужики. Их силами крепок стал Скопин; их деньгами содержались наемные шведские отряды; их сочувствие доставило скорый и решительный успех А. Алябьеву и Ф. И. Шереметеву. Новая общественная среда в виде городских ратей сознательно вступала действующей силой в политическую и общественную борьбу. Принимая сторону московского государя и поднимаясь на охрану старого порядка, она давала в руки Шуйского новую победу, которая, казалось, упрочивала его положение на московском престоле[158].

Однако эта новая победа царя Василия оказалась столь же мимолетной, как и первое его торжество над Болотниковым. Еще раньше, чем Скопин и Шереметев начали из Александровской слободы наступление на тушинцев под самой Москвой, король Сигизмунд открыл военные действия под Смоленском, и для Московского государства стала неизбежна борьба с новым врагом. С другой стороны, прежде чем северные мужики успели осмотреться в освобожденной от Вора Москве и определить свои отношения к руководящим слоям московского населения, их вождь, которого они знали и чтили около двух лет, погиб загадочной смертью, а затем вскоре и сам царь Василий стал жертвой общественного недовольства. Он был лишен власти теми общественными кругами, которые захватили в свое распоряжение руководство собственно московской жизнью, хотя и не имели большой силы и влияния в прочей стране. Таким образом, замосковной и поморской рати не удалось ни умиротворить государство, ни укрепить излюбленное ими правительство, ни получить, наконец, должное влияние на ход дел в столице и государстве. Придя под Москву для восстановления и утверждения государственного порядка, мужики стали невольными свидетелями его окончательного потрясения и разрушения. Представляя собой сильнейшую в материальном отношении и духовно сплоченную среду, они, однако, не приобрели еще политического веса; оставаясь пока орудием, которым могла овладеть всякая умелая рука, они не сумели взять в свое распоряжение московские дела и отношения.

IX

Пятый момент Смуты – падение тушинского и московского правительств. Падение Тушина и его причины. Настроение казачьего и польско-литовского войска после побед Скопина и вторжения Сигизмунда. Тушинский «патриарх» и тушинская знать. Состав тушинского правительства. Его сношения с Сигизмундом и договор 4 (14) февраля 1610 года о призвании Владислава на московский престол. Характеристика этого договора

Победа Скопина над тушинцами и вторжение короля Сигизмунда в Московскую землю повели к падению обоих враждовавших правительств: олигархическо-боярского в Москве и русско-польского в Тушине. Это падение совершилось всего в какие-нибудь шесть-семь месяцев 1610 года и доставило полное, хотя и скоропреходящее торжество королю Сигизмунду, успевшему добиться полного уничтожения государственного порядка во враждебном ему Московском царстве. Не вдаваясь в мелочное изучение фактов этого момента Смуты, мы должны, однако, проследить, хотя бы в главных чертах, общую последовательность событий, приведших к временному падению политической самостоятельности Москвы.

Когда Александровская слобода была занята войсками Скопина, туда пришли, кроме войск Шереметева, и войска из самой Москвы с князьями И. С. Куракиным и Б. М. Лыковым. Слобода стала, таким образом, средоточием всех сил Шуйского. Под главным начальством Скопина начали воеводы очищать от врагов подмосковные города и дороги и подвигаться к самой Москве. Этот поход по необходимости был медлен, потому что тушинцы оспаривали у Скопина каждый шаг. Скопин прибегал систематически к одному и тому же приему на всех дорогах, которыми овладевал: он строил на них острожки и сажал в них гарнизоны, которые и держали данный путь в своем распоряжении. Поляки приписывали изобретение этой меры шведским военачальникам, но это был чисто московский прием, нашедший себе наилучшее выражение в известных гуляй-городах. Он применялся не только на Троицкой и Стромынской дорогах, где действовал Скопин, но и на Коломенской дороге, где царь Василий «повеле острожки поставити для проезду хлебу». С помощью таких острожков московская рать выбила тушинцев из всех их позиций кругом Москвы, за исключением одного Суздаля, где укрепился Лисовский, и достигла самой Москвы. Москва была освобождена от давнишней блокады[159].

Случилось это ранней весной 1610 года. В эту пору Тушинский стан уже утратил значение воровской столицы: в начале января его оставил Вор, а в начале марта покинуло его и все войско Вора. Кроме военной опасности, были и другого рода причины, отнимавшие у Тушина его первоначальную важность. От московских стен оно отстояло слишком далеко для того, чтобы играть роль осадной позиции. Между Тушином и Москвой Шуйский создал на Ходынском поле постоянный лагерь – обоз или полки, по московским выражениям. Тушинцы потеряли возможность нечаянного и быстрого нападения на московские стены и считали своим успехом уже то, что они в боях гнали врага «до самых стен города» («az pod mury»). Только измена московских казаков помогла им однажды ночью подойти к самой стене так называемого «деревянного города», или Скородума, и спалить эту стену на пространстве сорока сажен, но этим и окончился ночной приступ. Таким образом, из Тушина оказывалось трудно добыть Москву. Когда же главные военные операции сосредоточились в северных местах Замосковья, стан Сапеги под Троицей и ближайшая к нему крепость Дмитров стали главными опорными пунктами тушинцев, а само Тушино обратилось в своего рода резиденцию. Но и в такой роли Тушино не представляло удобства даже для Вора. Уже весной 1609 года ходил слух, будто Вор желал найти себе новое жилище, боясь, что в Тушине «на весне смрад и воня войско подушит». От большого съезда ратных и торговых людей там было грязно и тесно и было очень мало удобств для постоянного житья; «у таборех будки покрыты соломой, а (всего) двои ворота – въехати и выехати; и ужо им скучилося у войску, и Вору платить нечим» – в таких словах отзывались о Тушине в начале 1609 года литовские купцы. Итак, еще не начинался поход Скопина, а уже можно было предчувствовать запустение Тушинского стана. Когда же победы Скопина прогнали тушинцев с верхней Волги, а восстание мужиков выживало их изо всех замосковных областей, Тушину стала грозить прямая опасность. Стоило врагам занять Дмитров, и Тушинский стан оказался бы между двух огней, подвергаясь ударам от Москвы и с севера[160].

Опасность от Скопина надвинулась на Тушино особенно с того времени, когда Скопин занял Александровскую слободу, то есть в первой половине октября 1609 года. Как раз в те же самые дни пришло в Тушино известие и о том, что король Сигизмунд прибыл под Смоленск и осадил его. С двух сторон сразу грозила беда. Решаясь на войну с Москвой, Сигизмунд не намерен был делать различие между Шуйским и Вором, между людьми и землями того и другого. Вор имел полное основание считать короля столько же своим врагом, сколько и врагом Шуйского. Он окончательно в этом убедился, когда королевские послы, приехавшие в его стан к его польско-литовским «товарищам», отказались вступить с ним в какие-либо прямые сношения. Живя в недостатках и тревоге от Скопина, видя всю шаткость своего войска и «бояр», готовых его бросить в беде, терпя, наконец, оскорбления от Рожинского, Вор решился уйти из Тушина в более надежное место. Таким местом была Калуга: она лежала на той дороге, по которой Вор пришел к Москве, была в прямом сообщении с казацким югом и обладала сильной крепостью. Вместе с безопасностью она сулила материальное изобилие и стратегические выгоды. Туда тушинцы еще ранее отправляли для береженья жен и детей своих; туда скрылся и сам Вор[161].

Удаление Вора в Калугу, происшедшее около 6 января, повело к очень быстрой ликвидации отношений в Тушине. Казачество московское, служившее Вору, оставалось ему верно и стало тянуть к Калуге. Между казаками и «рыцарством» открылась не только «рознь», но и прямая вражда. Всего неделю спустя после ухода Вора из Тушина известный нам атаман Беззубцев, служивший Вору, разгромил в Серпухове поляка Млоцкого за то, что тот «направлял дело в королевскую сторону». Месяцем позднее, когда казаки всей массой решили перейти из Тушина в Калугу к Вору, Рожинский напал на них открытой силой и, как говорят, много их побил. Это, однако, не удержало казачества от службы Вору. За исключением немногих, и в том числе Заруцкого, все казаки отстранились от короля и держались прежнего «царика». Зато обращение Сигизмунда к тушинцам очень повлияло на настроение польско-литовских людей в Тушине и на тех русских людей, которых зовут «тушинскими боярами». Литовские люди после долгих переговоров с королем разделились на две стороны: одна желала служить королю, другая же, понимая невозможность оставаться в Тушине, не желала, однако, подчиниться ни королю ни Вору и думала выждать. Всем войском вышли ратные люди из Тушина 6 (16) марта и отступили к Волоку Ламскому, где они могли считать себя в безопасности от войск Шуйского. Отсюда они положили разойтись, кому куда угодно. Лучшие из них готовились идти под Смоленск, другие отправились к Вору. Сапега держался в Дмитрове особняком, выжидал и не желал отставать от Вора. Польское войско тушинского царика, словом, распалось. Если приближение Скопина заставило его отступить из Тушина, то королевские воззвания уничтожили его внутреннее единство и разделили его на разрозненные и даже взаимно враждебные части[162].

Вмешательство короля в московские дела и бегство Вора из Тушина столь же решительное влияние оказали и на русских служилых людей, бывших в лагере Вора на его воровской службе. Очень трудно точно определить эту среду высших слуг Вора со стороны ее состава, общественного положения и политического настроения. Во главе русских тушинцев больших чинов и высокой породы стоял митрополит Ростовский и Ярославский, «нареченный» патриарх Филарет Никитич. Его взяли в плен и доставили в Тушино войска Вора, занявшие и разграбившие Ростов в октябре 1608 года. С тех пор Филарет пребывал в Тушине, по одним известиям, как пленник, а по другим – как добровольный обыватель Тушина и глава той стороны духовенства, которая признала «царя Димитрия Ивановича». Официальное жизнеописание Филарета, составленное по поводу его поставления в патриархи в 1619 году, вовсе умалчивало о тушинском периоде его жизни. Грамоты Гермогена, писанные в 1609 году, упоминая о Филарете, называли его не изменником, а «пленником»: «А которые взяты в плен, как и Филарет митрополит и прочие, не своею волею, но нужею, и на христианский закон не стоят и крови православных братий своих не проливают, на таковых мы (писал Гермоген) не порицаем». Вполне доверяя искренности слов Гермогена, слушатели и читатели его грамот могли, однако, соображать, что для московского правительства было бы совершенно невозможно отозваться о Филарете иначе, как о пленнике Вора. Если бы оно объявило его добровольным приверженцем «царя Димитрия», то этим самым сильно подняло бы шансы своего тушинского противника. Признание Вора Романовыми было бы тяжким ударом Шуйскому. Впрочем, заявлениям Гермогена русские люди позднейшего времени охотно давали веру: трудно было подозревать в добровольном служении Вору того иерарха, который при первой возможности отстал от Вора, желал на московский престол Владислава и, возвратясь в Москву из Тушина весной 1610 года, стал затем в рядах правительства, безусловно враждебного Вору. Авраамий Палицын с уверенностью писал, что Филарет, будучи окружен в Тушине знаками патриаршеского сана, «разумен сый и не преклонися ни на десно, ни на лево, но пребысть твердо в правой вере». Тонко сплетенная фраза Палицына способна навести читателя на справедливую, по всей видимости, догадку, что, попав поневоле в Тушино, Филарет и в самом деле не намерен был преклониться ни пред Вором, ни пред Шуйским, а терпеливо выжидал. Враждебное отношение к олигархии Шуйского должно было сложиться у Филарета еще в первые дни царствования царя Василия, когда вопрос о патриаршестве Филарета получил такое неприятное для Романовых направление. В самые первые дни борьбы с Вором, когда тот еще только подходил к Москве, люди романовского круга, именно Иван Никитич Романов и князья И. М. Катырев и И. Ф. Троекуров, женатые на Романовых, вместе с князем Юрием Трубецким были посланы против Вора на речку Незнань и там едва не увлекли войско к отпадению от Шуйского, за что и были почти все сосланы Шуйским. Впоследствии и Троекуровых и Трубецких видим в тушинских таборах, куда они явились отчасти из ссылки, отчасти из Москвы. В разное время в Тушино приехали и другие лица, близкие по свойству к Филарету. Там видим князя А. Ю. Сицкого, князя Д. М. Черкасского, Ив. Годунова – людей, связанных с Романовыми по брачным отношениям. Всеми указанными обстоятельствами достаточно освещаются отсутствие солидарности и согласия между Шуйскими и романовским родом. Филарета нельзя заподозрить в том, чтобы он когда-нибудь желал поддержать власть именно Шуйского, а при таком отношении его к царю Василию понятно, что он не пожелал купить себе свободу от Вора ценой такого риска, как тверской архиепископ Феоктист, который был ворами убит «на пути ко царствующему граду в бегстве». Филарет не пытался бежать из Тушина и жил там как бы на свободе, окруженный почестями, владея штатом слуг – «рабов», которых ему там даровали, «яко же и прочим святителем». Он не устранялся от официальных сношений с Вором и его правительством. Представляясь Вору при своем приезде в Тушино, он поднес ему по обычаю подарок. Живя в Тушине, он принимал визиты тушинской знати; так, Сапега, приезжая в Тушино, бывал у «патриарха» с парадным визитом. Именем «нареченного патриарха» Филарета писались грамоты, например, к Сапеге, под Троицу, также в Ростов и в Юрьев-Польский к тамошним протопопам. Скреплял эти грамоты дьяк Григорий Терпигорев; печатались они особой патриаршей печатью. Ниоткуда не видно, чтобы такие грамоты составлялись и рассылались без ведома самого Филарета; напротив, когда Вор уже утратил свою власть в Тушине и бежал оттуда, а Филарет стал во главе самостоятельной группы московских людей, бывших в Тушинском стане, то он продолжал именоваться нареченным патриархом и посылал с этим титулом грамоты королю Сигизмунду. В это тревожное время Филарет обнаружил полное отчуждение от Вора и решительно склонился на сторону Владислава, вступив, вместе с прочими русскими тушинцами, в особые переговоры с королем. Таким образом, если только возможно вообще характеризовать поведение Филарета, оно, скорее всего, заслуживает названия оппортунизма и политики результатов. Нареченный патриарх не связывал себя ни с какой стороной борцов и действительно не преклонялся ни на десно, ни налево, хотя далеко не всегда держался и прямо[163].

Прочие русские лица из тушинской правительственной среды не более определенны, чем тушинский патриарх, со стороны их взглядов и стремлений. По грамотам мы можем назвать кое-кого из высших советников Вора, его бояр и «думных людей» русского происхождения. На первом месте среди них стоял давнишний «всей крови заводчик» князь Гр. П. Шаховской; он явился в Тушино в ноябре 1608 года из галицких мест и получил от Вора высокий сан «слуги и боярина». За ним к Вору перешли и другие Шаховские. Отъехали в Тушино и князья Трубецкие, Дмитрий Тимофеевич и, кажется, Юрий Никитич; первый из них был сказан Вором в бояре. Другими боярами у Вора были известный Михайло Глебович Салтыков-Морозов, затем захудалые князья С. П. Засекин и Ф. П. Борятинский; далее – вовсе не родословные люди Иван Мартынович Заруцкий, из казаков, и Иван Федорович Наумов, о роде которого говаривали, что «они исстари живали на пашне и велися они на Рязани». Боярство Вор сказал и нескольким Плещеевым, которые все стали против Шуйского по той причине, что в 1606 году, после убиения родного им Петра Басманова в Москве, они «все того же над собою убивства ячаяли» от захвативших власть бояр-князей. Дворецким у Вора был князь С. Г. Звенигородский, из захудалых черниговских князей. Саном окольничего были почтены князь Данило Иванович Долгорукий, свияжский сын боярский Федор Андреев Киреев, Михайло Молчанов и знакомый уже нам бывший дьяк Богдан Сутупов, носивший у Вора титул «дворецкого казанского, астраханского и нижегородского», иначе говоря, управлявший воровским Казанским дворцом. Думным дьяком и печатником числился Денисей Игнатьев Сафонов; другими думными дьяками были Петр Третьяков, Иван Чичерин и Нехорошей Лопухин. Таков был состав воровской думы; определяем ее, конечно, приблизительно, потому что подлинных боярских списков из Тушина до нас не дошло. В числе прочих сторонников Вора, бывавших на воеводствах и украшавших его двор, видим людей столь же разнообразного происхождения. Рядом с князьями Д. М. Черкасским, Сицким, Шаховскими, Троекуровыми-Ярославскими, Масальскими встречаются люди без титула, но «с отечеством» – Плещеевы, Волынские, Вельяминовы, Годуновы, и люди «худые», вроде стряпчего Путины Рязанова и Тимошки Бьюгова[164].

Просматривая список как приведенных здесь, так и других, встречаемых в грамотах имен тушинцев, можем прежде всего заключить, что у Вора были представители очень высоких слоев московской знати. Не считая Филарета Никитича, имена трубецких князей, ярославских князей, Салтыковых, Годунова с его «братьями» Вельяминовыми и других подобных вводят нас в ту среду, которая первенствовала в московском дворце в эпоху опричнины и могла назваться новой дворцовой знатью в противоположность прежней родовой знати. Если царь Василий в Москве пробовал собрать и поставить у власти княжат, терпевших от опричнины, то Тушино давало приют и опору тем, кто терпел от олигархов княжеской породы и терял от их торжества в Москве. Правда, не все решались соединять свою судьбу с судьбой безвестного Вора, и поэтому перешла в Тушино далеко не вся дворцовая знать предшествовавших Шуйскому царствований. Мало того, даже не все то боярство, которое обстоятельства приводили в подчинение Вору, желало ему служить и оставаться в Тушине. Яркий пример тому представляет сам нареченный тушинский патриарх, которого в Тушино привезли как пленника, без всякого почета, надев на него татарскую шапку, «ризы язычески» и «несвойствены сапоги», и который с охотой променял Вора на Владислава при первой к тому возможности. Подобно Филарету, и шурин его Ив. Ив. Годунов не по любви к Вору держался в Тушине. По его рассказу, он был «разорен до основанья» от Василия Шуйского, жил в ссылке «в деревнишке за приставы» и там «скитался меж двор с женишком и с людишками». Когда он сведал, что Вор «пришел под свой государеву отчину под Москву», то «прибрел пеш в Володимер и ему, государю, крест целовал». Годунов увлек к отпадению от царя Василия всех владимирцев и муромцев и затем был вызван Вором из Владимира в Тушино. Очевидно, что он стал служить Вору, еще не зная, кто взял на себя имя Димитрия, из одной вражды к сославшему его московскому боярскому правительству. Ссора с тем же правительством заставила бежать в Тушино вместе с другими «перелетами» и князя Романа Гагарина, но он скоро явился обратно в Москву и стал говорить против Вора, потому что горько в нем разочаровался. Всего вероятнее, что и большинство высокородных тушинцев ценило Вора лишь в той мере, в какой он казался им удобным орудием для борьбы с царем Василием. Когда они увидали, что это орудие стало непригодно, они легко его бросили и обратились в польский лагерь за Владиславом[165].

Рядом с дворцовой знатью в Тушине был очень заметен и влиятелен кружок совсем не родовитых людей, увлеченных на службу Вору личным честолюбием или случайными невзгодами и опасностью гонений и опалы в Москве. Виднее прочих в этом кружке известный Михалка Молчанов, который еще при Борисе (1604–1605) заслужил от знавших его кличку «государева изменника», был затем в числе убийц семьи Годунова, находился при Самозванце в почете и близости, после же его смерти был бит кнутом, бежал в Польшу, оттуда, кажется, снова пробрался в Москву, а в марте 1609 года прибыл уже в лагерь Сапеги, отдаваясь на милость Вора. Молчанов был одним из самых типичных авантюристов изучаемой эпохи: личная история его начинается еще с «угличского дела» 1591 года, в котором ему довелось играть маленькую роль пристава, и связана с рядом дальнейших политических катастроф и интриг. В том же роде были тушинские дьяки Ив. Грамотин, «попович» Васька Юрьев и другие подобные, а рядом с ними знаменитый Федька Андронов, торговый мужик, кожевник, который в дневнике Я. П. Сапеги уже в начале 1609 года называется в числе «думных бояр» (т. е. думных дворян) Вора. Вся эта компания «самых худых людей, торговых мужиков, молодых детишек боярских» при нормальном ходе дел в государстве оставалась бы в полной безвестности, не имея возможности даже мечтать о влиянии на дела и правительство. Но в Тушине она была в исключительных условиях. Родовитые слуги Вора бывали обыкновенно на воеводствах в городах и войсках; по актам видно, что очень немногие из них жили при самом Воре, во главе его центральной администрации. Именно потому эта администрация оставалась по преимуществу в руках незнатных дьяков, и они приобретали важное значение в Тушине, так как составляли в нем правящий делами кружок. Можно думать, что в дни распадения Тушинского стана этот кружок целиком завязал сношения с Сигизмундом. По крайней мере, в летописи и в ряде грамот члены этого кружка поименовываются в одной и той же привычной последовательности[166]. Одни и те же лица сперва, «не попомня Бога», бьют челом королю, чтобы он дал на Московское царство своего сына, затем получают от короля грамоты на земли, наконец, от короля же получают грамоты на должности в Московском государстве и лично появляются в Москве, чтобы ею править[167].

Вступая в сношение с Тушинским станом, Сигизмунд имел в виду не одно польско-литовское войска Вора, но и московских людей, служивших Вору. Королевская инструкция, данная комиссарам, посланным в Тушино, предписывала им склонять тушинского патриарха и прочих русских тушинцев отдаться под власть короля. Король обещал московским людям сохранение всех их прав и новые льготы и пожалования. Комиссары завязали сношения с Филаретом и тушинскими боярами и передали им обещание короля. По рассказам комиссаров, русские люди с живейшей радостью приняли милости Сигизмунда и желали его власти. Но подлинный текст того ответа, который был дан королевским комиссарам от Филарета и бояр, гласит не то: русские люди, благодаря короля за милостивое к ним обращение, представляли ему, однако, что при всем желании видеть на Московском государстве его величество с его потомством они не могут решить столь важного дела без совета всей земли. Прося не поставить им во зло, что они «такое великое дело скоро не постановили», Филарет с прочими тушинцами, в сущности, уклонились от изъявления подданства Сигизмунду. Но они не затруднились скоро решиться на другой, не меньшей важности политический шаг. Когда Вор убежал из Тушина, русские люди немедля укрепились договором, «вошли в конфедерацию» между собой и с польским войском в том, что им не отъезжать «к Василию Шуйскому и Михаиле Скопину», а также Шуйских и «из них бояр московских никого» на государство не хотеть. А затем они завели переговоры с Сигизмундом о том, чтобы он пожаловал на Московское государство своего сына. От русских тушинцев было отправлено к Сигизмунду посольство, которое прибыло в королевский стан под Смоленском в середине января 1610 года и договорилось там об условиях, на которых мог бы Владислав занять русский престол. Воспользовавшись старой мыслью о династической унии Москвы с Речью Посполитой под властью Владислава – мыслью, которая высказывалась московскими княжатами еще при первом Самозванце, – русские тушинцы постарались найти для этой унии наиболее подходящую форму. В так называемом договоре 4 февраля 1610 года ими была предложена первая редакция политического трактата, имевшего целью соединение двух доселе враждебных государств[168].

Этот договор 4 (14) февраля создался таким образом. Русские послы, приехавшие от тушинского населения к королю, именно М. Г. Салтыков с сыном Иваном, князья Юрий Хворостинин и Василий Масальский, Лев Плещеев, дьяки и дворяне, представились королю 21 (31) января. Прося королевича на Московское государство, оба Салтыкова в своих речах и в грамоте, которую они читали от всего русского народа, их пославшего, представляли королю о необходимости сохранить в целости православие и стародавний московский порядок. Старший Салтыков «с плачем» повторял просьбу о нерушимом сохранении православной веры, а сын его выражал надежду на то, что король не только обеспечит, но и увеличит «права и вольности» московского народа. Таким образом, с самого начала переговоров русские люди указывали королю, как на основание предлагаемой унии, на неприкосновенность религии и государственного строя. М. Салтыков просил короля как можно скорее назначить сенаторов для того, чтобы обсудить условия унии; действительно, в течение двух недель обсуждение было кончено, и король 4 (14) февраля мог уже дать свой «отказ», то есть ответ на статьи об унии, предложенные ему русскими послами. Только этот королевский ответ и известен нам, так как подлинные статьи тушинских послов не сохранились. Свой же «отказ» или, по московскому выражению, «лист статейный» король распространил немедля не только в Речи Посполитой, но и в Московском государстве: он его даже в Москву «за своею рукой и за печатью к боярам прислал». Судя по королевскому ответу, основанием для унии принято было сохранение полной автономии Московского государства и тесный военный союз Москвы и Речи Посполитой. В определении тех основных черт московского общественного и политического порядка, которые король и королевич должны были блюсти и охранять, в договоре допущены были многие любопытные особенности. Они настолько характеризуют людей и положение, что на них надлежит несколько остановиться[169].

Прежде всего надо заметить, что договор отличается вообще национально-консервативным направлением. Он стремится охранить московскую жизнь от всяких воздействий со стороны польско-литовского правительства и общества, обязывая Владислава блюсти неизменно православие, административный порядок и сословный строй Москвы. Ограничение единоличной власти Владислава думой и судом бояр и советом «всея земли» вытекало в договоре не из какой-либо политической теории, а из обстоятельств минуты, приводивших на московский престол иноземного и иноверного государя. Это ограничение имело целью не перестройку прежнего политического порядка, а, напротив, охрану и укрепление «звычаев всех давных добрых» от возможных нарушений со стороны непривычной к московским отношениям власти. Договор определяет «стародавний звычай» московский довольно полно и настолько вразумительно, что мы можем с уверенностью сказать, к какой политической партии принадлежали его московские редакторы. Они, во-первых, были так далеки от московских княжат-олигархов, что ни разу даже словом не упомянули в своем договоре о «московских княженецких родах» при определении сословных льгот и преимуществ. Этот тенденциозный пробел был немедленно восполнен, когда после свержения Шуйского московские княжата приняли участие в призвании на царство королевича Владислава. Тогда, в московской редакции договора, было высказано требование «московских княженецких и боярских родов приезжими иноземцы в отечестве и в чести не теснити и не понижати». Во-вторых, составители февральского договора, достигшие власти и положения личной выслугой Вору, ставили эту выслугу рядом с «отечеством», говоря, что Владислав обязан «великих станов (stan – чин, звание) невинне не понижати, а меншей стан подносити подлуг заслуг» (то есть повышать сообразно с личными заслугами). Очевидно, что с Сигизмундом договаривались враги княжеской реакции и представители тех дворцовых порядков второй половины XVI века, при которых московские государи в своем новом «дворе» малых чинили великими. С этих страниц февральского договора веет духом опричнины и годуновского режима, теми новшествами правительственного обихода, которые сочетались с новшествами житейскими. Грозного упрекали тем, что «вся внутренняя его в руку варвар быша»; Бориса называли «добрым потаковником» для тех, кто изменял старому благочестию. Подобным же культурным либерализмом отличались и составители февральского договора. Указывая, что Владислав «никого поневоле» не должен «водить» из Московского государства в Литву и Польшу, они оговаривались при этом, что «для науки вольно каждому» ездить из Москвы в другие христианские государства и что «купцам русским для торгов» будет открыт путь «до чужих земель через Польшу и Литву». Эти новшества также исчезли из договора, когда он получил новую боярскую редакцию под стенами Москвы. Таким образом, поскольку дело касалось будущего политического порядка, договор 4 февраля старался определить его в том виде, в каком он существовал до воцарения Шуйского с его реакционной программой. В отношении же общественного строя составители февральского договора стояли в той же мере, как и царь Василий, за сохранение и утверждение крепостного порядка в Московском государстве. Они обеспечивали за землевладельческими слоями населения не только их права на «денежные оброки и поместья и отчизны», но и право на их «мужиков-крестьян» и «холопов-невольников». Крестьянское «выхожденье» не допускалось; холопы должны были служить господам на старом основании, и предполагалось, что «вольности им господарь его милость давать не будет». Сложный вопрос об отношениях государства к казачеству, которое по преимуществу и полнилось крепостными людьми, был не решен в договоре, а отложен до обсуждения его в думе. Но самая постановка этого вопроса в договоре указывает на настроение людей, писавших договор: они хотели рассуждать не об устройстве казачества, а о том, нужно ли самое его существование на Волге, Дону, Яике и Тереке.

Таков характер февральского договора. Его не могли бы подписать политические единомышленники и сторонники Шуйского; не могли бы принять и сторонники казачьего Вора. Ни родовая знать, ни протестующая казачья масса не находили в нем своего признания. Зато московская дворцовая знать позднейшей формации, образованная на принципе личного возвышения и хорошо знавшая силу придворного влияния, вполне могла принять условия договора, выработанные М. Г. Салтыковым и тушинскими дьяками. Первый человек в среде этой знати, Филарет Никитич Романов, не только согласился вступить в сношение с королем, но после февральского договора собирался даже переехать из воровского стана в королевский. И другие представители тушинской власти стали на почве февральского договора с полным убеждением, начиная самим Салтыковым и кончая «самыми худыми людьми» – тушинскими дьяками, которые в чаянии личного возвышения «приехали к королевскому величеству и почали служили преж всех»[170].

Итак, под ударами Скопина и королевской политики Тушино распалось. Враг царя Василия, томивший Москву в течение полутора года, бежал от столицы, и его рать рассеялась по всему государству, разделяясь, как и во времена Болотникова, на те сословные слои, из которых была сложена. Воры-казаки ушли в Калугу за своим воровским царем. Тушинцы более высокого общественного положения обратились к Сигизмунду. Польско-литовские отряды после многих колебаний в большинстве пошли туда же. От распадения Тушина король выиграл гораздо больше, чем царь Василий, которому предстояла теперь борьба с двумя врагами вместо одного.

X

Власть и общество в Москве во время тушинской блокады. Проявление общественной распущенности: отъезды, неустойчивость политического настроения и тайная измена; открытые беспорядки и мятежи. Политическое положение первых месяцев 1610 года. Смерть Скопина и возвращение в Москву Филарета Никитича; значение этих событий для царя Василия. Разлад в правительственном круге княжат. Клушинская битва и ее военные последствия. Руководители московского возмущения против Шуйских 17 июля 1610 года. Исход этого возмущения, низложение и пострижение царя Василия. Значение переворота 17 июля

Рассказанные события происходили в то время, когда царь Василий торжествовал освобождение Москвы от долгой и тяжелой блокады и предвкушал окончательную победу над ворами и литвой. В первые дни марта 1610 года Тушино было покинуто его разнопленными жителями с такой спешностью, что там был «оставлен большой запас муки и зерна, который и был отправлен в Москву». В те же дни (12 марта) совершился наконец давно желанный въезд Скопина в Москву. Москва ожила и «из всех городов к Москве всякие люди поехали с хлебом и со всяким харчем». В Москве начались пиры и веселье[171].

Все это было резким контрастом тому, что пришлось увидеть московскому населению в дни осады. Нам уже известно сплошное бегство из Москвы служилых людей при первых же неудачах царя Василия под стенами столицы и на Ярославской дороге. Одни бежали к Вору, изменяя царю Василию; другие, не думая ни о какой измене, спешили домой, к своим семьям и хозяйствам из боязни, что воры их захватят и погубят. В столице оставались только чины «государева двора» да из южных городов, по преимуществу рязанских, те служилые люди, которые еще до прихода Вора с семьями и людьми съехались в Москву, избегая опасности осады от владевших южными уездами воров. Однако и эти постоянные «жильцы» столицы не всегда хорошо служили Шуйскому. Царь Василий стоял во главе олигархического круга, которому не все сочувствовали и который не все уважали. Самовольный захват власти, самоуправство и жестокости вопреки торжественным обещаниям в подкрестной царской записи, личные слабости Шуйского – все это лишало его правительство необходимой нравственной силы. По словам И. Тимофеева, «скоропомазанием» царя Василия «вси людие о нем предкнушася». По отзывам того же Тимофеева и других писателей, личная жизнь царя Василия соблазняла народ, потому что он был «нечестив всяко и скотолепен», правил «во блуде и пьянствах и кровопролитии неповинных кровей»; он занимался ворожбой, «оставя Бога, к бесом прибегая»; «во дни его всяка правда успе, и суд истинный не бе, и всяко любочестие пресякну» (слова князя И. А. Хворостинина). По мнению толпы, шумевшей на улицах против Шуйского, «он человек глуп и нечестив, пьяница и блудник»; он не достоин царства, потому что «его ради кровь проливается многая»; в народе говорили, что «он государь несчастлив»: «глад и мечь царева ради несчастия». Вместе с самим царем Василием осуждению подвергались и его братья, особенно Димитрий. Именно ему молва приписывала большое влияние на дела и даже виды на престол: служилые люди «ненавидяху его гордости, сего ради и нелюбезен бяше во очию их»; ему приписывались самые незавидные качества ума и сердца. Олигархический кружок близких к Шуйскому «его бояр» представлялся москвичам далеко не дружным: в нем «друг друга ненавидяху и друг друга завидоваху». Шуйский не доверял своим боярам, «двоемыслен к ним разум имея», и «первоначальствующие державы его», в свою очередь, были с ним не прямы. В тяжелых условиях междоусобной войны Шуйский напоминал Палицыну гонимого зверя, который «хапал обоюду, не ведая что»: без разбора хватал он и правых и виновных, «убивая» их, предавая «смертному суду», никому не доверяясь, но веря доносам и слушая тех, кто хотел служить ему языком. Боясь потерять власть, Шуйский, однако, не умел ею владеть и не казался ее достойным. Его энергия и ловкость не могли укрепить его на престоле, потому что представлялись средствами, направленными прежде всего на достижение личных и партийных целей[172].

Москва помнила, что Шуйский был «самоизбранным» царем, видела, что он «погрешительну жизнь царствуя преходил», знала, что у него нет сил прогнать Вора, и потому Москва не почитала и не боялась своего правительства; она держалась его лишь потому, что считала тушинское правительство Вора еще более плохим, уже прямо воровским. Между двумя сомнительными властями во время тушинской блокады москвичи дошли до полного упадка политической дисциплины и нравственности. Давно втянутый в смуты и интриги, высший слой московского населения – придворный и служилый люд – легко изменял царю Василию и отъезжал в воровские таборы, но так же легко оттуда возвращался и вновь начинал служить в Москве с тем, чтобы при случае опять уйти в Тушино. Эти всем известные «перелеты» могли безнаказанно или с малым риском заниматься своим позорным изменным промыслом лишь потому, что оба соперника – и Шуйский и Вор – одинаково нуждались в людях и в равной степени ими дорожили. Дешевое раскаяние в измене спасало перелетов от казни, а легкая возможность уйти из незапертых ворот Москвы или из подвижных станов тушинцев побуждала к новым переездам «в покой телесных, в велику же работу вражию». Если служивых людей влекло в измену чувство ненависти к господствовавшим олигархам или честолюбивое желание получить «больши прежнего почесть и дары имения», то московские торгаши везли «кривопутством» товары в Тушино из-за одного презренного барыша, желая «десять гривен на шти сребреницах принята». Они продавали «на сребро отцов своих и братию», так как доставляли из Москвы в Тушино даже порох на погибель своих же близких. В Москве, словом, научились пользоваться политическим положением для частных целей и не сознавали еще, какую пагубу готовили этим родной стране.

Отъезды в Тушино были первым, и не самым худшим, видом общественной распущенности. Вторым ее видом была необыкновенная неустойчивость политического настроения, ведшая к постоянному двуличию, к тайной измене тому, кому явно служили и усердствовали. Такое «ползкое естества пременение» сознавали сами современники и крепко осуждали «лукавствующих сердцем». Но от этого зло не слабело. Московское население, одинаково во всех слоях, делило свое сочувствие между боровшимися сторонами: не оставляло Шуйского, но втайне радовалось его неудачам; не останавливало тех, кто уезжал к Вору или прямил ему, и не их осуждало, но тех бранило, кто на них доносил. Многие жители Москвы находились в постоянных сношениях с тушинцами и добывали им места. Не говоря о «лазучниках» простого происхождения, вроде попа Ивана Зубова и служилого человека Кирилла Иванова Хвостова, которые служили Я. П. Сапеге в Москве, – даже лица видного общественного положения могут быть заподозрены в предосудительных отношениях с тушинскими властями[173]. Известна, например, записка от князя Ф. И. Мстиславского к его «другу и брату» Яну Петру Павловичу Сапеге с одной лишь просьбой, чтобы Сапега велел к нему «писать о своем здоровье», и с надеждой, что князю Мстиславскому «даст Бог очи твои (то есть Сапегины) в радость видети». Если даже не соглашаться с издателями записи в том, что она относится к 8 июня 1609 года, если даже относить ее к лету 1611 года, когда Сапега спешил к Москве на помощь Гонсевскому и боярам, все же дружеская записочка боярина к гетману выдает их доброе знакомство, которому начало положено было, разумеется, не этим письмецом. Не меньший интерес возбуждает другое письмо к Я. П. Сапеге – именно то, которое писал из Москвы, в конце 1609 или начале 1610 года, «нищей царской богомолец» архимандрит Авраамий, «обещание Живоначальные Троицы и преподобнаго отца нашего Сергия игумена постриженик». Нищий богомолец, очевидно, был очень влиятельный человек: через своего ходока, попа Ивана Зубова, Сапега «царским словом» приглашал «архимандрита» Авраамия приехать из Москвы в стан Сапеги под Троицу, «чтобы земля умирити и кровь крестьянскую утолити». Авраамий на это отвечал, что в Москве уже все в нужде, «всем щадно, всяким людям», и потому «седенья на Москве будет не много», «обряд будет Шуйскому скоро». Этими фразами Авраамий намекал на то, что уже недолго ждать умирения земли, конечного торжества Вора и свержения Шуйского, а стало быть, ему, Авраамию, нечего было и покидать Москву. А впрочем, он обещал выехать под Троицу, когда для него будет возможность, «когда будет мой довол». Прося посылать к нему «бережно и неогласно» попа Ивана Зубова «для ради царьского дела», прося также не казать никому его грамотки, «старец архимандрит» смягчал свой осторожный отказ ехать к Сапеге ценным для тушинцев указанием на то, когда и какими дорогами приходят в Москву «станицы» от Скопина; в заключение от сообщал Сапеге, что из Москвы посылают к Скопину детей боярских, «чтоб он шел ранее, а москвичи сидеть не хотят долго в осаде». По актам того времени видно, что в Москве тогда было два архимандрита Авраамия – Чудовской и Андроньевский, но оба они, насколько знаем, не имели отношения к Троицкому монастырю и не могли влиять на троицкую братию, чтобы она подчинилась Сапеге ради умирения земли и утоления христианской крови. Мы не удивились бы, если бы в данном случае «старцем архимандритом» оказался знаменитый Палицын. К нему Сапега легко мог обратиться после неудачного приступа к монастырю в конце июля 1609 года, когда, потеряв надежду взять монастырь силой и боясь приближения наступавшего Скопина, тушинцы искали всякого рода средств овладеть поскорее монастырем. Присутствие монастырского келаря в лагере осаждающих было бы для Сапеги очень важно. Сапега пробовал склонить братию к сдаче монастыря с помощью русских людей, и в том числе М. Салтыкова и Ив. Грамотина, которые подъезжали к стенам обители и убеждали гарнизон признать царя Димитрия, потому что его уже признала будто бы и сама Москва. Братия не поверила обманным речам тушинских бояр, но она не могла бы не поверить своему келарю, если бы он решился вести такие речи. Вот почему для Сапеги имело смысл обращение к Палицыну. Нашей догадке о сношении Палицына с Сапегой не противоречит то соображение, что Авраамий Палицын не имел сана архимандрита и не был постриженником Сергиева монастыря. Автор письма зовет себя «старец архимарит Авраамей», как бы намекая на то, что он еще не совсем превратился из простого «старца» в архимандрита. В Тушине могли произвести его в архимандриты, как произвели, например, старца Иова в архимандриты Суздальского Спасо-Ефимьева монастыря. Такого же повышения «в которой монастырь ему, государю, Бог известит» просил себе у Вора чернец Левкий Смагин, знавший, что в Тушине не стеснялись раздавать и церковные саны и должности. Старец Авраамий мог быть в одной иерархии «старцем келарем», а в другой «старцем архимандритом» совершенно так же, как Филарет был в одной иерархии патриархом, а в другой митрополитом. С другой стороны, вопрос о месте и обстоятельствах пострижения Авраамия Палицына до сих пор еще темен. Свидетельства о том, что «обещанием» Авраамия были Соловки, идут не от самого старца и не из официальных документов, а из монастырских записей неизвестного времени и происхождения. Сам же Авраамий просил в 1611 году троицких властей его «покоить, как и прочую братию», в Троицкой обители, покамест ему Бог живот продлит. Очевидно, в то время вспоминая о смертном часе, он не вспомнил о Соловках, и это дает нам право сомневаться, чтобы свое «обещание» безысходного пребывания Палицын дал именно в Соловецкой обители. Происходя сам из близких к Сергиеву монастырю мест ростовских, дмитровских или переславских, Авраамий вместе с прочими своими родичами прилежал к Троицкой обители: ей передавал свои родовые земли; ей отдавал свои силы и таланты; ее же, наконец, славил в литературных писаниях[174].

Переписка князя Мстиславского и «старца архимарита» с Сапегой могла остаться тайной для Шуйских и населения Москвы, как много и других измененных дел оставалось без обличения и наказания со стороны слабой московской власти. Но не могла для народа оставаться тайной общая шаткость политического настроения в знати, раздвоение в среде боярства и высшей администрации, вражда «бояр царя Василия» и «иных бояр». По Москве ходили рассказы о том, какие бояре стоят за Шуйского, а какие прямят Вору. В 1609 году говорили, например, что против царя Василия настроены князья Б. М. Лыков, И. С. Куракин, Голицыны и Хворостинин. В 1610 году шел слух, что В. В. Голицын желал для себя царства и потому принял участие в свержении Шуйских. Такого рода слухи подрывали авторитет царя Василия и уничтожали страх перед ним в московской толпе. Истомленная дороговизной и голодом, раздраженная лишениями блокады, эта толпа не раз поднимала шум и бросалась к Кремлю. «Дети боярские и черные всякие люди приходят к Шуйскому с криком и вопом, и говорят: до чего им досидеть? хлеб дорогой, а промыслов никаких нет и нечего взяти негде и купите нечем!» – так описывали московские волнения выходцы из Москвы в Тушинском стане. Такого же рода сведения находим и в летописи московской и в польском дневнике Я. П. Сапеги. Царь Василий, привыкший с первых же дней своей власти считаться с настроением уличной толпы, успокаивал подданных надеждами на скорую помощь и освобождение, указывая народу даже вероятные сроки, когда в Москву должны были прийти войска Скопина и Ф. И. Шереметева. Народный шум возникал обыкновенно тогда, когда с потерей Коломенского пути Москва на время попадала в полную осаду и останавливался подвоз хлеба и других припасов с Оки. Но условия московского рынка были таковы, что иногда хлебные цены в Москве поднимались искусственным путем вследствие знакомой уже нам в эпоху голодовки при царе Борисе так называемой «вязки» хлеботорговцев. Попытки царя Василия установить таксу на хлеб не имели никакого успеха: житопродавцы не желали держаться таксы, хотя царь Василий в данном случае не задумывался наказывать ослушников, «градским законом смирити сих». Царское наказание вело лишь к тому, что купцы сами останавливали движение в Москву своего товара: «в протчих градех и селех закупленная ими сташа недвижима», на прочие же грады и села власть царя Василия тогда уже не простиралась. Таким образом, московское население, недовольное Шуйским за его «несчастие» и политическую слабость, имело все основания быть недовольным и хозяевами своего рынка. Оно «шумело» не только против властей, но и против толстосумов. Поэтому агитация Тушинского вора с ее «воровским» и казаческим характером всегда имела некоторый успех в московской толпе, угрожала междоусобием самой столице и пугала руководящие верхи московского населения[175].

Постоянная возбужденность москвичей делала возможными самые острые проявления политической распущенности – открытые мятежи против царя Василия отдельных слабых и незначительных кружков служилого люда. Они желали произвести переворот с помощью уличной толпы, которую думали увлечь в восстание нечаянным на нее воздействием. Первый мятеж такого рода умыслили московские дворяне, князь Роман Иванович Гагарин и Тимофей Васильевич Грязной да рязанец Григорий Федорович Сумбулов «и иные многие». Они вошли толпой в Кремль, «в верх к бояром», и стали говорить, чтоб «царя Василия переменити». Бояре «отказали» им и разбежались по своим дворам. Мятежники между тем захватили в Успенском соборе патриарха и повели его на Красную площадь «на Лобное место и ведуще ругахуся ему всячески, биюще созади, инии песок и сор и смрад в лицо и на главу ему мещуще; а инии, за перси емлюще, трясаху зле его». Гермоген, не сочувствуя им, едва ушел от них на свой двор. Только князь В. В. Голицын, один из всех бояр, приехал к мятежникам на площадь; остальные бояре сидели по домам. Те же из них, которые были «в полках», то есть в подмосковном лагере на Ходынке, успели прийти на помощь к царю Василию «собрався», иначе говоря, с отрядами войска. Поэтому, когда мятежники с Красной площади пошли к царю Василию, чтоб «переменить» его, он уже имел возможность встретить их «мужественно и не убоявся от них убивства». Потерпев в Кремле неудачу, мятежники разбежались, и много их, «человек с триста», уехало в Тушино. Дневник Сапеги отметил это крупное московское происшествие и отнес его, по новому стилю, к 7 марта 1609 года, то есть к 25 февраля по московскому счету. Это число приходилось в 1609 году на Масленице на субботу, называемую в те времена сырною или сыропустною субботой. Именно про этот день толковал патриарх Гермоген в своих грамотах, обращенных к тушинцам. Он напоминал врагам царя Василия о неудаче, постигшей «в субботу сырную» восставших на царя. В одной из грамот патриарх увещевал тушинских мятежников добить челом царю Василию и обещал им, что они будут прощены, как и те, «которая ваша братья в субботу сыропустную восстали на него государя». В другой грамоте, писанной вообще ко всем, которые «отъехали изменив» из Москвы, патриарх рассказывает обстоятельства бунта 25 февраля. Восставшие объявили патриарху, что они встали на Шуйского за его тайные казни: «и топере де повели многих, нашу братию, сажать в воду, за то де мы стали», говорили они. «И учали (по словам патриарха) честь грамоту, писано ко всему миру из литовских полков от русских людей»; в этой грамоте тушинцы приглашали москвичей свергнуть Шуйского. Так из слов Гермогена обнаруживается важное обстоятельство, что движение князя Гагарина и его друзей было не без влияния тушинской агитации. Можно, кажется, указать на весьма вероятного заводчика этой смуты в лице известного Михаила Молчанова, который на другой же день после бунта выбежал вместе с князем Федором Мещерским из Москвы в лагерь Сапеги под Троицу. Большую мягкость, с какой Шуйский отнесся к мятежникам, можно считать указанием на то, что московское правительство видело в них легковерных жертв вражеской агитации. По уверению грамоты Гермогена, мятежники получили амнистию: царь «тем вины отдал»; действительно, даже князь Р. Гагарин, один из главных вожаков бунта, счел возможным не позднее мая того же 1609 года вернуться из «таборов» в Москву вместе с подобным ему «перелетом», московским служилым литвином Матьяшем Мизиновым[176]. Не успел Шуйский сладить с одним заговором, как созрел другой: «хотели Шуйского убить на Вербное воскресенье», 9 апреля, очевидно, в то время, когда он по обычаю должен был вести «осля» под патриархом. Заговор открылся по доносу В. Бутурлина. Боярин Иван Федорович Крюк-Колычев был сочтен главой заговорщиков, пытан и казнен на Красной площади, а сообщники его были посажены по тюрьмам. Однако, по слухам, не всех заговорщиков обличили: в мае 1609 года в Москве шли разговоры о том, что «бояре и дворяне и дети боярские и торговые люди», которые «были в заговоре» с Колычевым и уцелели, «тем же своим старым заговором умышляют и хотят его (царя Василия) убить на Вознесеньев день из самопала». Однако и в день Вознесения, 25 мая, Шуйский остался цел. Интересно, что московские люди все предполагаемые покушения произвести переворот приурочивали к праздничным дням, когда можно было ожидать скопления народных масс в храмах и церковных процессиях. На эти праздничные сборища возлагали свои надежды не одни московские заговорщики, но, кажется, и тушинские главари. Зная о волнениях в Москве на Масленице и о замыслах на Вербное воскресенье, они имели какие-то сведения и о том, что в Москве будет «замятия» на Николин день, 9 мая, потому, будто бы, что Шуйский, теснимый толпой голодающих, «у них упросил сроку до Николина дни». После Николина дня, принесшего тушинцам разочарование, они стали рассчитывать на Троицын и Духов дни, 4 и 5 июня, и в один из этих дней решились даже штурмовать «обоз» царя Василия и московские стены. Потерпев большую неудачу и потеряв много людей убитыми и пленными, «после того бою поляки и литва и русские изменники большими людьми не приходили на Москву»; но теперь они перенесли свои надежды на Петров день. Все эти расчеты на восстание против Шуйского праздничной толпы поддерживались тем обстоятельством, что весной и летом 1609 года Москва была отрезана от Коломны войсками тушинца Млоцкого и потому голодала: многие люди помирали голодной смертью; дров не было, жгли «опальные дворы»; стрельцам и пушкарям из казны не давали ни хлеба ни денег; «людие же на Москве в те поры быша в великой шатости, многие хотяше к Тушинскому вору идти». Подобные смуты, ослабевшие с первыми известиями об успехах Скопина и Ф. И. Шереметева, возобновились в Москве в конце 1609 и начале 1610 года, когда тушинцы делали последние попытки не допустить Скопина к Москве. Они снова осадили Коломну, взяли Красное село под Москвой, пытались зажечь стены Деревянного города в Москве и отняли у москвичей на время все дороги. В Москве в ту пору цена хлеба дошла до семи рублей за четверть, то есть стала в три с половиной раза выше обычных цен осадного времени и в 24 раза выше той указанной цены «за четь по 10 алтын», по которой казна рассчитывала служилым людям денежное жалованье за хлеб. В нужде и унынии московские люди впадали «во многое неверие» и думали, что им «лгут будто про князь Михаила» о скором его приходе к Москве. Всем «миром» снова приходили они в Кремль к царю Василию, «шумели» и начинали «мыслити опять к Тушинскому вору». В эту пору, в начале 1610 года, раздражением московской толпы против царя Василия стали пользоваться уже не воеводы Тушинского вора и не случайные компании москвичей, «шумевших» от голодов и тайного сажанья в воду, а люди большого влияния и большой политической ловкости. Они подготовляли падение царя Василия в то самое время, когда он светлыми пирами праздновал свое торжество над Вором и его поляками и готовился торжествовать над Сигизмундом[177].

Переходя теперь к самому факту низложения Шуйского, припомним вкратце политическое положение первых месяцев 1610 года. Царь Василий в это время, дождавшись полного освобождения от блокады, ожидал в Москву своих воевод из Александровой слободы. Его прежняя опора, ненадежная по изменчивости настроения масса столичного населения, теперь теряла в его глазах свое значение, уступая первенство мужицким ратям северных городов, ставших за царя Василия. Эти рати разогнали тушинцев из-под Москвы и должны были содействовать отогнанию поляков от смоленских стен. Им, казалось, принадлежала теперь решающая роль, а их вождь, популярный и способный князь Скопин, получал значение распорядителя главной силы в царстве. Сломленная успехами Скопина, партия Тушинского вора распалась, и входившие в ее состав московские люди разделились. Так называемые «воры», казаки и боярские люди с немногими из дворян сели с Вором в Калуге и других южных городах. Высшие же слои тушинского населения, знать и дьяки, оставили «царика». Они прежде всего условились не служить Шуйским и не выбирать на престол никого из бояр, а затем вошли в сношения с Сигизмундом и установили с ним условия соединения Москвы с Речью Посполитой под единой властью Владислава. Василию Шуйскому предстояло теперь не только ловить Вора, убежавшего из-под Москвы, не только сражаться с поляками, осадившими Смоленск, но и бороться с той стороной московского общества, которая предпочитала боярской олигархии унию с иноверным государством. Если верить М. Г. Салтыкову, мысль об унии возникла у русских тушинцев не без ведома врагов Шуйского, живших в самой Москве. Так обстояли дела, когда Филарет был захвачен московскими войсками на пути к королю и доставлен в Москву, а в самой Москве скончался, неожиданно для всех, князь М. В. Скопин-Шуйский. Эти два случайных факта имели для царя Василия роковое значение[178].

Скопин умер, по наиболее вероятному показанию, 23 апреля 1610 года. Филарет прибыл в Москву в середине мая, тотчас после боя под Иосифовым монастырем 11 (21) мая 1610 года, когда он был пленен войсками Гр. Валуева. Смертью Скопина, как справедливо выразился С. М. Соловьев, «порвана была связь русских людей с Шуйским», и олигархический круг властвовавших бояр в лице Скопина лишился своей нравственной опоры. В лице же Филарета в Москву явился влиятельный и умный враг Шуйских, уже признавший в Тушине власть Владислава и располагавший в Москве целым кругом родни и клиентов. Впоследствии бояре говорили о Филарете, что «он был тогда в Москве самой большой властью под патриархом, а братья его и племянники (были) бояре большие же». Потеряв Скопина, царь Василий утратил верность рязанских дворян, которые до тех пор хорошо ему служили; в князе Михаиле лишился он и посредника между его правительством и северными мужиками, которых собрал и привел к Москве этот «страшный юноша». Без привычного и любимого руководителя земские рати теряли устойчивость своего настроения; их одушевление потухало, потому что гасла вера их в царя Василия и в его правительство, обвиненное в отравлении их любимца. Наоборот, с приездом Филарета получала руководителя враждебная княжатам и Шуйскому сторона некняжеского боярства. Кандидатура Владислава с ее условиями, принятая Филаретом и заявленная московскому населению задолго до падения Шуйских грамотами Сигизмунда, была для враждебных царю Василию бояр своего рода программой: она подавала надежду на замену олигархии княжат определенным государственным строем, в котором для княжат не было оставлено места, но боярам вообще дана была деятельная роль. Таким образом, с кончиной Скопина и с появлением в Москве Филарета Шуйский проигрывал: уменьшались его шансы на поддержку тех общественных сил, которые шли за Скопиным, и увеличивались силы враждебной ему боярской стороны[179].

Если бы царь Василий и его партия, близкие к нему княжата, умели истолковать себе роковое для них значение происходящих событий, они поняли бы необходимость для себя держаться «заодин» против общих врагов в защиту благоприятного им правительственного порядка. Но именно согласия и не было между ними. В самом роде Шуйских была свара, которая достигла большой огласки и, по общему мнению современников, свела в могилу Скопина. Дяди Шуйские, по словам летописи, держали на племянника Скопина «мнение» и «рень» по такому случаю: в Москве узнали, что Прокопий Ляпунов, рязанский воевода, в письме к Скопину бранил «укорными словами» В. И. Шуйского, а самого Скопина «здороваше на царстве» еще в то время, когда тот был в Александровой слободе; Скопин, получив грамоту Ляпунова, смутился и рассердился, но не донес о ней царю Василию. Выходка Ляпунова была лишь отражением того, что думалось и говорилось во всем войске Скопина. Поляки имели известия, что в войске, шедшем со Скопиным к Москве, звали князя Михаила «царем». Василий Шуйский получал доносы «с клятвой», что вся земля желала видеть Скопина «скипетроносцем». Когда Скопин вступил в Москву, москвичи встретили его с великой честью и благодарили за избавление Москвы. На В. И. Шуйского с братьями горячее выражение народной любви к князю Михаилу произвело впечатление не в пользу Скопина: узнав, что он не донес на Ляпунова, они его подозревали в том, будто он не прочь пойти навстречу народным желаниям и принять царство. Будем ли мы или не будем верить тому, что Скопина отравили завистливые родичи, все-таки мы не можем сомневаться в существовании крупных недоразумений и неудовольствий между Шуйскими. Безвременная погибель князя Михаила была истолкована московским обществом как естественное последствие семейной розни. К беде Шуйских рядом с семейной рознью разгоралась и партийная – в среде олигархического кружка между Голицыными и Шуйскими. Уже в 1609 году В. В. Голицын не скрывал своих дурных отношений к царю Василию: он один изо всех бояр приехал «к дьявольскому совету» заговорщиков, собравшихся против Шуйского на Лобном месте. Есть данные для того, чтобы подозревать этого князя, старшего из Голицыных, в стремлении стать на место царя Василия и взять в свои руки руководство княжатами и государством. Еще за полгода до свержения Шуйского, в январе 1610 года, шел определенный слух, что в Москве существовала сильная партия среди дворян и тяглого мира, желавшая воцарить Голицына вместо Шуйского, и что эта партия воздержалась от действия лишь потому, что узнала о нашествии Сигизмунда. Далее будет видно, что во дни свержения царя Василия князь В. В. Голицын держался так, как будто бы желал престола для себя. Присутствуя при этой глухой распре из-за власти, другие княжата, не имевшие претензии захватить первенство себе, были одинаково холодны и к Шуйским и к Голицыным. Они в лице князей Мстиславского и И. С. Куракина мало-помалу склонялись к мысли о том, что всего будет лучше иметь государя не из равной себе братьи, а из иноземного державного рода[180].

Взаимное недружелюбие и холодность в отношениях лиц правящего кружка обнаружились так давно и для царя Василия составляли столь обычное явление, что, к его несчастью, не внушали ему должных опасений и не мешали ему заниматься очередными делами. Главным из таких дел был поход на короля под Смоленск. К нему и готовились Шуйские, продолжая то, чему начало положил покойный Скопин. Еще при его жизни отряды его войск действовали на путях к Литовской украйне: около Белой стоял князь И. А. Хованский, в Можайске были с авангардом главной армии князья А. В. Голицын и Д. Мезецкий. После кончины Скопина царь Василий передал высшее начальство над войсками своему брату Димитрию, который и выступил из Москвы против короля, – «изыде со множеством воин, но со срамом возвратися», по выражению Палицына. Известны обстоятельства его похода. Захваченный врасплох гетманом Жолкевским, он должен был принять бой там, где не ожидал, и 24 июня при селе Клушине (верстах в двадцати от Гжатска) был разбит наголову. Одним из самых существенных последствий Клушинского боя было то, что шведские войска, находившиеся в армии Дм. И. Шуйского, оказались отрезанными от путей к Москве и частью передались полякам, частью же ушли к шведским рубежам в Новгородскую землю. Таким образом, царь Василий остался без союзников, а собственные его служилые люди, разбежавшись с бою по своим городам и деревням, не явились более в Москву, хотя царь и посылал за ними. Рязанцы же – те самые рязанцы, которые высидели с Шуйским всю московскую осаду, – прямо «отказаша» ему в службе, то есть подняли мятеж и оказали открытое неповиновение[181].

Критическая минута для Шуйских наступила. Безотрадно было время их власти. Царь Василий, «седя на царстве своем, многие беды прия, и позор, и лай», отзывалась позднейшая летопись; «его, государя, зашли многие скорби и кручины», говорили о Шуйском московские дипломаты XVII века. Дорогой ценой купил Шуйский свой решительный успех над Вором в начале 1610 года. Собственной энергией и счастьем своего племянника, казалось, он упрочил свое положение во власти, но этот племянник так внезапно умер, а личная энергия «несчастливого» государя привела Москву лишь к Клушинскому погрому. Разоренной стране предстояли вновь смуты и ужасы новой войны. После Клушина в Москве не осталось годных к полевому бою войск, собрать же отряды из городов не было времени, а сами по себе городские люди не спешили идти к Москве. Зная это, Жолкевский решился из Можайска идти на столицу со своим малым войском; он звал и самого Сигизмунда к московским стенам, понимая, по его выражению, что Бог широко отверзает королю двери своего милосердия. Со своей стороны, и Вор из Калуги нашел уместным подвинуться к Москве. Через Медынь и Боровск, кружным путем, подошел он к Серпухову, имел здесь на р. Наре счастливый бой с крымскими татарами, пришедшими на помощь к Шуйскому, а от Серпухова пошел к Москве и стал в Николо-Угрешском монастыре, верстах в пятнадцати на юго-восток от Москвы. С ним было, говорят, всего до 3000 московских людей и казаков да войско Я. П. Сапеги, но для испуганной столицы и это было опасной силой. Итак, москвичи должны были вновь готовиться к осаде и ждать Жолкевского по Можайской дороге, а Вора по дорогам Серпуховской и Коломенской. Терпение московского населения истощилось; москвичи восстали на царя Василия и свели его с царства[182].

Руководство этим восстанием исходило из двух общественных центров. В одном главой был князь В. В. Голицын, а самым видным деятелем Пр. П. Ляпунов. В другом первое место принадлежало Филарету Никитичу Романову, а деятельная роль – тем людям, которые, живя в Москве, были в сношениях с тушинцами, признавшими Владислава, и получали от них письма и королевские листы в пользу королевича. Среди таких виднейших был, кажется, Иван Никитич Салтыков, один из старших племянников М. Гл. Салтыкова, впоследствии хорошо служивший Сигизмунду. Давно работая против Василия Шуйского и сходясь в желании лишить его власти, люди двух названных сторон преследовали разные цели. Голицын хотел власти для самого себя. Ляпунов на Рязани мечтал о воцарении Скопина; когда же Скопин умер, он начал агитацию против Шуйских и всюду посылал грамоты, чтобы были с ним «в совете» и «чтоб ему мстити смерть царю Василию князь Михаила Васильевича». Позднейшая летопись уверяет, что он даже начал «ссылаться с Вором» в Калуге и что одно лишь стойкое сопротивление зарайского воеводы князя Дм. М. Пожарского, ставшего на сообщениях Калуги с Рязанью, заставило Ляпунова прервать сношения с казачьим «цариком» и обратило его в другую сторону. Тогда же стала «дума у него большая на царя Василья с боярином со князь В. В. Голицыным». После Клушинской битвы эта дума перешла в определенный умысел, «как бы царя Василья ссадити». Подняв на Шуйских свой край, Пр. Ляпунов прислал в Москву какого-то Олешку Пешкова к Голицыну и к своему брату Захару Ляпунову с понуждением, чтоб Шуйского «с государства ссадить». Это понуждение заставило действовать Захара Ляпунова и его «советников». Если мы вспомним, как много рязанцев с семьями жило в Москве в продолжение всей осады 1608–1610 годов, то сообразим, что этих «советников» было очень значительное число и что они действовали в данном случае целым «городом». Дума Ляпуновых с князем В. В. Голицыным ведет к тому заключению, что рязанцы, скорее всего, имели в виду передать власть именно Голицыну, и, наоборот, нет ни малейшего основания думать, чтобы Ляпуновы были причастны к агитации в пользу королевича[183]. За Владислава были другие люди. Мы уже знаем, что договор 4 (14) февраля был немедленно по заключении послан Сигизмунду в Москву «к бояром». Тушинцы, заключившие этот договор, говорили, что они сносились по этому делу «с теми своими братьями, что были в столице». Наконец, Жолкевский свидетельствовал, что после клушинской победы сам он много писал в Москву частных писем и подметных грамот, возбуждая Москву против Шуйских и подготовляя признание Владислава. Вместе с ним писали москвичам и русские люди, бывшие в лагере Жолкевского, именно Ив. Мих. Салтыков и Гр. Валуев. Сохранились даже некоторые документы из этой переписки, именно письмо из Москвы смоленских детей боярских к Жолкевскому и ответ на него гетмана. Все эти указания говорят о деятельном и систематическом воздействии на москвичей со стороны тех, кто стоял за воцарение Владислава. Мы не можем назвать имен главных лиц, хлопотавших в Москве об осуществлении унии с Речью Посполитой, потому что документы о них молчат. Одни только намеки современных писателей дают повод назвать в их числе «изменника Московскому государству» Ивана Никитича Салтыкова, да косвенные соображения заставляют к той же стороне отнести Филарета Никитича, который был одним из создателей кандидатуры Владислава в начале 1610 года, и князей Мстиславского и И. С. Куракина. Первого из этих бояр зачисляет в сторонники королевича Жолкевский, а второго при царе Михаиле Федоровиче официально считали «советником» польских и литовских людей и приверженцем Владислава. Эта сторона готова была действовать против царя Василия, опираясь на подходившие к Москве войска Сигизмунда[184].

Ближайшим поводом к низложению Шуйского послужило приближение к Москве отрядов Вора. Его «правители» вошли в прямые сношения с жителями Москвы, предлагая им свергнуть Шуйских. Они говорили москвичам: «Вы убо оставите своего царя Василия и мы такожде своего оставим, и изберем вкупе всею землею царя и станем обще на Литву». Такое предложение сулило внутренний мир и единение измученной смутами земщине; москвичи, не предвидя «обманки», увлеклись лукавым «советом» и 17 июля подняли мятеж. Вожаками мятежной толпы были Захар Ляпунов и какой-то Федор Хомутов, а с ними открыто стал против Шуйского и Иван Никитич Салтыков. Народное скопище с Красной площади перешло за черту города, за Арбатские ворота, и там, несмотря на противодействия патриарха, решило просить Шуйского, чтобы он «царство оставил». К царю Василию от народа был послан его свояк князь И. М. Воротынский с теми «заводчиками», которые руководили толпой. Они вывезли Шуйского из дворца на его старый боярский двор и арестовали его братьев. Правительство Шуйских пало, и многие из москвичей верили, что Вор так же легко будет свергнут казаками, как легко москвичами был «ссажен» царь Василий. Они отправились 18 июля за Москву-реку, за Серпуховские ворота, к Даниловскому монастырю на переговоры с тушинцами, но там узнали, что обмануты: «воры» предлагали им признать царя Димитрия[185]. Тогда лишь поняли в Москве, что «Московскому государству с обеих сторон стало тесно» и что падение Шуйского не только не предупредило бедствий, но само еще стало тяжелым политическим осложнением. Под влиянием такого сознания патриарх Гермоген начал думать о восстановлении Шуйского и даже «молить весь народ, дабы паки возвести царя». В то же время и сам Шуйский принимал меры к тому, чтобы с помощью стрельцов вернуть себе власть. Все это заставило «заводчиков» мятежа 17 июля довершить начатое дело. Они силой постригли царя Василия в иноки и заточили его в Чудове монастыре. В то время шел слух, что это было сделано не по приказу патриарха и «утаясь бояр». Однако ни патриарх, ни бояре не могли противодействовать той силе, которая тогда господствовала в Москве и желала низвержения Шуйских. Если один из представителей этой силы, именно князь В. В. Голицын, не скрываясь действовал против царя Василия и был лично в народном скопище 17 июля, то другой влиятельнейший враг Шуйских, Филарет, умел вести закрытую игру и, держась в стороне от площадной суеты, сохранял вид спокойного наблюдателя им самим вызванных событий[186].

Свержение московского государя было последним ударом московскому государственному порядку. На деле этого порядка уже не существовало, в лице же царя Василия исчезал и его внешний символ. Страна имела лишь претендентов на власть, но не имела действительной власти. Западные окраины государства были в обладании иноземцев, юг давно отпал в «воровство»; под столицей стояли два вражеских войска, готовых ее осадить. Остальные области государства не знали, кого им слушать и кому служить. С распределением и свержением олигархического правительства княжат не оказывалось иного кружка, иной среды, к которым могло бы перейти руководство делами. Голицын действовал в личном интересе и не имел за собой определенной партии в боярстве. Романовская семья, во главе которой стоял еще не осмотревшийся в Москве после тушинского плена и связанный монашеским саном Филарет, не была готова к действию. Прочие тушинские «бояре» еще не прибыли в Москву. В Москве, словом, не было элементов, из которых можно было бы скоро образовать прочное правительство. Боярская дума, к которой переходило первенство, не могла, как увидим, стать политической руководительницей московского общества, потому что, по общему строю московских отношений, сама нуждалась в руководителе.

Таким образом, в 1610 году Смута достигла еще большей сложности, чем в 1608 году. Социальное междоусобие, приведшее тогда к победе политической реакции и общественного консерватизма, в 1610 году разрешилось совсем иначе: реакционное правительство княжат было низвергнуто, и самый кружок их распался, а консервативно настроенные слои московского населения, хотя и на этот раз не были побеждены восставшим на старый порядок казачеством, однако не владели более положением дел в стране. Утратив политическую организацию, московское общество пока не находило руководящих сил в себе самом и становилось жертвой иноземных победителей, своевременно и удачно вмешавшихся в московские дела. Не свободная деятельность народной мысли, а гнет иноземной силы, казалось, должен был определить будущее политическое устройство Москвы.

Глава 5

Третий период Смуты:

Попытки восстановления порядка

Важнейшие из этих попыток

Москва лишилась правительства в такую минуту, когда крепкая и деятельная власть была ей очень необходима. Враги подходили к стенам самой Москвы, владели западным рубежом государства, занимали города в центральных и южных областях страны. С этими врагами необходимо было бороться не только за целость государственной территории, но и за независимость самого государства, потому что успехи врагов угрожали ему полным завоеванием. Нужно было скорее восстановить правительство: это была такая очевидная истина, против которой никто не спорил в Московском государстве. Но большое разногласие вызывал вопрос о том, как восстановить власть и кого к ней призвать. Разные круги общества имели на это разные взгляды и высказывали разные желания. От слов они переходили к действию и возбуждали или открытое народное движение, или тайную кружковую интригу. Ряд таких явных и скрытых попыток овладеть властью и создать правительство составляет главное содержание последнего периода Смуты и подлежит теперь нашему изучению.

Среди многих попыток этого рода три в особенности останавливают внимание. В первую минуту после свержения Шуйского московское население думало восстановить порядок признанием унии с Речью Посполитой и поэтому призвало на московский престол королевича Владислава. Когда власть Владислава выродилась в военную диктатуру Сигизмунда, московские люди пытались создать национальное правительство в лагере Ляпунова. Когда же и это правительство извратилось и, потеряв общеземский характер, стало казачьим, последовала новая, уже третья, попытка создания земской власти в ополчении князя Пожарского. Этой земской власти удалось наконец превратиться в действительную государственную власть и восстановить государственный порядок. Истории этих трех эпизодов и посвящена главным образом настоящая глава. В ней мы будем избавлены от необходимости задерживаться на подробностях как потому, что строй общественных отношений в последний период Смуты проще и яснее сам по себе, так и потому, что нам уже известны все общественные элементы, принимавшие участие в московской Смуте, и нет нужды их вновь определять и характеризовать.

I

Шестой момент Смуты – установление королевской диктатуры. Решение народного совещания 17 июля 1610 года. Группировка лиц во временном московском правительстве. Состав правительства: «седмочисленные» бояре – земские представители. Порядок избрания Владислава и договор 17 августа 1610 года

Было показано, что при низложении царя Василия 17 июля 1610 года московским вечем за Арбатскими воротами руководили люди двух кругов. С одной стороны, действовали против Шуйских Ляпуновы, имея за собой князя В. Голицына, с другой – действовал Ив. Н. Салтыков, имея за собой, как «начального человека», тушинского патриарха Филарета. Обращаясь, по естественному ходу мысли, к вопросу о том, кому следует передать отнятую у Шуйских власть, З. Ляпунов со своими рязанцами стали «в голос говорити, чтоб князя Василия Голицына на господарстве поставити». У Салтыкова же и прочих связанных с Тушином русских людей, до Филарета включительно, был иной взгляд на дело. Он ясно был выражен в известной нам тушинской «конфедерации» – договоре, которым взаимно обязались русские тушинцы после побега Вора из Тушина, в январе 1610 года. Они условились жить в мире, держаться заодин, не приставать к Шуйскому, «равно и бояр его и племянника и из иных бояр московских никого на государство не хотеть». Оставаясь верными этому принципиальному решению, Салтыков и вся его сторона не могли допустить воцарения Голицына. Они уже избрали в Тушине Владислава, иноземного королевича, и теперь должны были противопоставить его имя имени Голицына. То же самое народное сборище, которое свергло Шуйских, было вовлечено и в суждение о том, кому наследовать престол царя Василия. Оно слушало крики рязанцев в пользу князя Василия Васильевича; оно знало, разумеется, об избрании Владислава тушинскими боярами. Но оно не приняло сразу ни того ни другого имени, а остановилось на том, что усвоило принцип тушинской конфедерации: «никого из Московского господарства на господарство не избирати».

Это среднее решение было принято народным вечем, как кажется, не вполне сознательно и единодушно. Одно современное известие говорит, что крестным целованием утвердились на том, чтобы не выбирать своего, именно «лучшие люди» – бояре и придворные дворяне. По другому известию, патриарх с московским духовенством и московская толпа и после решения 17 июля продолжали думать о «своем» государе из московских родов, голицынского или романовского. Соображая все эти данные, можно догадаться, в чьи руки попало руководство делами в то время, когда ни Голицын, ни тушинская сторона не могли возобладать друг над другом на московском вече. Их разлад выдвинул вперед третью группу лиц, принадлежавших к высшему боярскому кругу, во главе которых были князья Ф. И. Мстиславский и И. С. Куракин. Именно эта группа бояр скорее всех прочих московских деятелей могла настоять на том осторожном решении, чтобы принять принцип тушинской конфедерации, не принимая пока тушинского договора с Владиславом 4 февраля[187].

Настроение этого боярского круга можно определить только наугад, однако же без большого риска впасть в грубую ошибку. Надобно помнить, что Куракин и Мстиславский входили в состав олигархического правительства, с которым Шуйские думали произвести в государстве княжеский, реакционный переворот. Они были ближайшими свидетелями постоянных неудач Шуйского и тех вопиющих злоупотреблений властью, перед которыми не останавливался царь Василий, обещавший стране справедливость и законность. Лучше других могли они понять, как слабо и неустойчиво было господство боярина, не имевшего в стране иной опоры, кроме родословных притязаний; как мало могло оно обеспечить порядок и охранить интересы населения; как мало, наконец, представляло оно гарантий для сохранения единства и согласия в самом правительстве. Чувство глубокого разочарования должны были вынести эти княжата из допущенного ими опыта боярского государствования. Естественно, что они не желали его повторения и не допустили провозглашения царем князя Голицына. Они должны были признать справедливой и правильной высказанную в Тушине мысль о том, чтобы не избирать на царство никого из бояр; эта мысль была им тем ближе, что сами они не искали царства – Мстиславский по внутреннему убеждению, а Куракин потому, что не принадлежал к старшим ветвям своего рода. Более того, московские княжата, получив от Сигизмунда в его редакции статьи договора 4 февраля, не только знали об избрании Владислава, но и имели время обсудить эти статьи, оценить как условия предположенной унии с Речью Посполитой, так и основания того правительственного порядка, какой желали создать для Москвы тушинские политики. Кандидатура Владислава, речи о которой шли между московскими боярами уже в 1605 году, не пугала княжат, и они охотно склонялись в ее сторону; по словам Жолкевского, князь Мстиславский был даже весьма расположен к Владиславу. Но статьи февральского договора не могли нравиться московским княжатам. Мы видели, что, при общем национально-охранительном характере, эти статьи носили на себе отпечаток определенной политической тенденции против московской княжеской знати и в пользу новой аристократии дворца и приказа. Февральский договор вовсе не помнил о «московских княженецких родах», но очень заботился о людях «меншаго стана». Уже потому княжата не могли принять договора без дополнений и оговорок. А кроме того, несовместно было с высоким положением московских думных людей, представлявших собой правительство всей страны, принять документ, составленный «воровским» боярством в королевском стане. Избрание Владислава Москвой должно было совершиться вне всякой зависимости от тушинских соглашений и на условиях, редактированных самим московским правительством. Вот почему на сборище за Арбатскими воротами князья-бояре, не допустив до власти Голицына, не провозгласили сразу и Владислава. Они лишь подготовили избрание королевича тем, что настояли на решении избрать государя из иноземных родов. Одна интересная подробность указывает на то, что такое решение было проведено очень видными и влиятельными людьми: сам князь В. В. Голицын, который не прочь был взять царство себе, был вынужден «укрепиться крестным целованием» с прочими «лучшими» людьми на том, чтобы не выбирать на царство своих московских людей[188].

Такова была группировка лиц в московских руководящих кругах во время низвержения Шуйских. Познакомясь с ней, не повторим, вслед за С. М. Соловьевым, его мысли, что «тотчас по свержении Шуйского самой сильной стороной в Москве была та, которая не хотела иметь государем ни польского королевича, ни Лжедимитрия, следовательно, хотела избрать кого-нибудь из своих знатных людей». Напротив, сильнейшей была та сторона, которая желала королевича при условии заключения с ним нового договора. Люди этой стороны и стали во главе временного московского правительства, именуя себя обыкновенно общей формулой «бояре князь Ф. И. Мстиславской с товарищи». Можно думать, что они немедля занялись обсуждением тех оснований, на каких могло бы произойти признание Москвой Владислава; по крайней мере, когда Жолкевский начал переговоры с боярами под Москвой, бояре в первом же совещании с ним показали ему «большой свиток» (wielki zwitek) приготовленных ими заранее «статей» об условиях избрания королевича. При обсуждении этих статей в думе и на соборе с княжатами стали в единомыслии и другие из старейших московских бояр, например стороны Романовых, и таким образом создалась та знаменитая Семибоярщина, состав которой, до сих пор еще не вполне выясненный, нам предстоит определить[189].

О том, как должно сложиться управление государством до избрания нового государя, у москвичей было вполне ясное представление. Они думали, что до царского избрания страной будут править бояре, то есть государева дума. Боярам они и целовали крест, прося их «за Московское государство стояти и нас всех праведным судом судити и государя на Московском государстве выбрати с нами, со всякими людьми, всей землей, сослався с городы». Что эти слова «всею землею, сослався с городы» не совсем были пустым звуком, можно убедиться из некоторых боярских грамот 1610 года. Извещая города о перевороте 17 июля, бояре писали в некоторые города, чтобы оттуда «прислали к Москве из всех чинов, выбрав по человеку, и к нам отписали». Спустя же месяц, когда Москва, не дождавшись выборных из городов, приняла в цари Владислава, в боярских грамотах выражалось как бы сожаление о том, что в Москву «из городов посяместа никакие люди не бывали». Мысль об общем земском совете, стало быть, обращалась тогда в умах, и боярское правительство признавалось лишь за временную власть, экстренные полномочия которой ограничивались только тем, чтобы созвать собор и устроить царское избрание. Обстоятельства не допустили точного исполнения подобных предположений. Выборные люди из городов в Москву не были собраны; Земский собор, хотя, по-видимому, и был составлен, не имел желательной полноты и тотчас после избрания Владислава Москвой перестал существовать, так как его члены в большом числе были посланы с князем В. В. Голицыным под Смоленск. Оставшаяся в Москве дума «седмочисленных бояр» долго считалась во главе текущего управления, а действительная власть перешла от думных людей к людям совершенно случайным. Оглядываясь на эту темную эпоху номинальной власти бояр и действительного господства «самых худых людей», современники иронически относились к боярскому правительству. Один из лучших наблюдателей того времени, именно автор хронографа 1616–1617 годов, говорит, что после царя Василия «прияша власть государства Русскаго седмь московских бояринов, но ничто же ни правльшим, точию два месяца власти насладишася». Они умыслили отдать государство Владиславу, пустили в Москву поляков, и поляки завладели царством; «седмочисленные же бояре Московские державы всю власть Русские земли предаша в руце литовских воевод». Немного неясные фразы хронографа выражают, однако, определенную мысль: после Шуйского власть перешла к боярской думе из семи бояр; дума не сумела удержаться на высоте достигнутого ею положения и уступила место иноземным воеводам и «русским мятежникам». Как это случилось, хронограф не объясняет; кого он разумеет под «седмочисленными боярами», он не говорит. Но он, во всяком случае, правильно и точно рисует нам судьбы боярского правительства под польским авторитетом[190].

Имена «седмочисленных бояр» можно восстановить. Для этого нам послужит, во-первых, боярский список 1611 года, из которого возможно выбрать – конечно, с известной осмотрительностью, – семь имен первенствовавших в тот момент в Москве бояр. А во-вторых, сохранился и современный перечень тех семи бояр, которые под стенами Москвы в сентябре 1610 года обсуждали с Жолкевским вопрос о введении в Москву польских войск. Это были князья Ф. И. Мстиславский, Ив. М. Воротынский, Ан. В. Трубецкой и Ан. В. Голицын, далее Ив. Н. Романов, Ф. И. Шереметев и князь Б. М. Лыков. Сопоставив эти семь имен с боярским списком, заметим, что они и в списке занимают высшие места; только между ними в списке помещены имена других бояр, так что имя князя Б. М. Лыкова находится не на седьмом, а только на четырнадцатом месте, имя же И. Н. Романова поставлено даже на семнадцатом месте. Стало быть, необходимо для того, чтобы примирить показания обоих документов, объяснить, почему некоторые из первых семнадцати лиц боярского списка не вошли в Семибоярщину. Эти лица – князья Василий и Иван Голицыны, князья Андрей и Иван Куракины, князь Ю. Н. Трубецкой, князь Ив. Н. Одоевский, М.Г. и И. Н. Салтыковы, М. Б. Шеин и князь М. Ф. Кашин. О них есть кое-какие известия, за исключением одного очень старого и ничтожного князя Андрея Петровича Куракина. О нем не знаем, где он был, когда съехал с воеводства из Великого Новгорода; всего вероятнее, что, смененный в Новгороде князем Ив. Н. Одоевским, он после службы, по обычаю, был в своих вотчинах и еще не являлся в Москву. О прочих боярах можем сказать следующее: князь В. В. Голицын был послан в послах к Сигизмунду, а о брате его, князе Иване, сами родные в то время не имели слуху, где он; заключаем это из письма князя Андрея Голицына к брату Василию от 20 сентября 1610 года. Князь И. Н. Одоевский и М. Б. Шеин сидели на воеводствах в Новгороде и Смоленске. Князь Ю. Н. Трубецкой и М. Г. Салтыков не принадлежали к числу московских бояр, а были из тех, которые, по выражению В. В. Голицына, «за Москвой в бояре ставлены», то есть у короля и Вора. Далее будет видно, что М. Г. Салтыков стал в Москве отдельно от «седмочисленных бояр». Наконец, известно, что в то время, о котором идет речь, Ив. Н. Салтыков еще не был сказан в бояре Сигизмундом. Остаются князья М. Ф. Кашин и И. С. Куракин. О первом из них знаем, что он умер в 1611 году и что сам он не подписывал грамот, шедших от боярской думы в начале этого года. За него рукоприкладствовал князь Б. М. Лыков. Ничтожность и безвестность М. Ф. Кашина позволяют думать, что он не играл роли в современных боярских кругах и по этой причине не попал в среду седмочисленных правителей. Не то представлял собой талантливый и прославленный боевыми успехами князь И. С. Куракин. В указанный нами современный перечень «семи» бояр, ведших переговоры с Жолкевским за стенами Москвы, Ив. С. Куракин не включен, потому что он, кажется, вообще не выезжал в те дни из города, начальствуя московским гарнизоном «для береженья» от Вора. Принадлежал ли он к «седмочисленным» боярам? Если да, то мы получим с ним не семь, а восемь имен и должны будем кого-либо выбросить из указанного выше перечня. Но, кажется, в этом нет нужды. Современники, при царе Михаиле вспоминавшие обстоятельства Смуты, резко выделяли князя Ив. С. Куракина из прочих бояр и официально указывали на то, что он «с польскими и литовскими людьми на разорение Московскому государству советник был». Он по воцарении Михаила даже «послан был на службу», иначе говоря, сослан в Сибирь. Его поведение в Смуту, «в московское разоренье», почиталось впоследствии гораздо худшим, чем поведение даже князя Ю. Н. Трубецкого, который открыто служил Вору, а потом и Сигизмунду. Все это заставляет думать, что И. С. Куракин после свержения Шуйских стал решительно клониться в сторону Сигизмунда, отошел от «седмочисленных бояр», стоявших на почве договора с Владиславом, и соединился с «русскими мятежниками», упразднившими власть семи бояр[191].

Если эти соображения соответствуют действительности, то ясно, что в современном перечне семи бояр мы имеем точный состав Семибоярщины в тот момент, когда ее власть уже кончалась, именно в конце сентября, через два месяца после свержения царя Василия, пред занятием Москвы гетманскими войсками. В начале же того двухмесячного срока, в течение которого бояре, по выражению хронографа, «наслаждались» властью, то есть летом 1610 года, в состав боярской думы входил, без сомнения, и князь В. В. Голицын. Был ли он восьмым, или же при нем не бывал в думе кто-либо из «семи» прочих, мы не знаем, но, во всяком случае, от перемены одного-двух имен в среде «седмочисленных» бояр общий характер этого правящего круга в наших глазах не изменится. Он таков, как выше мы его определили. В Семибоярщине соединились остатки олигархического круга княжат времени Шуйских (Голицыны и Воротынский с близкими к ним Мстиславским и Трубецким) и сторона Романовых (Ив. Н. Романов и князь Б. М. Лыков с близким к ним Ф. И. Шереметевым). Семибоярщина явилась как бы компромиссом между двумя слоями старого боярства, сошедшимися в одном намерении посадить на царство чуждого обоим слоям иноземца.

Современник говорит, что боярам не удалось править страной и что они должны были передать власть в руки «литовских воевод». Он не объясняет, как это произошло, но самый краткий обзор событий за конец лета и осень 1610 года удостоверит нас в том, что седмочисленные бояре не сумели или не смогли удержаться на вершине московского порядка и действительно попали в позорную зависимость от польских людей и московских «мятежников».

Уже было упомянуто, что в июле 1610 года бояре заботились о созвании в Москву выборных от городов для царского избрания и что потом они сами открыто сознавались, будто на их зов из городов в Москву «никакие люди не бывали». Попытка созвать выборных представителей от местных миров, если бы даже велась энергичнее, чем взялись за нее бояре, вряд ли могла бы привести к успеху в те тревожные дни. Южная половина государства давно не слушалась Москвы; центр его был ареной смуты, а северные города слишком далеко отстояли от столицы, чтобы поспеть в короткое время прислать в Москву выборных. Москва же не могла ждать, потому что находилась между двух огней. Вор присылал в столицу своих агентов, а гетман писал боярам о Владиславе и спешил сам от Можайска к Москве. Бояре не могли на долгое время оттянуть начало переговоров с гетманом, тем более что сами они уже предрешили не только выбор Владислава, но и самые условия этого выбора. К тому же они, очевидно, желали придать делу такой вид, как будто Москва по доброй воле сама пришла к мысли о Владиславе; этого требовало чувство национального достоинства. Вот почему дума почин в переговорах взяла на себя. По летописи выходит, что бояре первые «послаша к гетману о съезде». По словам Жолкевского, бояре, назначив время для съезда с гетманом, при первом же свидании с ним объявили ему, что имеют полномочие (potestatem statuendi) от всех «чинов» и действуют «именем всего царства». Они говорили, что Владислав избран всем государством, и сразу же предъявили гетману условия избрания, которые вслух читал ему думный дьяк Василий Телепнев[192].

Таким образом, на первый взгляд представляется бесспорным, что боярская дума обстоятельствами была приведена к некоторому самоуправству и объявила за собой такие полномочия, каких, пожалуй, и не имела. С нашей точки зрения, она не могла действовать именем государства, если не собрала в Москву выборных из городов, а она сама, уже совершив избрание королевича, признавалась, что «из городов посяместа никакие люди не бывали». Однако приложимы ли наши мерки к понятиям того времени и можно ли обвинить бояр, безо всякой оговорки, в том, что они пошли на открытую ложь, когда говорили и писали, что королевич избран не ими одними, а «всякими людьми»? Думаем, что нет. Сохранились некоторые указания на то, что бояре не были столь легкомысленны и лживы в деле такой исключительной важности, как избрание царя. Если им и не удалось собрать в столицу выборных представителей земщины, они все-таки сохранили возможность прибегнуть к старому порядку составления «совета всея земли» на начале представительства не по земскому выбору, а по правительственному избранию. Можно не сомневаться, что они так именно и поступили. В грамотах из Москвы, которыми объявлялось избрание королевича, находим заявление, что бояре, князь Мстиславский «с товарищи», действовали «всем Московским государством, советовав со святейшим с Ермогеном патриархом всея Русии, с митрополиты и с архиепископы и со всем освященным собором, с бояры и с окольничими и с дворяны и с дьяки думными, и с стольники и с стряпчими и с дьяки, и с дворяны и с детьми боярскими, и с гостьми и с торговыми людьми, и с стрельцы и с казаки, и со всякими служивыми и с жилецкими людьми всего Московского государства». Такой перечень московских чинов, обычно призываемых на Земские соборы, приводится не в одной, а во многих грамотах Семибоярщины; некоторые же грамоты составлялись прямо от лица этих чинов, в числе которых были называемы не один раз и «дворяне из городов». Можно даже утверждать на основании одной частной разрядной записи, что эти городские дворяне были из тех, «которые служат по выбору», то есть принадлежа к городскому списку, служили, однако, не со своим «городом», а с московскими дворянами в самой Москве. Так обнаруживается возможность существования в Москве совета всех чинов, своего рода Земского собора, которому седмочисленные бояре предъявили дело о царском избрании и об условиях принятия королевича на московский престол. Но эта возможность станет для нас действительностью, если мы вдумаемся в состав посольства, отправленного в сентябре 1610 года из Москвы к Сигизмунду под Смоленск по делу об избрании Владислава. Известен список лиц, вошедших в свиту главных послов. Собственно послами были от освященного собора митрополит Филарет и от думы по человеку из каждого думного чина, – боярин князь В. В. Голицын, окольничий князь Д. И. Мезецкий, думный дворянин В. Б. Сукин и думный дьяк Томило Луговский. Это были послы от высшего московского правительства. С состоявшим при них дьяком Сыдавным Васильевым они представляли уполномоченную для переговоров коллегию, на имя которой были составлены верительные грамоты к королю и королевичу. При послах состояли: представители московских придворных чинов и московских дворян, всего семь человек; затем «дворяне с городов», всего около 40 человек из 34 уездов (от Галича до Орла и от Великого Новгорода до Рязани); стрелецкий голова и семь стрельцов московских; несколько «приказных людей», подьячих; один гость и пять торговых людей; наконец, «дворцовые люди», чарочник и сытник. Это был как бы маленький Земский собор. Если бы к данной наличности городских дворян, стрельцов и торговых людей присоединилось то число духовных лиц, думных и придворных людей, дворцовой служни и гостей, какое обыкновенно созывалось в XVI веке в царские или патриаршие палаты на Земские соборы, то образовался бы нормальный состав тогдашнего Земского собора. Это обстоятельство позволяет высказать мысль, что в 1610 году в Москве действительно существовал организованный для царского избрания земский собор, хотя, быть может, и не такого состава, какой был желателен боярам. От этого собора «от всея земли», как выражался под Смоленском князь В. В. Голицын, были отправлены под Смоленск, во-первых, поголовно малочисленные сословные группы и, во-вторых, по выбору представители групп многочисленных. Таким образом, к королю поехала значительная часть Земского собора – факт, повторение которого наблюдается в 1613 году, когда избравший царя Михаила собор переехал почти весь к новому государю и был с ним и на его «походе» к Москве. Эта мысль о соборе 1610 года не кажется нам окончательно доказанной, но предпочтительнее верить ей, чем тому, что бояре, громко ссылаясь на общий «совет и приговор», брали на душу ничем не прикрытую ложь. Такое толкование было бы не только легко, но, пожалуй, и легкомысленно[193].

После сделанных замечаний обстановка избрания на московское царство королевича может быть представлена в таком виде. Совет бояр, принадлежавших к обеим сторонам московской знати, решился на избрание Владислава и обсудил условия этого избрания. Свое решение он сообщил Земскому собору, составленному обычным способом из тех общественных элементов, какие нашлись в ту минуту в самой Москве. Собор послушно пошел за думой и утвердил сделанный ею выбор и выработанные ею условия. Оставаясь действительными руководителями дел и хозяевами положения, седмочисленные бояре получили в соборном приговоре формально правильную санкцию своих действий и имели право сказать Жолкевскому, что действуют именем всего государства и имеют полномочия «ото всех чинов». Это, однако, не значило, чтобы все московское население желало того же, чего желали его правители. В смутные дни государственного переворота в Москве раздавались голоса и за избрание на престол кого-либо из бояр и даже за признание Вора. Московское духовенство и простонародье, по свидетельству Жолкевского, мало сочувствовали унии с Польско-Литовским государством. Однако до поры до времени сила и власть были еще на стороне бояр. Зная о существовании оппозиционных течений в московской массе, бояре думали утишить их скорейшим окончанием дела с Владиславом. Они поторопились не только заключить договор с гетманом, но и ввести его войска в самую Москву.

Теперь не требует особых объяснений, кем именно был редактирован московский договор об избрании Владислава. Это был боярский договор, санкционированный Земским собором случайного состава. В тексте договора должно было отразиться политическое настроение самого высокого боярского круга, из представителей которого составилась Семибоярщина. В ней было пять княжат отборных фамилий и два боярина из старинного боярского рода Федора Кошки. Такая среда неизбежно должна была обработать договор в духе строгих правительственных традиций. И действительно, читая текст договора с Жолкевским, подписанный 17 (27) августа, и наказ, данный тогда же послам королю от имени Земского собора, мы видим твердое желание охранить и обеспечить основы московского церковного, государственного и общественного порядка от всяких потрясений со стороны не только польско-литовского правительства, но и московских новаторов. Все подробности, внесенные в февральский договор тушинскими боярами и дьяками о людях «меншего стана» и о свободе выезда за московский рубеж, исчезли в боярском договоре. Взамен отвергнутых новинок бояре дали более обстоятельное и подробное определение действовавшего в Москве порядка, указав всем «станам» соответствующее, с боярской точки зрения, место. Оградив национальную московскую самобытность прежде всего требованием, чтобы королевич принял православие, бояре очень точно указали и границы правительственной власти королевича. Он должен был править с боярской думой и Земским собором. «Если суд и установление новых податей были предоставлены боярской думе, то к законодательству призывалась вся земля» – так определяет сферы думы и собора Б. Н. Чичерин, когда характеризует договор 17 августа. Бояре в договоре не забыли и себя, сделав оговорку, чтобы «московских княжецких и боярских родов проезжими иноземцы в отечестве и в чести не теснити и не понижати». Словом, договор 17 августа был еще консервативнее и аристократичнее февральского договора, хотя в общем и тот отличался явным национально-охранительным направлением. Ограничение личной власти будущего монарха исходило в обоих договорах именно из этой национально-охранительной тенденции. Оно не переделывало государственного порядка и не создавало нового строя политической жизни. Оно только узаконяло обычный боярский и земский совет как гарантию сохранения старого строя московской жизни от покушений иноземной и иноверной власти. Не политическая теория, а национальное чувство диктовало эти «ограничения» и в тушинском таборе, и в Московском Кремле[194].

II

Слабость временного правительства и его распадение. Образование в Москве новой думы и администрации из приверженцев короля. Состав и характер новой правительственной среды. Роль Гонсевского в Москве. Цели и результаты королевской политики

Если бы боярам удалось привести в исполнение их замыслы и осуществить предположенную ими унию с Речью Посполитой, договор 17 августа составил бы предмет их гордости. Без сомнения, он был обдуманно составлен и точно определял основания политического порядка при новой, иноземной династии. Но обстоятельства не дозволили боярской думе остаться во главе положения. У бояр не было силы и влияния, чтобы сдержать и подавить народное движение в Москве, и бояре боялись распущенной московской толпы, в которой замечалась наклонность к Вору. Московский гарнизон, численность которого Жолкевский полагал свыше пятнадцати тысяч, быстро таял оттого, что приходилось из его состава выделять большие отряды для сопровождения посольства к королю и для «посылок» в города. С другой стороны, и в самом гарнизоне были ненадежные для бояр элементы. Тотчас после договора с Жолкевским, «на третий день по крестном целовании», начались отъезды из Москвы к Вору. Дворяне Михайло Богучаров и Федор Чулков «с товарищи» и многие другие убежали из Москвы к Самозванцу и старались «иных московских молодших людей на зло приводити». Единственной твердой опорой только что установленного порядка боярам представлялись войска Жолкевского. Когда окончились хлопоты по отправлению послов и их огромной свиты к королю, бояре поставили на очередь вопрос о занятии московских крепостей «литвою». По русским воспоминаниям, начали об этом «мыслить» какие-то «от синклит четыре человека», а по польским, особенно красноречиво говорил об этом И. Н. Романов, «яко человек добрый, правдивый». Обсудив дело и убедив патриарха допустить «литву» в столицу, бояре открыли Жолкевскому ворота Кремля. Последствия такой оплошности не замедлили сказаться. Не бояре стали владеть делами в Москве, а то войско, из которого они думали создать себе опору и орудие. В Москве водворилась военная диктатура польских вождей, под тисками которой бояре, по их словам, «в то время все живы не были». Это был естественный исход из того политического хаоса, в каком находилась тогда Москва. Хотя и небольшая численно, но организованная сила польско-литовского войска до времени сознавала себя единственной действительной силой в Москве и служила, конечно, не московским боярам, а своей родине и собственным интересам[195].

Такой исход теперь может казаться естественным и вполне понятным. Тогда же он был непредвиденным и неожиданным. Он был осложнен большой путаницей политических и общественных отношений, которая мешала московским людям понять свое положение и определить направление своих действий. Прежде всего, условия избрания Владислава не были, как известно, приняты Сигизмундом, и король желал собственного воцарения на московском престоле. Если бы он заявил свое желание даже с полной откровенностью, оно вряд ли могло бы быть обсуждаемо и принято в боярской думе или в посольском стане под Смоленском. Дума и другие элементы власти, бывшие в самой Москве, не составляли в ту минуту всего правительства, точно так же, как и «великое посольство» с частью Земского собора, бывшее у короля. Вместе они составили бы полномочное правительство, или «всю землю», – тот «совет всея земли», который избрал Владислава и, пожалуй, мог бы перевести его полномочия на Сигизмунда. Порознь они не видели возможности действовать. Именно в этом смысле и говорил свои знаменитые речи князь В. В. Голицын под Смоленском. Получил он от имени бояр приказания, противоречившие наказу, данному послам от всяких чинов «служилых и жилецких людей» 17 августа, – и отказался повиноваться боярам. Он говорил, что «отпущали нас к великим государем бита челом патриарх и бояре и все люди Московского государства, а не одни бояре… а от одних бы бояр я, князь Василий, и не поехал; а ныне они такое великое дело пишут к нам одни, мимо патриарха и всего освященнаго собора и не по совету всех людей Московского государства»… «Как патриарховы грамоты без боярских, так и боярские без патриарховых грамот не годятся (говорили за Голицыным все послы); надобно ныне делати по общему совету всех людей, а не одним бояром, всем государь надобен, и дело нынешнее общее всех людей». Так послы выражали понятие о том правительстве, которое их послало и частью которого сами они были. Казалось бы, московским боярам ввиду таких речей легко можно было решиться на то, чтобы созвать новый Земский собор в Москве и его именем приказывать «великим послам». Однако поступить так было немыслимо, ибо все знали, что прежний собор, давший санкцию избранию Владислава, не был распущен, а только разделился, и часть его действовала при послах под Смоленском. Там, в посольском стане, происходили даже общие соборные совещания послов от боярской думы «с митрополитом Филаретом и со всеми людьми», которые были с послами «с Москвы ото всее земли посланы». Таким образом, ни бояре без послов, ни послы без бояр не могли принимать решений за всю землю, и обеим частям московского правительства оставалось только твердо держаться статей сообща ими принятого договора 17 августа. Поэтому все старания Сигизмунда заменить своей собственной кандидатурой кандидатуру его сына на московский престол должны были разбиться о пассивное сопротивление московских людей, сознававших, что нет законного пути для удовлетворения королевских вожделений, пока московское правительство останется разделенным. Это сознавали, очевидно, и дипломаты Сигизмунда. Они, как известно, приняли меры к тому, чтобы отправить обратно в Москву сопровождавших посольство «дворян из городов». Уже в то время, когда Жолкевский ехал из Москвы к королю, то есть в октябре 1610 года, он встречал служилых людей из посольского конвоя, которые от бескормицы и насилий «во множестве ехали обратно в столицу». Но это был пока конвой. В декабре же Сигизмунду удалось соблазнить большинство посольской свиты и склонить к отъезду в Москву более сорока человек дворян, стрельцов, подьячих, гостей и торговых людей из числа тех, которые были «с послы», то есть принадлежали к составу Земского собора. С послами остались всего до двадцати дворян. Смысл этого раздробления посольства заключался в том, что с удалением из него сословных представителей посольство теряло значение части Земского собора и превращалось в случайную группу политических упрямцев, с которыми можно было более не церемониться. Отослав в Москву думного дворянина Сукина, архимандрита Евфимия, келаря Авраамия Палицына и прочих членов посольства, Сигизмунд давал возможность московским боярам собрать вокруг себя новый совет «всея земли» и принять с ним вместе новые условия унии с Речью Посполитой, более приятные для самого короля Сигизмунда. Казалось, препятствие было устранено, и Москва могла признать над собой королевскую власть, если бы боярское правительство этого захотело[196].

Но к тому времени, когда распалось великое посольство в королевском стане, в Москве распалось и боярское правительство. Оно было заменено совершенно новым правительственным кружком, которому не под стать было созывать Земские соборы и действовать именем «всея земли». Вот как произошла эта печальная смена. Нам уже известен тот кружок тушинских бояр и дьяков, который прежде других русских людей перебежал из Тушина к Сигизмунду и стал ему служить. «Боярами» в этом кружке были М. Г. Салтыков с сыном Иваном, происходившие из «сенаторского рода», затем князья Ю. Дм. Хворостинин и В. М. Масальский, наконец, люди дворянской среды: Н. Вельяминов, И. Безобразов, Л. Плещеев. За ними стояли люди без роду и племени, «самые худые люди», по позднейшему официальному определению. Это были дьяки и мужики, которым было нечего терять, зато была надежда многое приобрести. Совместная служба Вору и согласный переход к королю свели этих совсем различных и далеких друг от друга людей в один круг, о котором король Сигизмунд постоянно выражался в грамотах в таком смысле, что они королю «почали служити преж всех», «верне пред тым служили королевскому величеству и сыну его государю королевичю и ныне служат верне». Это было их отличием и заслугой перед королем, который благоволил к своим первым по времени слугам и склонен был им доверять. Когда Москва присягнула Владиславу и била о нем челом королю, король не нашел ничего лучшего, как отправить всю эту компанию в Москву и именно ей передать управление делами в Московском государстве. Некоторые из лиц этого круга прибыли под Москву с Жолкевским, например И. М. Салтыков. Очень скоро после начала переговоров гетмана с московским боярским правительством, около 19 августа, под Москвой оказался знаменитый думец Вора и слуга Сигизмунда – Федор Андронов; его прислал король к гетману с поручением приводить москвичей в повиновение самому Сигизмунду, а не Владиславу. Вслед за тем приехали в Москву и прочие тушинцы этого кружка. Грамотой от 11 (21) сентября король свидетельствовал об этих заслугах и, перечисляя по именам всех этих достойных людей, которые «преж всех» приехали на королевскую службу, приказывал боярской думе заняться устройством их дел: воротить им дворы в Москве и разыскать пожитки или же устроить их иным способом и обеспечить жалованьем из Четверти. В то же время под Смоленском было составлено интереснейшее распределение должностей (rozdawanie urzędow): все лица, принадлежащие к данному кружку, были предназначены на виднейшие места центральной московской администрации, именно в приказах военных, финансовых и полицейских[197]. Судя по тому, что молодой Салтыков записан в этом списке боярином Стрелецкого приказа, заключаем, что список был составлен очень рано, еще до назначения «боярином в Стрелецком приказе» А. Гонсевского и до посылки И. М. Салтыкова из Москвы в Новгород, иначе говоря, никак не позднее середины сентября 1610 года. Таким образом, состав благонадежной, с точки зрения Сигизмунда, московской администрации был скоро и просто определен: Москвой должны были управлять именем короля тушинские «воровские» бояре и дьяки. Легко догадаться, могли ли примириться с этим «седмочисленные бояре» и московский патриарх[198].

Летопись сохранила нам любопытный рассказ о том, какую встречу приготовил Гермоген этим «воровским» боярам и дьякам. Когда королевские агенты явились в самую Москву и всем кружком пришли в Успенский собор, прося патриаршего благословения, патриарх сказал им слово. Он готов был благословить их, если они «пришли правдой, а не лестию» и не мыслят на православную веру; в противном случае он грозил им проклятием. М. Г. Салтыков спешил «с лестию и со слезами» убедить Гермогена, что Владислав «будет прямой истинный государь», и тогда патриарх смягчился и благословил пришедших, однако не всех. Исключение составил Михалко Молчанов, хорошо всем известный «изменник». Гермоген закричал на него и велел «его из церкви выбить вон безчестне». Так с первых шагов своих в Москве дельцы тушинского кружка были встречены с явным недоверием. А их исключительное положение при польско-литовском военачальнике боярине Гонсевском и влияние на ход дел в столице очень скоро возбудили против них не только московское боярство, но даже и самого Михаила Глебовича Салтыкова. Сохранились интересные письма того времени, посвященные как раз больному вопросу о взаимных отношениях лиц, столкнувшихся в Москве из-за власти. Федор Андронов, только что приехав под Москву в августе 1610 года, уже доносил Льву Сапеге, что необходимо изменить состав московской администрации: «В приказы б потреба инших приказных людей посажать, – писал он, – которые бы его королевскому величеству прямили, а не Шуйского похлебцы». На этот предмет он просил дать «полную об всяких делех науку», то есть инструкцию, Гонсевскому, который в то время должен был выехать от короля в Москву. Указывая на необходимость захватить в королевские руки тех московских деятелей, «которые туто были при Шуйском и болши броили (т. е. делали зло), нежели сам Шуйский», Андронов докладывал вместе с тем, что надо остановить самоуправство и другой стороны, именно слуг Сигизмунда. Он доносил, что Салтыков (Иван Михайлович, бывший тогда при Жолкевском) «дает листы на поместья» так же самоуправно, как дает их гетман и как «в столице дают поместья». Старшему Салтыкову, Михаилу Глебовичу, пришлось оправдываться против такого рода обвинений и доносов. Он, в свою очередь, жаловался Сапеге на Гонсевского и его «веременников», вроде Андронова, и писал, что в Москве дела идут неправильным ходом. Московских людей эти «изменники» притесняют и озлобляют и «гонят от короля», а Гонсевский «их слушает и потакает», «переимает всякие дела по их приговору на себя, не россудя московского обычая»; договор 17 августа не соблюдается, «все стало переменно, а не постоятельно». «Со Мстиславского с товарыщи и с нас дела посняты, – говорил далее Салтыков, – и на таком (как мужик Андронов) правительство и вера положена». Эти замечания подтверждаются с другой стороны. По воспоминаниям московских бояр, избранный на царство королевич еще в Москве не бывал, а у них у всех честь отнял; прислал в Москву с Гонсевским Московского государства изменников, самых худых людей: торговых мужиков, молодых детишек боярских, а подавал им окольничество, казначейство, думное дьячество. «Уж и не было в худых никого, – говорили впоследствии бояре панам, – кто бы от государя вашего думным не звался!» О поведении Гонсевского в Москве в 1610–1611 годах бояре говорили ему самому в лицо: «К боярам (в думу) ты ходил, челобитные приносил; только, пришедши, сядешь, а возле себя посадишь своих советников, Михайлу Салтыкова, князя Василья Масальского, Федьку Андронова, Ивана Грамотина с товарищи, а нам и не слыхать, что ты с своими советниками говоришь и переговариваешь; и что велишь по которой челобитной сделать, так и сделают, а подписывают челобитные твои же советники дьяки Иван Грамотин, Евдоким Витовтов, Иван Чичерин да из торговых мужиков Степанка Соловецкой; а старых дьяков всех ты отогнал прочь»[199].

Таковы отзывы современников о том порядке или, вернее, беспорядке в отношениях московских властей, какой создался после признания Владислава. Отзывы эти очень близки к истине. Можно точно установить, что боярское правительство в Москве очень скоро после договора с Жолкевским 17 августа было отстранено от дел и заменено новыми людьми. Уже в августе под Москвой и в самой Москве оказались думный дьяк Иван Грамотен с званием печатника или, как он сам себя величал, «печатника великие монархии Московские»; князь Василий Михайлович Масальский, которому был дан лист «на дворчество»; Федор Андронов, которому дана была должность казначея; отец и сын Салтыковы, оба бояре. За ними последовал десяток других думцев и дьяков, которые понемногу определялись к делам, пока наконец общим распоряжением короля 10 (20) января 1611 года они все были распределены по московским приказам согласно ранее составленному списку «урядов». Это распоряжение было последним ударом старому административному строю, в котором высшие места принадлежали «похлебцам» и «ушникам» Шуйского; теперь вместо них везде сели агенты короля. В то же время, как шли перемены в администрации, менялись отношения и в думе. Гонсевский перестал стесняться в отношении бояр с той поры, как возникло дело о сношениях бояр с Вором. Это дело было поднято в середине октября, если еще не ранее. Гонсевский дознался, что какой-то поп (его называют Харитоном, Иларионом, Никоном) много раз ездил из Москвы от бояр к Вору в Калугу и обратно и возил Вору письма от князей Голицыных, Воротынского и Александра Федоровича Жирового-Засекина. Попа пытали 15 (25) октября, и он, выгораживая князя А. В. Голицына, о других упорно повторял, что они были в тайных сношениях с Вором. Гонсевский имел сведения, что войска Вора должны были, по тайному соглашению с москвичами, напасть на Москву ночью 28–29 октября, побить поляков с их друзьями и захватить Мстиславского. Поэтому пан ввел в Кремль несколько сот немцев, приготовил орудия на стенах и, приведя Москву в осадное положение, взял управление городом в свои руки, «nemine contradicente». Нельзя, конечно, распутать это дело и сказать, кто и в чем был виноват. Поляки впоследствии указывали, что это дело велось гласно и попа в Москве пытали сами бояре, и пытали «не тайно, но созвав многих дворян и гостей и старост и соцких». Бояре же в ответ утверждали, что это дело «затеяли» и вора-попа научили на бояр поляки. А князь В. В. Голицын под Смоленском громко протестовал против оговора попа Харитона и против поверивших ему бояр: на них он хотел «Богу жаловаться» и в своем бесчестье государю бить челом. Ясно, однако, то, что Гонсевский очень ловко воспользовался возникшим против бояр подозрением. Он заставил, ввиду военной опасности, московскую администрацию передать в его руки особые полномочия и полную власть над московскими крепостями. Он даже арестовал князей А. В. Голицына, И. М. Воротынского и А. Ф. Засекина. Остальные же бояре, хотя и не были «даны за приставов», однако чувствовали себя «все равно что в плену» и делали то, что им приказывали Гонсевский и его приятели. От имени бояр составлялись грамоты, боярам «приказывали руки прикладывать – и они прикладывали». При боярах «изменники» распоряжались царской казной и продавали ее, а бояре «лишь только сидели да смотрели». Новые, вовсе худые люди злорадно издевались над попавшими в неволю боярами, а старых дьяков они «отогнали прочь». Один из этих «старых», Григорий Елизаров, убежал в это время «от беды и нужды» в чернецы в Троице-Сергиев монастырь, а потом в Соловки. Другие томились в Москве. «Бог видит сердца наши, – говорили впоследствии бояре, – в то время мы все живы не были». Зато были «живы» люди неродословные, желавшие получить себе честь выше меры хотя бы службой Сигизмунду. С наивной наглостью обращались к королю за боярством такие люди, каковы были, например, рязанские дворяне Ржевские, служившие с города по «выбору». Они лгали королю, будто их «родители преж сего бывали у великих государей в боярех и в окольничих и в думных», и просили короля пожаловать одного из них в бояре, а другого в окольничие, чтобы им «пред своей братьею в позоре не быть!». Вокруг поруганного боярства и ниспровергнутой думы начиналась политическая вакханалия меньшей «братьи», желавшей санов, власти, богатства и думавшей, что ей легко будет завладеть Москвой путем унижения и измененного раболепства перед иноверным победителем[200].

Итак, временное московское правительство, образованное после свержения Шуйского и состоящее из думы «седмочисленных бояр» и Земского собора при ней, совершенно распалось к исходу 1610 года. Думая достигнуть равноправной унии Московского государства с Речью Посполитой, оно привело свою родину к зависимости от чуждого правительства Сигизмунда. Король, утверждая свою власть над Москвой, постарался подчинить своим видам обе части московского правительства: и ту, которая явилась под Смоленск в его стан просить о воцарении королевича, и ту, которая осталась в столице править делами. Последнюю он насильственно заменил заранее составленным кружком тушинских дельцов, которые и стали действовать в Москве, опираясь на вооруженную польскую силу. Великое же посольство, представлявшее собой часть Земского собора, король лишил его земского значения, распустив, за немногими исключениями, всех представителей земщины и оставив при себе лишь главных послов с отдельными лицами их свиты. Королю оставалось сделать всего один шаг, чтобы объявить себя, вместо сына, московским царем: надлежало организовать в Москве новый совет «всея земли» и заставить его сдаться на королевскую волю. Таким образом, свободная уния с Речью Посполитой могла очень скоро перейти в формальное подчинение ей.

Такой исход имела первая попытка создать государственную власть, разрушенную Смутой. Она вышла из среды московского боярства, получившего в ту пору правительственное значение, и завершилась полным падением и унижением этого самого боярства. На смену разбитого в борьбе класса должны были выйти другие общественные слои, способные продолжать борьбу за порядок. Но, как увидим, им необходимо было ранее организоваться, а это дело требовало времени и тяжелых усилий.

III

Значение польской диктатуры для московского боярства. Падение боярства поднимает авторитет патриарха. Личность патриарха Гермогена. Его положение при Шуйском и во временном правительстве 1610 года. Перелом в народном сознании и его влияние на Гермогена. Борьба Гермогена против короля. Грамоты патриарха о восстании

Опыт восстановления государственного порядка под властью инородного государя был последним политическим актом в истории московского боярства. Если бы дело удалось, седмочисленные бояре стали бы родоначальниками правящего класса, составленного из представителей обеих сторон московской знати, как родословной, так и дворцовой, и имевшего участие во власти на основании точно определенного права. Но опыт боярства не удался, затеянная им уния с Литовско-Польским государством привела бояр в королевскую неволю, и это послужило окончательным ударом, навсегда погубившим политическое значение и боярского класса и боярской думы. К началу 1611 года все вожаки различных групп боярства оказались во власти Сигизмунда. Главы княжеской реакции в Москве, князья Шуйские и В. В. Голицын, были прямо-таки в польском плену. С ними оказался и главный человек романовского рода – Филарет. Прочие видные княжата – И. М. Воротынский и А. В. Голицын, Ф. И. Мстиславский и И. С. Куракин – терпели не лучшую долю. Первые два сидели в Москве «за приставами», а последние принуждены были, с большей или меньшей искренностью, служить Гонсевскому и его русской и польской челяди. Остальные члены думы, второстепенные по их родовому или личному значению, потеряли всякое влияние на дела и общество. Население Москвы и всего государства видело полное распадение думы и чувствовало, что, по слову современника, «оскудеша премудрые старцы и изнемогоша чюдные советники и отъя господь крепкие земли». Общество считало одних бояр страдальцами, других – изменниками и понимало, что отныне боярская дума перестала быть руководительницей общественной жизни и правительственной деятельности.

Но если пало боярское правительство, если земский совет, бывший при боярах, был разогнан «изменниками» или милостиво распущен Сигизмундом из его королевского стана, то еще было цело правительство церковное и не был поколеблен патриарший авторитет. На патриарха и на церковную власть вообще нимало не могло повлиять позорнейшее поведение под Смоленском митрополичьей свиты, когда знаменитый Авраамий Палицын и «иныя черныя власти», митрополичьи попы и дьякон, «откупяся у конслера Лва Сапеги», разъехались из-под Смоленска по домам. Патриарх неуклонно оставался на почве договора и польского наказа 17 августа, и ни для какой иной власти не было возможности поколебать его твердость. Блюститель веры и благочестия, он не только имел право, но и был обязан настаивать на точном соблюдении условий, назначенных оберегать от посторонних влияний не только существо православия, но и его исключительное господство в государстве. Глава иерархии и «церковный верх», патриарх имел многообразные средства действия и в правительственной и в общественной среде. В то же время он не мог, если бы и хотел, уклониться от действия в такую минуту, когда не стало вовсе государственной власти. «Ныне, по греху нашему, мы стали безгосударны, а патриарх у нас человек начальный», – говорили тогда русские люди, указывая на то, что московский обычай ставил патриарха, как ранее митрополита, рядом с царем, «с великими государи по ряду». Переставало существовать боярское правительство, – тем большие обязанности и полномочия падали на патриаршую власть, тем заметнее становилась личность «начального человека» Русской земли[201].

Какова же была эта личность?

Современная патриарху Гермогену письменность представляет одну замечательную его характеристику. Автор хронографа 1616–1617 годов откровенно объясняет своему читателю как светлые, так и темные стороны личности патриарха, и притом объясняет с такой определенностью, что нам остается только перевести его язык на нашу речь, чтобы получить «цельный образ человека, нравственное прямодушие и благородство которого было выше его умственных качеств». По словам хронографа, патриарх был сведущим богословом и искусно слагал речи, хотя не владел внешним красноречием: он был «негладкогласив» или «несладкогласен». Нравом же был он «груб» и упорен в гневе и опалах; не обладал проницательностью, был «ко злым и благим не быстро разпрозрителен»; поэтому был он легковерен, «слуховерствователен», подпадал лести и обманам и позволял себя увлекать в напрасную вражду. Так, наветы «змиеобразных людей» возбудили его против царя Василия, и патриарх перестал «отчелюбно» совещаться с царем «на супостатные коварства», то есть перестал поддерживать сторону Шуйских. Это облегчило «мятежникам» борьбу с Шуйскими; они сперва низложили царя Василия, а затем легко могли надругаться и над самим патриархом. Не предвидя последствий своего разлада с Шуйским, Гермоген после его падения желал показать себя «переборимым пастырем» и начал обличать мятежников за их «христианоборство», но, «уже времени и часу ушедши», не мог ничего сделать, и сам погиб. Писатель не считает Гермогена дурным человеком и жалеет его, но применяет к нему общее изречение, что «во всех земнородных ум человечь погрешителен есть и от доброго нрава злыми совратен».

Трудно, разумеется, проверить эту характеристику. Высокий подвиг патриарха, запечатленный его мученичеством за народное дело, закрыл от глаз потомства всю предшествующую деятельность Гермогена и поставил его на высокий пьедестал, с которого стали незаметны действительные черты его личности. Но историк должен сознаться, что тонкая характеристика писателя-современника, звучащая сочувственным сожалением о судьбе Гермогена, не может быть опровергнута другими данными о патриархе. Напротив, она как будто вполне соответствует прочим данным. Призванный на патриаршество в смутные дни боярско-княжеского переворота 1606 года, Гермоген принял власть при очень сложной обстановке. Кроме него, на Руси были два живых патриарха: свергнутый Самозванцем Иов и свергнутый Шуйским Игнатий. Кроме того, в Москве был еще и Филарет, только что устраненный от патриаршего престола, которого он уже коснулся. С другой стороны, в период междупатриаршества, с 17 мая по 3 июля 1606 года, в Москве произошли такие торжественные события, в которых участие патриарха представлялось совершенно необходимым. Таковы перенесение мощей царевича Димитрия и царское венчание. Приехав в Москву из Казани, Гермоген застал в столице известный порядок, политический и церковный, установленный без всякого с его стороны участия. И он признал этот порядок. Он шел рядом с правительством Шуйских, несмотря на его односторонний характер. Он показывал уважение к Иову, действуя с ним в известной февральской церемонии 1607 года; он обнаруживал благоволение и к Филарету, называя его в грамотах 1609 года не изменником тушинским, а пленником. В этом можно видеть некоторую гибкость и практический такт; но едва ли не ближе к правде будет предположение, что здесь было только политическое безличие и бессилие. Личный авторитет и личное влияние Гермогена в царствовании Шуйского были ничтожны. Мятежный народ не раз брал патриарха «насильством» из Кремля, даже «с места из соборной церкви», на свои изменничьи сходки. Там толпа не только не повиновалась словам патриарха, но даже ругалась над ним, забрасывая его грязью и сором, хватала его за одежду, наносила ему удары сзади. Бессильный перед толпой, патриарх был столь же бессилен и перед Шуйскими. Он не мог остановить ни гонений, ни казней, на которые был так щедр царь Василий. Хотя Гермоген, по словам хронографа, впоследствии и начал враждовать с Шуйскими, однако же не видно, чтобы его оппозиция отразилась хотя бы в отдельных случаях на политике правительства Шуйских. И при свержении Шуйского Гермогену досталась не решающая роль. Шуйский был не только сведен, но и пострижен против воли патриарха. Попытка патриарха убедить народ «паки возвести» царя Василия послужила даже одним из ближайших поводов к насильственному пострижению Шуйского. Словом, бурное течение московских дел увлекало Гермогена не в том направлении, какого он сам хотел держаться[202].

Патриарх не сразу занял должное ему место и во временном московском правительстве, образовавшемся летом 1610 года. Он не скоро и не легко позволил себя склонить в пользу избрания Владислава. Свержение Шуйских разорвало связь патриарха с реакционным правительством княжат. Принадлежа по своему происхождению к тяглым слоям московского населения, Гермоген не мог увлекаться специально княжескими идеалами и потому должен был притязаниям на престол Голицына предпочитать кандидатуру М. Ф. Романова[203]. Именно эту кандидатуру он и выдвигал против имени Владислава, не желая призывать в Москву иноверца и иноземца. У Жолкевского находим определенные указания на то, что Гермоген сопротивлялся соглашению бояр с гетманом и что его приходилось уговаривать и утишать (uchodzíc). По другим сообщениям, между патриархом и боярами дело доходило до крупных объяснений уже в сентябре 1610 года. Перед самым введением в Москву польского гарнизона Гермоген собрал у себя большую толпу служилого люда и обсуждал с ней общее положение дел, а главным образом вопрос о занятии Москвы поляками и литвой. Он посылал за боярами и звал их на совет; после двукратного отказа они должны были прийти к патриарху и давать свои объяснения. Разговор в конце концов принял резкий оборот; уходя, бояре советовали патриарху не мешаться в распоряжение земскими делами, так как прежде, по их словам, не бывало того, чтобы «попы ведали государственные дела». На другой день дело о вступлении поляков в Москву было решено в стане гетмана без патриарха и против его желания, и Жолкевскому пришлось впоследствии приложить большое старание, чтобы приобрести расположение патриарха и примирить его с польской оккупацией Москвы. Таким образом, ясно выступает перед нами, с одной стороны, раздор патриарха с думой, а с другой – бессилие Гермогена. В первые дни боярского правления Москвой он оказывается отстраненным от решения важнейших политических дел и не пользуется тем первенством в правительстве, на какое, казалось бы, давал ему право его сан[204].

Но положение дел изменилось, когда стали обнаруживаться гибельные для Москвы последствия призвания Владислава. Водворение у власти в Москве «изменников-воров», тушинских дьяков и «верников» Сигизмунда, холодный прием, оказанный великому посольству королем под Смоленском; унижение и аресты московских бояр; слухи о том, что Сигизмунд сам желает московского престола, – все это были такие признаки грядущих бед, которые должны были встревожить самые беспечные умы. Московские люди не могли не понимать, что их собственное правительство было упразднено, властью овладевали недостойные и беззаконные руки, государству грозила зависимость от чужеземной и иноверной силы, которая не желала связать себя законом и правом. Национальное и религиозное чувство заговорило в московских людях громче других чувств, личных и мелких. Своекорыстная погоня за личной карьерой и добычей, приводившая москвичей к разделению и вражде, к изменам и обманам, теперь сменялась опасением за целость общего достояния – родины и веры. Русские люди начали отрезвляться от собственной смуты, когда почувствовали над собой чужую руку. В польском стане у стен осажденного поляками Смоленска; в московских приказах под началом тушинских людишек ставших королевскими агентами; на московской улице под надзором польского караула; наконец, в городах и селах под гнетом польских военных реквизиций, – везде созревал нравственный перелом, везде общая опасность заглушала личные страсти и вожделения и вызывала более высокие и благородные порывы народного чувства. В конце октября 1610 года послы из-под Смоленска уже шлют в Москву патриарху и боярам тайную грамоту с извещением об угрожающем обороте дел. Филарет и Голицын, оба испытанные в политических интригах люди, давние вожаки беспокойного боярства, вдруг поднимаются на высоту общенародного сознания. Под давлением королевской дипломатии находят они в себе силы стать на охрану высших интересов своей родины и защищают их до потери собственной свободы. Их тайные письма в Москву, Смоленск, Ярославль и в другие города, предостерегая об опасности, будят народное чувство в других деятелях. В самой Москве появляются люди, готовые устно и письменно возбуждать народ против поляков и раскрывать в истинном свете намерения короля Сигизмунда. Они составляют и распространяют по Москве и по всему государству подметные письма и патриотические грамоты от имени страдающих под Смоленском и в самой Москве русских людей. В этих писаниях они горячо призывают московских людей на освобождение родины. Но сами писатели пока таят свои имена, потому что боятся за свою личную участь и за безопасность своих семей. Самым типичным деятелем этого рода был автор талантливо сложенного подметного письма, так называемой «Новой повести о преславном Российском царстве». Хотя он старательно заметал свой след, объясняя читателям, что не может без большого риска назвать себя, однако, по всем признакам, можно отнести его к числу хорошо осведомленных московских дьяков, вроде уже названного выше дьяка Григория Елизарова. Люди посмелее, например Прокопий Ляпунов, прямо и открыто ставят боярам вопрос об их дальнейшем отношении к королю, раз король не посылает в Москву своего сына. Со всех сторон слышатся встревоженные голоса, говорящие об опасности для всего государства и всего народа, – и все эти голоса обращаются прежде всего к патриарху, раньше других вспоминают именно о нем. С одной стороны, положение пастыря московской церкви было таково, что в безгосударную пору он становился не только церковным, но и государственным «верхом», действительно «начальным человеком» всей земли. С другой стороны, в ту минуту всего более боялись водворения в государстве иноверного владычества и всего более говорили о нежелании Сигизмунда принять просьбу москвичей о крещении Владислава в православие. Вероисповедный же вопрос прямо входил в ведение патриарха; с самого начала московско-польских переговоров именно патриарх настойчиво высказывал мысль, что воцарение Владислава может состояться лишь при условии перемены религии. Когда обнаружилось, что такой перемены ждать нельзя, по крайней мере в ближайшем будущем, все взгляды обратились к патриарху. Он представлялся теперь провидцем, который противился избранию королевича и вступлению в Москву польских войск не по простому упрямству, а в предчувствии той беды, которая была еще скрыта от сознания прочих. На Гермогена и на его личную стойкость с надеждой начали смотреть все патриоты, считая, что в ту минуту именно патриарх должен был стать первым борцом за народное дело. При всей серьезности своей политическое положение было так ясно и просто, что даже самый ограниченный ум мог правильно оценить значение патриарха в Москве, потерявшей не только государя, но и правильный боярский совет[205].

Тем более должен был почувствовать свое значение сам Гермоген. Сбывались его опасения; его подозрительность и недоверие к полякам и тушинским дьякам получали полное оправдание. На его плечи ложилось тяжкое бремя забот о пастве, потерявшей своих правителей. Сам он, несмотря на старость, готов был нести это бремя с обычным упорством, с той «грубостью» и «косностью», которые поражали в нем его современников, как поклонников, так и врагов его. Но в окружающей среде патриарх не находил никакой поддержки и оставался «един уединен»; по словам писателя-современника, патриарху не было помощников: «иному некому пособити ни в слове, ни в деле». Другие иерархи «славою мира сего прелестного прельстилися, просто рещи, подавилися и к тем врагом приклонилися и творят их волю». А бояре-земледержцы, или, как назвал их писатель, «землесъедцы», давно отстали от патриарха и «ум свой на последнее безумие отдали»: пристали к врагу, «к подножию своему припали и государское свое прирожение переменили в худое рабское служение». Не в освященном соборе и боярской думе и не в столичном московском населении должен был искать Гермоген своих помощников. Москва вся была «прельщена» и «закормлена» или же запугана королевскими слугами: они, по тогдашнему выражению, «сильно обовладели» столицей и «везде свои слухи и доброхоты поизстановили и поизнасадили». Помощь патриарху могла идти только из-за московских стен, – оттуда, где еще было цело и могло действовать привычное земское устройство, не задавленное польской властью. Служилые люди, державшиеся вокруг городских воевод, поставленных еще при Шуйском, да тяглый городской люд со своими выборными старостами – вот те общественные силы, на которые мог рассчитывать Гермоген, задумывая борьбу с «врагами». Необходимо было сплотить эти силы, организовать их в видах борьбы за народную независимость и с помощью их решить не разрешенный боярством вопрос о восстановлении государственного порядка. Как увидим, Гермоген понял правильно эту задачу, но он не сразу получил возможность взяться за ее исполнение[206].

Первые признаки смуты в занятой поляками Москве появились в октябре 1610 года, когда князья Воротынский и А. Голицын были посажены на их дворах за приставами по обвинению в сношениях с Вором. За их делом возникло дело стольника Вас. Ив. Бутурлина, обвиненного в том, что, по соглашению с Пр. П. Ляпуновым, он «в Москве немцов тайно подговаривал» на избиение поляков. Эти немцы, введенные Гонсевским в Кремль после доноса на Воротынского и Голицыных, должны были будто бы ночью ударить на поляков и побить их. Неизвестно, основательны ли были все подобные обвинения, но они привели к важным последствиям. Польский гарнизон счел их достаточным поводом для того, чтобы вмешаться «в справы московские»: захватить «ключи от ворот городовых», привести весь город на военное положение, запереть наглухо добрую половину городских ворот; в остальных воротах и на стенах поставить караулы, а по улицам посылать патрули. Москва приняла вид завоеванного города: населению было запрещено носить оружие; у улиц были уничтожены охранительные решетки; в город не пускали подгородных крестьян; ночное движение по городу было запрещено, так что даже священникам не давали ходить к заутрене. Добровольное подчинение «царю Владиславу» становилось похоже на позорный плен и иноземное завоевание. В те же самые дни, когда в Москве водворяли этот военный порядок, там получены были первые тайные письма от великих послов, посланные ими 30 октября, с предупреждениями о планах Сигизмунда. Насилия в Москве, таким образом, связывались с известиями о насилии под Смоленском. 21 ноября последовал штурм Смоленска, который, однако, не удался. Известие о нем должно было потрясти московские умы, не постигавшие, каким образом мог король продолжать военные действия во время переговоров о мирном соединении государств; «так ли сыну прочити, что все наконец губити?» – говорили москвичи о короле. Пролитие крови под Смоленском было для русских людей доказательством двоедушия короля и побуждало окончательно не верить ни королю, ни его московским слугам. Когда 30 ноября М. Г. Салтыков явился к патриарху с каким-то разговором о короле, желая, вероятно, склонить Гермогена на уступки Сигизмунду, «все на то приводя, чтоб крест целовати королю самому», то Гермоген дал волю своему негодованию и отказался от всяких уступок. На другой день к патриарху пришли и другие бояре с Мстиславским во главе и, по согласному показанию современников, стали просить патриарха, чтобы он «благословил крест целовати королю». Гермоген отказался, и между ним и Салтыковым произошла бурная ссора. Салтыков, по одним известиям, бранил Гермогена площадной бранью, по другим же, даже не остановился на «продерзке словесной», а бросился на патриарха с ножом. Потом он опомнился и «прощения испросил» у патриарха, оправдываясь тем, что «шумен был и без памяти говорил»; однако для Гермогена этот случай имел решительное значение. Мы не знаем, точно ли о крестном целовании на имя короля просили бояре патриарха, но Гермоген именно так истолковал их просьбу. Он немедля послал «по сотням» и собрал московских гостей и торговых людей в Успенский собор. Там он прямо объяснил им положение дел, запретив присягать королю, и по его слову московские люди «отказали, что им королю креста не целовать». Так выступил Гермоген на открытую борьбу с королем Сигизмундом[207].

В первые недели этой борьбы Гермоген не считал возможным призывать народ к открытому восстанию против поляков. Два обстоятельства переменили его настроение и вынудили его к тому, чтобы «повелевати на кровь дерзнути». Первое из них – смерть Вора (11 декабря 1610 г.), второе – распадение великого посольства и отъезд его членов в Москву, что случилось в начале того же декабря. Давно и очень хорошо выяснено С. М. Соловьевым то значение, какое имела гибель самозванца в Калуге на ход событий в Московском государстве. У тех московских людей, которые боялись торжества казачьего «царика» над Москвой в случае столкновения Москвы с поляками, теперь развязались руки для действий против поляков. Гермоген принадлежал именно к числу таких людей. По всем указаниям, он тотчас после смерти Вора начал думать и говорить об открытой борьбе против иноземного господства в Москве. Разъезд из-под Смоленска земских представителей, бывших при послах, мог только узаконить для Гермогена призыв к восстанию. В Москве на глазах патриарха, осенью 1610 года, произошел государственный переворот, состоявший в том, что правительство седмочисленных бояр было насильственно заменено новым правительственным кругом королевских агентов. Теперь, в декабре, этот переворот завершался упразднением земского совета при послах, отправленных к Владиславу и Сигизмунду. Обе составные части законного московского правительства теперь были упразднены; их сменили польские воеводы и чиновники да русские изменники и беззаконники, служившие королю. Страна попала во власть иноземных и иноверных завоевателей; против них возможно было действовать только оружием[208].

Во второй половине декабря 1610 года Гермоген наконец решился на то, чтобы открыто призвать свою паству к вооруженному восстанию на утеснителей. Он начал посылать по городам свои грамоты, в которых объяснял королевскую измену, разрешал народ от присяги Владиславу и просил городских людей, чтобы они, не мешкая, по зимнему пути, «собрався все в збор со всеми городы, шли к Москве на литовких людей».

В первый раз Гонсевскому удалось перехватить такую грамоту на Святках 1610 года. Затем полякам попали в руки списки с грамот патриарха, датированные 8-м и 9-м числами января 1611 года; эти грамоты были отправлены патриархом в Нижний Новгород (с Василием Чертовым) и к Просовецкому в Суздаль или Владимир. Главным же образом Гермоген рассчитывал на Пр. Ляпунова и подчиненных ему рязанских служилых людей. К Ляпунову он обратился, по-видимому, раньше, чем ко всем прочим, и Ляпунов поднял знамя восстания через две-три недели после смерти Вора, около 1 января 1611 года. Об отложении Рязани Сигизмунд и Ян Сапега знали уже в середине января по известиям из Москвы. Таким образом, обнаружилась враждебная Сигизмунду деятельность патриарха и его полный разлад с изменным московским правительством. Это последнее не остановилось перед тем, чтобы немедля употребить силу против строптивого пастыря. Для того чтобы он не мог ссылаться письменно с городами, у него были «дияки и подьячие и всякие дворовые люди пойманы, а двор его весь разграблен». О таком насилии 12 января 1611 года уже знали в Нижнем. В те дни пришла о том весть и к Прокопию Ляпунову. Он тотчас же заступился за Гермогена и послал грамоту «к боярам о патриархе и о мирском гонении и о тесноте». Его грамота подействовала: «С тех мест, – писал он в исходе января, – патриарху учало быти повольнее и дворовых людей ему немногих отдали». Но это было лишь временное послабление: Гермоген до конца своих дней оставался под тяжелым надзором и томился в Кремле «аки птица в заклепе». Одинокий, никем не поддержанный старец лишен был возможности действовать, как бы хотел, и ему оставалось только твердым словом своим возбуждать и ободрять народное движение, поднятое им самим. Зато верная паства патриарха очень ценила это твердое слово, именовала Гермогена «вторым Златоустом» и слагала ему благоговейную похвалу. Уже в марте 1611 года ярославцы писали о Гермогене: «Только б не от Бога послан и такого досточудного дела патриарх не учинил, – и за то (народное дело) было кому стояти? не токмо веру попрати, хотя б на всех хохлы хотели (поляки) учинити, и за то бы никто слова не смел молвити!» Так высоко ставили русские люди подвиг патриарха: он один открыл глаза русским людям на иноземный обман и своей твердостью спас государство от окончательного порабощения… «Неначаемое учинилось!» – замечали современники, говоря о великом подвиге слабого и одинокого среди «изменников» старика[209].

IV

Седьмой момент Смуты – образование и разложение первого земского правительства. Руководители народного движения. Рязань и Ляпуновы. Нижний Новгород и Ярославль. Образование и состав народного ополчения. Причины и последствия сближения П. Ляпунова с тушинцами. Ополчение под Москвой. Организация подмосковного правительства «всея земли». Приговор 30 июня 1611 года. Устройство рати и земли по этому приговору. Отношение приговора к казачеству. Междоусобие в рати, смерть П. Ляпунова и распадение подмосковного войска. Подмосковное правительство становится казачьим

Итак, патриарх, лишенный возможности действовать правильно через «освященный собор», «царский синклит» и «совет всея земли», обратился прямо к народной массе, вызывая ее стать на защиту отечества. В этой массе, потерявшей привычное для нее руководство столичной власти, скоро должны были обнаружиться свои вожаки, должен был образоваться свой руководящий круг излюбленных авторитетных людей. Естественно, что в этом отношении наибольшее значение выпадало на долю тех лиц, которые стояли во главе местных общественных организаций. Чем крупнее и сильнее была подобная организация, тем шире и действительнее было влияние ее представителей, тем виднее они становились сами. Простое соображение говорит нам, что первенствующее значение в народном движении должны были получить воеводы и дворяне крупнейших городов и уездов и выборные власти наиболее людных и зажиточных общин. Если в податных слоях подъем народного чувства вызывал готовность жертвовать имуществом и людьми, то в среде наиболее видного провинциального дворянства чувствовалась не одна необходимость жертв, но и обязанность взять в свои руки предводительство народным движением. С падением боярского правительства в Москве и с разложением центральной администрации под властью «изменников» общественное первенство переходило к наиболее «честным» людям провинциального служилого класса. Когда стало известно, что в Москве «владеют всем» изменники и поляки, что «дьяки с доклады» приходят к Гонсевскому не только «в верх», то есть во дворец, но «и к нему на двор», что большие бояре посажены «за приставы», а «по приказом бояре и дьяки в приказах не сидят», то в уездах служилые люди «больших статей» поняли, что общественная вершина разрушена и что теперь они оказываются наверху московского общественного порядка. Они нередко были связаны родством со столичным дворянством, «выбор» из их среды служил постоянно в самой Москве с московскими дворянами, поэтому московские события им были понятны и близки. Они настолько живо чувствовали необходимость заступиться за своих угнетенных в Москве товарищей и родных и встать на защиту всей народности и церкви, что раньше прямого призыва со стороны Гермогена уже справлялись о течении дел в столице и обсуждали политическое положение[210].

В этом отношении особенно энергичны были рязанцы, у которых, как уже было выше показано, образовались тесные связи со столицей за время тушинской осады. Благодаря этим связям рязанское дворянство привыкло играть деятельную роль в московских делах и даже получило решающее значение в перевороте, низложившем Шуйского. Избрание Владислава Москвой совершилось не без сочувствия и участия рязанцев. Воевода рязанский Прокопий Ляпунов, по словам Жолкевского, «радовался (content byl), услышав, что бояре учинили с гетманом договор о королевиче». Он послал к гетману с приветствием своего сына Владимира и доставлял польскому войску продовольствие из своего Рязанского края. Его брат Захар Ляпунов был в числе земских послов к Сигизмунду и под Смоленском не один раз получал от короля жалованные грамоты на земли. Со стороны главных послов Захар даже вызвал обвинение в «воровстве» и измене, так как он, бражничая с «панами», смеялся над Филаретом и Голицыным и обвинял их в самоуправстве. Но рязанские вожаки только до тех пор дружили с литвой и поляками, пока не увидели признаков королевского двуличия. Когда возникли сомнения в том, что королевич приедет в Москву, Прокопий Ляпунов сделал запрос об этом московским боярам и стал показывать неприязнь к полякам и московскому правительству. Поляки позднее, в 1615 году, взвели на Пр. Ляпунова обвинение в том, что он сам желал «сесть на государстве» и потому интриговал против них. Но ничто не подтверждает такого обвинения. В обнаруженных московской властью тайных сношениях Прокопия со стольником Вас. Ив. Бутурлиным в Москве и с братом Захаром под Смоленском нет следов личных вожделений Прокопия. Бутурлин московскими боярами был уличен лишь в том, что «в Москве все вылазучивши, к Ляпунову на Рязань отписывал» и уговаривался с ним ночью ударить на поляков в Москве и побить их. О Захаре Ляпунове было дознано лишь то, что он «из-под Смоленска с братом своим с Прокофьем ссылается грамотками и людьми; а которые люди были с ним, с Захарьем, под Смоленском и он тех людей своих из-под Смоленска отпущал на Рязань к брату своему Прокофью, – и те люди ныне объявилися у брата его». Всего вероятнее, что Прокопий, собирая под рукой сведения о Сигизмунде, раньше многих других и даже независимо от Гермогена узнал об опасности, какая грозила Московскому государству, и готовился встать на защиту его самостоятельности, не задумываясь пока о том, кто сядет впоследствии на государство в Москве. Положение Прокопия Ляпунова на Рязани давало ему особую силу и влияние. Во-первых, он был облечен властью воеводы и в то же время принадлежал к составу местного дворянства; административные полномочия соединялись у него с возможностью житейского влияния на среду, ему давно близкую и хорошо известную. Во-вторых, он уже несколько лет в качестве главного воеводы действовал в крае, имевшем для столицы особенное значение. Рязань снабжала Москву хлебом и содержала своим земельным фондом лучшие отряды Московского гарнизона. Владея, по словам Жолкевского, большим расположением (fawor) народа, сознавая свою силу и влияние, понимая значение своего края в ряду московских областей, Пр. Ляпунов должен был ценить себя очень высоко. Именно потому он и считал за собой право и обязанность вмешиваться в общегосударственные дела и возвышать свой голос перед членами боярской думы, к числу которых он и сам принадлежал по чину думного дворянина. Именно этим, а не желанием престола следует объяснять движение, начатое Ляпуновым против Сигизмунда тотчас же, как патриарх обратил к Ляпунову свое воззвание[211].

Одновременно с движением на Рязани началось одинаковое движение и в других московских областях. Перечислить эти области нет возможности, потому что грамоты, относящиеся к данному моменту Смуты, не указывают точно первоначальных очагов восстания против польской власти, а ограничиваются лишь глухим упоминанием о «многих городах», которые от королевича «отступили». Но, во всяком случае, одним из таких первоначальных очагов был Нижний Новгород. Выше не раз указывалось то значение, какое имел этот крупный город для восточной части Московского государства. Обладая большим рынком и сильной крепостью, Нижний послужил надежным базисом для военных действий в Клязьминском краю во время борьбы с Тушином в 1608–1609 годах. Тогда он представил собой центр для очень значительного района волжских и окских областей. С таким же значением центра выступил он и в 1610–1611 годах, в пору движения против Владислава. Очень рано, еще в декабре 1610 года, завязались у Нижнего Новгорода постоянные сношения с Гермогеном, продолжавшиеся и весь 1611 год. Нижегородский «мир» в полном составе – от архимандритов, воевод и земских старост до стрельцов, казаков и служилых иноземцев – не один раз посылал к патриарху ходоков «бесстрашных людей»: сына боярского Романа (или Ратмана) Пахомова и посадского человека свияженина Родиона Мосеева. Эти люди проникали к патриарху даже тогда, когда он был под арестом, и носили к нему «советные челобитные» и «отписки» от нижегородцев, а от него просили «подлинных вестей» и указаний, что делать. Уже 12 января 1611 года Пахомов и Мосеев приехали в Нижний от патриарха и привезли его словесные инструкции – знак, что сношения Гермогена с Нижним были налажены еще в ту пору, когда только что возникала решимость на открытую борьбу с Сигизмундом. Полученные вести Нижний распространял по другим городам и таким образом брал на себя как бы руководство движением, становился в его челе. Такое же руководящее значение получал и центральный город Среднего Поволжья – Ярославль. Движение в нем против поляков возникло очень рано, и, по сообщению самих ярославцев, даже прежде, чем патриарх начал писать к Ляпунову свои грамоты. В феврале 1611 года ярославцы сообщали в Вологду, что к ним ранее «с Москвы паны приезжали» и теснили их поборами и что в Ярославле самостоятельно, до всяких указаний из Москвы, решили сопротивляться панам. «И как, господа, – говорили ярославцы волгожанам, – мы панам в кормех отказали, что нам кормов давать невозможно, а се мы крест целовали на том, что было панам на Москве и во всех городах Московского государства не быти, – и на Москве, господа, от литовских людей… почало быть утесненьем и насильство великое и с Москвы, господа, святейший Ермоген… и московские люди писали на Рязань» и т. д. Стало быть, Ярославль зашевелился самостоятельно, и ярославцы очень рано поднялись против поляков сами по себе всем городом. Их военные приготовления были закончены уже в феврале, и в последнюю неделю февраля ярославские дружины уже вышли в поход. В городе остались с воеводой И. В. Волынским «дворяне старые для всякого промыслу: всех выбивати (на службу) и по городом писати». От этих-то стариков с ярославским духовенством и посадскими людьми шли по городам (между прочим, «в царствующий преславный град Казань») прекрасно написанные грамоты, из которых видно, что ярославский «мир» считал себя средоточием всех северных областей. Он призывал к себе с Севера дружины для общего похода к Москве и выборных людей для совета и почитал своей обязанностью разъяснять другим городам положение дел в государстве. «Мы вам не от одного Ярославля пишем, – сообщали в Казань ярославцы, – а объявляем вам, – всему миру, что здеся делается»[212].

Таким образом, речи патриарха Гермогена, обращенные к его пастве и призывавшие ее на подвиг, пали на земле доброй и дали плод. Население крупнейших общественных центров было уже готово встать на защиту народной самостоятельности от иноземного покушения и по первому слову Гермогена рванулось к Москве с такой быстротой, какая может удивить наблюдателя, знакомого с обычной медлительностью массовых московских движений. Около Рождества 1610 года начал «второй Златоуст» Гермоген свой открытый призыв к народу на Рязани и на Поволжье, а уже 8 февраля началось движение нижегородских отрядов к Москве; 21 февраля ярославский передовой отряд, «первая посылка», выступил под Москву; 28 февраля пошла и вся ярославская рать с «нарядом», то есть с орудиями; 3 марта Ляпунов с «нарядом» и с гуляй-городом вышел к Москве уже из Коломны. Во второй же половине марта к Москве подошли уже многие земские и казачьи дружины, и у стен сожженной столицы образовалось знаменитое подмосковное ополчение 1611 года.

Интересен его состав. Сообщенная в Казань из Ярославля в марте 1611 года «роспись кто из которого города пошел воевод с ратными людьми» дает нам такой перечень. К Москве двинулись с Рязани с Пр. П. Ляпуновым «Рязанские городы и Сивера»; из Мурома с окольничим князем Вас. Фед. Масальским «муромцы с окольными городы»; из Нижнего Новгорода с князем А. А. Репниным «понизовые люди»; из Суздаля и Владимира с Артемьем Измайловым и Просовецким «окольные городы да казаки волжские и черкасы»; с Вологды с Ф. Нащекиным поморских городов люди; с Романова с князьями В. Р. Пронским и Ф. Козловским мурзы, татары и русские люди; из Галича П. И. Мансуров «с галицкими людьми»; из Костромы князь Ф. И. Волконский «с костромскими людьми». К этому перечню ярославцы прибавляли в своих грамотах, что «пошли на сход к тем же воеводам» кашинцы, бежечане и угличане и что у них самих в Ярославле собраны к походу под Москву: «ярославцы дворяне и дети боярские» с воеводой И. И. Волынским; «полный приказ пятьсот человек» московских стрельцов, удаленных боярским правительством из Москвы в Вологду, но оставшихся в Ярославле; казаки «старые» ярославские да служилые казаки «Тимофеева приказа Шарова», пришедшие в Ярославль из Великого Новгорода вместе с астраханскими стрельцами после службы в рати М. В. Скопина; наконец, «с монастырей и с земли даточные люди многие». В этих перечнях узнаем знакомых нам участников движения 1608–1610 годов: дворян «заречных» городов, клязьминских и заволжских мужиков да остатки новгородских войск Скопина-Шуйского. Первые из них сидели с Шуйским в московской осаде и держали за царем Василием Рязань и Коломну; вторые прогнали тушинцев с Волги и Клязьмы; третьи пришли на освобождение Москвы с Волхова, Меты и волжских верховий. Верная служба московскому правительству и вражда к Тушину соединяла их в одном движении в течение 1608–1610 годов и приучила их к политической солидарности. Призыв Гермогена указал им, вместо побежденного Тушина, нового врага, и они, легко возобновив свои прежние сношения, скоро и согласно встали для нового подвига на защиту исконного государственного порядка.

Но к этим старым борцам за народное дело теперь пристали люди иных общественных течений. Все, что прежде в Замосковье держалось Тушина, теперь увлеклось в движение против польской власти. Дети боярские разных городов, романовские татары, казаки московские и черкасы, прежде действовавшие во имя Вора, а после его смерти застигнутые в замосковных городах патриотическим подъемом народного сознания, пошли теперь на «очищение» Москвы «в сход» к главным вожакам земщины. Присоединение старых врагов не испугало московских патриотов. Напротив, они радовались умножению своих ратей новыми воинами и обращались ко всем русским людям с увещанием «со всею землею быти в любви и в совете и в соединенье и итти на земскую службу под Москву ко всей земле». Виднейший организатор движения против Сигизмунда Пр. Ляпунов вполне сознательно искал союза с той общественной стороной, которая жаждала социальных перемен и до тех пор восставала на московский порядок с Болотниковым и самозванцами. Он не довольствовался добровольным поступлением на «земскую службу» отдельных тушинцев и случайных казачьих станиц, а желал всю оппозиционную массу, казачью и крепостную, направить против общего всем русским людям врага. Нельзя сказать точно, думал ли он дать брожению этой массы наилучший выход в борьбе за общенациональный интерес или же не шел далее близорукого расчета на помощь многочисленных, хотя и ненадежных союзников. Из двух возможных здесь предположений нужно выбрать, кажется, первое. Ляпунову был очень хорошо известен еще со времен его союза с Болотниковым характер казачьего движения. Именно с «ворами» из Северы и с Поля сражался Ляпунов во все время царствования Шуйского, обороняя от них свою Рязань. Ему как представителю землевладельческого класса южной окраины казачество должно было быть известнее и понятнее, чем кому-либо иному из замосковного дворянства или поморских тяглецов. Заключая политический союз со своими социальными врагами, ища соединения с казачеством, «изрядный ополчитель», «властель и воевода» рязанский не мог сразу ослепнуть и утратить добытый горьким опытом ясный и правильный взгляд на свойства этих врагов. Очевидно, у него был сознательный расчет, который поможет разъяснить нам обзор сношений Ляпунова с тушинскими боярами и казаками[213].

Народное ополчение против поляков и московских изменников затеялось и устраивалось в такое время, когда еще не рассеялся скоп, окружавший Вора в Калуге и действовавший его именем в заоцких и украинных городах. После побега Вора в начале 1610 года из Тушина число его сторонников очень уменьшилось: отстали поляки; русские бояре в большинстве перешли к Сигизмунду, часть казаков перестала служить Вору; даже Заруцкий весной 1610 года на время передался королю. Новая убыль постигла Вора при отступлении его от Москвы в конце августа 1610 года: тогда от него отъехали в Москву князья М. Туренин, Ф. Долгоруков, А. Сицкий и Ф. Засекин, дворяне А. Нагой, Гр. Сумбулов, Ф. Плещеев, дьяк Петр Третьяков и много других «служилых и неслужилых людей». Из так называемых бояр у Вора в последнее его пребывание в Калуге можно только указать князей Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и Дмитрия Мамстрюковича Черкасского, остальные его приверженцы были или казаки, или люди без «отечества». Одна их часть держалась в самой Калуге, «бояре, окольничие и всяких чинов люди»; другая часть, собственно казаки, сидела в Туле с боярином Заруцким, который вскоре же после своего приезда к королю под Смоленск снова отстал от поляков и сблизился с Вором. Как ни смущены были все эти люди внезапной гибелью своего «царя Дмитрия Ивановича», они все-таки представляли собой грозную силу, с которой необходимо было считаться и московскому правительству, и восставшим против этого правительства русским людям. После смерти Вора из Москвы от имени Владислава посылают в Калугу князя Юрия Никитича Трубецкого склонить калужских сидельцев, «чтоб целовали крест королевичу». Но князь Юрий не мог поладить со своим двоюродным братом князем Дм. Т. Трубецким, главным человеком в Калуге, и от него «убежал к Москве убегом». Одновременно с Москвой завязала сношения с Калугой и Рязань. Ляпунов не мог идти к Москве, имея у себя на левом фланге и в тылу «воровские» войска. Вот почему он очень рано, еще в январе 1611 года, завел сношения с Заруцким в Туле, а в феврале послал в Калугу к «боярам» своего племянника Федора Ляпунова «с дворяны». Мир и союз с «воровской» ратью были необходимы Ляпунову прежде всего по соображениям чисто военным. Надобно было перетянуть от короля на свою сторону ту силу, которая по смерти Вора лишилась возможности действовать самостоятельно, но не могла и оставаться нейтральной зрительницей начинавшейся борьбы за Москву. Ляпунову удалось столковаться с Калугой и Тулой, и у новых союзников был выработан общий план действий – «приговор всей земле: сходиться в дву городех, на Коломне да в Серпухов». В Коломне должны были собраться особой ратью городские дружины с Рязани, с нижней Оки и с Клязьмы, а в Серпухове должны были сойтись, тоже особой ратью, старые тушинские отряды из Калуги, Тулы и Северы. Прежние враги превращались в друзей. Тушинцы становились под одно знамя со своими противниками на «земской службе»[214].

Раз обстоятельства привели Ляпунова к сближению с «воровскими советниками» и казачеством, он должен был почувствовать и неизбежные последствия этого сближения. Прежних «воров» ему уже следовало считать такими же прямыми людьми, как и людей из земских дружин: и те и другие стояли теперь «против разорителей веры христианския» за национальную независимость, за исконный государственный и общественный строй; и те и другие были одинаково желанными борцами «за Московское государство» и заслуживали награды за свой подвиг. Ляпунову казалось, что лучшей наградой для зависимых «боярских людей», которыми тогда полнилась «воровская» казачья сила, будет «воля и жалованье». Вместе с «боярами» из Калуги и Тулы вот что писал он в Понизовье, после того как пришел под Москву: «И вам бы, господа, всем быти с нами в совете… да и в Астрахань и во все Понизовые городы, к воеводам и ко всяким людем, и на Волгу и по Запольским (т. е. за Полем текущим) речкам к атаманом и казаком от себя писати, чтоб им всем стать за крестьянскую веру общим советом, и шли б нам изо всех городов к Москве. А которые казаки с Волги и из иных мест придут к нам к Москве в помощь, и им будет всем жалованье и порох и свинец. А которые боярские люди, и крепостные и старинные, и те б шли безо всякого сумненья и боязни: всем им воля и жалованье будет, как и иным казаком, и грамоты, им от бояр и воевод и ото всей земли приговору своего дадут». Нет сомнения, что этот призыв имел в виду привлечь под Москву все бродившее на Поле казачество, направить его силы в интересах земщины и, взяв казаков на земское иждивение, сделать беспокойную казачью массу безвредной для общественного порядка. Но, разумеется, этот призыв не провозглашал общего социального переворота и не сулил свободы всем боярским людям, которые оставили бы своих господ для службы в земской рати под Москвой. Грамота земских воевод разумела лишь тех боярских людей, которые с «иными казаками» уже жили на Поле «старо» и могли явиться под Москву в составе казачьих станиц. Только таким беглым людям обещали свободу и жалованье, то есть поместные и денежные дачи и хлебный корм, «как и иным казакам». Однако подобное обещание было, как далее увидим, очень рискованным: с одной стороны, оно будило надежды на освобождение и у тех, кому этого не думали обещать, а с другой стороны, оно способствовало собранию больших казачьих масс в центре государства. Под Москву во множестве сходились и боярские люди и вольные казаки, ждали воли и жалованья, а вместе с тем не могли отстать и от «воровства», к которому крепко привыкли за смутные годы[215].

Итак, в составе ополчения 1611 года ясно различаются три слоя: во-первых, старые войска царя Василия, то есть дворяне с Оки, мужики с Клязьмы и из волжских мест и отряды из рати Скопина; во-вторых, «из Колуги бояре и воеводы и все ратные люди, которые служили Колужскому» (подразумевается Вору), и, в-третьих, казачьи скопища: из Тулы «Ивашка Заруцкого полку атаманы и казаки»; из Суздаля Андрея Просовецкого «казаки волжские и черкасы, которые подо Псковом были»; наконец, отдельные казачьи станицы, сошедшиеся по призывным грамотам к Москве с Поля и из городов. Каждый слой этой рати имел своего вождя: Пр. Ляпунов стоял во главе первого слоя; князь Дм. Т. Трубецкой был знатнейшим из калужских воровских бояр; Заруцкий и Просовецкий были атаманами крупнейших казачьих отрядов. Сойдясь под стенами московского Белого или Каменного города, разные части войска стали особыми лагерями от устья Яузы до р. Неглинной и до Тверских ворот (западная часть Каменного города оставалась до времени в обладании польского гарнизона Москвы). При этом, однако, случилось так, что казачий табор Трубецкого и Заруцкого стал «против Воронцовского поля», между станом Ляпунова с его рязанцами (у Яузских ворот) и лагерями других земских дружин (от Покровских ворот до Трубы и далее). Земские дружины, таким образом, были разрознены и разделены казачьими – ошибка, которой постарались избежать вожди ополчения 1612 года, но которая имела роковое значение для ополчения 1611 года[216].

Военная задача подмосковного ополчения была не сложна, но и не легка. Польский гарнизон занимал две внутренние цитадели Москвы, Кремль и Китай-город, и сверх того удержался в западных башнях Каменного Белого города. Ополчению надобно было овладеть этими укреплениями, что при тогдашнем состоянии осадного искусства не могло быть скоро достигнуто. Не отваживаясь на общий штурм и не располагая хорошей артиллерией, воеводы стремились лишь к тому, чтобы овладеть сполна всей стеной Каменного города и таким образом запереть поляков в стенах Кремля и Китая, отрезав им сообщение с окрестной страной. Но и этого удалось добиться только в июле 1611 года. До тех пор ополчение осуждено было на простое выживание и заботилось лишь о том, чтобы не допустить к осажденным помощи и самим отстояться в своем укрепленном лагере между Яузой и Неглинной от польских нападений со стороны крепости и от Поля, где долго стоял Я. П. Сапега[217].

Важнее и сложнее была задача государственная – организовать правительство не только для ополчения, но и для всей страны, которая создала и питала это ополчение. Пестрота состава народных дружин была естественной причиной внутренних недоразумений в рати: «бысть у них под Москвой меж себя рознь великая, – говорит летопись, – и делу ратному спорыни (пользы и толка) не бысть меж ими». Необходимо было устроить порядок. В первое же время московской осады, в апреле и мае 1611 года, вопрос об этом порядке получил определенную постановку. Под Москвой «всею ратью» московские люди начали рассуждать, что им следует «выбрати одних начальников, кому ими владеть, и им бы одних их и слушати». И сошлись «всею ратью» и выбрали Д. Т. Трубецкого, Ляпунова и Заруцкого; «они же начаша всеми ратными людьми и всею землею владети». Так рассказывает летопись, а грамоты подтверждают справедливость ее слов.

В грамоте от 11 апреля 1611 года, написанной «на Москве» в первую неделю подмосковной стоянки, находится уже указание на «приговор», постановленный «всею землею» и касающийся не одного войска, но и земских дел. По этому «приговору» Ляпунов посылает в Сольвычегодск нового воеводу и велит ему «ведати у Соли всякие земские дела и расправу чинити, советовав с лутчими земскими людьми о всяких делех»; затем приказывает собрать с Соли всякие казенные денежные сборы и «те деньги для земского дела ратным людям велети прислати тотчас наскоро к Москве ко всей земле». Таким образом, с первых же дней под Москвой действует совет «всея земли» вокруг Пр. Ляпунова; составляют его «бояре и воеводы и думный дворянин П. П. Ляпунов и дети боярские всех городов и всякие служилые люди». Власть этого совета распространяется на дела не только рати, но и всего государственного управления. Из того, что во главе бояр и воевод грамота 11 апреля не называет Трубецкого и Заруцкого, можно заключить, что тогда в ополчении еще не совершился выбор «одних» (то есть общих) начальников всей рати и земли и что под словами «вся земля» здесь следует разуметь только тот совет, который сложился постепенно во время совещаний северных и восточных московских городов, шедших за Рязанью, Нижним и Ярославлем. Точный состав этого совета неизвестен, но его существование вряд ли может подлежать сомнению. По городским грамотам 1611 года можно заключить, что городские миры не довольствовались обменом мыслей на письме, но усвоили себе обычай посылать «для доброго совета» в другие города своих представителей. Так, сам Ляпунов с Рязани посылал в Нижний в январе 1611 года «для договора» стряпчего Ив. Ив. Биркина и дьяка Ст. Пустошкина «с дворяны» и «всяких чинов людей»; в Калугу, как уже было сказано, от Ляпунова ездил его племянник «с дворяны» для переговоров с тушинскими «боярами». В то же время, в начале 1611 года, из Казани на Вятку послами ездили сын боярский, два стрельца и посадский человек, а с этими казанцами послан был и один «вятченин»; Пермь отправила в Устюг двоих «посыльщиков» «для совету о крестном целованье и о вестех»; из Галича на Кострому «для доброго совета прислали дворяне и дети боярские дворянина Захарья Перфирьева, а от посадских людей посадского человека Полиекта»; «из Ярославля, ото всего города, дворянин Богдан Вас. Ногин да посадский человек Петр Тарыгин» посланы были на Вологду; из Владимира к «войску» Просовецкого в Суздаль отправили «на совет Елизарья Прокудина с товарищи, да и посадских лутчих людей». Словом, оба общественных слоя, создавшие ополчение 1611 года, – служилые люди и тяглые горожане, – обменивались вестями и советом через сословных уполномоченных. Судя по грамоте 11 апреля, такие уполномоченные оказались и под Москвой, образовав в ляпуновском стане общий земский совет – «всю землю». О том, что в совете были люди служилого сословия, грамота 11 апреля говорит прямо, о том же, были ли вместе с ними и советники от тяглых «миров», можно только догадываться. Как кажется, они в обычном словоупотреблении ратных воевод и дьяков разумелись под общим именем «всяких служилых людей», в отличие от служилых людей «дворян и детей боярских». По крайней мере, под общим земским «приговором» 30 июня 1611 года есть подписи от таких городов (например, Архангельского города), где дворян и детей боярских обыкновенно не бывало, а бывали стрельцы да тяглая посоха с их сотниками и головами. Вот этих-то голов, предводивших тяглыми ратниками, прежде всего и следует считать в ратном совете представителями тех городов и волостей, которые посылали своих «мужиков» на освобождение Москвы. Были ли вместе с ними и особые тяглые выборные от городов в ратный совет «всея земли», по документам совершенно не видно; во всяком случае, у Ляпунова не было определенного желания собрать их вокруг себя в виде постоянного и правильного совещания. Он довольствовался только ратным советом[218].

В мае 1611 года рядом с Ляпуновым во главе правительства становятся и другие воеводы, «которые ото всей земли выбраны». Уже от 1 июня имеем грамоту, данную Трубецким, Заруцким и Ляпуновым «по совету всея земли». В середине июня в далеком Шенкурске уже знают о существовании «выбранных» воевод «на Москве» и исполняют их распоряжения. Эти даты указывают, что избрание «троеначальников» совершилось гораздо раньше того приговора 30 июня, которым оно было санкционировано. Соединение ратного «совета» ляпуновского ополчения с казачьим «кругом» дружин Заруцкого и с «воровскими советниками», пришедшими с Трубецким, в один общий совет «всея земли» состоялось также до 30 июня. Приговор всей рати, помеченный этим числом, не был первым опытом земского законодательства: в нем самом указывается более ранний «приговор» 25 или 29 мая, постановление которого смягчается и изменяется приговором 30 июня. Таким образом, подмосковное правительство сложилось во всем своем составе еще весной 1611 года; но оно не могло сразу ни достигнуть внутреннего согласия в самой рати, ни установить прочный порядок на признавшей его власть государственной территории. Сознание своего бессилия справиться с неустройством и смутами повело земскую власть к решимости одним торжественным постановлением определить и собственные полномочия, и обязательный для всей рати порядок службы и житейских отношений. Это постановление было составлено 30 июня 1611 года и с замечательной ясностью и отчетливостью отразило в себе всю путаницу интересов, все беспорядки общественной жизни, томившие и раздражавшие московских людей. Разбор этого постановления всего лучше поможет нам уразуметь дальнейшую судьбу злополучного ополчения 1611 года[219].

К сожалению, пока неизвестен подлинный текст или же полный и исправный список приговора 30 июня. Карамзину была доставлена новая, начала XIX века, копия с неизвестного оригинала. Список Карамзина дословно сходен с тем, тоже поздним, списком приговора, какой имел в своем распоряжении И. Е. Забелин. В обеих рукописях не вполне исправен текст, одинаково сокращены и опущены «рукоприкладства» участников приговора. Можно было бы даже сомневаться в подлинности изучаемого памятника, если бы не сохранилось в описи 1626 года определенного указания на то, что в московском Разряде уцелел от пожара 3 мая 1626 года «приговор Московского государства всяких чинов людей, как выбрали под Москвой бояр и воевод, князя Д. Т. Трубецкого, в правительство к земскому делу, в 119 (1611) году». Пробелы, допущенные в списках приговора, лишают возможности точно определить действовавший 30 июня состав ратного «совета всея земли». По началу приговорного текста видно, что «всю землю» представляли только те «всякие служилые люди и дворовые (т. е. дворцовые), которые стоят… под Москвой», иначе говоря, составляют ополчение. Это – «Московского государства разных земель царевичи, и бояре и окольничие, и чашники, и стольники, и дворяне и стряпчие, и жильцы и приказные люди, и князи и мурзы, и дворяне из городов и дети боярские всех городов, и атаманы и казаки». Люди городские, выборные от тяглых общин, не упоминаются вовсе. Если мысль посадских людей и сказывалась в ратном совете 30 июня, то, как мы видели, она могла идти лишь от «служилых» же людей, поставленных в подмосковную рать городскими мирами Замосковья. За дружины северных мужиков говорили на совете, вероятнее всего, их «головы», которые, как было раньше видно, избирались всего чаще из служилой среды. Таким образом, совет «всея земли» не был всесословным и общеземским: в него вошли представители разных частей рати, а не разных городов и уездов государства. Из того слоя рати, который стоял за Ляпуновым, были представители дружин Кашина, Дмитрова, Ростова, Ярославля, Мурома, Владимира, Нижнего Новгорода, Пошехонья, Романова, Вологды, Галича, Архангельского города, Переяславля-Залесского, Костромы, Юрьева-Польского. За «калужскими» боярами с Д. Т. Трубецким во главе были «советники» от Калуги, Можайска, Лихвина, Брянска, Мещерска, Воротынска, Болхова и иных южных городов, заоцких и украинных. Атаманы, сотники и казаки «разных полков» и «станиц» представляли на совете сторону «боярина Ивана Мартыновича Заруцкого»[220].

Однако этот, неполный с нашей точки зрения, совет считал себя законным выразителем народной мысли и полномочным распорядителем всего государства, отрекшегося от изменного московского правительства. Он смотрел на свою задачу очень широко и простирал свои заботы не на одних ратных людей, но и на всю страну. Его занимала мысль дать всему государству новое верховное управление и разрешить насущнейшие вопросы текущей общественной жизни. Поэтому приговор 30 июня получил очень широкое содержание. В нем были собраны в одно уложение все частные постановления предшествующих недель и, как кажется, в том порядке, в каком они возникали в ратных совещаниях майских и июньских. Сперва изложено постановление об избрании «в правительство» Трубецкого, Заруцкого и Ляпунова и об их земельном обеспечении всей вообще подмосковной рати и прочих лиц служилого класса; за статьями же о поместьях и вотчинах дворян и детей боярских следует определение о казачьем жалованье. Далее указан порядок управления всем государством, как «строить землю и всяким земским и ратным делом промышлять». Наконец, дан указ о возвращении беглых людей к их законным владельцам, а в заключение приговора сказано, что выбранные «в правительство» лица могут быть всею землею лишены власти, если окажутся неспособными или нерадивыми. При таком порядке изложения в приговоре допущены повторения; один предмет обсуждается в нескольких статьях, и вместе с тем неполно, мимоходом. О мелочах в деле поместного верстанья говорится обстоятельнее, нежели, например, об общем устройстве центральной администрации. Этот внешний беспорядок в тексте приговора может быть объяснен всего легче именно тем, что приговор 30 июня был составлен из равновременных определений, сведенных вместе для окончательного утверждения в торжественном собрании всего ратного совета. Для большего удобства изучения следует дать свою систему постановлениям 30 июня: сначала рассмотреть статьи, относящиеся к устройству «земского» управления как верховного, так и подчиненного, затем статьи, относящиеся к устройству самой подмосковной рати, и, наконец, определения, касающиеся казачества и крепостной массы.

По точному смыслу «приговора», верховная власть в рати и всем царстве принадлежит «всей земле», олицетворяемой советом рати. «Земский приговор» этого совета имеет силу закона. По отношению к нему избранные «в правительство» бояре и воеводы суть только подчиненная власть, которой предоставлены ограниченные административно-судебные функции. В сфере управления воеводы имели лишь исполнительную власть; в сфере суда им принадлежала только «расправа всякая меж всяких людей», то есть соединенное с административной властью право суда над подчиненными людьми. Но это право, обычное в то время, не распространялось на тяжкие правонарушения, караемые смертной казнью и ссылкой «по городом» (§ 19). Без «земскаго и всей земли приговора» таких дел бояре вершить не могли. Они должны были только «про то сыскивать в правду»; наказание же определялось уже не ими одними, а «поговоря со всей землею». «А не объявя всей земле, смертные казни никому не делать и по городом не ссылать, – гласил приговор, – а кто кого убьет без земского приговору, и того самого казните смертью». Страхом смертного наказания сдерживала «вся земля» произвол своих воевод и, сверх того, грозила им «переменою», то есть отставкой, если они «о земских делах радети и расправы чинити не учнут во всем вправду и по сему земскому приговору всяких земских и ратных дел делати не станут» (§ 24). Наконец, имущественное обеспечение бояр и воевод было приведено к известной норме: им предоставлялось взять себе «боярину боярское, а окольничему окольническое, примеряся к прежним большим боярам, как было при прежних российских прироженых государях». Все же лишнее из правительственных и частных земель, что «розняли бояре по себе без земского приговору» и другим людям «роздали они ж бояре», постановлено было изъять из незаконного пользования для передачи «в Дворец» (то есть в ведение приказа Большого дворца), с целью испомещения безземельных служилых людей (§ 1). Таким образом, была поставлена в ополчении власть воевод; надобно признать, что в определении состава земского правительства и взаимных отношений его органов сказалась зрелая и точная политическая мысль.

Под руководством «всей земли» и ее бояр должна была действовать правильная центральная администрация. В опустевших и бездействовавших московских приказах, как мы знаем, уже с января 1611 года «не сидели» бояре и дьяки по той причине, что все дела в Москве вел Гонсевский с русскими «изменниками» на своем дворе. На смену этим столичным приказам в подмосковном ополчении явились свои приказы. Они возникали постепенно, по мере того как в ратном стане выяснилась необходимость упорядочить ту или иную отрасль ратного или земского хозяйства. Есть, например, отказная грамота, данная властями ополчения в июне, бесспорно ранее приговора 30 июня, и в ней указано уже на существование «в полках» Поместного приказа[221]. Между тем приговор 30 июня говорит об учреждении этого самого приказа, как о деле еще предстоящем: «А в Поместном приказе для поместных дел посадити дворянина из больших дворян, а с ним дьяков, выбрав всею землею» (§ 16, 22). Очевидно, что здесь или повторено постановление, состоявшееся ранее, или же дело идет не об учреждении, а о реорганизации уже существовавшего ведомства. Так было, вероятно, и с другими приказами, в которых нуждалась подмосковная рать. Они открывались «в полках» по мере надобности, а приговор 30 июня их узаконил и вкратце определил их ведомство и ближайшие задачи. По некоторым намекам текста разбираемого памятника можно сделать тот вывод, что в разных «полках» земского ополчения были первоначально особые приказы для поместных, разрядных и иных дел. Эти приказы выдавали от себя грамоты за печатями отдельных воевод; грамоты с печатью, например, одного Ляпунова не составляют редкости среди актов, принадлежащих ополчению. Приговор же 30 июня образовал вместо многих однородных приказов «в полкех» одни, общие для всего войска, учреждения. В этом главным образом и состояло его новшество. «Ратные всякие большие дела ведать, – гласил приговор, – в большом в одном Разряде» (§ 21); «а поместныя и вотчинныя всякия дела ведати в одном Поместном приказе, а в иных полкех поместных дел не ведати и грамот поместных и вотчинных не давати, чтоб в поместных делах смуты не было» (§ 22); «а печать к грамотам о всяких делах устроить земскую и о больших о земских делах у грамот быти руке боярской» (§ 20). Таким же порядком были устроены для всей рати и всего государства одни общие приказы Большого прихода и Четверти, в которых и должны были сосредоточиться все податные поступления с городов (§ 1, 20). «Меньшим воеводам» было воспрещено самовольно вмешиваться в дело взимания денежных сборов, как и вообще в дела местного управления (§ 20). Точно так же в одном общем для всей страны Дворце были сведены дела по управлению земельным фондом, предназначенным для обеспечения служилых людей, и «кормом» для казаков и стрельцов (§ 1, 3, 6, 17). Наконец, для охраны внешнего порядка в лагере и во всем государстве – для того чтобы про воров «сыскивати всякими мерами и от всякого воровства унимати и наказанье и смертную казнь чинити» – были устроены приказы Разбойный и Земский (§ 18). Так сложилось в рати центральное управление. Последние два из названных приказов ведали суд и полицию; Разряд и Поместный приказ – администрацию военную и земскую; Дворец, Большой приход и Четверти – финансы и хозяйство. Этим были бы удовлетворены насущные нужды войска и населения при том, конечно, условии, если бы новая администрация могла достигнуть действительного правительственного авторитета. Далее будет видно, что это ей не удалось.

Причины такой неудачи лежали во внутренней разладице, которая подтачивала силы подмосковного ополчения. Постановления 30 июня, относившиеся к устройству самой законодательствовавшей рати, были направлены именно к тому, чтобы искоренить эту разладицу; но они не только остались без успеха, а, напротив, даже ускорили кризис, окончательно разрушивший ополчение 1611 года. Рассказывая о делах подмосковной рати, современники указывают на два «нестроения», которые всего пуще раздражали и угнетали как ратных, так и земских людей. Первое нестроение заключалось в самоуправстве воевод, которые расхищали сами и другим дозволяли расхищать государственные земельные имущества – «городы и волости», поместные и дворцовые земли. Самоуправцы богатели, «ратные же люди под Москвой помираху с голоду». Второе нестроение заключалось в том, что «казакам даша волю велию, и быша по дорогам и по волостям грабежи великие». Недовольные беспорядком, ратные люди собрались и даже написали челобитную «боярам», чтобы эти нестроения исправить. Приговор 30 июня и предлагал ряд мер к исправлению именно этих нестроений.

Произвол воевод и злоупотребления при раздаче поместных и вотчинных земель касались самого основания ратного устройства. Служилые люди, за редкими исключениями, обеспечивались только земельным владением и с потерей его утрачивали годность к службе. Поэтому они должны были с особой ревностью следить за порядком и справедливостью в устройстве земельного обеспечения всех тех, кто стоял за народное дело. С большим вниманием «совет всея земли» 30 июня разработал вопрос о правильном распределении земель между лицами, имевшими право на земельные дачи, и о конфискации земли у тех, кто казался «всей земле» изменником и вором. Было уже сказано, что самим своим боярам «вся земля» предоставила лишь нормальные боярские оклады, «как было при прежних российских прироженых государях» (§ 1). Указание на прирожденных государей прежней династии имело большой смысл, потому что в смутные годы Вор и Сигизмунд беззаботно увеличивали до небывалых размеров оклады тем московским людям, которые соглашались им служить, изменив своей законной власти. Совет «всея земли» в своем приговоре поспешил установить, как общее правило, что оклады всех вообще служилых людей должно приурочить к старым московским окладам, «верстать с теми, которым давано на Москве за осадное сиденье и за раны по их мере». Тушинские же и королевские чрезмерные дачи подлежали конфискации (§ 2, 9). Точно так же подлежали конфискации и обращению во Дворец или в раздачу беспоместным людям все те лишки, какие были присвоены служилыми людьми без пожалования, самовольством, или же по ложному челобитью, обманным способом (§ 3, 11). Если таким образом незаконные стяжания возвращались государству, то, наоборот, всякая заслуга перед государством признавалась достойной воздаяния. Все служилые люди, которые «ныне под Москвой в полкех служат» и в то же время не обеспечены землей, имеют право получить поместья (§ 4, 10, 11, 14). Сохраняют право на свои поместные земли семьи тех служилых людей, которые попали в польский плен с князем В. В. Голицыным (§ 5) или умерли и побиты в Смуту (§ 7). Сохраняются за владельцами и выслуженные вотчины, какие были жалованы при царе Василии за осадное сидение и за службу с князем М. В. Скопиным «за Московское государство» (§ 8). Тем казакам, которые давно служат Московскому государству, предложено, если они пожелают, «верстаться поместными и денежными оклады и служить с городы» (§ 17). Наконец, церковные земли оставляются нерушимо во владении патриарха, властей, церквей и монастырей, «а про ратных людей собирать с них корм в Дворец» (§ 6). Право на землю оставалось, однако, в силе лишь при условии участия в деле народного освобождения. Пребывание с литвой в Москве «воровством», как и неявка в полки без уважительной причины, «ленью и воровством», влекли за собой конфискацию земель (§ 12, 13). Так решался в рати земельный вопрос. Нетрудно заметить тенденцию, господствовавшую в этом решении. Нормальным и правильным считался тот порядок, какой действовал в Москве, а не в Тушине, в Калуге или королевском стане. Одна статья приговора откровенно выражает, что людям, которые «съезжали с Москвы и были в Тушине и Калуге», следует давать земли, «как давно на Москве», а не по тем окладам, «которые им учинены в таборах» (§ 9). В другой статье такое же соображение применяется и к людям, получившим поместья «на королевское и на королевичево Владиславово имя» (§ 2). Чувствуется, что в ту минуту, когда редактировались постановления приговора, распорядителями дел и хозяевами положения были те ратные люди, которые стояли за Ляпуновым и пришли под Москву не из «таборов», а после своих трудов «за Московское государство» с воеводами царя Василия. Этот чисто «земский» слой рати спешил в приговоре 30 июня узаконить старый московский служилый и земельный порядок. Поэтому-то «челобитная» ратных людей об исправлении нестроений в рати, по словам летописи, привлекла на свою сторону Ляпунова, «начальникам же двум, Трубецкому и Заруцкому, та их челобитная не люба бысть». Оба тушинских боярина видели в ней движение против их стороны[222].

И к другому «нестроению» приговор 30 июня отнесся с той же самой тенденцией. Это нестроение выражалось в казачьем своеволии. Из полков Заруцкого и Просовецкого казачьи станицы «человек по двести и по триста и больше» ездили по дорогам, въезжали «в села и в деревни и в городы на посады» и везде грабили и били людей. Поэтому движение по дорогам остановилось и население боялось сноситься с подмосковным лагерем. Ляпунов в Разряде «многажды говорил» другим воеводам, что необходимо принять меры против разбоев и не выпускать казаков из таборов, «чтоб под Москву всякие ратные люди и торговые люди ехали без опасенья, чтоб под Москвой ратным людям нужи не было». Заруцкий и Просовецкий увещевали казаков перед Разрядом, и казаки торжественно обещали своим воеводам не воровать и из-под Москвы не ездить. Но они не сдержали слова. Тогда пришлось прибегнуть к мерам иного порядка, и приговор 30 июня с некоторой подробностью остановился на общем определении положения казаков в земском ополчении. Прежде всего, из всей казаковавшей массы он выделил атаманов и казаков, которые «служат старо», то есть которые давно и официально были признаваемы в этом звании и служили государству сотнями с городов или станицами с Поля. Этим старым казакам приговор предоставлял на выбор: или «верстаться поместными и денежными оклады и служить с городы», или же получать «хлебный корм с Дворца, а деньги и из Четвертей, во всех полкех равно» (§ 17). В первом случае казаки стали бы «поместными» или «беломестными» и вошли бы особым чином в состав поместного служилого класса, слившись с уездными дворянами и детьми боярскими как по форме земельного владения, так и по роду службы. Во втором случае они остались бы вольными казаками на казенном жалованье. И то и другое поставило бы их в зависимость от государства и превратило бы из оппозиционного слоя в опору старого политического и общественного порядка. Словом, предположенная относительно старых казаков мера имела целью примирить их с существовавшим строем отношений, приняв на иждивение государства. Прочие элементы казачества даже не называются в приговоре казаками: они разумеются под общим выражением «холопи боярские или какие люди не буди» (§ 18). Как они, так и старые казаки под одним наименованием «атаманов и казаков» лишаются права назначения на должности в местной администрации. «А с приставства из городов и из дворцовых сел и из черных волостей атаманов и казаков свесть, – говорит приговор (§ 17), – а посылати по городом и в волости для кормов дворян добрых, а с ними для россылки детей боярских и казаков и стрельцов». Казак вне своего табора отдавался, таким образом, в полное подчинение дворянину, выходя в города и в волости не со своим атаманом и не в казачьей станице, а только в составе дворянского отряда. Для казачьих «полков», составлявших «великое войско» Заруцкого и Просовецкого, это было стеснением и обидой. Мало того, в приговоре 30 июня было проведено в самой категорической форме такое постановление, которое уничтожало самый источник, полнивший казачество. Оно гласило относительно вывезенных и выбежавших «боярских крестьян и людей», что «надлежит по сыску крестьян и людей отдавать назад старым помещикам» (§ 23). Это было явное признание того самого крепостного порядка, против которого живым протестом было казачество в его целом, во всей его массе, «старой» и нестарой[223].

С той точки зрения, какая была установлена выше, совсем не было противоречия между решением «всей земли» отдавать назад в неволю беглых боярских людей и, с другой стороны, приглашением в подмосковную рать боярских же людей «крепостных и старинных» с обещанием дать им волю и жалованье. Ратные воеводы, как мы видели, грамотами созывали себе казаков с Поля и в их числе тех боярских людей, которые уже вошли в казачью организацию. В приговоре же 30 июня имелись в виду те беглые крестьяне и холопы, которые ушли не в казачество, а в чужие деревни и на городские посады. Однако такое различие не могло нравиться крепостным людям, искавшим лучшей доли, должно было раздражать всех недовольных крепостным порядком. Кроме того, правило о возвращении беглых не могло быть всегда одинаково приложимо. Ратные люди указывали воеводам в своем челобитье на один подобный случай, когда было бы неуместно настаивать на таком возвращении. Они просили «про боярских людей, – кои сидят в Москве бояре, а люди их ныне в казаках», чтоб о тех людях договор учинить. Как, в самом деле, боярину-изменнику, у которого «вся земля» конфисковала поместья и вотчины за то, что он сидел с литвой в осаде, возвращать его людей, ставших на защиту народного дела и пришедших в казачьи таборы под столицу биться «за Московское государство»? Очевидно, необходимо было в данном случае изъятие из общего порядка. Путаница общественных отношений, выросшая в смутные годы, постоянно наталкивала на подобные изъятия, а «совет всея земли» ограничился в своем приговоре 30 июня только общим и категорическим подтверждением выработанного XVI веком принципа крестьянской и кабальной крепости.

И в отношении казаков, стало быть, приговор 30 июня обнаружил ту же тенденцию, как в вопросах земельного устройства рати. Он стремился удержать и укрепить старый московский порядок отношений без всяких, или почти без всяких, уступок вожделениям вольного казачества. Самое большее, что предоставлялось казакам, было поместное верстание, но его удостаивались лишь «старые» казаки. Казачество же во всей его массе ставилось в подчиненное положение, попадало под надзор и контроль служилых людей, «дворян добрых». Вопрос об обращении в прежнюю «крепость» боярских людей, тянувших к казачьим таборам, получал в приговоре 30 июня такую постановку, которая была безусловно неблагоприятна для казачьего элемента рати. Принцип крепостного права торжествовал в подмосковном ополчении. Как и в прежние годы, он послужил в данную минуту главной причиной острой социальной распри между землевладельческим служилым слоем подмосковной рати и ее низшими слоями, представлявшими собой организованную в казачьих полках оппозиционную массу московского населения.

Из анализа приговора 30 июня неизбежно следует вывод, что редакция данного законодательного акта принадлежала той стороне подмосковного ополчения, которую можно назвать консервативной и землевладельческой. Представителем ее был Ляпунов. Понимая его силу как вожака торжествовавшей в рати партии, летописец о приговоре 30 июня выразился так, как будто Ляпунов «повеле написати приговор». Неточное формально, это выражение, однако, вполне справедливо приписывает почин и руководство в совете 30 июня не тушинским «боярам», а предводителю земских дружин, еще недавно ведших борьбу с Тушином. Эти земские дружины Поморья и Замосковья еще один лишний раз обнаружили, что они сильнее казачьих полков. Одолевая казаков в открытых боях времен царя Василия, они и теперь, в мирных отношениях, взяли верх над казачеством и думали подчинить его своим земским порядкам, своему начальственному надзору. Приговором 30 июня они набросили на вольную казачью массу сеть стеснений и обязательств, скрепленных подписями казачьих «атаманов, судей, ясаулов и сотников» на подлинной приговорной грамоте. Казаки, разумеется, поняли то положение, в какое их поставил земский приговор, и не были склонны с ним помириться. Не имея законных средств повернуть дело по-своему и переделать приговор в свою пользу, они пошли на открытый мятеж против земской власти. Особенно раздражились казаки на того, кого считали виновником приговора, – на Ляпунова: «И с тое же поры начаша под Прокофьем думати, како бы его убить». Поводом послужило деятельное применение постановлений 30 июня, направленных против казачьих разбоев. Говорили, будто бы Ляпунов «велел в городы писать грамоты: воров казаков имать и присылать под Москву, а иных воров, на кого приедут, (тому) с ними битися и от своих животов (то есть имущества) побивать». Этим правом самообороны с особенной ревностью воспользовался один из Плещеевых (Матвей) и превратил его в самосуд. Он «поймал» – вероятно, на «воровстве» – 28 казаков и посадил их в воду. Товарищи их спасли и привели в таборы под Москву. В таборах поднялся бунт: «шумяху на Прокофья» и покушались его убить. Ляпунов даже решил бежать на Рязань и уже ушел из своего стана. Его догнали и убедили остаться; дело затихло, хотя и не надолго. При новой вспышке страстей враги Ляпунова заманили его для объяснений в казачий «круг» и там изменнически убили (22 июля 1611 года). Насилие было так возмутительно, что поразило даже «врага» Ляпунова, Ивана Никитича Ржевского, типичного «перелета» того времени, изменившего и Шуйским, и Вору с Рожинским, и Сигизмунду с Владиславом. Он «казакам стал говорить: за посмешно де Прокофья убили, Прокофьевы де вины нет», – и был убит вместе с Ляпуновым[224].

Смерть Ляпунова послужила началом открытого междоусобия в подмосковном ополчении. Казаки не скрывали своей вражды к противной стороне и грозили служилым людям боем и грабежом. Они ограбили «дом» Ляпунова в подмосковном лагере и другие соседние «станы» дворян. Они «лаяли и поносили служилых людей» при торжественной встрече иконы, принесенной в полки из Казани. Они выбили из Ярополческой волости испомещенных там дворян. Грабежи по дорогам и насилия над крестьянами достигли невероятной наглости. Служилые же люди, земская часть ополчения, были, очевидно, подавлены внезапным убийством своего вождя и растерялись. Уже было сказано, что земские дружины под Москвой стояли вперемежку с казачьими и, будучи разделены казачьим табором, не составляли отдельного стана. Поэтому они не могли отделиться от казаков и образовать свой особый лагерь, в котором была бы возможность отсидеться и от польского нападения из осажденного Кремля, и от казачьего насилия. Поставленные между двумя врагами и утратившие единство и силу, дворяне и дети боярские ударились в бегство. «Мнози разыдошася от царствующего града», – кратко замечает Палицын о распадении подмосковной рати; «отоидоша вси от Москвы прочь», – столь же кратко говорит летописец. В разрядной же записи много точнее и подробнее выясняется происходившее под Москвой. «После Прокофьевы смерти, – читаем здесь, – стольники и дворяне и дети боярские городовые из-под Москвы разъехались по городом и по домам своим, бояся от Заруцкого и от казаков убойства; а иные, у Заруцкого купя, поехали по городом, по воеводствам и по приказам; а осталися с ними (казаками) под Москвой их стороны (дворянской), которые были в воровстве в Тушине и в Калуге». Как мало осталось в таборах людей этой «стороны», можно видеть из выписи, относящейся к ноябрю 1611 года и перечисляющей дворян и детей боярских, бывших «на земской службе» в полку князя Д. Т. Трубецкого под Москвой. Их всего насчитано 95, от стольников до детей боярских и подьячих.

Земское ополчение рассылалось, побежденное не врагом, а союзником, и побежденное в такую минуту, когда оно законным образом, в «приговоре всея земли», определило в свою пользу весь строй административных и общественных порядков. Замосковные и рязанские ратные люди пошли из-под Москвы по своим местам, и с августа 1611 года под кремлевскими стенами уже не стало земского стана и земского «совета всея земли». Остались только «казачьи таборы» и «воровские» казачьи власти: рядом с тушинцем князем Д. Т. Трубецким «боярином же писался Ивашко Мартынов сын Заруцкой». Правительственная организация, созданная усилиями земщины, теперь стала служить казачеству. «А Розряд и Поместной приказ и Печатной и иные приказы под Москвой были, – говорит современник, – и в Розряде и в Поместном приказе и в иных приказех сидели дьяки и подьячие и из городов и с волостей на казаков кормы собирали и под Москву привозили». Такое обладание центральным административным механизмом обращало воровских вожаков в правительственную власть и открывало им возможность распоряжаться всей страной. В этом была большая опасность для московского общества. Оно теперь имело над собой два правительства: польско-литовское в Москве и под Смоленском и казацко-воровское в таборах под Москвой. Первое грозило ему политическим порабощением, второе – общественным переворотом. Первое было страшно потому, что опиралось на военную силу, второе – потому, что овладело только что созданным в рати 1611 года правительственным устройством. Ни тому ни другому московское общество не могло противопоставить никакой организованной силы, никакого обще-земского авторитета. Уездные дворяне и дети боярские, волостные и посадские мужики были разрознены и подавлены несчастным ходом событий. А враги торжествовали: Сигизмунд взял Смоленск, шведы покусились на Новгород, казаки же «воровства своего не оставили, ездили по дорогам станицами и побивали». Они теперь стали правительственным войском[225].

Вот к чему привела вторая попытка восстановить государственный порядок. Она исходила из средних слоев московского общества, принявших на свои плечи бремя, не снесенное московским боярством. Не остерегшись от союза с «ворами» и казачеством, средние московские люди надеялись дисциплинировать их своей властью и подчинить их вновь устроенному земскому порядку. Но они сами не устояли против казачьего мятежа и разошлись, оставив в казачьих руках все свое «правительство». Овладев властью под Москвой, казачий табор стал на время правительственным средоточием целой страны и в первый раз мог торжествовать казачью победу над представителями старого московского порядка. Наступил самый критический момент во внутренней истории московского общества.

V

Критическое положение государства вызывает подъем народного чувства; видения и проповедь покаяния. Значение Гермогена и троицкой братии для московского общества. В грамотах Гермогена и Троицкого монастыря предлагаются различные программы действия. Земщина избирает программу патриарха

Вторая половина 1611 года была наиболее тяжелой, прямо безотрадной порой для московского общества. И служилых и тяглых людей одинаково угнетало сознание собственного бессилия. Две попытки восстановить государственный порядок привели к плачевной неудаче. Попытка бояр пригласить королевича предала столицу в иноземное обладание; попытка служилых и посадских людей создать земское правительство поставила казачество во главе правительственного порядка. В обоих случаях неосторожный союз земских сил с врагами земщины давал торжество не земщине, а именно ее врагам, и в конце концов московское общество оказалось в полном проигрыше. Оно было лишено всякой общей организации и должно было думать не о торжестве над поляками и казаками, а о сохранении собственной целости. Разъезд служилых людей из-под Москвы, превращение земского правительства в казачье, падение Смоленска и плен великих послов, занятие Новгорода шведами, свержение и заточение Гермогена, гонение на больших бояр в Москве – все это для московских людей было предвестьем близкой погибели, потрясало их умы, угнетало душу. Вопрос о том, что делать, получал значение неотложного и рокового, и на этот вопрос сразу ни у кого не находилось готового ответа.

Теряясь среди ужасающих событий, в отчаянии за будущую судьбу своей родины, многие московские люди ждали своего избавления только свыше и полагали свое спасение в одном небесном заступничестве. Они призывали друг друга молиться, чтобы Господь пощадил «останок рода христианского» и оградил миром «останок Российских царств и градов и весей». Молитвой и покаянием они думали избыть свою беду, которую считали беспримерной. Никакие книги, говорили они, «не произнесоша нам таковаго наказания ни на едину монархию, ниже на царства и княжения, еже случися над превысочайшею Россиею». Подъем религиозного чувства достигал чрезвычайного напряжения и выражался в чудесных видениях, в истинность которых верили не только те, кому бывали видения, но и все те, кто о них слышал. Во Владимире простая посадская женщина объявила воеводе, что к ней ночью «в свете несотворенном» являлась «пречудная жена» и велела ей проповедать всему городу пост и молитву, обещая, что Господь услышит моление и «даст земли тишину и благодетельное житие». Владимирцы по слову молодой женщины постились и молились три дня, известили об этом другие города и им «заповедь дали поститися и молитися Богу три дни по явлению». Осенью 1611 года, вместе с владимирским «видением», оглашено было видение нижегородское, отнесенное к маю 1611 года. В «полках» под Москвой появился «свиток, неведомо откуду взяся». В свитке была изложена повесть о том, какое видение некто «многогрешный Григорий» видел в Нижнем Новгороде. В «храмине» этого никому не знаемого Григория произошло несказанное чудо: к одру его спустились два небожителя и дали ему откровение о будущей судьбе Московского царства. Они так же, как «пречудная жена» во Владимире, указали на необходимость трехдневного поста и покаянной молитвы и обещали очищение государства. От них Григорий узнал, что по очищении Москвы надлежит воздвигнуть храм «близь Василия Блаженнаго» и что в этом храме на престоле на «бумаге не писанной» будет чудесным образом изображено «имя, кому владети Московским государством». Несмотря на грубоватую конструкцию «повести» Григория, она произвела сильнейшее впечатление в полках под Москвой: «от того же писания и пост зачася», – говорится в летописи. Пост притом был так строг, что «многие младенцы помираху с того посту». Так как Григорий с его повестью не были ведомы в самом Нижнем Новгороде, то летописец пришел в смущение. Отметив, что «в Нижнем же того отнюдь не бяше и мужа Григория такова не знаху и посту в Нижнем не бысть», летописец называет все это дело «тайной, неведомо от Бога ли, или от человека» и признается, что не смел положить в забвение этой тайны, «видячи такую к Богу веру». Его поразило то же, что поражает и позднейшего наблюдателя: глубина религиозного чувства, в котором русские люди черпали тогда не только утешение, но и мужество для борьбы с бедой. По личному признанию Кузьмы Минина, источник его собственной решимости поднять ополчение таился в чудесном видении, которое явило ему высшую волю и дало пророческие указания. Минин сам рассказал об этом в 1612 году троицкому архимандриту Дионисию; «от уст» же Дионисия рассказ Минина был записан известным Симеоном Азарьиным, который очень хорошо знал цену правдивому слову. Всего, стало быть, из вторых рук передается нам повесть о том, как преподобный Сергий, явясь во сне Минину, велел ему «казну собирати и воинских людей наделяти и итти на очищение Московского государства», прибавляя, что «старейшие в таковое дело не внидут, наипаче юннии начнут творити». Минин уверовал в видение лишь тогда, когда оно повторилось и когда он был наказан болезнью за свое «небрежение». Принявшись за дело ополчения, «глаголя предо всеми в земской избе и идеже аще обреташеся», он убедился, что святой Сергий истинно предрек, будто «юннии преже имутся за дело». Именно молодежь нижегородская увлекла отцов на новый подвиг[226].

Глубокая и горячая вера давала утешение потрясенным душам, укрепляла их в терпении и, возвышая над мелкими побуждениями страха и корысти, готовила их к подвигу и жертвам. Но молитва и пост не указывали, какой надобен подвиг и какие потребны жертвы. Чтобы знать, что делать и как поступать, необходимо было знакомство с политическим положением и понимание действительных политических условий и отношений. На окраинах государства, вдали от обоих «правительств», московского и подмосковного, не легко было судить о делах. Довольствуясь слухами или краткими сообщениями грамот, присылаемых из соседних городов, провинциальные московские люди понимали ясно лишь одно то, что государство гибнет и что необходимо новое усилие для его «очищения» от врагов. Но что надо сделать для этого очищения, они не разумели. Увещания московского правительства о соблюдении верности Владиславу никто не желал слушать, а призыв казачьих бояр, Трубецкого и Заруцкого, о соединении с ними и о помощи им возбуждал неразрешимые сомнения после мученической смерти Ляпунова. Страна не верила ни тому ни другому из враждующих станов, но она не имела никаких иных вождей и правителей, которые так же уверенно, как в свое время Скопин и Ляпунов, увлекли бы за собой народную массу, организовали ее и сами стали бы во главе народных ополчений. Не видя таких вождей и не имея их практического руководства, русские люди тем охотнее и внимательнее прислушивались ко всякому голосу, который давал им сведения, совет и указания, предлагал некоторым образом программу действий. Таких голосов было много: в каждой городской грамоте давались указания и советы стать «заодин на разорителей» государства. Но все эти голоса повторяли, в сущности, лишь то, что писали в своих посланиях заточенный поляками патриарх Гермоген и освобожденная от тушинской осады братия Троицкого монастыря. За недостатком боевых вождей, которым мог бы верить народ, народным движением начинали руководить духовные отцы, которым народ не мог не верить. В патриархе он видел привычного ему руководителя, высокий образец мужества и стойкости, борца «единым словом», второго Златоуста. Братия троицкая собственным страданием в долгой осаде от «воров» стяжала право на общее уважение и внимание. Однако послания патриарха и троицкой братии не были согласны: в них предлагались такие способы действия, которые не были совместимы. Между советами Гермогена и троицких монахов надобно было выбирать, потому что в них заключались совсем различные политические программы.

О том, что говорил патриарх, можно заключить по его грамоте, написанной в августе 1611 года. В то время под Москвой только что взяли верх казачьи вожделения, и Заруцкий почувствовал себя хозяином положения. Близость его к Марине Мнишек, известная всем, подала повод к упорному слуху, что Заруцкий желает «на царство проклятого паньина Маринкина сына». Этому слуху поверил и Гермоген. Зная истинное положение дел в таборах и очень хорошо понимая, какие беды московскому обществу может нанести торжество казачьей стороны под Москвой, он отнюдь не желал допустить образования казачьего правительства с воровским царем во главе. В те дни, именно около 5 августа, победа Я. Сапеги над казаками освободила московские цитадели от полной осады и их население, польское и русское, могло свободно через устье Неглинной выходить из Кремля и входить в него. Этим воспользовались не одни осажденные, но и их враги – московские патриоты. Некоторые из них, «бесстрашные люди», проникли в Кремль к своему «учителю и новому проповеднику» патриарху Гермогену, и патриарх получил возможность передать им вместе с пастырским благословением свои взгляды и мысли. Он не только вел с ними устные беседы, но и дал одному из «бесстрашных людей» Роде Мосееву наспех составленную грамоту к нижегородскому «миру». Родя, не раз ходивший от нижегородцев к патриарху, бережно донес пастырскую грамоту в Нижний 25 августа 1611 года. Гермоген так поспешно писал свое послание, что даже не означил, в какой именно он город пишет. «Благословение архимандритом, – начинает он, перечисляя чины нижегородского населения, – и игуменом и протопопом и всему святому собору и воеводам… и всему миру; от патриарха Ермогена… мир вам и прощение и разрешение; да писати бы вам из Нижнего…» Только по этим словам «из Нижнего» да по дальнейшим упоминаниям о Нижнем Новгороде можно определить, кому назначал патриарх свою грамоту. Цель этой грамоты, как и устных речей Гермогена, сводилась к тому, чтобы показать земщине в настоящем свете поведение казаков. Указания на «воровство» казаков под Москвой шли по городам и раньше патриаршей грамоты. Тотчас по смерти Ляпунова Казань, например, сослалась с Нижним и с другими городами в Понизовье о мерах осторожности против казачьих покушений. Между ними было решено жить в согласии; не менять городской администрации, то есть не принимать новых воевод от казачьего правительства; не впускать в города и казаков; государя избрать «всея землею Российские державы»; «а будет казаки учнут выбирати на Московское государство государя по своему изволенью одни, не сослався со всею землею, и нам того государя на государство не хотети». Города, таким образом, сами остерегались совместных действий с казаками, и в этом отношении грамота патриарха не давала им ничего нового. Ново в ней было лишь то указание, что казаки, принимая Воренка, склонились к возобновлению самозванщины. Патриарх поручал нижегородцам писать в Казань, на Вологду, на Рязань «да и во все городы», чтобы оттуда послали «в полки» под Москву увещания, «учительные грамоты» с запрещением брать на царство Воренка. Гермоген желал, чтобы, сверх письменных увещаний, нижегородцы послали в полки и по городам со словесными речами тех самых «бесстрашных людей свияженина Родиона Мосеева да Ратмана Пахомова», которые не один раз прежде хаживали к самому патриарху «с советными челобитными». Эти люди должны были патриаршим «словом» говорить в городах о посылке в полки увещательных грамот, а в полках «говорити бесстрашно, что проклятый (Воренок) отнюдь ненадобе». Шедшая от патриарха новость о Воренке, имея все гарантии достоверности, должна была оказать решающее влияние на настроение земщины в отношении казачества. Уклоняясь в старое «воровство», призывая к власти «Маринку» с ее сыном, казаки тем самым обращались в лютых врагов земщины, страшных особенно потому, что они в данную минуту обладали правительственной организацией. Волнение, овладевшее патриархом, и та торопливость, с какой Гермоген призывал на борьбу с казачьей затеей, показывали, что он придает очень важное значение внезапному отрождению самозванщины. Должна была производить сильное впечатление и та особенность письма патриарха, что в нем не было ни одного слова о поляках и короле, а все внимание земщины призывалось на казаков и Воренка. Патриарх указывал на них как бы на главного и опаснейшего врага[227].

Нижний немедленно распространил грамоту Гермогена по другим городам, и города, послушно принимая патриаршее слово, давали друг другу обещание не признавать казачьего царя и «против его стояти единодушно». Там, где шли за патриархом, готовы были, стало быть, и на бой с казаками, почитая их за такого же врага, каким была овладевшая Москвой рать иноплеменников и изменников. Иного направления держалась братия Троицкого монастыря.

История этого монастыря в Смутное время очень известна. Находясь вблизи столицы и на одной из главных дорог всего государства, блистая великим именем своего основателя, кипя богатством и многолюдством «в селех работные чади крестьянства», Сергиева обитель была одним из заметнейших населенных мест всей страны. Перенеся осаду от тушинских воевод, она быстро стянула к себе людей и средства из подчиненных ей волостей и приписных монастырей. По «вине и промыслу» троицкого архимандрита Дионисия обитель распорядилась своим добром и трудом своей работной чади всецело на пользу ближних. Московское «разорение», то есть погром и сожжение Москвы в марте 1611 года, указало Дионисию, кому и как необходимо помогать. Из Москвы, как и из других мест, «всеми путьми быша беглецы» к Сергиеву монастырю. Разоренные люди нуждались в крове, уходе и лекарствах, а многие, уже не нуждаясь в помощи, ожидали лишь христианского погребения. Монахи и монастырские слуги и крестьяне строили больницы, «дворы и избы разные на странноприимство всякому чину»; собирали запасы на содержание презреваемых в этих больницах и дворах; питали и лечили больных и слабых; хоронили умерших; «по путем и по лесам ездили и смотрели того, чтоб звери не ели, и мученых от врагов, мертвых и умирающих, всех сбирали». Такая деятельность вышла далеко за стены обители. Больницы и богадельни были помещены «во округе монастыря», в слободах и селах; «приставы с лошадьми» постоянно ездили по дорогам; хлеб и запасы тянулись к монастырю издалека. Все это нуждалось в военной защите и в особом покровительстве власти, так как обычного гражданского порядка не существовало. Единственной же властью, на которую мог опереться монастырь, в ту пору была власть подмосковного ополчения, сперва земского, при жизни Ляпунова, а затем казачьего, после его смерти. Монастырь отстоял всего в 60 верстах от Москвы и входил в сферу казачьего ведения и влияния. Он поневоле должен был завязать постоянные и тесные сношения с казачьими подмосковными таборами, принимать от них помощь и защиту и, в свою очередь, помогать им. Есть, например, отказная грамота бояр и воевод Трубецкого и Заруцкого, данная 20 августа 1611 года по челобитью архимандрита Дионисия и келаря Авраамия на земли в Тарусском уезде, приобретенные Троицким монастырем в силу духовного завещания. Монастырь таким образом искал утверждения своих прав у казачьего правительства. В свою очередь, и это самое правительство обращалось в трудные минуты за помощью и содействием к монастырю. Осенью 1611 года, когда казачьи таборы были стеснены подошедшим под Москву войском гетмана Хоткевича, Трубецкой «с товарищи и со всеми атаманы писали в Троицкий Сергиев монастырь со многим молением о свинцу и о зелии (порохе) и паки моляще, чтобы (из монастыря) писали грамоты во все городы о помощи». Монастырские власти исполнили казачье «моление»; послали грамоты, снарядили даже послов в города «для сбору ратных людей», а в таборы отправили «пеших троицких слуг и служебников с свинцом и с зелием». Так, из соседства монастыря и таборов проистекала необходимость совместных действий, согласия и взаимопомощи. При этих условиях монастырь не мог говорить так, как говорил Гермоген. Для патриарха таборы были вражеским станом, для монастыря они были правительственным центром; патриарх предостерегал города от общения с подмосковным войском, а монастырь взывал к тем же городам о помощи этому войску и о соединении с ним на общего врага. Сидя в тюрьме на Кирилловском подворье, Гермоген был совершенно свободен от всяких партий и влияний, действовавших в московском обществе, а монастырские власти, трудясь на просторе, были связаны по рукам и ногам своими отношениями к возобладавшей временно казаческой власти[228].

Это обстоятельство заметно отразилось и на знаменитых троицких грамотах 1611–1612 годов. Они были обращены ко всей земщине и звали ее на борьбу с ляхами и изменниками, сидевшими в Москве. Во всех сохранившихся от 1611 года подобных грамотах троицкие власти зовут города на помощь таборам и на соединение с подмосковными воинскими людьми. Сперва, еще при жизни Ляпунова, власти пишут: «Ратными людьми и казной помогите, чтоб ныне собранное множество народу христианского войска здеся на Москве скудости ради не разошлося». Когда же Ляпунова не стало и служилые люди разбрелись, а Хоткевич теснил казаков, монастырские грамоты просят: «Ратными людьми помогите, чтоб ныне под Москвой скудости ради утеснением боярам и воеводам и всяким воинским людям порухи не учинилось никоторыя». В монастыре как будто не делают различия между Ляпуновым и Заруцким и в грамотах молчат о той розни, которая сгубила ополчение. В течение всего 1611 года Дионисий и его «писцы борзые» еще верят в возможность общего действия и прочного единения казачества и земских слоев и рознь их представляют временной и случайной. «Хотя будет и есть близко в ваших пределех которые недоволы, – пишут они в города, – Бога для отложите то на время, чтоб о едином всем вам с ними (т. е. подмосковными воинскими людьми) положити подвиг свой… Аще совокупным и единогласным молением прибегнем ко всещедрому в Троице славимому Богу… и обще обещаемся подвиг сотворити… милостив владыка… избавит нас нашедшия лютыя смерти и вечного порабощения латынского». Не нужно сомневаться в искренности этих строк и думать, что троицкие монахи или «очень мало знали» о положении дел, или же склонны были «мирволить» казачеству. Разумеется, они видели разладицу и казачье «воровство» под Москвой, но они оценивали его иначе, чем патриарх. Для них подмосковные «бояре» были общеземским правительством, и, пока оно не было заменено другим, более законным, они считали обязанностью ему повиноваться и поддерживать его. О смутах же в среде этого правительства, пока они казались преходящими, монахи должны были молчать уже из простого приличия и из боязни оглашением их повредить делу народного единения. Настроение монастырской братии, однако, изменилось в 1612 году, когда она увидела, что в Ярославле образовалась новая власть, а под Москвой окончательно взяли верх «воровские заводцы». Тогда, уже не мирволя этим «заводцам», Дионисий с братьею приглашал князя Пожарского и других воевод «собраться во едино место» отдельно от казаков или идти в самый Троицкий монастырь и действовать оттуда для освобождения Москвы, не сливаясь в одну рать с воровскими заводцами[229].

Итак, грамоты патриарха и грамоты троицких властей говорили московским людям не одно и то же. Патриарх призывал московских людей сплотиться для борьбы не только с польской властью, но и с казачьим беззаконием, а троицкая братия звала города соединиться с казачеством и поддержать его в его борьбе с поляками и литвой. Примирить и совместить советы Гермогена и Дионисия было невозможно: они предполагали совершенно различные комбинации политических сил и исходили из взаимно противоположного понимания казачества. Для Гермогена казачество было противогосударственной силой, с которой нужно было бороться как с врагом; это был старый московский взгляд, воспитанный наблюдениями над десятилетней Смутой. Дионисию же и его братии казачество до начала 1612 года представлялось силой, ставшей за весь народ «для избавления нашея истинныя христианския православный веры»; это был новый взгляд, созданный в ополчении Ляпунова, когда в казаках стали видеть желанных союзников и прямых борцов за национальное дело. Какой из этих взглядов был усвоен так называемым нижегородским ополчением, решить нетрудно. Смерть Ляпунова и возобновление самозванщины, в подмосковных таборах показали земщине, как опасна идеализация казаческой среды, – и все замосковные, понизовые и поморские города и волости, поднимаясь в исходе 1611 года на подвиг очищения Москвы, усвоили себе то отношение к казачеству, какое находим у Гермогена. Это необходимо помнить при обсуждении вопроса как о возникновении народного движения в Нижнем Новгороде, так и о руководящих его началах.

VI

Восьмой момент Смуты – образование второго земского правительства и его торжество. Начало нижегородского движения; Минин и протопоп Савва Ефимьев. Образование денежной казны. Устройство рати в Нижнем и избрание воеводы. Происхождение и личность князя Д. М. Пожарского. Две воеводские коллегии в Нижнем и распространение их действий на все Понизовье. Начало войны с казаками

Большую заслугу И. Е. Забелина перед русской наукой составляет его исследование о начале нижегородского ополчения. Он вывел вопрос из круга летописных преданий в область критического изучения и впервые показал, что не случайное влияние монашеской грамоты, а сложная работа общественного самосознания подняла нижегородский «мир» на его знаменитый подвиг. Нижегородское движение И. Е. Забелин ведет от грамоты Гермогена о Воренке и начало нижегородских сборов относит ко времени этой грамоты. После всего сказанного выше не может быть, кажется, сомнений в том, что нижегородцы действительно стояли гораздо ближе к патриарху, чем к троицкой братии. После хронологических соображений И. Е. Забелина можно считать доказанным, что троицкая грамота от 6 октября 1611 года, – та самая, которой приписывали решительное влияние на Нижний Новгород, – застала там уже до нее начатое движение. Дальнейшее изложение покажет, что с самых первых своих шагов нижегородский мир усвоил себе программу Гермогена, то есть стал собираться не только на поляков, но и на казаков. И напротив, нельзя найти никакого следа непосредственных сношений Нижнего с Троицким монастырем за всю вторую половину 1611 года: нижегородцы не искали совета и руководства у троицких монахов.

К сожалению, нельзя с желаемой полнотой и точностью изучить первый момент движения в Нижнем; для этого не хватает материала. Архив нижегородского ополчения, несомненно существовавший, не уцелел, сохранились лишь отдельные и разрозненные документы. Писатели же XVII века мало интересовались местными нижегородскими отношениями; они начинают следить за нижегородским ополчением лишь тогда, когда оно стало общеземским. Поэтому в летописных показаниях встречаются противоречия и недомолвки. Известен их результат – разногласие ученых относительно места, где начал Минин свою проповедь, на торгу или в Кремле, также и относительно тех влияний, которые внушили Минину решимость «возбудити спящих». Не с большей надеждой на безошибочность своих заключений, чем все прочие писатели, высказываем мы наш взгляд на это дело. Следуя И. Е. Забелину, мы думаем, что Минин не ждал троицкой грамоты 6 октября 1611 года и задолго до нее начал свой подвиг. Возбужденный вестями из-под Москвы о погибели Ляпунова, о распадении земских дружин, о переходе правительственной власти в руки казачьих бояр, наконец, о возобновлении самозванщины и появлении имен Маринки и Воренка Минин и без монашеских увещаний мог уразуметь, что земское ополчение привело к торжеству давнего врага земщины – казачества – и что в интересах общественных следует не повиноваться казачьим властям, а противодействовать им. Видение, о котором он сам рассказал в Троицком монастыре, внушило ему смелость выступить открыто на проповедь. По словам Симона Азарьина, Минин начал говорить «пред всеми в земской избе и идеже аще обреташеся» о необходимости «чинить промысел» над врагами. Это указание на земскую избу очень важно потому, что объясняет нам, в какой среде говорил Минин. Принадлежа к числу земских старост Нижнего, управлявших хозяйством городской тяглой общины, Кузьма прежде всего обратил увещание к своим выборщикам в том пункте, где тогда велись все дела тяглого «мира», – в земской избе, которая стояла близ церкви Николая Чудотворца «в торгу» (на Нижнем базаре, недалеко от пароходных пристаней). В этой же избе, вероятно, был написан и первый «приговор всего града за руками»; приговором определялся особый сбор «на строение ратных людей», и произвести такой сбор поручалось Минину. Так, почин ополчения принадлежал бесспорно нижегородской тяглой посадской общине, а в среде этой общины – ее земскому старосте Минину. Он первый «собою начат» пожертвования на ратных; за ним пошли «и прочие гости и торговые люди, приносяще казну многу»[230].

Затеянное посадскими людьми большое дело не могло остаться без огласки. По самой сути своей оно требовало широкого оглашения, потому что нуждалось в общем сочувствии и поддержке. Оно было объявлено и другим чинам нижегородского населения. В какой форме это произошло и как именно устроилось соединение с тяглыми людьми нижегородской администрации, духовенства и дворян, точно неизвестно. Но есть об этом одно предание, которое, хотя и дошло до нас в поздней и малоискусной редакции, дает, однако, ценные исторические намеки. По этому преданию, в Нижнем Новгороде после получения одной из троицких грамот (это могла быть грамота, датированная 6 октября) «нижегородские власти на воеводском дворе совет учиниша»; на совете же том были «Феодосий архимандрит Печерского монастыря, Савва Спасский протопоп, с братиею, да иные попы, да Биркин да Юдин, и дворяне и дети боярские, и головы и старосты, от них же и Кузьма Минин». Совет решил собрать нижегородцев на другой день в Спасо-Преображенский собор в Кремле, прочесть там троицкую грамоту и звать народ на помощь «Московскому государству». Так и сделали. Назавтра собрали горожан колокольным звоном в соборную церковь. Савва читал троицкую грамоту «пред святыми вратами» и говорил народу речь. После него говорил сам Минин. Так, по рассказу рукописи Ельнина, началось в Нижнем дело «очищения» Москвы. Показания этого источника заслуживают внимания в особенности потому, что автор рукописи правильно указал на таких нижегородских деятелей 1611–1612 годов, которых другие писатели несправедливо оставляли в тени. Прежде всего таков протопоп Савва Ефимьев, бывший главой соборного духовенства в Нижнем уже в 1606 году. В августе этого года он с причтом Спасского собора получил от царя Василия Шуйского жалованную грамоту, в которой определялись жалованье, владения и права соборного духовенства. Между прочим, нижегородским игуменам и «попом всего города» вменялось в обязанность «Спасского протопопа Саввы слушати, на собор по воскресеньям к молебнам и по праздникам к церквам приходити; …а не учнут они Спасскаго протопопа слушати… и Спасскому протопопу с братьею… имати на тех ослушникех впервые по гривне». За упорное же непослушание и «небрежение» протопоп имел право даже «сажати в тюрьму на неделю» попов и дьяконов, требуя для этого приставов у воевод и дьяков нижегородских. Таким образом, Савве принадлежало первенство в духовенстве всего Нижнего и рядом с ним мог стать лишь архимандрит первого нижегородского, именно Печерского, монастыря. Рукопись Ельнина это знает и помещает архимандрита Печерского Феодосия и Савву на первом месте среди советников, призванных на воеводский двор. Что за Саввой действительно признавались большие заслуги в деле нижегородского ополчения, доказывается тем, что после московского очищения Савва «с детьми» получил в собственность в Нижегородском кремле у самого собора «государево дворовое место», рядом с таким же государевым дворовым местом, пожалованным Минину. В писцовой книге Нижнего 20-х годов XVII столетия на этих местах описаны уже дворы Нефеда Кузьмина сына Минина и протопопа Саввы Ефимьева. Насколько правильно «Ельнинская рукопись» называет на первых местах Феодосия и Савву, настолько верно указывает она далее на Биркина и Юдина. Они не принадлежали к составу нижегородской воеводской избы, то есть тех властей, которые «на воеводском дворе совет учиниша», но они приняли участие в ополчении и были ближайшими помощниками Пожарского в самом начале его деятельности в Нижнем Новгороде. Стряпчий Иван Иванович Биркин происходил из рязанского рода Биркиных и был в начале 1611 года прислан в Нижний Пр. Ляпуновым «о всяком договоре и о добром совете». Василий же Юдин был, кажется, из нижегородцев, но если он и входил в состав администрации Нижнего, то, во всяком случае, не был воеводским дьяком; эту должность тогда нес дьяк Василий Семенов. Таким образом, все указания «Ельнинской рукописи» на лиц, участвовавших в первом общем нижегородском совете, могут быть признаны основательными, а потому и самое известие рукописи может быть принято как заслуживающее доверия. Основываясь на нем, можно высказать не совсем произвольную догадку, что мысль об ополчении, возникшая сначала в среде тяглой нижегородской общины, была объявлена всему городскому совету в воеводской избе, а на другой день торжественно оповещена всему городу, причем народу сообщена была и троицкая грамота, подходившая своим патриотическим содержанием к настроению нижегородцев. Но чтение этой грамоты в соборе вовсе не показывало, чтобы именно она «возбудила» до той минуты спавших обитателей Нижнего. Сама рукопись Ельнина опровергает такое толкование. По ее рассказу, видение святого Сергия Минину было раньше, чем Минин узнал на воеводском дворе о троицкой грамоте. Прося прочесть грамоту в соборе, Минин прибавил слова: «а что Бог даст»; в них сквозила уверенность, что Бог даст доброе начало предполагаемому ополчению. Такая уверенность могла быть основана лишь на знакомстве с тем подъемом духа, какой был вызван самим же Мининым в тяглых людях Нижнего Новгорода[231].

В таком виде представляется нам начало изучаемого движения. В Минине нашла своего вожака тяглая масса, Савва же Ефимьев явился первым выразителем высших слоев нижегородского общества. За ними увлеклось все население их города, причем служилый люд и духовенство пошли за тяглыми людьми, которым по праву должно принадлежать данное им летописью название «Московского государства последних людей». В их лице действительно последние люди взялись за трудное дело очищения государства и восстановления порядка, с каким не могли сладить ни московские бояре, ни дворяне ляпуновского ополчения. Умудренные неудачей предшествующих попыток, городские мужики с особой осмотрительностью устраивали дела своего ополчения.

Необходимо несколько остановиться на известных обстоятельствах образования денежного фонда в нижегородской «казне» и первоначальной вербовки в Нижнем ратных людей. Устранив те басни, которыми обставлено это дело как в старых хронографах и летописцах (вроде хронографа князя М. А. Оболенского или сборника А. Е. Балашева), так и в новейших сочинениях о Смуте, мы получим согласные свидетельства современников, что нижегородцы прежде всего обязались особыми приговорами жертвовать на ополчение «по пожитком и по промыслом», а затем начали искать годных к бою ратных людей. По приговорам в земской и воеводской избе не один раз назначались чрезвычайные сборы на ополчение, имевшие характер то третьей или пятой деньги, то натуральных сборов, то простого займа у частных лиц до того времени, «покамест нижегородские денежные доходы в сборе будут». В подобных приговорах участвовали вместе с земскими старостами и целовальниками «все нижегородские посадские люди», а кроме того, и нижегородская администрация: «окольничий и воевода» князь Василий Андреев Звенигородский, Андрей Семенович Алябьев и дьяк Василий Семенов. Действие этих приговоров распространялось не только на нижегородский посад, но и на весь уезд, даже на другие города, приставшие к ополчению, – Балахну и Гороховец. Средства, добываемые сборами, имели специальное назначение: они шли на жалованье и корм ратным людям. Для раскладки взимания и хранения этих чрезвычайных сборов было избрано особое лицо, «выборный человек», именно сам Кузьма Минин. Принимая новую обязанность, становясь «окладчиком» по обычному выражению того времени, Минин должен был выйти из числа земских старост: того требовал тогдашний порядок служебных отношений. В силу своих полномочий по окладному делу Кузьма «нижегородских посадских торговых и всяких людей окладывал, с кого что денег взять, смотря по пожитком и по промыслом, и в городы, на Балахну и на Гороховец, послал же окладывать». Как лицо, облеченное властью, Минин действовал на нижегородцев не одним убеждением, а и силой: «Уже волю взем над ними по их приговору, с Божией помощью и страх на ленивых налагая». В этом отношении он следовал обыкновенному порядку мирской раскладки, по которому окладчики могли грозить нерадивым и строптивым различными мерами взыскания и имели право брать у воеводы приставов и стрельцов для понуждения ослушников. Эта сторона дела ввела в соблазн некоторых исследователей: приписав одной личности Минина черты, характеризующие общественный строй, они готовы были в нем видеть человека исключительной крутости и жестокости. Создалось даже обвинение в том, что Минин завел торговлю людьми – «пустил в торг бедняков», чтобы вырученные за них деньги обратить на «очищение» государства. Нечего и говорить, как далек этот взгляд от исторической правды. Если бы даже и было доказано, что при сборах на нижегородское ополчение происходили случаи отдачи людей по житейским записям для того, чтобы добыть денег на платеж Минину, то это не доказывало бы никакой особой жестокости сбора, а было бы лишь признаком того, что житейская запись, хорошо знакомая середине и концу XVII столетия, уже в начале этого столетия была достаточно распространенным видом личного найма с уплатой за услуги вперед. Как бы то ни было, определенные нижегородским «миром» чрезвычайные сборы были сразу же сосредоточены в управлении Минина, который и ведал их сообразно с обычаями тогдашней податной практики. Когда же князь Пожарский пожелал, чтобы хозяйство его рати находилось в опытных руках того же «выборного человека», то Минин ушел с ним в поход к Москве, а сборы на ополчение в Нижнем перешли в совместное ведение нижегородских воевод и земских старост, приговоры которых отчасти нам известны по нижегородской приходной книге 1611–1612 годов и по грамотам того же времени[232].

Так были устроены хозяйственные дела будущей рати. Надобно было устраивать самую рать. Число собственно нижегородских служилых людей по спискам было довольно велико. В 1606–1607 годах нижегородские десятни насчитывали более трехсот дворян и детей боярских разных статей. Но многолетняя смута развеяла служилый люд по разным станам и городам, согнала его с вотчин и поместий, многих свела в могилу. Собрать нижегородских дворян в Нижний и устроить из них правильное войско было нельзя, по крайней мере в скором времени. Одна любопытная частность, сохраненная разрядной книгой, указывает нам на то, что при начале движения в Нижнем там не было никого из местных дворян, так сказать, первого разбора – ни окладчиков, ни выборных и дворовых. Во главе посольства к Пожарскому с посадскими людьми послали «нижегородца дворянина доброго»; но этот добрый дворянин был не «из выбора» и не дворовый, а из обычных «городовых» детей боярских – Ждан Петров Болтин. От прочих подобных он выделялся лишь тем, что имел право на ежегодное четвертное жалованье, был «четвертчиком». Если таким образом не было возможности стянуть в Нижний в достаточном числе своих военных людей, надобно было искать их на стороне. Случай помог нижегородцам. В это время на Руси блуждали служилые люди из городов «от Литовской украйны»: Смоленска, Дорогобужа, Вязьмы. Они были прогнаны со своих земель нашествием Сигизмунда. Через Калугу они пришли под Москву, а там «начальники» приказали испоместить их в дворцовых волостях: смольнян в Арзамасе, а вязьмичей и дорогобужан в Ярополче (ныне г. Вязники на р. Клязьме). Однако из Ярополча скоро прогнал их Заруцкий, а в Арзамасе смольнян «дворцовые мужики не послушали, делить себя не дали, чтоб им быть за ними в поместьях». Долго стояли смольняне под Арзамасом, и у них «бои с мужиками были, только мужиков не осилили: помогали мужикам арзамасские стрельцы триста человек». Не успев здесь, смольняне отправили в Нижний «челобитчиков, чтоб их приняли к себе в Нижний». О нижегородском ополчении услышали и теснимые казаками вязьмичи и дорогобужане: они также двинулись в Нижний. Нижегородцы приняли тех и других «честно»; из них-то и составились первые отряды нового войска. По приблизительному счету Азарьина, смольнян было около 2000 человек, – число очень значительное по тому времени. К этим пришельцам примкнули затем и местные ратные люди: дворяне, стрельцы и служилые казаки. В то же время нижегородские власти начали приглашать из понизовых городов ратных людей «со всею службой итти в Нижний», а из Нижнего под Москву. Таким образом, предполагалось сделать Нижний сборным пунктом многих городских дружин, главным образом тех, которых ждали с востока, из Понизовья[233].

Воеводой над всеми этими дружинами нижегородцы, всем городом, избрали стольника князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Его служба при царе Василии была всем известна. Он был в то время одним из видных боевых воевод, пожалуй, самым видным после Пр. Ляпунова и князя И. С. Куракина. По своему происхождению он принадлежал к знаменитому роду стародубских князей, который поник под частыми опалами московских государей XVI века и опустился с вершин московской аристократии в ее средние слои. Опричнина не лишила этот род, один из немногих, его старой оседлости, но все-таки она не прошла бесследно как для лиц, так и для земельных владений этого рода. В 1566 году посад и городище Стародуба-Ряполовского вместе с многими селами и волостями, а в том числе и с волостью Пожаром, откуда шли князья Пожарские, были отданы Грозным князю Владимиру Андреевичу. В этих местах к Стародубу с его новым удельным князем должны были тянуть «судом и данью» все «вотчины и купли и монастырские и церковные земли»; сами же вотчинники могли служить «вольно, где кто хочет», или московскому государю, или своему князю Владимиру Андреевичу. Другие стародубские вотчины были взяты прямо на государя, и в том числе многие вотчины Пожарских; их перечень можно читать в завещании Грозного. Эти земли впоследствии возвращались старым владельцам, но иногда не на вотчинном праве, а только в качестве поместья. Так, самому Дм. Мих. Пожарскому соседнее с его старинной Мугреевской вотчиной село Нижний Ландех дано было первоначально как поместье; другим же «приселком» к Мугрееву, именно Могучим или Могучевым, Иван Грозный распорядился в завещании как собственностью, а затем этот приселок снова отошел в вотчину князя Д. М. Пожарского. Таким образом, не прогнав Пожарских с их родины на верхнем течении Духа и Тезы, царь Иван, однако, нарушил целость их земельных владений и подчинил их власти – правда, кратковременной и мимолетной – удельного князя. Это было гонение и разорение такое же, какое переживала при Грозном вся вообще удельная аристократия. Но для семьи князя Д. М. Пожарского такое гонение соединялось еще и с прямой опалой. «Мои, государь, родители Пожарские, – говорил князь Дмитрий Михайлович в конце 1602 года, – были, государь, много лет в государеве опале». Родной дед князя Дмитрия Федор Иванович вскоре после взятия Казани был туда сослан и долго оставался на Низу «в государевых опалах», так что не бывал на иных службах. Опалы не окончились со смертью Грозного; около 1599 года, уже во времена Годунова, пришла государева опала на мать князя Дмитрия, рано овдовевшую, и на него самого. Неизвестно, в чем была их вина, но уже в 1602 году до них «милость царская воссияла»; они были прощены, и князь Дмитрий начал свою службу в чине стольника, особенно выдвинувшись в царствование Василия Шуйского как верный ему воевода и администратор[234].

Приведенные сведения помогут нам до некоторой степени определить личность избранного нижегородцами вождя. Соображая положение семьи Пожарских в общем ходе событий второй половины XVI века, прежде всего заметим, что Пожарские были в числе жертв опричнины и созданных ею придворных отношений и порядков. Знатные и богатые, они теряли вотчины и были опалами выброшены из Москвы на должности по местному управлению. Прижатые Грозным, они терпели и при Борисе, его политическом наследнике и последователе. Разумеется, они не могли быть в числе поклонников нового режима и должны были вспоминать старые, лучшие для них времена. В местнических столкновениях своих с князем Б. М. Лыковым в 1602 и 1609 годах князь Д. М. Пожарский упорно стоял на том, что если его «дед или которой родитель» по их грехам в государеве опале и должны были принимать низкие должности, то это никак не может понижать их высокой родовой чести. «Кои, государь, по греху своему, – говорил он, – в государевых опалах наша братья всех родов, и как, государь, до них милость воссияет, и с кем, государь, им случай будет в отечестве, – и они, государь, бьют челом и тяжутся по своей лествице и своим родительми; …и яз, государь, холоп государев, по его царской милости таков же стольник, что и князь Борис Лыков». Этот принцип родословности, не признававший, что опала и отсутствие придворного фавора могут влиять на отечество служилого человека, сближает его сторонника князя Дмитрия Михайловича с княжатами-олигархами, которые восстали с Василием Шуйским против годуновских порядков. Д. М. Пожарский, несомненно, принадлежал к их стороне. Он верно служил правительству Шуйского, а после падения Шуйских считал главой княжеской среды князя В. В. Голицына. В этом смысле он и сказал о нем свои известные слова. В 1612 году, в июле, беседуя с новгородским посольством в Ярославле, Пожарский заметил о В. В. Голицыне: «Надобны были такие люди в нынешнее время! Только б ныне такой столп, князь Василий Васильевич, был здесь, и об нем бы все держались и яз к такому великому делу мимо его не принялся; а то ныне меня к такому делу бояре и вся земля сильно приневолили»[235].

Таков был, на наш взгляд, князь Дм. М. Пожарский. Это – представитель определенного общественного слоя, носитель старой традиции. С такой точки зрения о нем нельзя говорить, как не раз говорилось раньше, что он «тусклая личность», «ничей сторонник», «беспринципный» и «простой русский человек». С высоким понятием о своей родовой чести и с консервативным настроением Пожарский, разумеется, не мог ни служить самозванщине, ни прислуживаться Сигизмунду. Он и в Тушине не бывал и королю ни о чем не бил челом: напротив, крепко бился с тушинцами и первый пришел под Москву биться с поляками и изменниками. Военный талант Пожарского, несмотря на его сравнительную молодость, вполне определился в войнах времени Шуйского. Все это, вместе взятое, создало Пожарскому определенную репутацию и остановило на нем выбор нижегородцев. Хотя Пожарский в то время, когда в Нижнем искали вождя, жил довольно далеко от Нижнего и не в Нижегородском, а в Суздальском уезде, в своей мугреевской вотчине на р. Лухе, однако нижегородцы о нем прослышали и его нашли. Во-первых, Мугреево не было в глуши, а лежало на большой дороге из Суздаля на Балахну и Нижний, и вести о раненном под Москвой его хозяине легко могли дойти до Нижнего. Во-вторых, к 1611 году семья Пожарских в Клязьминском краю стала одной из наиболее знатных и богатых. С тех пор как Шуйские попали в королевский плен и вотчины их кругом Суздаля и Шуи были расхватаны на части по грамотам короля и московских бояр, Пожарские выдвинулись в тех местах на первый план. За свою службу при царе Василии князь Дмитрий Михайлович получил большие земли, именно села на р. Ландихе да слободку Холуй, и за ним считалось уже 1850 четей вотчины и поместья. Не знать такого многоземельного князя в Нижнем не могли[236].

Итак, нижегородцы, собирая к себе отовсюду ратных людей, решили всем городом просить в начальники своей рати Пожарского. К нему было отправлено посольство, состоявшее из архимандрита Феодосия, сына боярского Ждана Болтина и «изо всех чинов всяких лучших людей». Пожарский принял предложение и прибыл в Нижний одновременно с приходом туда из Арзамаса смольнян. А так как время ухода последних из-под Арзамаса известно («в осень о Дмитриеве дни», то есть 26 октября), то этим определяется и время приезда в Нижний самого Пожарского. Князь Дмитрий явился туда в конце октября. С этих пор начинается в Нижнем работа по устройству ополчения и по организации такой власти, которая могла бы собой заменить непризнаваемые Нижним правительства московское и подмосковное. К сожалению, подробности этой работы очень мало известны. Можно, однако, сказать, что для ополченских дел в Нижнем был составлен особый от городского административный штат. Городом управляли раньше и при Пожарском продолжали управлять воеводы окольничий князь Василий Андреевич Звенигородский и дворянин Андрей Семенович Алябьев да дьяк Василий Семенов. А ратными делами заведывали воеводы стольник князь Д. М. Пожарский и стряпчий Ив. Ив. Биркин да дьяк Василий Юдин. Обе власти, каждая от себя, посылали грамоты по городам, действуя хотя и согласно, но в отдельности одна от другой. Любопытно, что в этих грамотах не называется имени «выборного человека» К. Минина, тогда как в нижегородских «приговорах» он упоминается после дьяков и перед земскими старостами. Первое время военных сборов ушло в Нижнем на разбор и устройство наличных сил, главным образом смольнян. Как безземельных, их «пожаловали денежным жалованьем большим: первой статье давали по 50 рублев, а другой по 45 рублев, третьей по 40 рублев, а меньше 30 рублев не было». Насколько велики были эти оклады, видно из того, что сам Пожарский в 1604 году наравне с другими ему сверстными получал всего 20 рублей денежного жалованья при поместье менее 400 четей. Вместе с разбором ратных нижегородские воеводы занимались и сношениями с другими городами и местами, заботясь о том, чтобы вызвать в них сочувствие и содействие. Прося у городов, сначала ближайших к Нижнему, «чтоб им они помогали итти на очищение Московского государства», нижегородцы предлагали городам и волостям не только присылать в Нижний деньги и ратных людей, но для совета и выборных людей. Из Курмыша, например, Пожарский требовал в декабре 1611 года прислать «для справки» в Нижний «дворян и детей боярских и земских лучших людей, изо всех чинов по человеку». Тогда же из Мурашкинской волости «для земского совету велено быть в Нижнем Новгороде старостам и целовальникам и лучшим людям; а велена им во всем слушати нижегородского указу, а на Курмыш денежных и всяких доходов не давати, а платити всякие денежные доходы в Нижнем для московского походу, ратным людем на жалованье»[237].

Чем больше собиралось в Нижнем средств и народа, тем больший авторитет приобретали нижегородские воеводы и бывший при них «земский совет». Не только в Нижегородский уезд они посылали своих агентов с поручениями и приказами, но и в другие города отправляли от себя воевод и правителей. Так, в Курмыш, «по совету всей земли», был послан воеводой нижегородский дворянин «из выбору» Дмитрий Савин Жедринский на место Смирного Васильева Елагина. Еще раньше, в декабре 1611 года, по челобитью «Нижнего Новгорода всяких людей» товарищ Пожарского Ив. Ив. Биркин отправился «в Казань для ратных людей». С ним же поехали в Казань нижегородские духовные и дворяне для совещания. Эта посылка имела для дела особенное значение. В Казани с июля 1611 года не было воеводы, а сидел один дьяк Никанор Шульгин; воевода же боярин Вас. Петр. Морозов ушел под Москву к Ляпунову, собрав всю воинскую силу из Казани, Свияжска и «казанских пригородов». Под Москвой казанцы уже не застали Ляпунова, но остались там с казаками и вместе с ними взяли приступом Новодевичий монастырь. Можно было опасаться, что, поладив с казачьим правительством, они и в Казань передадут свое настроение в пользу таборов. Тогда в тылу у нижегородцев оказались бы не друзья и союзники, а враги. Поэтому из Нижнего в Казань посылают целое посольство, а при нем и своего воеводу, чтобы не только привлечь к себе Казань, но и посадить там свою власть. Власть эта и осталась в Казани. Хотя уже с самого начала в Нижнем были дурные вести о поведении Шульгина, который будто бы увлек и Биркина в «воровство», однако Казань не отказалась от соединения с Нижним и, как видно из грамот Шульгина, писанных в феврале 1612 года, не только сама собиралась в помощь Нижнему, но и других побуждала к тому же. Раздоры казанцев между собой и с нижегородцами начались позднее, когда уже средоточием движения стал Ярославль[238].

Таким образом, городское движение Нижнего Новгорода очень быстро выросло в областное низовское, и нижегородские воеводы стали руководить значительным районом. Едва устроясь у себя в Поволжье, Пожарский от лица всего Нижнего уже спешил обратиться с торжественной грамотой к поморским и «верховым» городам, прежде всего к Вологде и Ярославлю. Призывая их на подвиг «очищения» Москвы, он объявлял им о происходящем в Понизовье движении и излагал его программу. Особенно много говорил он о казачьем «воровстве» и о желании казаков начать «новую кровь», то есть междоусобие, провозглашением Марины и ее сына. Отрекаясь от Воренка, и от псковского Самозванца, и от «литовского короля», Пожарский желал всей землей выбрать нового государя, «кого нам Бог даст», а до тех пор настаивал на единении всех земских людей «в одном совете», чтобы «на польских и литовских людей итти вместе» и «чтобы казаки по-прежнему низовой рати своим воровством, грабежи и иными воровскими заводы и Маринкиным сыном не розгонили». Надеясь на силу объединенной земщины, он уверенно говорил о казаках: «Мы дурна никакого им учинить не дадим», «дурна никакого вором делати не дадим». К сожалению, эта первая грамота Пожарского не имеет точной даты, и, стало быть, нельзя сказать, когда именно «вся земля» услышала бодрый призыв нижегородцев. Во всяком случае, это было не позднее начала февраля 1612 года. Пожарский сообщает в грамоте о выступлении из Казани в Нижний «передовых людей» и стрельцов, которых он и ждал к себе «вскоре»; по словам же одной казанской грамоты можно заключить, что стрельцы со служилыми инородцами пошли из Казани около 9 февраля. Месяц февраль, таким образом, был временем, когда нижегородское движение стало общеземским[239].

Грамота Пожарского, распространяясь по городам, произвела сильнейшее впечатление. Те, кто желал восстановления порядка не с казачьим правительством, устремились в Нижний. «Поидоша изо всех городов, – говорит летопись, – первое приидоша коломничи, потом рязанцы, потом же из Украинских городов многие люди и казаки и стрельцы, кои сидели на Москве при царе Василье». Летописец не напрасно охватил здесь такой широкий круг лиц и мест. Нижегородское движение, начатое посадскими людьми, поддержанное провинциальным служилым людом, руководимое князем высокой породы, имевшее, наконец, определенную национально-охранительную программу, могло вызывать к себе сочувствие очень разнообразных слоев общества, утомленных Смутой и господством чужой иноземной и воровской казачьей власти. Но в то же время, представляя собой опыт объединения консервативной части московского общества, нижегородское ополчение было организацией, направленной против всего, что отошло от старого московского порядка. Его должны были бояться и поляки с московскими «изменниками» и подмосковные «воры» казаки. Если первым предстояло, голодая в кремлевской осаде, терпеливо ждать развязки неизбежного столкновения между нижегородским ополчением и казаками, то казачьи вожди должны были немедля определить свое отношение к происходящему на севере движению. Первые же грамоты Пожарского заставили их действовать, Заруцкий и Просовецкий из-под Москвы задумали овладеть Ярославлем и заволжскими городами, чтобы прервать сообщения с Поморьем и изолировать их друг от друга. Хорошо задуманное дело, однако, не удалось. Ярославцы дали знать в Нижний о появлении в Ярославле «многих казаков» и о походе на Ярославль всей рати Просовецкого. Пожарский понял, что медлить нельзя, и ввиду опасности изменил первоначальный план своих военных действий. Сначала он думал идти из Нижнего прямо к Москве на Суздаль, о чем и писал в первой грамоте в таких выражениях: «А мы… собрався со многими ратными людьми, прося у Бога милости, идем на польских и литовских людей, которые ныне стоят под Суздалем». Он тогда еще не определял точно сборного места всех земских ратей и просил, например, вологжан, подумать, «где вам с нами сходиться». Получив же весть о Просовецком, он оставил мысль о Суздале и «наскоро» послал свой авангард в Ярославль, чтобы захватить этот важнейший узел северных путей раньше, чем туда явятся большие казачьи силы. Начальник нижегородского авангарда князь Д. П. Лопата-Пожарский занял Ярославль раньше Просовецкого и, переловив бывших там казаков, бросил их в тюрьму. За передовыми войсками к Ярославлю двинулись и главные силы нижегородского ополчения, пользуясь еще зимним путем. Они шли на Балахну, Юрьевец, Кинешму и Кострому по правому берегу Волги. Уже из Костромы Пожарский послал отряд на Суздаль и успешно занял этот крепкий город, важный для нижегородцев тем, что он прикрывал подступы от Москвы к нижегородским местам и был ключом всего края, лежавшего на левых притоках Клязьмы. Сам же Пожарский продолжал движение на Ярославль и пришел туда около 1 апреля, усиленный отрядами из многих поволжских городов[240].

Этим закончился первый период деятельности нижегородских воевод. В Нижнем они были местной властью, в Ярославле им было суждено стать общегосударственной. «Общий совет» нижегородский в Ярославле должен был превратиться в совет «всея земли» и был пополнен новыми элементами. Деятельность воевод и этого совета в Нижнем была военно-административной, а в Ярославле получила характер политический. Словом, в Ярославле нижегородская власть преобразовалась в новое правительство всей Русской земли.

VII

Второй период нижегородского движения; избрание Ярославля государственным центром. Организация земского правительства в Ярославле. Его состав: освященный собор, начальники, бояре и воеводы; земские представители. Отношение ярославского правительства к подмосковному и новгородскому. Поход под Москву, победа над казаками и бегство Заруцкого из-под Москвы

Покушение казаков на Ярославль послужило началом открытой борьбы двух ополчений – подмосковного и нижегородского. Оно показало нижегородцам, что казаки считают их как бы мятежным скопом против подмосковного правительства и стараются ограничить их мятежное движение одним Понизовьем. Примирение и соединение обеих сторон в совместных действиях против поляков оказывалось невозможным, и Пожарскому по одной этой причине не было расчета спешить под Москву. Раз казаки не желали отставать от воровства, то есть подчиниться вновь возникающей земской власти, эта власть могла под Москвой стать жертвой нового междоусобия, уже раз сгубившего народное дело. Она должна была поэтому искать себе особого центра, к которому тянули бы все подчиненные ей области. Ярославль мог, скорее всего, быть таким центром, как крупнейший город во всем Замосковье и Поморье. Здесь-то и образовалась временная резиденция нового земского правительства. Пожарский оставался в Ярославле с начала апреля до августа 1612 года.

Прежде историки, верившие писаниям А. Палицына, упрекали Пожарского за его медлительность и за бесполезный простой в Ярославле. В этом обличал Пожарского тот самый троицкий келарь, который в свое время умел не медлить и поторопился уехать к Москве из-под Смоленска, не стерпев бездействия в посольском стане. Больше никто не обличал Пожарского; напротив, летопись умела даже точно указать причины, по которым его «поход замешкался». И действительно, если мы вникнем в обстоятельства того времени, то поймем, что нижегородское ополчение неизбежно должно было задержаться в Ярославле. На это были двоякие причины. Во-первых, ополчение должно было докончить работу не только над своим собственным устройством, но и над объединением тех частей государства, которые присоединились к нижегородскому движению. Во-вторых, оно должно было определить свои отношения к другим силам и авторитетам, которые притязали на власть и влияние в стране. Если поляки были главным и безусловным врагом, если казачество в значительной своей части оказывалось столь же враждебным ополчением, как и поляки, то были еще шаткие и колеблющиеся элементы в подмосковном стане, которых можно было перетянуть на свою сторону; оставались еще и шведские власти в Великом Новгороде, где они устроили нечто вроде особого Новгородского государства, к которому надеялись привлечь и всю Русскую землю. Какую форму примут отношения ярославских властей к новгородским властям и к подмосковным, могло показать только время. В Ярославле же были расположены выжидать. Собираясь для общего «очищения» государства, там не были намерены во что бы то ни стало спешить под Москву. «Не в самом же деле, – говорит И. Е. Забелин, – они шли только на Хоткевича, только пособлять казацким воеводам!» Это казалось нужным одному Палицыну, в Ярославле же, как сейчас увидим, понимали свои цели иначе. Сам Пожарский позднее писал о себе, что он из Ярославля хотел было идти со всеми людьми под Москву, но, «видя злое начинание Ивана Заруцкого и атаманов и казаков, под Москву не пошли, а послали по городом воевод с ратными людьми». Причины такой перемены в своих военных планах нижегородские воеводы объяснили «всей земле» с полной обстоятельностью и откровенностью[241].

Тотчас по приходе в Ярославль, 7 апреля, власти земского ополчения, «бояре и окольничие и Дмитрий Пожарский» с прочими «всякими служивыми и жилецкими людьми», разослали по городам грамоты с извещением о своем ополчении и с призывом к общему соединению. После столкновения с казаками из-за Ярославля власти ополчения уже не стеснялись в отзывах о Заруцком и казаках. Они говорили, что, убив Ляпунова, эти «старые заводчики великому злу, атаманы и казаки, которые служили в Тушине лжеименитому царю», желали всем в государстве «по своему воровскому обычаю владети»; что, захватив власть, казаки и «начальник их» Заруцкий грабили, насильничали и разогнали из-под Москвы служилых людей; что, наконец, казаки снова стали служить самозванцам, Маринкину сыну и псковскому вору (которому в таборах присягнули всем войском 2 марта 1612 г.). Этим самым казаки вернулись к «своему первому злому совету: бояр и дворян и всяких чинов людей и земских и уездных лучших людей побита и животы разграбити и владети бы им по своему воровскому казацкому обычаю». Указывая на казачий «первый совет», то есть на давнее казачье стремление к общественному перевороту, ярославские власти призывали всю земщину сойтись на свой земский «общий совет» и выбрать «по совету всего государства» государя, чтобы стоять с ним вместе «против общих врагов, польских и литовских и немецких людей и русских воров, которые новую кровь в государстве всчинают». Для этой цели общего соединения и царского избрания ярославская грамота приглашала города поскорее прислать в Ярославль «изо всяких чинов людей человека по два и с ними совет свой отписати за своими руками». Наконец, города призывались к участию в жертвах на земское ополчение. Подписана ярославская грамота не одним Пожарским, а боярами В. П. Морозовым и князем В. Т. Долгоруковым, окольничим С. В. Головиным, несколькими стольниками, дворянами и дьяками, гостем Гришей Никитниковым и, наконец, тяглыми людьми (всего до 50 подписей)[242].

Смысл этой грамоты 7 апреля 1612 года совершенно ясен, Пожарский и те пятьдесят человек, которые при нем составляли тогда «общий совет» (пока еще не «всей земли»), объявляют всей земле, что они желают устроить в Ярославле общеземское правительство и в Ярославле же выбрать законного государя. Царское избрание они ставят необходимым условием дальнейшей борьбы с врагами. О походе своем под Москву они не говорят вовсе, просят только города отписать от себя «под Москву в полки», чтобы там отстали от воровства и «под Москвой стояли безотступно». Не может быть сомнения в том, что в Ярославле «очищение» государства не отождествляли с освобождением самой Москвы и, не спеша идти под московские стены, считали более важным образование законной и прочной власти, под управлением которой могло бы сплотиться и окрепнуть утомленное Смутой общество. Московскую же осаду пока предоставлялось вести казакам: для земщины было даже выгодно, что ее враги должны были тратить свои силы во взаимной борьбе под Москвой.

Как известно, царское избрание в Ярославле не состоялось, но прочное временное правительство там было образовано. Состав его, к сожалению, может быть определен лишь приблизительно. В совокупности своей оно представляло собой Земский собор обычной московской конструкции, иначе говоря, оно слагалось из духовного совета, заменявшего патриарший «освященный собор», боярского совета, заменявшего московскую государеву думу, и земских выборных служилых и тяглых чинов. Во главе освященного собора, или «властей», по терминологии летописи, был поставлен живший на покое в Троицком монастыре бывший ростовский и ярославский митрополит Кирилл, тот самый, который был в Ростове перед назначением туда Филарета. Можно, кажется, угадать, почему выбор ярославских воевод остановился на Кирилле и он был вызван от Троицы «на прежний свой престол» сначала в Ростов, а оттуда и в Ярославль. В Ярославле желали иметь такого иерарха, который мог бы почитаться главой всего московского духовенства и мог бы своим присутствием утвердить законность ярославского правительства. Так как патриарх Гермоген умер в начале 1612 года, то его надлежало заменить временным заместителем. Таким, по обычаю, должен был бы считаться новгородский митрополит, первый среди русских митрополитов «местом и святительским седанием», но новгородский митрополит Исидор был в шведском порабощении и со всем Новгородом стал «особно» от Московского государства служить шведскому королевичу. За ним по старшинству следовал казанский митрополит Ефрем, но он был необходим в Казани, где не было воевод и сидел ненадежный дьяк Шульгин. Поэтому ярославские воеводы, чествуя Ефрема, «яко некое великое светило», в то же время не звали его к рати в Ярославль. За казанским митрополитом следующее место принадлежало ростовскому митрополиту, которого местопребывание было всего ближе к Ярославлю. Так как Филарет Ростовский был в польском плену, то вспомнили о его предшественнике и потому поставили Кирилла во главе духовных властей в Ярославле, а в то же время обращались по важнейшим делам и в Казань, к первенствовавшему в иерархии Ефрему. Так образовано было временное церковное управление. Под главенством Кирилла мало-помалу сложился в Ярославле такой церковный совет, который почел себя вправе именоваться «освященным собором»; вместе с земской ратью перешел он потом под Москву и участвовал в царском избрании[243]. Рядом с освященным собором образовался в рати своего рода «синклит». Летописец систематически зовет его словом «начальники», различая деятельность этих начальников и полного состава Земского собора – «всее земли». По изображению летописи, ратью управляли начальники, «докладывая» о некоторых делах митрополиту Кириллу, а о других «думая» со «всею землею», со «всею ратью» или с «Московского государства народом». Грамоты, выходившие из земской рати разумели этих начальников под обычными выражениями: «бояре и воеводы», «бояре и окольничие». К этому прибавлялось всегда особое упоминание о Пожарском, который был по своему положению главного земского воеводы, членом боярского синклита, хотя и не носил думного чина. В некоторых случаях это упоминание отличалось торжественностью и вычурностью; «бояре и воеводы и по избранью всех чинов людей Российского государства в нынешнее настоящее время того великого государства многочисленного войска у ратных и у земских дел стольник и воевода Дмитрий Пожарский с товарищи». Таким образом, ратный синклит состоял из двух слоев: собственно думных чинов и ратных начальников. Это не была нормальная боярская дума, потому что ее уже совсем тогда не существовало, как не существовало и правильного патриаршего совета. Но ратный синклит усвоил себе все функции боярской думы, а вместе с тем пользовался и ее обычным названием, именуя себя «боярами». Личный состав этого синклита не вполне известен; по грамотам можно указать лишь несколько бояр и окольничих, стольников и дворян, в него входивших. Наиболее подробный их перечень находится в грамоте 7 апреля 1612 года, о которой шла речь выше. Если не ошибаемся, до самого соединения ярославской рати с табором боярина князя Д. Т. Трубецкого под Москвой у Пожарского было только два боярина: Вас. Петр. Морозов и князь Вл. Т. Долгорукий. Первый пришел из Казани, где был воеводой, под Москву в июле 1611 года и оттуда перешел в Ярославль; второй, счастливо избежав московского плена, приехал в Ярославль, кажется, из новгородских мест[244]. Наконец, что касается до уполномоченных земских людей, служилых и тяглых, то присутствие их при Пожарском в роли «совета всея земли» уже давно не подвергается сомнению. Было выше указано, что еще в апреле 1612 года Пожарский с товарищами просил города о присылке к нему для совета «изо всяких чинов людей человека по два» с письменными наказами. С такой просьбой Пожарский обратился даже в Великий Новгород, предлагая новгородцам вместе с уполномоченными прислать ему точные сведения об условиях договора Новгорода со шведами. Насколько можно судить по летописи и прочим документам, земские представители собрались в Ярославль и принимали там участие в ведении дел военных, судебных и даже дипломатических. Когда Пожарский послал в Новгород с С. Татищевым посольство, то в него вошли «ото всех городов по человеку», «дворяне разных городов». Когда новгородское посольство приехало в Ярославль, то при его приеме присутствовали не одни «начальники»: Пожарский писал в Новгород, что «ныне изо всех городов при ваших посланниках были многие всяких чинов люди и то слово по вашему письму слышали». Ответ на новгородские предложения обсудили тоже не одни начальники, а весь «народ»: митрополит Кирилл и начальники и все ратные люди», то есть весь ратный совет. Когда на жизнь Пожарского было сделано покушение, виновных допрашивали «всею ратью, и посадские люди» и наказание им назначили «землею ж». Точно так же «все ратные люди» приговорили дать «жалованье, денег и сукон» служилым людям, присланным в Ярославль из-под Москвы в послах от своих товарищей, «украинских людей». Нельзя определить точно состав этой «всей рати» и «всей земли» и изучить действительные отношения ратного совета к руководителям рати, ее «начальникам», но, во всяком случае, не подлежит никакому сомнению, что и иностранцам и русским современникам ратный совет казался правильным и полномочным народным собранием. Именно так оценивает Петрей «московские сословия» или «русские сословия» в Ярославле (die Musscowitischen Stände, die zu Jarosslaw versamleten Reussischen Stände). В русских же актах приговоры ратного совета в Ярославле и под Москвой в 1612–1613 годах прямо называются «советом всея земли» и признаются за распоряжения верховного правительства. На этот совет неизменно опираются во всех своих распоряжениях «бояре и воеводы»; его именем действует и вся ярославская администрация, образованная по привычному московскому шаблону в виде «приказов» и различных «изб», как в самом Ярославле, так и во всех прочих городах, подчинившихся ярославской юрисдикции[245].

Такой вид приняло временное земское правительство. Оно слагалось постепенно; сложность дела и расшатанность общественного строя не позволяли достигнуть скорого и определенного успеха ни в правительственной организации, ни в воинском устройстве. Современники разных направлений – и сторонник ярославского правительства, автор «Нового Летописца», и недоброжелатель ярославцев Палицын – одинаково говорят о различных распрях, розни и нестроениях в ратном управлении. Однако оба они удостоверяют, что ярославская рать была в конце концов приведена к большому благоустройству; по выражению Палицына, в ней «вси иже от воинского чина, и нищии обогатишася и быша конны и вооружены», а по казачьему выражению, земские полки в Москве «богата пришли из Ярославля». В конце стоянки в Ярославле ополчение и его власти представляются наблюдателю уже вполне организованной силой, которой подчинено все Поморье, Понизовье и замосковные места на севере от самой Москвы. Созданием этой правительственной силы достигалось решение ближайшей и важнейшей задачи нижегородского движения. Была образована прочная народная власть, ставшая политическим центром и руководительницей для консервативных слоев московского общества, то есть для служилых людей и мужиков Замосковья и Поморья. Этой власти недоставало только «государя», которого думали избирать в Ярославле. Но царское избрание надобно было отложить ради иных неотложных дел[246].

Новой власти надлежало определить свое отношение к другим властям, желавшим овладеть Русской землей. Не считая поляков, это были казачьи власти под Москвой и шведская власть в Новгороде. С первыми была открытая вражда, со второй – неопределенные отношения. Раньше, чем идти против главного врага, польского короля, Пожарскому нужно было сломить казачество и обеспечить себя от войны со шведами. Против казаков он действует открытой силой. Его войска прогоняют казаков Просовецкого из Суздаля, казаков В. Толстого из Пошехонья, а черкас из Антонова монастыря. Под Угличем князь Дм. М. Черкасский наносит казакам большое поражение, а И. Ф. Наумов отбирает от казаков Переяславль-Залесский. Но вместе с тем всех казаков, которые готовы были отстать от Заруцкого, в Ярославле принимали на службу и давали им «жалованье земское довольное». В некоторых случаях Пожарский даже посылал своих дворян в города, занятые казаками, с прямым поручением, чтобы «казаков уговорити и привести в Ярославль». Словом, в рати Пожарского в отношении казаков стали на том, что было постановлено в первом ополчении 30 июня 1611 года: принимать казаков на службу и обеспечивать землями, деньгами или «кормом», но выводить их из городов, не пускать в администрацию и не давать грабить и своевольничать. Терпели только служилого и подчиненного казака и не признавали вольного, «воровского». В этой борьбе с казаками ярославское ополчение одержало полную победу. При его приближении к Москве Заруцкий побежал из своего табора, «собрався с казаками с ворами, – мало не половина войска», и скрылся на Рязанской украйне. Другая же половина подмосковного казачьего войска, после многих волнений и смут, пошла на московскую подневольную службу. Это был окончательный удар вольному казачеству, после которого оно уже не покушалось овладеть государством и переделать общественный порядок, а ушло на свои «реки» и появлялось в государстве «изгоном» лишь для простого грабежа[247].

Против шведов Пожарскому не пришлось действовать вооруженной силой. Правда, шведский отряд занял угрожающую позицию на Тихвине, на большой дороге от шведского рубежа к Волге. Однако в расчеты шведов вовсе не входило воевать с Москвой. После Клушинской битвы они овладели новгородским побережьем Финского залива, а затем в июле 1611 года «взятьем взяли» острог на Софийской стороне Новгорода. После того и весь Новгород, не имея средств обороняться, сдался им на очень своеобразных условиях. Новгородцы присоединялись к Швеции: «Свейские коруны не яко порабощенные, но яко особное государство, яко же Литовское Польскому». Существовали точно определенные условия этой политической унии, «утвержденные грамоты», содержание которых узнаем из латинского текста и русского пересказа. Новгородское государство рассматривалось в «утвержденных» грамотах как «особное» от Швеции и сохраняло свои обычаи и законы. Оно принимало на новгородский престол «государем» одного из сыновей шведского короля, но притом выражало надежду, что этот же королевич будет избран и «на Владимирское и Московское государство государем царем и великим князем». В таком случае Новгород, по представлению новгородцев, должен был слиться с другими государствами Российского царства, потому что «особно Новгородское государство от Российского царствия не бывало и никогда и в смутные времена от Московского государства Новгород отлучен особно не бывал». Таким образом, находясь в обладании шведской армии, Новгород все-таки считал себя скорее московским городом, чем самостоятельной или шведской территорией. Однако, уступая требованиям победителей, новгородцы образовали у себя особое правительство, которое перед шведской короной представляло собой всю Новгородскую землю. Состав этого правительства лучше всего изучается по подписям на новгородских грамотах той поры. Кроме митрополита Исидора и воевод с дьяками, грамоты подписывают игумены новгородских монастырей, белые попы, дворяне из новгородских пятин, пятиконецкие старосты и простые тяглецы новгородские. Сравнение имен рукоприкладчиков на разных грамотах показывает, что, за немногими исключениями, к рукоприкладству призывались каждый раз новые лица и не в одинаковом числе. Иначе говоря, в Новгороде не было правильного представительного собрания с постоянным составом, а были лишь случайные сходки или совещания, которые созывались воеводой и митрополитом по мере нужды. Все это мало походило на законный порядок свободного самоуправления и не обманывало никого из современных наблюдателей. Проживший в Новгороде все время шведской оккупации Иван Тимофеев очень мрачно изображает состояние Новгорода под шведским господством, говоря, что Новгород в это время был «одержим всяко погано туждих руками». А посол из Ярославля в Новгород Степан Татищев, ездивший туда в начале лета 1612 года, по возвращении своем к Пожарскому «сказал, что отнюдь в Новгороде добра нечего ждати». Ярославское правительство поэтому решило, не увлекаясь мыслью о соединении с Новгородом под властью шведского королевича, тянуть время в переговорах. На предложение новгородских послов избрать Карла-Филиппа на Московское государство оно, со своей стороны, отвечало не отказом, а общим соображением, что неправославного государя на царство избирать нельзя и что следует, во всяком случае, дождаться приезда королевича в самый Новгород. На этом и стало дело между Ярославлем и Новгородом. Обе стороны решили мирно ждать[248].

Нельзя сказать, чтобы ярославские «начальники» успели в Ярославле достичь всего того, что было намечено ими в апрельской грамоте. Они хотели там избрать государя, чтобы с ним вместе стоять «против общих врагов». Но весть о приближении к Москве гетмана Хоткевича с войском и запасами для польского гарнизона Москвы заставила Пожарского двинуться под Москву. Летопись прекрасно передает то смятение, какое овладело казачьим табором при получении там вестей о гетмане. Трубецкой и Заруцкий, несмотря на открытую вражду с Ярославлем, дают туда знать об опасности. Пожарский немедля посылает два отряда своих войск под Москву с приказом стать у северных ворот Каменного города (Петровских и Тверских) и не входить в казачьи таборы, которые были расположены под восточной стеной Китай-города, между рр. Яузой и Неглинной. Появление земских ратных людей под Москвой произвело там смуту. Часть подмосковного ополчения, именно «Украинских городов ратные люди», между прочим, калужане, стоявшие отдельно от казаков у Никитских ворот, обрадовались приходу земской рати и даже послали в Ярославль послов торопить самого Пожарского идти к Москве, «чтобы им и досталь от казаков не погибнути». Казаки же, оценившие, разумеется, должным образом обособление от них земских людей в укрепленных «острожках», пришли в большое беспокойство. Они со своим Заруцким хотели «побити» украинских служилых людей и разогнали их из их Никитского острожка, а затем и сами разделились. Одни с Заруцким отошли в Коломну и оттуда ушли далее на Рязань. Другие же послали посольство к земской рати «для разведания, нет ли какого умышления над ними» со стороны ярославского правительства. Это было начало казачьего подчинения земской власти, заря земской победы. «Атаманы и казаки ото всего войска» нашли Пожарского уже в Ростове, были приняты хорошо и пожалованы «деньгами и сукном». Однако Пожарский все еще не доверял казакам и нарочно замедлил свой поход, остановившись около Троицкого монастыря с целью здесь выработать точное соглашение с казаками, – «укрепитися с казаками, чтобы друг на друга никакого бы зла не умышляли». Хоткевич помешал этому соглашению: весть, что гетман скоро будет под Москву, заставила Пожарского спешить. Ему, по словам летописи, «не до уговору бысть с казаками», и он двинулся от Троицы. На Яузе, вероятно в селе Ростокине, он стал лагерем и послал искать места, «где бы стати» под Москвой. Трубецкой много раз звал его «к себе стояти в таборы», но всегда получал отказ. До уговора с казаками Пожарский и «вся рать» решили «отнюдь вместе с казаками не стаивать». Они поместились особо у Арбатских ворот, сделали здесь острог и «едва укрепитися успеша до гетманского приходу»[249].

Таким образом, одно приближение земской рати к Москве повело уже к распадению сильного казачьего центра – «таборов». По некоторым указаниям, в таборах в то время сидело одних казаков до 5000 человек, не считая воинского люда других чинов и наименований, а кроме того, «под Москвой же во всех полках жили москвичи, торговые и промышленные и всякие черные люди, кормилися и держали всякие съестные харчи». Гнездо это теперь пришло в полное расстройство. Заруцкий увел из него «мало не половину войска», более 2000 человек; остальные не знали, что делать и как вести себя в отношении земской рати, которая не шла на соединение и примирение. Биться с этой ратью уже не было сил; оставалось ждать и «нелюбовь держати» на земских людей за то, что «к ним в таборы не пошли». В таком неопределенном положении было казачье войско, когда 21 августа под Москвой появился Хоткевич. Во время боя с ним казаки не раз меняли настроение, пока не стали решительно против поляков и вместе с Пожарским не отбили врага от Москвы. Однако и это не повело к прекращению распри и недоразумений. Хоткевич отступил от Москвы 25 августа, а уже 9 сентября Пожарский рассылал по городам грамоты с рассказом о воровских замыслах казаков. В таборах Трубецкого находились люди, которые поднимали казаков на новую борьбу с земской ратью и подавали им мысль занять города в тылу Пожарского и «всех ратных людей переграбить и от Москвы отженуть». Пожарский приписывал эту мысль старым тушинцам Ивану да Петру Шереметевым, князьям Григорию Шаховскому да Ивану Засекину и Ивану Плещееву. Впрочем, подобные смутьяны не могли долго мешать тому, что неизбежно должно было совершиться, то есть подчинению таборов ярославскому правительству. В конце сентября или в начале октября 1612 года в таборах совсем оставили мысль о борьбе с земским войском, и боярин Трубецкой уступил стольнику Пожарскому и «выборному человеку» Кузьме Минину. Сначала он настаивал на том, чтобы для решения общих дел ярославские «начальники» ездили к нему, как к старшему, в его таборы. Они же вовсе уклонялись от всяких деловых с ним сношений. Наконец, соглашение было достигнуто: «приговориша всею ратью съезжатися на Неглинне», на нейтральном месте между двух лагерей, и устроили там общие учреждения. Пожарский и Трубецкой писали об этом, что они «по челобитью и по приговору всех чинов людей стали во единачестве и укрепились, что нам да выборному человеку Кузьме Минину Московского государства доступать и Российскому государству во всем добра хатеть безо всякие хитрости; и Розряд и всякие приказы поставили на Неглинне, на Трубе, и снесли в одно место и всякие дела делаем заодно». Хотя в грамотах первое место всегда принадлежало имени Трубецкого, однако на деле Пожарский и Минин были сильнее и влиятельнее родовитого тушинского боярина, так же как ими устроенное земское ополчение было сильнее казачьего табора, наполовину опустевшего. В новом Разряде на Трубе совершилось уже полное подчинение подмосковного казачества условиям московской службы, и казаки Трубецкого стали служилыми казаками. О борьбе с государством мечтала только та часть казачества, которая с Заруцким ушла на верховья Дона[250].

VIII

Освобождение Москвы и Земский собор 1613 года для избрания царя. Ход избирательной мысли и круг кандидатов. Порядок избрания М. Ф. Романова. Значение царского избрания

Объединенное ополчение 22 октября 1612 года взяло штурмом Китай-город. Тотчас же открылись переговоры о сдаче и Кремля, и 26 октября он перешел в русские руки. Торжество этой давно желанной победы было не раз омрачаемо казачьими беспорядками, которые доводили русскую рать почти до открытого междоусобия. «Едва у них без бою проиде», «едва без крови проиде», – говорит летопись о первых днях московского очищения. Однако же «начальникам» удалось и на этот раз справиться с инстинктами долго голодавшей массы, которая желала после победы не только пищи, но и добычи. Водворив некоторый порядок в Москве, «начальники» поставили на очередь вопрос о царском избрании. С этим делом теперь надобно было еще больше спешить, чем в Ярославле. Царское избрание должно было завершить земский подвиг, дав временной московской власти характер постоянного и законного правительства[251].

В первые же недели после очищения Москвы, с начала ноября, из Москвы идут уже грамоты по городам «о обиранье государьском». Московское правительство приглашает в Москву городских выборных «по десяти человек от городов, для государственных и земских дел». Из этих выборных должен был собраться в Москве новый совет «всея земли» на смену тому, который работал с Пожарским в Ярославле, вместе с ним был под Москвой и по взятии Москвы устраивал в ней первые основания нового порядка. Когда окончилась деятельность ярославского собора в Москве и когда съехались в Москву выборные на новый собор, неизвестно. Следов соборной практики от 1612–1613 годов осталось так мало, что даже о важнейших моментах соборной деятельности нельзя составить точного и полного представления. Во всяком случае, в январе 1613 года новый земский совет уже существовал и думал о том, «кому быть на Московском государстве».

Состав этого совета можно восстановить лишь отчасти по подписям на избирательной грамоте 1613 года. Хотя эта грамота и помечена маем 1613 года, однако члены собора подписывали ее, очевидно, позже. Князь Д. М. Пожарский, князь И. Б. Черкасский, князь И. Н. Одоевский и Б. М. Салтыков на ней подписались в боярском сане, а между тем они были пожалованы боярством не в мае, а позже: первые два 11 июля, а два вторые даже 6 декабря 1613 года. Таким образом, у нас не может быть уверенности, что в рукоприкладствах участвовала действительно та среда, которая выбирала царя в феврале 1613 года. Но если даже и допустим, что к подписи призывались только те лица, которые лично были на февральских соборах, то все-таки мы не сможем на основании 277 подписей под грамотой узнать общее число и все имена избирателей. При подписании допускалось заместительство: одно лицо подписывалось за нескольких, не перечисляя их поименно, а только означая общим именем «тулян», «серпьян», «чебоксарцев» и т. д. Поэтому возможно до некоторой степени заключать о территориальной полноте представительства. На грамоте находятся подписи представителей 50 городов и уездов от Северного Подвинья до Оскола и Рыльска и от Осташкова до Казани и Вятки. Принимая эту цифру как минимальную, можем вместе с тем быть уверенными, что она неточна. Дальше будет видно, например, что на соборе были выборные от Торопца, подписей которых под грамотой, однако, нет. Что же касается до сословного состава и общей численности Земского собора, то в этом отношении подписи не дают никакого материала для точных выводов. Все группы населения, от бояр до «уездных людей», то есть северных крестьян или мелких служилых людей «приборной» службы, имеют за себя подписи на грамоте. Есть подписи и за казаков; нет их только за боярских людей, то есть владельческих крестьян и холопей. Таким образом, можно сказать, что собор по сословному составу был сравнительно полон, но в каком численном отношении друг к другу стояли различные группы населения на земском совете, мы не знаем. Если судить по числу подписей, то преобладали высшие служилые чины, а казаков было мало, даже очень мало. Между тем есть предания, что атаманы и казаки играли видную роль в избирательной суете. Поляки же прямо говорили московским послам после избрания Михаила Федоровича «непригожие» и несправедливые речи, что его «выбирали одни казаки». Шведские дипломаты также были убеждены, что казачество преобладает в Москве: Э. Горн в самом начале 1614 года писал новгородцам, что «казаки в московских столпех сильнейший». Таким образом, есть повод подозревать, что количеством подписей на грамоте нельзя измерять ни действительной численности, ни значения той или другой сословной группы. Наконец, число подписей очень мало сходится с настоящим числом избирателей, бывших на соборе. Разительный тому пример представляет отношение подписей за Нижний Новгород (которых на грамоте всего четыре) к числу нижегородских выборных. Мы только случайно узнаем, что Нижний послал на Земский собор трех попов, тринадцать посадских, двух стрельцов и одного дьяка, всего 19 человек, кроме выборных от дворян, о которых нет известий. О других городах пока не существует подобных сведений, но если допустить, что все пятьдесят городов послали для царского избрания такое количество выборных, какое просило прислать московское правительство, то есть по десяти человек, то число одних провинциальных представителей на соборе должно полагать в пятьсот, а весь состав собора с московскими столичными чинами – в семьсот человек. Как ни гадательны все подобные соображения, они все-таки ведут к тому вероятному, даже бесспорному общему заключению, что собор 1613 года был люден и сравнительно с другими соборами полон как по числу представленных местностей, так и по разнообразию вошедших в него сословных групп. Можно сказать, что не одни казаки, как говорили в Литве, а все слои свободного населения участвовали в великом государственном и земском деле царского «обиранья»[252].

Очень известен тот небольшой запас фактического материала, каким может располагать историк для изучения избирательной деятельности собора 1613 года. Здесь нет необходимости его пересказывать и после многих и обстоятельных исследований вновь подвергать критическому разбору. Достаточно указать лишь в главнейших чертах ход избирательной мысли. Первым общим решением собора было решение не избирать на престол иностранца. Отвергнуты были и нареченный царь московский Владислав и шведский королевич «за их многие неправды». На очередь стали «великие роды» московского корня, и «бысть по многие дни собрание людем, дела же толикие вещи утвердити не возмогут», по осторожному выражению князя Катырева. Действительно, трудно было решить, который из «великих родов» мог бы превратиться в династию. Мы помним группировку боярских семей и их судьбу. Сторона «княжат», как мы их называли, была вовсе разбита Смутой. Ее руководители, Шуйские и В. В. Голицын, были за пределами государства, в плену у короля. Мстиславский и И. С. Куракин были скомпрометированы близостью к полякам. Один Воротынский мог считаться страдальцем за народное дело, потому что, сидя в осажденной Москве, подвергался гонению от польской власти и изменников. Но он не был на виду в среде главенствовавших княжат, уступая первенство, служебное и родословное, Мстиславскому и Шуйским. Остальные княжата уступали и Воротынскому; из них был заметен только младший Голицын, Иван Васильевич, которого нельзя было, конечно, возвести на престол мимо старшего брата, бывшего в Литве. После польского господства в Москве сторона княжат таким образом лишилась своих «столпов» и потеряла положение у власти. Не в лучшем положении была и другая сторона боярства. Не говоря уже о годуновском роде, который совершенно упал после гибели Бориса, и о Шереметевых, которые разбрелись по всем лагерям и партиям, даже Романовы переживали тяжелую пору. Глава их Филарет был с Голицыным в плену; его брат Иван сидел с поляками в Москве, а сын, выпущенный из кремлевской осады, укрылся с матерью и с ее родней, Салтыковыми старшего колена, в Ипатьевском монастыре. Вся семья Романовых имела вид гонимой и угнетенной, а их родственный круг, князья Черкасские, Сицкие, Лыков, разбились по разным станам. Как и княжата, романовский круг потерял своего главу и свое единство. Из среды боярства поэтому нельзя было ждать никакой попытки овладеть настроением Земского собора или захватить в свои руки политическую инициативу. Боярство, «князь Ф. И. Мстиславский с товарищи», даже не было на первых заседаниях собора. Зато на смену ему жизнь создала новые авторитеты. Пожарский, Трубецкой и другие «начальники» земских и казачьих полков заменили собой старых «бояр» в опустошенном Кремле. На место «думы» там стал ратный совет. Естественной в то время была мысль, что кандидатами на царство могут быть не только старые думцы, но и новые «начальники». Есть свидетельства, что такая мысль была тогда в ходу. Неизвестно, думали ли так сами «начальники», но не подлежит сомнению, что главные из них, особенно же Пожарский, принадлежали к стороне княжат и не могли искать кандидатов на царство за пределами Рюрикова или Гедиминова рода. Их влияние на собор должно было действовать именно в таком направлении[253].

Итак, хотя круг кандидатов на царство был довольно широк, однако отыскать в нем подходящее лицо было трудно. Виднейшие люди были далеко, а те, которые были под руками, не были виднейшими или же родовитейшими. Избирательная борьба не направлялась никакой влиятельной агитацией из среды боярства, потому что боярство было разбито Смутой. Влияние же «начальников» ополчения, настроенных аристократически, должно было бороться с совершенно иным настроением народных масс, среди которых, как мы видели, олигархическое правительство князей Шуйских не пользовалось ни малейшей популярностью. Трудное положение разрешилось тем, что собор остановил свой выбор на романовской семье, и 7 февраля предъизбрал в цари Михаила Федоровича.

Смута научила московских людей быть осторожными. Решив выбор М. Ф. Романова, собор отложил оглашение совершенного им избрания на две недели, до 21 февраля. В это время, во-первых, «послали Московского государства по бояр в городы, по князя Ф. И. Мстиславского с товарищи, чтоб они для большаго государственнаго дела и для общаго земского совету ехали к Москве наспех». Во-вторых, «во все городы Российского царьствия, опричь дальных городов, послали тайно во всяких людех мысли их про государское обиранье проведывати верных и богобоязных людей, кого хотят государем царем на Московское государство во всех городех». В города поехали с такой целью представители этих же самых городов. В Калугу, например, поехал «гость Смирный», как его называет Палицын, или, точнее, «из Калуги выборный человек Смирной Судовщиков», как сам он подписался на избирательной грамоте. В Торопец были посланы тамошние дети боярские, которые из Торопца «до столицы на обиранье царя посыланы были». Их поймал Гонсевский и расспрашивал; они соблюли тайну о М. Ф. Романове и сказали Гонсевскому, что они с выборов «ни с чем отъехали» и что новое избирательное собрание назначено на 3 марта нового стиля или, иначе, на 21 февраля старого. В этом они и не солгали: 21 февраля, когда посланные съехались из городов с хорошими вестями и бояре собрались в Москве, М. Ф. Романов был провозглашен царем «в большом московском дворце в присутствии, внутри и вне, всего народа из всех городов России»[254].

Московское очищение совершилось. После поражения и разгрома боярского правительства 1610 года, после распадения дворянского правительства и ополчения 1611 года почин «последних» московских людей, посадских тяглецов Нижнего Новгорода, привел к неожиданному успеху. По очереди, в порядке сословной иерархии, брались за дело государственного устройства разные классы московского общества, и победа досталась слабейшему из них. Боярство, сильное правительственным опытом, гордое «отечеством» и кипящее богатством, пало от неосторожного союза с иноверным врагом, в соединении с которым оно искало выхода из домашней смуты. Служилый землевладельческий класс, сильный воинской организацией, потерпел нежданное поражение от домашнего врага, в союзе с которым желал свергнуть иноземное иго. Нижегородские посадские люди сильны были только горьким политически опытом, да еще тем, что от патриарха Гермогена научились бояться неверных союзников больше, чем открытых врагов. Их «начальники», вместе с гениальным «выборным человеком» Кузьмой Мининым, подбирали в свой союз только те общественные элементы, которые представляли собой консервативное ядро московского общества. Это были служилые люди, не увлеченные в «измену» и «воровство», и тяглые мужики северных городских и уездных миров, не расшатанных кризисом XVI века. Они представляли собой общественную середину, которая не увлекалась ни реакционными планами княжеского боярства, ни тем исканием общественного переворота, которое возбуждало крепостную оппозиционную массу. Объявив прямую войну «воровскому» казачеству и называя «изменниками» всех тех, кто был заодно с польской властью, руководители ополчения 1612 года обнаруживали вместе с тем большую гибкость и терпимость в устройстве своих отношений. Их осторожность не переходила в слепую непримиримость, и тот, кто принимал их программу, получал их признание и приязнь. Казак, пожелавший стать служилым казаком на земском жалованье, тушинец, вроде дьяка Петра Третьякова и самого Трубецкого, даже литвин, поляк или иной иноземец, шедший на земскую службу, не встречали отказа и становились в ряды ополчения[255]. Эти ряды служили приютом всем, кто желал содействовать восстановлению национального государства и прежних общественных отношений. Определенность программы и вместе с тем широкое ее понимание дали успех ополчению 1612 года и позволили его «начальникам» после завоевания Москвы, сохранив за собой значение общеземского правительства, обратиться в прочную государственную власть.

С появлением этой власти Смута нашла свой конец, и новому московскому царю оставалась лишь борьба с ее последствиями и с последними вспышками острого общественного брожения.

Заключение

Наши очерки окончены, и нам остается в немногих словах указать на главнейший результат, к какому Смута привела московское общество.

Знакомясь с причинами Смуты, мы назвали ее последним выражением того двустороннего кризиса, который переживало Московское государство в XVI веке. Политическая сторона этого кризиса имела вид борьбы между верховной властью и родовой аристократией. Борьба привела еще до Смуты к полному разгрому княжеского боярства и к образованию дворцовой знати. В первом периоде Смуты новая дворцовая знать сама истощила свои силы в борьбе за престол и стала жертвой внутреннего междоусобия. Падение виднейших семей дворцового круга дало возможность остаткам родовой знати с Шуйскими во главе снова стать у власти с явной реакционной программой. Но несочувствие общества и ряд восстаний ниспровергли олигархическое правительство княжат. Тогда, в виде компромисса между родовой знатью и знатью позднейшей формации, создан был проект унии с Речью Посполитой, по которому власть должна была принадлежать думе под главенством государя из дома Вазы. Но этот проект повел к полному падению боярского правительственного класса. Раздавленное Сигизмундом и его «верниками», боярство больше не поднималось, и новая династия XVII века по своему усмотрению, искусственно и без внешних стеснений, могла образовать свой собственный правительственный класс на почве бюрократической выслуги и дворцового фаворитизма. Это было одно из видных последствий Смуты.

Другая сторона кризиса XVI века представляла собой очень сложный процесс борьбы за землю и рабочие руки. Правительственная практика и житейские отношения связывали право землевладения с правом на крепостной труд. Недовольство закрепощаемой трудовой массы выразилось в центре и на окраинах государства усиленным выходом крепостных на новые земли и в казачество. Выселение повело за собой попытки со стороны власти и землевладельцев регулировать выход и задерживать население за владельцами. Но эти попытки только ссорили между собой представителей мелкого и крупного, тарханного, землевладения и обостряли вражду крепостного люда к угнетавшему его общественному порядку. Выходя на Поле и собираясь в казачьи станицы или же снова попадая на новой оседлости в постылую зависимость, «боярские люди» готовы были силой действовать против государства. Они воспользовались движением первого Самозванца и поддержали его, а затем вторично пошли за Болотниковым на Москву уже с открытым желанием общественного переворота. Оказавшись слабее того порядка, на который восстали, «воры», казаки и холопи понесли поражение от Шуйского, но немедля снова пришли под Москву с Тушинским вором. Новая неудача заставила их стать под одни знамена с земскими людьми для борьбы с иноземным игом. В общем стане под Москвой им впервые удалось одолеть служилых людей, овладеть правительственным положением и стать властью в стране. Но это самое торжество «воров» вызвало дружный отпор земщины, начавшей немедля прямую войну с казаками и победившей их. Стесненные Пожарским, подмосковные казаки разделились: часть их вступила за земскую службу в прямое подчинение земской власти, а часть ушла из государства. Ее предводитель Заруцкий мечтал об основании своего государства на Каспие, завел сношения с кочевниками и с Персией, думал организовать казачество на Поле, на казачьих реках. Но десятилетняя борьба казачества с государством уже всем показала, что казакам с ним не сладить. Хороший наблюдатель событий, знакомый нам И. Масса, в августе 1614 года писал на родину о Заруцком: «Я твердо уверен, что ранее двух месяцев будет ему конец». Победу М. Ф. Романова над казаками Масса называл «одной из главнейших побед царя». Так думали все. Донское казачество не пристало к Заруцкому, оно предпочло мирные сношения с Москвой новым рискованным предприятиям против Москвы, и у государства с казачеством понемногу установился своеобразный порядок отношений не то прямого подданства, не то политического протектората. В этом заключалось важное последствие земских побед 1612 года[256].

Итак, в Смуте уничтожилось старое боярство и было поражено казачество. Верх и низ московского общества проиграли игру, а выиграли ее средние общественные слои. Их ополчение овладело Москвой, их «начальники» правили страной до царского избрания, ими же, наконец, был избран царь Михаил. Перед Смутой и в ее начале еще жива была память о боярах, «государях» Русской земли, которые шли от «великих и удельных князей» и посужались только «великим государем» Московским. Они были господствующим классом в обществе и сообщали обществу аристократический оттенок. С ними боролся Грозный. Он разгромил их, но не мог истребить их памяти, и новая, созданная Грозным знать тянулась подражать во всем, кроме политических тенденций, тем же «государям». Она усваивала формы их княжеского землевладельческого быта и готова была унаследовать их гордость и заботливость об «отечестве» и «чести». Смута смела все эти аристократические пережитки и выдвинула вперед простого дворянина и «лучшего» посадского человека. Они стали действительной силой в обществе на место разбитого боярства. Произошла, словом, смена господствующего класса и исчезли последние остатки старого социального режима.

Так определяется основной факт нашей общественной истории начала XVII века. В нем находит свое объяснение внутренняя политика новой династии в первое время после Смуты. Созданная средними слоями населения на их Земском соборе и даже в отсутствие бояр седмочисленной думы, новая династия была тесно связана с избравшей ее средой и действовала с ее постоянной поддержкой. Царь и Земский собор составляли единое и вполне согласное правительство, главной заботой которого было поддержать и укрепить восстановленный государственный порядок. Обе силы дорожили одна другой: собор был единственной опорой власти, действовавшей в расстроенном государстве, а царь был внешним символом народной независимости и порядка. Не собор стремился разделить с властью ее прерогативы, а царь желал разделить с собором тяжелое бремя управления и ответственность за возможные неудачи[257]. К полной солидарности власть и ее совет приводились сознанием общей пользы и взаимной зависимости. Поэтому политика правительства царя Михаила совпадала со стремлениями Земского собора, служившего органом господствовавших в стране классов. Она была холодна к интересам старой родословной знати. Даже Пожарский, клонивший свои симпатии к этой знати, не был, несмотря на свои исключительные заслуги, хорошо поставлен в Кремлевском дворце: его выдали головой Борису Салтыкову всего через год после освобождения им Москвы. А перворазрядные княжеские фамилии из уцелевших после Смуты, например Голицыны и Куракины, до конца XVII века сошли с первого плана придворной жизни. Гораздо внимательнее относилась новая династия к простому служилому классу. Его землевладение было одной из самых больших забот правительства. Уже 5 июня 1613 года новый царь слушал указы Ивана Грозного об ограничении права распоряжения вотчинами и восстановил их силу: «Вперед бояром и дьяком Поместнаго приказу велел о княженецких и о монастырских вотчинах делати по прежнему указу царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руссии»[258]. Таким образом, на земельные операции тарханных владельцев, светских и духовных, правительство по-прежнему налагало свою руку. Простым же служилым людям в их хозяйственной нужде правительство шло навстречу. Оно устраивало их на поместьях и, по их челобитьям, крепило за ними крестьян, обещая полную отмену знаменитых урочных лет. Крепостной труд, без которого не умели жить землевладельцы, правительство признавало, как и они, непременным условием земельного хозяйства служилого человека. В жертву потребностям этого хозяйства и приносилась гражданская независимость сельского работника. Зато в других своих слоях, на землях черных и дворцовых, тяглое сословие торговых, посадских и уездных людей пользовалось большим правительственным вниманием. Правительство не раз высказывало свое пожелание, чтобы все эти люди от бед и скорбей своих «поразживались». Всеми подобными мероприятиями, взглядами, пожеланиями правительство, в сущности, давало ответ на то, что говорили ему его избиратели в своих челобитьях и в речах на земских соборах.

Но были и такие последствия Смуты, которые осложняли положение нового правительства и мешали ему работать согласно с желанием его подданных. Это – политические отношения Московского государства к его соседям, образованные неудачами Смутного времени. Нельзя было оставлять за шведами Новгород, за Сигизмундом Смоленск, за Владиславом титул государя Московского. Неизбежные войны требовали большой траты сил и денег. Служба ложилась тяжело на служилых людей, и они роптали на ее напряженность и неравномерное распределение служебных тягот между отдельными служилыми людьми. Платежи истощали последние средства тяглых миров, и тяглые люди роптали на тяжесть тягла, на неравномерное распределение податного бремени, наконец, на угнетающую конкуренцию иностранных капиталов, допущенных на московские рынки правительством. Выходило так, что, будучи верно серединным слоям населения, которые его избрали и поддерживали, московское правительство все-таки не удовлетворяло их и вызывало откровенные жалобы на тягость жизни и на его собственную деятельность. Когда при царе Алексее от жалоб народная масса перешла кое-где к открытому ропоту и волнениям, правительство поставило Земскому собору 1648 года общий вопрос об улучшении житейских условий путем упорядочения законодательства. На Земском соборе и сказалось еще раз, кому в то время в государстве принадлежало преобладание силы и влияния. Не казачество и «боярские люди», не старая знать, не тарханные землевладельцы из духовенства и высшего чиновничества, а опять-таки средние слои общества, сильные соборной организацией, дали направление общественным реформам Уложения 1648–1649 годов. Насколько это Уложение вышло за пределы простой кодификации, настолько оно было работой земских представителей служилого и тяглого класса. Служилые люди добились уничтожения урочных лет для сыска беглых крестьян, запрещения духовенству приобретать вотчины, уничтожения судебных льгот духовенства. Тяглые люди достигли закрытия посадов, возвращения в тягло закладчиков, конфискации частновладельческих слобод на городских землях, уничтожения иностранного торга внутри страны. Право челобитий сослужило добрую службу тем, кто умел им вовремя воспользоваться.

В 1648–1649 годах, стало быть, мы видим такое же торжество середины московского общества над его верхом и низом, как и в 1613 году. Но времена за 35 лет переменились. Если низшие слои населения по-прежнему не могли даже и позже, в разинское время, низвергнуть крепостной порядок, то в высших слоях общества к середине XVII века успела окрепнуть новая сила – знать дворца и приказа. Она оценила значение событий, совершившихся на Земском соборе 1648 года, и настоящий характер реформ Уложения. Организация общественной середины на Земских соборах ей казалась опасной для правительственного авторитета, и она постаралась упразднить эту организацию. Недаром Никон, соединявший в себе авторитет пастыря с влиянием временщика, писал о соборе 1648 года, что он «был не по воли, боязни ради и междоусобия от всех черных людей». Со вступлением Никона в соправительство с царем Земские соборы исчезли из московского обихода. Напрасно московские горожане в 1662–1663 годах, когда от них требовалось мнение об общем земском деле, просили о созвании Земского собора и говорили такие речи: «О том у великого государя милости просим, чтоб пожаловал великий государь, указал для того дела взять из всех чинов на Москве и из городов лучших людей по пяти человек; а без них нам одним того великого дела на мере поставить не возможно». Государь на это ничего не указал[259].

Опиравшаяся до тех пор на средние классы общества и ими даже созданная, власть искала для себя иной опоры. Но это – уже другая тема.

Положения

1. Перед Смутой Московское государство состояло из весьма разнообразных в отношении географическом и бытовом областей, в которых, однако, не существовало уже почвы для политического сепаратизма.

2. Во второй половине XVI века Московское государство переживало сложный внутренний кризис, имевший особенную остроту для центральных и южных областей страны.

3. Этот кризис, во-первых, был политическим и представлял собой последствия вражды московской верховной власти с родовой княжеской аристократией. Выражением кризиса был насильственный переворот в сфере княжеского и вообще служилого землевладения, известный под именем опричнины. Он привел к полному ослаблению старой аристократии и к образованию в Москве нового слоя дворцовой знати.

4. Во-вторых, кризис XVI века был социальным и представлял собой последствие крупных перемен, произведенных в области поземельных отношений в интересах служилого класса. Выражением этой стороны кризиса был упадок и запустение земельных хозяйств служилого люда в центре государства и усиленный выход тяглых и крепостных людей из центральных областей на украйны и «дикое поле». Эти обстоятельства вызывали недовольство населения в средних и южных областях государства. В земледельческой среде шла острая борьба за рабочие руки с общей тенденцией к закрепощению трудовой массы. В этой же последней вырастало оппозиционное отношение к московскому общественному порядку и желание общественных перемен.

5. Таким образом, под действием кризиса московское общество разделилось на враждебные друг другу слои и приближалось к открытому междоусобию настолько ясно, что еще до прекращения старой московской династии наблюдатели событий, иноземные и местные, уже имели возможность предсказывать неизбежность внутренней Смуты в Московском государстве.

6. В развитии московской Смуты различаются три периода: династической борьбы, социальной борьбы и борьбы национальной. В первом происходит борьба за московский престол между различными на него претендентами. Во втором совершается разложение государственного порядка и падение политической самостоятельности Москвы вследствие социального междоусобия, вызванного наружу борьбой за престол. В третьем наблюдаем ряд попыток со стороны московских людей к восстановлению государственной самостоятельности и общественного порядка, разрушенного Смутой и иноземным завоеванием.

7. В развитии начального периода Смуты можно различить два момента. Первый из них представляет борьбу небольшого кружка дворцовой знати за власть и престол; эта борьба имеет характер придворной интриги и заканчивается воцарением Б. Ф. Годунова. Во втором своем моменте Смута переносится из дворца в воинские массы, которым и передается решающая роль в борьбе за престол различных претендентов на власть. Победителем в этой борьбе стал князь В. И. Шуйский, который соединил вокруг себя остатки княжеской московской аристократии, уцелевшие от опричнины Грозного и годуновского режима. Установлением реакционного правительства «княжат» завершается период Смуты.

8. Второй период Смуты имеет характер открытого социального междоусобия. Воинские массы, вовлеченные в династическую борьбу в качестве силы, решающей дело, поняли свое значение в стране и научились пользоваться воинской организацией для достижения своих общественных стремлений. Движение Болотникова, составляющее третий момент Смуты, было первой попыткой со стороны оппозиционной массы украинского населения произвести общественный переворот в смысле низвержения крепостного порядка. Потерпев неудачу, та же масса повторила свою попытку в следующий момент Смуты – в движении Тушинского вора. Не достигнув успеха и на этот раз, она, однако, добилась полного разделения государства между двумя правительствами, московским и тушинским. Таким разделением воспользовался король Сигизмунд, вмешательство которого в московские дела повело в последующем (пятом) моменте Смуты к падению обоих враждовавших правительств.

9. Последовавшие затем попытки восстановления разрушенного государственного порядка составляют содержание третьего периода Смуты. Московские люди пытались восстановить порядок путем династической унии с Речью Посполитой (шестой момент Смуты), затем – через примирение и союз с оппозиционной казачьей массой (седьмой момент Смуты) и, наконец, посредством соединения средних слоев московского населения в правильную общественную организацию (восьмой момент Смуты). Первая попытка была разрушена политикой Сигизмунда и привела к польской диктатуре в Москве. Вторая попытка, послужив к возобновлению общественной борьбы, передала после смерти П. Ляпунова правительственную власть в распоряжение казачьих вожаков. Третья же попытка увенчалась успехом в победах нижегородского ополчения. Власть перешла в руки средних классов населения, которые и успели создать прочное правительство с М. Ф. Романовым во главе.

10. Политика этого правительства оставалась под влиянием средних классов общества до эпохи Уложения 1648 и 1649 годов, общая тенденция которого клонилась к охране интересов именно общественной середины.

Список сокращений

А. А. Э. – Акты Археографической экспедиции

А. И. – Акты исторические

А. Мос. гос. – Акты Московского государства

А. юр. быта – Акты, относящиеся до юридического быта древней России

А. Ю. – Акты юридические

М. о. ист. и др. – Московское общество истории и древностей

Г. К. Э. – Грамоты Коллегии экономии

Д. А. И. – Дополнения к Актам историческим

Др. росс. вивл. – Древняя российская вивлиофика

Журн. Мин. внутр. дел – Журнал Министерства внутренних дел

Журн. Мин. нар. просв. – Журнал Министерства народного просвещения

Книги разр. – Книги разрядные

Ник. лет. – Никоновская летопись

Опис. док. и бум. Арх. М. юст. – Описание документов и бумаг Архива Министерства юстиции

Пам. дипл. снош. – Памятники дипломатических сношений

Полн. собр. р. лет. – Полное собрание русских летописей

Ркп. Имп. публ. библ. – Рукописи Императорской публичной библиотеки

Русск. ист. библ. – Русская историческая библиотека

Сборн. Русск. ист. общ. – Сборник Русского исторического общества

С. Г. Гр. и Д. – Собрание государственных грамот и договоров

Чтения Имп. общ. ист. и др. – Чтения в Имп. обществе истории и древностей

Чтения М. общ. ист. и др. – Чтения в Московском обществе истории и древностей

Примечания

1

П.Н. Милюков. Государств. хозяйство России и реформа Петра В. СПб., 1892, § 22. – В. О. Ключевский. «Хозяйственная деятельность Соловецкого монастыря в Беломорском крае» (из «Московских университетских известий» № 7, 1867), с. 6–7, 34 и др. – А. Я. Ефименко, «Исследования народной жизни», I, М., 1884, с. 267. – Досифей, «Описание Соловецкого монастыря», М., 1836, I, с. 81 и сл.; III, с. 25 и сл. – А. А. Э., I, № 268, 299, 300, 309, 310, 312, 323, 347, 351, 352, 353, 355, 359; II, № 30. – А. И., I, № 141. Д. А. И., I, № 58, 134, 140, 223. – Сборник грамот Соловецкого монастыря в библиотеке Казанской дух. академии, № 18, грамоты № 48, 49, 52, 61, 64, 66, 72, 94, 113, 115, 120. – Неволин, «О пятинах и погостах новогородских в XVI веке», СПб., 1853, приложение VI, с. 166–169. – «Русская церковь в северном Поморье» в «Правосл. собеседнике», 1860 (две статьи, особенно вторая). – Е. К. Огородников, «Очерк истории города Архангельска», СПб., 1890, гл. II. – Его же, «Прибрежья Ледовитого и Белого морей с их притоками по книге Большого чертежа», СПб., 1875 («Заповеди Императорского русского географического общества по отделению этнографии», т. VII). – Его же, «Мурманский и Терский берег по книге Большого чертежа», СПб., 1869 (те же «Записки», т. II).

2

Д. А. И., I, № 154 (А. А. Э., I, № 93 и 94, III). – А. И., II, № 72. – А. А. Э., I, № 204. – Гамель, «Англичане в России в XVI и XVII ст.», СПб., 1869, с. 39–40, 190–197. – Костомаров, «Очерк торговли Московского государства», СПб., 1889, с. 71, 88. – А. И., II. № 30. – Ефименко, о. с., с. 203. – Гамель, с. 211, 218. – Д. А. И., III, № 19. – Е.Е. Замысловский, «Герберштейн», СПб., 1884, с. 149. – В.О. Ключевский, «Сказания иностранцев о Московском государстве», М., 1866, с. 241. – Костомаров, о. с., с. 71–72. – Огородников, о. с., гл. IV–VI. – Чтения М. общ. ист. и др., 1884, IV, «Известия англичан», с. 92. – А. А. Э., I, № 338.

3

«История г. Соли Вычегодской, сочиненная А. Соскиным в 1789 г.» (из «Вологодск. епарх. вед.»), Вологда, 1881–1882, с. 32–33 и 50–52. – Дмитриев, «Пермская старина», I, с. 41. – Русск. ист. библ., II, с. 116, 119, 120. – Д. А. И., IV, № 127. – «Устюг Великий. Материалы для истории города», М., 1883, с. 2, 10, 19 и сл. – Кильбургер, «Краткое известие о русской торговле», СПб., 1820, с. 33, 36, 39, 58. – Костомаров, «Очерк торговли», с. 8–9, 212, 250, 257, 273, 288. – А. А. Э., I, № 233, 234, 361; II, № 25; III, № 112. – «Журн. Мин. внутр. дел», 1853, октябрь, Смесь, с. 32–34. – А.Ю., № 209, IX–XII. – Д. А. И., III, № 27. – М. общ. ист. и др., 1884, IV, «Известия англичан», с. 30, и Костомаров, о. с., с. 211, 259, 316. – П.И. Савваитов, «Описание Тотемского Спасо-Суморина монастыря», СПб., 1850, с. 6, 39, 51–52.

4

Гамель, «Англичане в России», с. 109. – А. Ильинский, в «Журн. Мин. нар. просв.», 1876, июнь, с. 261–265. – Костомаров, «Очерк торговли», с. 113. – С. Г. Гр. и Д., II, № 69. – А. И., I, № 141, 152. – Н.Д. Чечулин, «Города Моск. государства», СПб., 1889, с. 42, 49, 51. – А. Ильинский, о. с., с. 250–253, 262. – Никитский, «Очерки экономич. быта Великого Новгорода», с. 90. – Неволин, «О пятинах и погостах новгородских в XVI веке», с. 228–229 и приложение VI. – Д. А. И., т. III, № 64, с. 230–231; т. VIII, с. 135. – «Журн. Мин. нар. просв.», ч. 181, с. 116 (перечень Лопских погостов в примеч. 2-м) и Русск. ист. библ., II, № 119 и 120.

5

«Вятка. Материалы для истории города», М., 1887, с. 6–7. – «Древние акты, относящиеся до истории Вятского края», Вятка, 1881. – Д. А. И., VIII, с. 133; XII, № 14. – Р. ист. библ., II, с. 127 и А. А. Э., II, № 101. – А.А. Спицын, статьи о Вятском крае, извлеченные из местных изданий; а) «Вятская старина», 1885; б) «Земля и люди на Вятке XVII ст.», 1886; в) «Подати, сборы и повинности на Вятке в XVII ст.», 1887; г) I. «Местное и областное управление на Вятке до XVIII в.»; II. «К истории вятских инородцев», 1888; д) «Оброчная земля на Вятке в XVII в.», 1892. – И.Н. Смирнов, «Вотяки», Казань, 1890. – А. А. Э., II, № 124. – Д. А. И., I, № 117–120. – А. Дмитриев, «Пермская старина», I–IV. – С.А. Адрианов, рецензия на труд Дмитриева (из «Отчета о 37-м присуждении Уваровских наград») с ценными картами Пермского края, СПб., 1896. – Устрялов, «Именитые люди Строгановы», СПб., 1842. – И.Н. Смирнов, «Пермяки», Казань, 1891. – Шишонко, «Пермская летопись», I, Пермь, 1881. – «Записки Имп. русск. арх. общества», т. VIII, вып. 1 и 2, с. 59.

6

«Книга Большому чертежу», изд. Языкова, с. 207–208. – А. А. Э., I, № 167. – Е.Е. Замысловский, «Герберштейн», с. 465 и 466. – Спицын, «Подати, сборы и повинности на Вятке», с. 6. – Р. ист. библ., XIII, с. 254–255. – И. Масса (в изд. Археограф. комиссии), с. 256. – В.О. Ключевский, «Сказания иностранцев о Моск. государстве», с. 240. – Чтения М. общ. ист. и др., 1884, IV, «Известия англичан», с. 93. – А.Е. Мерцалов, «Вологодская старина», СПб., 1889, с. 37–39, 56–59 (сравн. Д. А. И., VIII, с. 134). – Слич. Д. А. И., VIII, с. 128; «Описание док. и бумаг арх. Мин. юст.», IV, «Обозрение ист. – геогр. материалов» Н.Н. Оглоблина, с. 405 и 488; Соловьев, «Ист. России», т. XIII, прилож. 1, § 12 и т. IX, изд. 1893 г., с. 1136–1337. – Сборник кн. Хилкова, с. 15, 20. – Костомаров, «Очерк торговли», с. 90–91 и др.

7

Соловьев, «Ист. России», т. I, гл. 1 и т. IV, гл. 3. – «Книга Большому чертежу», изд. Языкова, с. 140. – Флетчер, гл. IV; «Сэра Т. Смита путешествие», СПб., 1893, с. 24 и 25; «Чтения» 1884 г., IV, с. 2. – Устрялов, «Сказания о Д. Самозванце», II (изд. 3), с. 180. – Н.Н. Оглоблин, о. с., с. 213–214 и 405. – Д. А. И., IX, с. 223. – Костомаров, «Очерк торговли», с. 10, 221, 232, 250, 253, 311, 314 и др. – «Ростов. Материалы для истории города», М., 1884, с. 36, 1–5, 19–38; также «Дозорные и переписные книги древнего города Ростова», изд. А.А. Титова, М., 1880, и Приложение к т. XI «Русск. ист. библиотеки», СПб., 1889. – Д. А. И., IX, с. 223 и № 12. – «Переяславль-Залесский. Материалы для истории города», М., 1884, с. 4. – Д. А. И., III, с. 520; т. IX, с. 222; слич. А. А. Э., I, № 143 и 261.

8

А. А. Э., I, № 324; III, № 170. – «Городские поселения Росс. империи», V, с. 471. – Сборник кн. Хилкова, с. 40. – А. А. Э., I, № 262, 263. – Н.Д. Чечулин, «Города Моск. государства», с. 68–78. – Карамзин, IV, прим. 323. – М.Н. Бережков, «Старый Холопий городок на Мологе и его ярмарка» в «Трудах VII Археол. съезда», т. I, с. 40–48 и 53. – Е.Е. Замысловский, «Герберштейн», с. 464. – А. А. Э., III, № 314. – А. И., I, № 174, IV. – А. А. Э., II, № 206; ср. Д. А. И., XI, с. 286–287. – А. А. Э., I, № 134, 230. – Д. А. И., XI, № 23, с. 77 и 281; III, № 89; VIII, № 97. – Д. А. И., VIII, с. 128; XI, с. 287. – Р. ист. библ., II, № 40. – А. И., I, № 163; III, № 61 и др. О Словенском Волочке см. А. А. Э., II, № 22; ср. Д. А. И., I, № 229. В посмертном труде Н.П. Павлова-Сильванского Словенскому Волочку посвящены любопытные страницы («Феодализм в удельной Руси», СПб., 1910, с. 3 и сл.). – А. А. Э., II, № 91; А. И., II, № 177. – Оглоблин, о. с., с. 405. – Самарянов, «Город Галич Кос. губ. в начале XVII в.» (ср. «Описание докум. и бумаг Арх. М. юст.», I, с. 39–40, № 392). – «Владимирские губ. ведом.», 1851 г., № 42. – Д. А. И., VIII, с. 136; IX, с. 225. – А. И., II, с. 205.

9

Криживоблоцкий, «Материалы для географии и статистики России. Костромская губ.», СПб., 1861, с. 578. – Д. А. И., VIII, с. 128 (ср. у Оглоблина, о. с., с. 405). – Д. А. И., III, с. 474–475. – Костомаров, «Очерк торговли», с. 22, 72, 75, 91, 93, 113, 186. – А. А. Э., I, № 262. – Д. А. И., VIII, с. 126. – «Писцовая и переписная книга XVII века по Нижнему Новгороду», изд. Археогр. комиссии, СПб., 1896, с. 193, 187–196, 281–284. – Костомаров, о. с., с. 113–118 и др. – К. Тихомиров, «Владимирский сборник», М., 1857, с. 27. – Списки насел. мест Владимирской губ., с. IL–L. – Чтения Имп. общ. ист. и др., 1896, III, Смесь, с. 10. – А. Лаппо-Данилевский, «Организация прямого обложения», с. 165–166. – Оглоблин, о. с., с. 488. – «Владимирск. губ. вед.», 1843, № 25 и 26; 1857, № 12–19; 1854, № 35–37; 1845, № 25. – Д. А. И., III, с. 520–521; VIII, с. 136. – Борисов, «Описание г. Шуи», М., 1851, с. 343–344. – «Книга Большому чертежу», с. 133. – «Владимирский Сборник», с. 58–59, 108, 179. – Списки насел. мест Влад. губ., с. XXXVIII.

10

Е.Е. Замысловский, «Герберштейн», с. 192–193. – Сотная Дмитрова во «Временнике М. о. ист. и др.», XXIV. – Костомаров, «Очерк торговли», с. 5, 6, 111. – «Герберштейн», в переводе И.Н. Анонимова, с. 117–118; в переводе А.И. Малеина (1908), с. 122. – А. А. Э., I, с. 309, 138; III, с. 162. – Никон. летопись, VII, с. 202–203. – «Сказания кн. Курбского», изд. 3, с. 37, 41. – Д. А. И., IX, с. 225; X, с. 123. – Оглоблин, о. с., с. 488. – «Труды Ярославской губ. архивн. комиссии», I, М., 1890, с. 98, 124–126; с. 64 и сл. – «Город Углич в XVII в.», изд. проф. Липинского, с. 144; слич. «Углич. Материалы для истории города». М., 1887. – Д. А. И., III, с. 518 и 520; VIII, с. 136. – «Городские поселения в Росс. империи», т. V, ч. 1, с. 91–92 (ср. Попова, «Заметки о Бежецком Верхе» в Чтениях М. общ. ист. и др. 1881, III, с. 27–28). В.Н. Сторожев, «Дозорная книга г. Твери 1616 г.», Тверь, 1890. – Д. А. И., VIII, с. 128; IX, с. 311 и 312. – Оглоблин, о. с., с. 488. – Р. ист. библ., XIII, с. 594–595.

11

Русск. ист. библиотека, I, с. 151. – А. И., II, с. 299. – П.П. Семенов, «Географическо-статистический словарь», т. II, Кашира. – Н.Д. Чечулин, «Города Московского государства», с. 261–262. – «Писцовые книги», изд. Калачева, II, 1305. – Полн. собр. лет., VII, с. 222. – Никон. лет., VII, с. 231. – П. Симсон, «История Серпухова», М., 1880, с. 95–96, 328, 334. – Н.Д. Чечулин, о. с., с. 173, 162, 189, 157–159, 179–180. – «Писцовые книги» Калачева, I, 612. – «Можайские акты. 1506 и 1775», СПб., 1892, с. 5. – Е.Е. Замысловский, «Герберштейн», с. 474–475, прим. 43. – «Боровск. Материалы для истории города», М., 1888, с. 2, 10. – «Малоярославец. Материалы для истории города», М., 1884, с. 1, 2. – «Р. ист. библ.», I, с. 199, 538. – Акты Моск. гос., 1, № 642, 643, 671. – Д. А. И., VIII, с. 127, 135; IX, с. 228–229. – Н.П. Загоскин, «Архив кн. Баюшева», предисловие. – «Сказания кн. Курбского», изд. 3, с. 14. – Полн. собр. лет., XIII, с. 199, 495–496. – «Москвитянин», 1852, № 22–23, отд. VII, статья Терещенка, с. 65. – А. Ю., № 229, с. 248, 251. – К. Тихонравов, «Владимирский сборник», с. 144–150.

12

Н.Д. Чечулин, «Города Московского государства», с. 326, 317. – «Журн. Мин. нар. просв.», ч. 269, с. 150–153. – В.О. Ключевский, «Боярская дума», изд. 3, с. 276. – С.В. Рождественский, статьи в «Журн. Мин. нар. просв.», ч. 299, с. 70–83 и в «Записках Имп. археол. общества», т. VII, вып. 1 и 2, с. 1–17. – B.Н. Сторожев, «Указная книга Поместного приказа», М., 1889, с. 76, 77, 188–189. – Акты Моск. гос., I. № 26. – Н.П. Лихачев, «Боярский список 1611 года» (сборник Археолог. института, VI). – Чтения Имп. общ. ист. и др., 1895, 1, «Докладная выписка о поместьях и вотчинах 1613 года». – «Описание документов и бумаг архива М. юстиции», кн. VII, «Опись десятен», с. 116–118. – A. Лаппо-Данилевский, «Организация прямого обложения», с. 92. – C.В. Рождественский, «Служилое землевладение в Московском государстве в XVI в.», СПб., 1897, гл. I и II.

13

Ильинский, статья в «Журн. Мин. нар. просв.», 1876, июнь, с. 267 и др. – Русск. ист. библ., II, с. 796–797. – «Сборник материалов по русск. истории начала XVII в.» И.М. Болдакова, СПб., 1896, с. 35–39. – Ильинский, о. с., с. 271; Никитский, «Ист. экон. быта Вел. Новгорода», с. 92, 106, 107; М.Н. Бережков, «О торговле Новгорода с Ганзой», с. 155. – «Русск. ист. сборник» Погодина, т. I, статья Ходаковского, § 33, с. 33. – Беляев, «Рассказы из русской истории», т. II, с. 27. – А. А. Э., I, № 205; Н.Д. Чечулин, о. с., с. 50–52; Ильинский, о. с., с. 215; его же статья в «Историч. обозрении», IX, с. 139–145, 238–242. – «Новгородские летописи», СПб., 1879, с. 351. – «Гейденштейна записки», изд. 1889 г., с. 171–172. – Ильинский, о. с., сличи с. 216–217, 231–232, 243–244. – Д. А. И., III, с. 517; VIII, с. 135; IX, с. 313. – Никитский, о. с., с. 208.

14

Adelung, «Uebersicht der Reisenden in Russland», I, 376. – Флетчер, гл. III, § 8. – Г.В. Форстен, «Балтийский вопрос в XVI и XVII ст.» (СПб., 1893), т. I, с. 522–524. – А. А. Э., I, № 282, с. 322. – Полн. собр. р. лет., IV, с. 282. – Н.Д. Чечулин, о. с., с. 127–137. – Костомаров, «Ист. монография и иссл.», VIII, изд. 1886 г., с. 74–78. – Н.Д. Чечулин, о. с., с. 107–108, 123, 114. – «Гейденштейна записки», изд. 1889 г., с. 171.

15

Гейденштейн, с. 146–147, 180, 259. – «Зап. Имп. русск. археол. общ.», т. IX, вып. 1 и 2, с. 311. – Герберштейн, в переводе Анонимова, с. 111; в переводе Малеина, с. 114–115. – Ник. лет., VIII, 100. – Е. Шмурло, «Известия Дж. Тедальди», СПб., 1891, с. 13. – С. Писарев, «Смоленск и его история», 1894, с. 94–95. Гейденштейн, с. 124. – Д. А. И., V, № 15. – В.Г. Васильевский, «Польская и немецкая печать о войнах Батория с Иоанном IV» в «Журнале М. н. пр.», 1889, февраль, с. 360–362 и отдельно, с. 51–53. – Гейденштейн, с. LXXXII–LXXXIV, 62, 116, 118, 122. – Полн. собр. р. лет., IV, 300–301; VI, 297, 300; VIII, 291. – Полн. собр. р. лет., XIII, с. 88, 89. – А. А. Э., I, № 289, с. 340; № 365. – Соловецкий сборник грамот в библиотеке Казанской дух. акад., № 18, акт № 89. – Ник. лет., VIII, с. 30–31, 45, 163. – Карамзин, IX, прим. 353. – B.О. Ключевский, «Сказания иностранцев», с. 209–210. – Таннер в Чтениях М. общ. ист. и др., 1891, III, с. 31–32, 117. – Дела польские в Моск. арх. Мин. ин. дел, № 15, л. 830–835 (также Чтения М. общ. ист. и др., 1861, 1, статья Бантыша-Каменского, «Переписка между Россией и Польшей», с. 9. – Костомаров, «Очерк торговли», с. 248, 250, 259, 288, 318. – Гейденштейн, с. 107, 141 (также Гиулан в названной статье В.Г. Васильевского в «Журн. Мин. нар. просв.», 1889, I, с. 160, в оттиске с. 34). – Полн. собр. лет., XIII, с. 348–350. – «Русск. ист. библ.», III, с. 171–172. – Ник. лет., VIII, с. 145. – «Городские поселения Росс. имп.», IV, с. 283, 587–589. – Книги разр., I, 1243. – Д. А. И., VIII, с. 128. – Гейденштейн, с. 112, 146, 150, 119. – Археографический сборник, т. VII, Вильна, 1870, с. 74. – О. Щукин, «Ист. – статист. очерк г. Торопца» (СПб., 1892; также И.И. Побойнин, «Торопецкая старина» в Чтениях М. общ. ист. и др., 1897, I; 1899, III). – Н.Д. Чечулин, «Города Московского государства», с. 60, 66–67. «Библиограф», 1890, отд. I, с. 103 (№ 9–10). – Устрялов, «Сказания современников о Дим. Самозванце», изд. 3, т. II, с. 138 и 35. – Тектандер в Чтениях М. общ. ист. и др., 1896, II, с. 13. – Гейденштейн, с. 106–107. – Писцовые книги, изд. Калачевым, II, с. 550–566. Ник. лет., VIII, с. 168, 176.

16

М.К. Любавский, «Областное деление и местное управление Лит. – Русск. государства», М., 1892, с. 47–56. – «Сказания Массы и Геркмана», с. 235, 243. – Д. А. И., V, с. 223–225. – Буссов в «Сказаниях современников о Д. Самозванце», I, с. 83. – «Рукопись Жолкевского», изд. 2, с. 91. – С.М. Середонин, «Наказ. кн. М.И. Воротынскому и роспись полкам 1572 года» в «Записках Имп. р. археол. общ.», т. VIII, вып. 1 и 2, с. 54–58. – Карамзин, VI, прим. 233. – «Книга Большому чертежу», изд. Языкова, с. 88–90, 121. – Извет старца Варлаама (в любом издании): «наняли подводы до Болхова, а из Болхова до Карачева, из Карачева до Новагородка Сиверскаго». – Приправочная книга 124 года во «Временнике М. о. и. и др.», VIII, с. 1–3. – А. И., II, с. 299. – Русск. ист. библ., I, с. 151. – Иловайский, «Сочинения», М., 1884, с. 199.

17

Ник. лет., VIII, с. 26. – «Книга Большому чертежу», изд. Языкова, с. 4, 43, 108. – Акты Моск. гос., с. 9 и 24; 12 и 22; 11. – «Книга Большому чертежу», с. 83, 113; 87, 108. – Беляев, «О сторож. станичн. и полевой службе», с. 60, § 6. – Д.И. Багалей, «Материалы», II, с. 10; I, ср. с. 136. – Акты Московского государства, I, с. 11 и 27; ср. № 38. – Акт Моск. гос., № 28, 31; также см. с. 9, 10, 24, 25. – «Город Ливны и Ливенский уезд», А. Артемьева, СПб., 1860 (из «Журн. Мин. внутр. дел», ч. XL). – Д. Багалей, «Материалы», № 1 и 2; II, № 1. – Специальная карта Европ. России (10 верст в дюйме), изд. Военно-топографического отдела Главного штаба. – Костомаров, «Очерк торговли», с. 138, 318. – Оглоблин, «Обозрение ист. географич. материалов», с. 392–393.

18

И.Н. Миклашевский, «К истории хозяйственного быта Моск. государства», М., 1894, с. 102, 107–108, 116–117, 208 и вообще три первых главы (с. 21–64, 64—101, 101–140). – Д. Багалей, «Очерки из истории колонизации и быта степной окраины Моск. государства», М., 1887, с. 108–135. – Его же, Разбор труда И.Н. Миклашевского в «Отчете о 37-м присуждении наград гр. Уварова» (СПб., 1897, с. 190–194, 208–221 и др.). – Маржерет в «Сказании современников о Димитрии Самозванце», 251. – «Городские поселения Росс. империи», т. II, с. 344. – «Известия Калужск. архив. комиссии», 1894, № 3, с. 35–36. – Д. А. И., III, с. 513, 519 и № 27. «Тула. Материалы для истории города», М., 1884, с. 1–2, 14–15. Н.Д. Чечулин, «Города Московского государства», с. 258–260, 265, 280, (ср. 304), 288, 305. – В. Сторожев, «Писцовые книги Рязанского края», I, М., 1898, с. 1–8, 42, 92–93, 157–159, 255–262, 371–373. – «Рязань. Материалы для истории города», М., 1884, с. 1–5. Н. Чечулин, о. с., с. 289, 265. – «Зарайск. Материалы для истории города», М., 1883, с. 1–2. Н. Чечулин, о. с., с. 263–266. – И. Миклашевский, о. с., с. 95–96. «Белев. Материалы для истории города», М., 1885, с. 3. – Писцовые книги, изд. Калачова, II, с. 1541, 1588–1595. – Н. Чечулин, о. с., с. 260–263. – Д. А. И., VIII, с. 127, 135, 136; IX, с. 247. – Статья И.И. Дитятина в «Русской мысли», 1883, XII, с. 95 и Латкина «Материалы для истории земских соборов», СПб., 1884, с. 93, 106, 113. – Писцовые книги Калачова, II, с. 1261 и сл., 1588 и сл. – Акты Моск. гос., I, № 23, с. 36. – С.В. Рождественский, «Служилое землевладение», с. 214–215. – Писцовые книги Калачова, II, 1260 и Указатель, с. XXXII–XXXV. – И.Н. Миклашевский, о. с., с. 217–222, 266–272 и Д. Багалей, «Разбор труда г. Миклашевского», с. 188 (о десятинной пашне). – Пискарев, «Древние грамоты и акты Рязанского края», СПб., 1854, № 23. – Временник М. о. ист. и др., XIII, «Приправочная Рязанская книга 124 года», с. 1 и сл. – В.Н. Сторожев, «Десятни», М., 1891, с. 248, 307, 312, 316, 317, 346, 355, 357, 358 (ср. у И.Н. Миклашевского, с. 78). – А. Палицын, в изд. 1822 г., с. 14 и Русск. ист. библ., XIII, изд. 2, с. 482 и 980. – А. И., I, № 154, с. 271.

19

«Сказания кн. Курбского», изд. 3, с. 34. – «Книга Большому чертежу», с. 130 и Акты Моск. гос., I, с. 575 (о Наровчатом городище). – Г.И. Перетяткович, «Поволжье», т. I, с. 236 и сл. – В.О. Ключевский, «Боярская дума», изд. 3, приложение III. – Полн. собр. лет., XIII, с. 283. – И.Н. Смирнова: а) «Мордва», с. 66–94; б) «Черемисы», с. 29–47, 63 и сл.; в) «Вотяки», с. 53–62. – Н.Д. Чечулин, о. с., с. 213 и «Список с писцовых книг по г. Казани с уездом», Казань, 1877, с. 49–50. – Н.Д. Чечулин, о. с., с. 200–254. – Костомаров, «Очерк торговли», с. 116–142. – А. А. Э., I, № 328. – Перетяткович, о. с., I, с. 253; ср. «Список с писц. книг по г. Казани», с. 63, 81; также Н.Д. Чечулин, о. с., с. 208, 234. – А.А. Спицына: а) «Подати, сборы и повинности на Вятке в XVII ст.» (Вятка, 1887), с. 7; б) «К истории вятских инородцев» (Вятка, 1888), с. 59 (см. выше, примечание 5). – С.А. Белокуров, «Сношения России с Кавказом», вып. I, М., 1889, с. LVIII, LXII, LXXXXIV, XCVI, CV, СХ и др. – «Путешествие Какаша и Тектандера», в Чтениях М. общ. ист. и др., 1896, II, с. 39–41. – Костомаров, «Очерк торговли», с. 48–60 и др.

20

Песня поет, что «за Зарайском городом, за Рязанью за Старой, из далеча из чиста поля, из раздолья широкаго, как бы гнедаго тура привезли убитаго, привезли убитаго атамана польскаго, атамана польскаго, а по имени Михайла Черкашенина». Над ним плачет молодая жена, «причитаючи ко его белу телу: казачия вольная по-здорову приехали, тебя, света моего, привезли убитаго…» (Песни, собр. П.В. Киреевским. Ч. II. Вып. 7. С. 163–164).

21

«Историческое описание Земли Войска Донского», т. I, 1869, с. 4; 11 и 55; 14 и 30; 53; 71–84. – Соловьев, «История России», компактн. изд., II, с. 314, 315, 532. – Карамзин, т. IX, прим. 245. – Русск. ист. библ., XV. «Кабальные книги 7108 г.», с. 22, 52, 59. – А. А. Э., II, № 81. – Полн. собр. лет., VI, с. 188. – «Записки Имп. русск. арх. об-ва», т. VIII, вып. 1 и 2, статья С.М. Середонина, с. 58, 61; также «Историческое описание Земли Войска Донского», I, с. 58, 59. – А. И., I, № 230, с. 443–445. – Писцовые книги Калачова, II, с. 1594. – Симсон в «Известиях Калужской арх. комиссии» за 1894 г., с. 186. – А. И., I, № 228. – В.Н. Сторожев, «Десятни», с. 428 и «Описание Земли Войска Донского», I, с. 78, 88. – В.Г. Дружинин, «Раскол на Дону», СПб., 1889, с. 16. – Акты А.И. Юшкова (в Чтениях М. общ. ист. и др., 1898, III), № 231, 238, 240, 241, 242, 243 и др.

22

В.О. Ключевский, «Боярская дума», изд. 3, с. 279–280. – «Беседа Валаамских чудотворцев» в издании Дружинина и Дьяконова, СПб., 1889, с. 9 (и вариант 22), с. 16. – Статья А.С. Павлова в «Правосл. собеседнике» за 1863 г., I, с. 301, 306–307. – «Сказания кн. Курбского», изд. 3, с. 216–217. – С. Г. Гр. и Д., I, № 202.

23

«Сборник Императорского исторического общества», т. 35, изд. 2, с. 460. – «Сказания кн. Курбского», с. 156, 170, 137. – Русск. истор. библ., XIII, с. 454–461. – И.Н. Жданов, «Русский былевой эпос», СПб., 1895, с. 114.

24

Предлагаемые замечания о московском боярстве следуют главам IXXII труда В.О. Ключевского «Боярская дума древней Руси», за исключением некоторых фактических указаний, которые мы старались приводить, в дополнение к разработанному В.О. Ключевским материалу, из позднейших публикаций; на них и ссылаемся ниже. – Н.П. Лихачев, «Разрядные дьяки XVI в.», с. 463. Полн. собр. лет., XIII, с. 237–238. – М.А. Дьяконов, «Власть московских государей», с. 212. – С.В. Рождественский, «Служилое землевладение в М. государстве», с. 166, 168. – А.П. Барсуков, «Сведения об Юхотской волости», СПб., 1894, с. 6–7. – Н.П. Лихачев, «Сборник актов», СПб., 1895, с. 206 (названный здесь «сыном боярским» князя Мстиславского Иван Толочанов на с. 207 называется «княж Иванов человек Мстиславского Ивашко Толочанов». – Сборник Муханова, с. 568. – Соловьев, «История России», II., 697, и А.А. Титова, «Нагая слобода», 1887, с. 8–9. Сборник библиотеки Тр. – Сергиевой лавры, № 530, л. 46–47, и Ник. лет., VIII, с. 42. – «Сборник ист. общ.», т. 71, с. 303. – Неволин, «Полн. собр. соч.», IV, § 271 и 272.

25

«Сказания кн. Курбского», с. 163–164 (ср. А. А. Э., I, № 227), с. 169, 162, 167–168. – В.И. Сергеевич, «Русск. юрид. древности», т. II, вып. 2 (1896), с. 366–369. – Соловьев, «Ист. России», кн. II, с. 150–151.

26

Полн. собр. лет., XIII, с. 394–395. – С.М. Соловьев, «Ист. России», II, 166–167. – К.Н. Бестужев-Рюмин, «Русск. история», II, с. 261–262. – Е.А. Белов, «Об историч. значении русск. боярства», СПб., 1886, с. 107 и сл. (также в «Журн. Мин. нар. просв.» за 1886 г.). – С.М. Середонин, «Сочинение Джильса Флетчера», СПб., 1891, с. 91. – В.О. Ключевский, «Боярская дума», М., 1882, с. 348–349 (иначе в 3 изд., с. 332 и сл.).

27

А. А. Э., I, № 289, с. 349. – Д. А. И., I, с. 380–381. – Грам. Колл. экономии, Белозерск. уезд, № 118–119 (о Чаронде); за сообщение этой и некоторых других грамот того же собрания искренно благодарю А. И. Дьяконова. – Д. А. И., I, № 118. – «Новгородские Летописи», СПб., 1879, с. 105. – Полн. собр. лет., XIII, с. 394–395. – А. И., I, № 178. – Д. А. И., I, № 225. – С. Платонов, статьи (1903), с. 183–185. Кроме волостей, помянутых в тексте, взяты были в опричнину, по летописи, еще следующие: Олешня (Можайского уезда; см. Опис. док. и бум. Арх. Мин. юст., I, № 1263; Д. А. И., I, с. 387), Муромское («Володимир с Муромским сельцом». Д. А. И., I, с. 379; Опис. док. и бум. Арх. Мин. юст., I, № 206), Круг клинский, Вселунь, Прибужь (последних наверняка не приурочивает). – О переходе Ярославля, Переяславля и Дмитрова в опричнину ясно говорят акты князей Засекиных (А. А. Э., I, № 290; С.В. Рождественский, «Служилое землевладение в Москов. государстве XVI в.», с. 169–170); см. также «Сборник актов» Н.П. Лихачева, СПб., 1895, с. 58, 63 (О Переяславле) и «Акты» г. Юшкова (в Чтениях М. общ. ист. и др., 1898, III), № 205. – Любопытные условия мены вотчин, при переходе в опричнину Суздаля, можно читать в сообщении В.О. Ключевского о вотчинах Краснослеповых («Боярск. дума», изд. 3, с. 107).

28

Having thus pulled them, and seased all their inheritaunce, landes, priviledges etc., save some verie small part which he left to their name, hee gave them other landes of the tenour of pomestnoy (as they call it), that are helde at the emperours pleasure, lying farre of in an other countrey; and so removed them into other of his provinces, where they might have neyther favour not authoritie, not being native nor well knowen there. So that now these of the chiefe nobilitie (called udelney knazey) are equalled with the rest: save that in the opinion and favour of the people they are of more account, and keepe still the prerogative of their place in al their publike meetings (Giles Fletcher, Chap. IX, 3 – в издании E.A. Bond «Russia at the close of the XVI century». London, 1856, p. 34). Знаменательно, что Флетчер говорит об опричнине в том отделе IX главы, который посвящен именно удельным князьям: удельных князей этих он отличает от «второй степени знати» (the 2 degree of nobility), собственно бояр.

29

Полн. собр. лет., XIII, с. 406. – И.Е. Забелин, «Домашний быт русских царей», I, изд. 3, с. 49–50 (также «Археолог. известия и заметки», 1893, № 11). – О земских улицах и опричнине в Москве, см. Сборник Ист. общ., т. 71, с. 612, 638, 651. – А. А. Э., I, № 225; «Временник М. о. ист. и др.», XX, с. 41. – Г. К. Э., Костром. уезд, № 144—5111. – А. И., I, № 154, с. 268 и 270. – С.В. Рождественский, «Служилое землевладение в Моск. государстве XVI в.», с. 200–202, 210–215. – В.Н. Сторожев, «Писцовые книги Рязанского края», I, с. 196–197 (о кн. Засекиных). – «Сказания кн. Курбского», изд. 3, с. 87. – Д. А. И., I, с. 389. – С.М. Середонин, «Сочинение Дж. Флетчера», с. 86, 89–93. – И.И. Лаппо, «Тверской уезд в XVI в.», М., 1894, с. 74, 228. – С.М. Соловьев, «История России», II, 180; также «Записки Отд. слав. и русск. археологии Имп. русск. археол. общества», II, с. 371 (в издании Ламанского текст менее исправен).

30

Грамота Колл. экон., Владимирский уезд, № 46—1823. – А. А. Э., I, № 282 (ср. № 312) и «Новгородские летописи», СПб., 1879, с. 100–102, 105. – Гамель, «Англичане в России», с. 89–90. – Д. А. И., I, № 118. – А. А. Э., I, № 290. – С.В. Рождественский, о. с., с. 169–170. – Разрядная книга (Башмаковская) Имп. русск. археологич. общества, л. 410 и 420 (7080 год: «бояря из опришнины»; 7081 год: «дворовые воеводы» и далее так же).

31

С.М. Соловьев, II, 167; В.О. Ключевский, «Боярская дума» (1882), с. 349, 368 (иначе в 3 изд., с. 336, 353). – А.Н. Ясинский, «Сочинения кн. Курбского», К., 1889, с. 180 и сл. – «Сказания кн. Курбского», изд. 3, гл. VII, «История Иоанна» (и с. 192). – Разрядная книга (Башмаковская), л. 529, 410, 420. – А. А. Э., I, № 312 и 318. Д. А. И., I, № 225. – Арх. Досифей, «Описание Соловецкого монастыря», III, с. 33. – «Журн. Мин. нар. просв.», 1894, апрель, с. 195 (статья М.А. Дьяконова). – Н.П. Лихачев, «Разрядные дьяки XVI в.», с. 467–475. – Полн. собр. лет., XIII, с. 395. – Сборник Ист. общ., т. 71, с. 665–666 и 716. – Др. росс. вивл., XIII, с. 400 и Башмаковск. разр. книга, л. 403 об., 476. – «Новгородские летописи», с. 101. – Любопытно указание на сместный суд губных старост «опришнинцев» и земских в А. А. Э., I, с. 319–320. – Не умеем истолковать, что значит возврат в земщину и старым владельцам некоторых земель, взятых в опричнину. Например, город Шуя в 1565 г. взят в опричнину, а в 1576-м ведается земским великим князем Симеоном (Полн. собр. лет., XIII, с. 394; А. И., I, № 195). Симоновские села, Кувезино, Дятлово, Демьяново, были взяты от монастыря в опричнину, а в конце столетия опять стали монастырскими (Рождественский, о. с., с. 179–180; Г. К. Э., Галицкий уезд, № 35—3365; А. И., II, № 336, 339, 343). Вотчина братьев Зубатых в Костромском уезде вместе с Костромой в 1567 г. была взята на государя, а через десять лет им возвращена (Рождественский, о. с., с. 269).

32

Русск. ист. библ., XIII, с. 272. – Башмаковская разрядная, л. 455, 458, 477. – С.М. Середонин, о. с., с. 80. – «Русск. ист. сборник», изд. Погодиным, V, с. 20 и 22. – Чтения в Имп. общ. ист. и др., 1876, III, Дан. Принц из Бухова, с. 29, 53–56. – Ю. Толстой, «Россия и Англия», с. 174–188. – Н. Лилеева, «Симеон Бекбулатович хан Касимовский», Тверь, 1891, с. 22 и сл., 52 и сл. – Чтения Моск. общ. ист. и др., 1898, III, Акты Юшкова, № 206 (грамота князя Ивана Московского).

33

П.Н. Милюков, «Очерки по истории р. культуры», I, изд. 2, с. 168–169. – Разрядная книга (Башмаковск.), л. 401–402, 408, 410. – С.В. Рождественский, о. с., с. 188–194. – Писцовые книги Калачова, II, с. 540–566.

34

Н.Д. Чечулин, «Города Московского государства», с. 42–44, 125–126. – Рецензии на эту книгу: В.О. Ключевского, в «Отчете о 33-м присужд. наград гр. Уварова» (с. 300–310) и С. Платонова в «Журн. Мин. нар. просв.» 1890 г. (май, с. 148–150). – Карамзин, т. VI, прим. 201. – О татарах в Касимове и Елатьме у В.В. Вельяминова-Зернова, «Исследование о касимовских царях и царевичах» и у Шишкина, «История города Касимова», изд. 2; о татарах в Романове – в «Сборнике кн. Хилкова», с. 40, 41, 53, 54 (также И.Я. Гурлянда, «Романовские мурзы» в «Трудах 2-го областного тверского археологич., съезда»). – В.Н. Сторожев, «Десятни» с. 89–92. – Акты Моск. гос., I, № 40.

35

«The roomes being full so farre as the lande doeth extend already» (Chap. XV, ed. Bond, p. 70).

36

П.Н. Милюков, «Спорные вопросы финансовой истории Моск. государства», с. 29–34. – Б.Н. Чичерин, «Опыты по ист. р. права», с. 204–208. – Писцовые книги Калачова, II, 540 и сл. – М.А. Дьяконова, «Акты», вып. II, № 21, 24, 25, 31. – Его же, «К истории крестьянского прикрепления», СПб., 1893, с. 37–39 (эта статья М.А. Дьяконова введена в его «Очерки по истории сельского населения Московского государства» в коренной переработке). – А. И., I, № 195.

37

М.А. Дьяконов, «К истории крестьянского прикрепления», СПб., 1893, с. 27–34. – Его же, «Очерки по истории сельского населения Московского государства», СПб., 1898, с. 31–32 и др. – П.Н. Милюков, «Крестьяне в России» в словаре Брокгауза и Ефрона, XXXII, с. 679. – М.А. Дьяконов, «Акты», II, № 24.

38

Вопросу о перемещении земледельческого населения в XVI в. посвящена XV глава «Боярской думы» В.О. Ключевского. – Данные об опустении городов у Н.Д. Чечулина, «Города Моск. гос.», 173–175. – Из писцовых книг известий о запустении земель с указанием на ту или иную причину «пустоты» можно привести любое количество. – Одно из ранних летописных о том же свидетельств (от 7069–1561 г.) читаем в Полн. собр. лет., XIII, с. 332: «…был глад велик в Можайске, да на Волоке и в иных во многих городех; много множество разыдеся людей из Можайска и из Волока на Рязань и в Мещеру и в Понизовые городы, в Нижний Новгород». – См. также П.Н. Милюкова, «Очерки по истории р. культуры», 1, 192–194.

39

В.О. Ключевский, в помянутом выше «Отчете о 33-м присужд. наград гр. Уварова», с. 296–297. – А. И., I, с. 270. С. Г. Гр. и Д., I, № 200 и 202. – Писц. книги Калачова, I, с. 19, 395, 462 и др. – Н.П. Лихачев, «Сборник актов», с. 249 (ср. А. Ю., № 24). – «Акты» М.А. Дьяконова, вып. I, № 1. – Ркп. Имп. публ. библ., Q, IV, № 113, с. 1289–1290. – Б.Н. Чичерин, «Опыты по ист. р. права», с. 196–197. – В.О. Ключевский, «Происхождение крепостного права» («Русская Мысль», 1885, X), с. 16 и сл., с. 8–9. – И.И. Лаппо, «Тверской уезд XVI в.», с. 47, 204–205.

40

Н.П. Павлов-Сильванский, «Люди кабальные и докладные», в «Журн. Мин. нар. просв.», 1895, 1, с. 214–218. – М.Ф. Владимирский-Буданов, «Хрестоматия», III, изд. 3, с. 87 и сл. (ср. Судебник, 1550 г., статья 78). – Башмаковск. разрядная, л. 694 об., под 1 июля 1586 г.: «почали кабалы имать на людей и в книги записывать». – Н.П. Павлов-Сильванский, «Закладничество-патронат», в «Зап. Имп. русск. археол. общ.», т. IX, вып. 1 и 2, с. 22–25, § 8. – Мы считали себя вправе не вдаваться здесь в подробное разъяснение вопроса о способах и времени прикрепления крестьян. Читатель легко усмотрит из немногого сказанного здесь, что автор в данном вопросе принадлежит к тому направлению, которое представляется названными выше трудами Ключевского, Дьяконова и Милюкова.

41

Карамзин, т. IX, прим. 352. – В.О. Ключевский, «Боярская дума», изд. 3, с. 355, 370. – С.В. Рождественский, о. с., с. 78—104. – Н.П. Лихачев, «Сборник актов», с. 213. – Сказание Палицына, гл. III.

42

Соловьев, «История России», II, 535. – Др. р. вивл., XX, с. 59 и сл. – «Сборник Русск. ист. общ.», т. 38, с. 103–104, 127 (перечни думных людей). – Башмаковск. разрядная, passim.

43

Русск. ист. библ., XIII, с. 316–317. – «Сборн. Русск. ист. общ.», т. 71, с. 605. – Н.П. Лихачев, «Библиотека и архив моск. государей» (СПб., 1894), прилож. с. 57.

44

Соловьев, «История России», II, 535. – К.Н. Бестужев-Рюмин, «Обзор событий» («Журн. Мин. нар. просв.», 1887, август), с. 50–51. – С. Платонов, статья в том же журнале, 1883, октябрь, с. 367–368. – Арцыбашев, «Пов. о России», кн. IV, с. 81 и прим. 621. – Карамзин, «Ист. гос. Рос.», т. X, прим. 366; т. XI, прим. 146, 151. – Башмаковск. разрядн., л. 601–602. – Д.В. Цветаев, «Царь В. Шуйский в Польше», с. 3–4. – Русск. ист. библ., XIII, с. 317.

45

К.Н. Бестужев-Рюмин. «Обзор событий» и пр., с. 51. – Башмаковская разрядная, л. 662. – Русск. ист. библ., XIII, с. 95, 317–318. – Др. росс. вивл., II, с. 107. – Д. А. И., I, с. 191. – Очень интересно сообщение Льва Сапеги от 26 (16) апреля 1584 года из Москвы (где он тогда был), будто бы 12 апреля (н. с.) Е. Бельский, опираясь на стрельцов, пробовал убить (pobié) князей Мстиславского и Шуйского и Н.Р. Юрьева, а на царя подействовать в том смысле, чтобы он не отменял «двора» и «опричнины» Ивана Грозного (aby dwór i Opritszynç chowae tak, jako ociec jego). Однако Мстиславскому и Юрьеву удалось, опираясь на народную толпу, справиться с Вельским, и он был выслан из Москвы (Scriptores Rerum Polonicarum, VIII, 1885, р. 174–175). Тем не менее, как потом увидим, мысль Бельского в той или иной форме была осуществлена Годуновым (см. выше, с. 218–220).

46

С.М. Середонин, «Сочинение Дж. Флетчера», с. 103. – Флетчер, гл. XI. – А.И. Маркевич, «О местничестве», с. 328; «Ист. местничества», с. 297. – Горсей (ed. Bond), с. 219. – Башмак. разр., л. 662 об., 681, 685, 686 об., 690. – Др. росс. вивл., XIV, разряды 1584–1585 гг. – Толстой, «Россия и Англия», № 52. – Ф.М. Троекуров состоял в свойстве с Романовыми, а его сын, Иван, был уже прямо близким к романовскому роду человеком. С ним мы не раз встретимся в дальнейшем изложении (см. «Сборник материалов по истории предков царя М.Ф. Романова», ч. II, СПб., 1898, с. 88–89).

47

С. Платонов, в «Отчете о 34-м присужд. наград гр. Уварова», с. 67–68. – С. Платонов, «Древнерусские сказания и повести о Смутном времени», с. 218, 276. – Русск. ист. библ., XIII, с. 478 и 975; 567. – Д. А. И., II, № 76. – Русск. ист. библ., XIII, с. 715, 352–354; ср. 343. – С. Платонов, «Древнерусск. сказания», с. 150. – «Сказание Массы и Германа», с. 55. – Акты Федотова-Чеховского, I, с. 293.

48

Ник. лет., VIII, с. 7. – Кормовая книга Кирилло-Белозерского монастыря в «Записках Русск. отд. Русск. археол. общ.», I, с. 67; ср. «Старина и новизна», кн. XIII, с. 145. – Д. А. И., I, с. 195. – Др. росс. вивл., XX, с. 56, 59, 61. – Флетчер и Горсей в издании Bond’а, с. 35, 218–219. – Др. росс. вивл., XIV, 447. – Карамзин, «Ист. гос. Рос.», X, прим. 65, 66, 67. – Др. росс. вивл., XIV, 483 и Башмаковск. разрядная, л. 677 об. – Др. росс. вивл., XX, 31. – кн. И.М. Воротынский был сослан одновременно с И.Ф. Мстиславским (Ник. лет., VIII, с. 8), а возвращен только после смерти царя Бориса («Сказание Массы и Геркмана», с. 140; ср. с. 53).

49

Башмак. разрядная, л. 697, 698, 710, 711 об. – Соловьев, «Ист. России», II, 543. – Карамзин, X, прим. 148. – «Сборник Р. ист. общ.», т. 71, с. 585, 665, 666. – О главной роли И.П. и А.И. Шуйских в движении 1587 г. ср. Соловьева, II, 542–543, Никон. лет., VIII, с. 8–9 и Русск. ист. библ., XIII, 716. – А.П. Барсуков, «Род Шереметевых», II, с. 8, 14, 21, 26.

50

Русск. ист. библ., XIII, изд. 2, с. 1279–1280 (также «Изборник» А.Н. Попова, с. 187). – Гамель, «Англичане в России», с. 114–115. – Гор-сей в изд. Bond’а, с. 215. – Толстой, «Россия и Англия», № 59. – «Сборн. Русск. ист. общ.», т. 38, с. 175. – Русск. ист. библ., XIII, с. 4 и Ник. лет., VIII, с. 8; также Соловьев, «Ист. России», II, 542–543 и Карамзин, X, прим. 148 (извлечено из Дел Польских, № 18 – июнь 1587 года).

51

Памятники дипл. снош., I, 1169. – Др. росс. вивл., XX, 61–63. – О Клешнине Карамзин, т. X (по указателю в «Ключе» Строева) и Башмаковск. разр., л. 696, 696 об., 709 об. – О Щелкаловых Н.П. Лихачев, «Разрядные дьяки», гл. II и «Библиотека и архив Моск. государей», с. 110 и сл.; также А. А. Э., I, № 280 и А. И., I, № 180. – О Глинском Н.П. Лихачев, «Сборник актов», с. 63–67 и Флетчер, гл. IX.

52

Карамзин, X, с. 14. – «Сб. Р. ист. общ.», т. 38, с. 173–174. – Горсей в изд. Bond’a, с. 174 и др. (С.М. Середонин, «Сочинение Дж. Флетчера», с. 25). – Гамель, «Англичане в России», с. 123. – Hakluyt’s «Collection», т. I (L., 1809), р. 573–574. – Карамзин, X, прим. 82 и 431. – «Памятники дипл. снош.», I, 934. – Н.И. Веселовский, «Памятники сношений Московской Руси с Персией» (в «Трудах Вост. отд. Имп. русск. археол. общ.», т. XX и сл.), I, с. 245, 263. – Не останавливаемся на рассказах, подобных рассказу Буссова и Петрея (Rerum Rossicarum Scriptores Exteri, I, p. 3, 149), о торжественном провозглашении Бориса правителем («Gubernator des Reussischen Monarchiae»): в них благоразумно усомнился уже Карамзин (X, прим. 27).

53

Карамзин, X, прим. 27. – Н.И. Веселовский, «Памятники», т. I, с. 48, 63, 117, 159, 296; также 365; также 245 и 263. – Памятники дипл. снош., II, 614.

54

«Памятники дипл. снош.», I, 1174–1175. – Дела крымские в Моск. архиве М. и. д., книга № 18, л. 13 об. – Книги сношений Бориса там же; например, в Делах Польских, № 19.

55

«Памятники дипл. снош.», т. I, 1266; также 1168 и сл.; т. II, 92, 486, 556; также 319, 336, 363; также 123 и сл., 510 и сл.; также 125, 126, 132. – «Сборн. Русск. ист. общ.», т. 38, с. 184 (ср. «Памятники дипл. снош.», II, 131, 383, 514). – Н.И. Веселовский, «Памятники», I, 131–134, 183, 348–349 (ср. Памятники дипл. снош, II, 510–511). – У Варкоча («Sammlung kleiner Schriften» etc., von В. Wichmann, 1820, p. 189) упоминается дворецкий (Hoffmaister) Бориса Michael Kosof; но Михайло Косов (а не Козов, как передано в Чтениях М. общ. ист. и др., 1874, IV, с. 31) был простой «дворянин Бориса Федоровича» (Памятники дипл. снош., II, 518, 621).

56

Н.И. Веселовский, «Памятники», I, с. 187: слова Борису персидского посла: «Как ты рукой великого государя своего крестьянского государя землю правишь, так бы еси держал другой рукой государя нашего, шахово величество». – Русск. истор. библ., т. XIII, с. 330.

57

«Сказания Массы и Геркмана», с. 39. – С. Платонов, «Древнерусск. сказания и повести Смутн. времени», с. 346–348. – Русск. ист. библ., XIII, с. 315. – К числу панегиристов Бориса в последнее время прибавился еще один – епископ елассонский («галасунский») Арсений (см. «Труды Киевской дух. академии», 1898, март, с. 369–370 и др.).

58

«Изборник» А.Н. Попова, с. 188–189 и Русск. ист. библ., XIII, с. 1282–1284 (ср. Ник. лет., VII, с. 327). – Русск. ист. библ., XIII, с. 475, 477–486. – Палицын в Русск. ист. библ., XIII, 479, 970–973, 977. – Русск. ист. библ., XIII, с. 531–535; 563–565 и 620–621. – Ник. лет., VIII, с. 36. – Русск. ист. библ., XIII, с. 341. – До сих пор не обращала на себя внимания та особенность в изложении некоторых наших писателей XVII в., что они «властолюбие» Бориса обличают по отношению к Романовым, а к углицкому делу относятся холодно и осторожно. Это, конечно, не может служить к укреплению легенды об убийстве царевича именно Борисом, показывая, что эта легенда не пользовалась безусловным кредитом уже в то время. После того, что мы писали в нашей книге о древнерусских сказаниях и повестях, относящихся к Смутному времени, мы считаем лишним распространяться о малой исторической ценности «житий» и прочих сказаний об убиении царевича и считаем себя в праве устранить совсем углицкий эпизод 1591 г. из нашей речи о возвышении Бориса. Для наблюдателя, освободившегося от привычных, хотя и мало обоснованных, взглядов на московские дела тех лет, совершенно ясно, что в истории Годунова до его воцарения углицкие происшествия играли очень малую роль. Смерть царевича, законность которого была спорной, не ведет Бориса к каким-либо заметным шагам, не меняет его позиции, как ранее существование этого государева брата с его родней не мешало Борису добиваться исключительного положения у власти. Напротив, кончина дочери Федора, царевны Феодосии, оказала, как мы ниже увидим, заметное влияние на придворные отношения и на поведение самого Бориса. Пока не пущен был слух о том, что царевич Димитрий избежал смерти, кончина его мало кому была памятна (Соловьев, II, 755). В свое время посудили о ней, даже заподозрили в ней руку Бориса (Ник. лет., VIII, с. 23), но и предали дело забвению.

59

Карамзин, X, прим. 196. – Буссов в «Rerum Rossic. Scriptores Exteri», I, с. 16: «Grif mit den Fingern an seinen perlen Hals-Band und sprach: solten wir auch denselben mit euch theilen» (ср. у Аделунга «Uebersicht», II, с. 61). – Варкоч у Fr. v. Adelung, «Uebersicht» etc., с. 412: «…aber ihm mit Geld und Schätzen zu helfen, wäre er jederzeit bereit, biss aufm Rockh, vom Rockh auf’s hemmet, und von dannen biss auf die gorgl». Палицын в Русск. ист. библ., XIII, 477 и 974–975.

60

Русск. ист. библ., XIII, с. 340. – С.М. Середонин, «Сочинение Дж. Флетчера», с. 99, 209 и сл. – Карамзин, X, прим. 196; XI, прим. 27, 28. – С. Г. Гр. и Д., II, № 74 и Русск. ист. библ., II, № 46. – Пам. дипл. снош., II, с. 666. – «Сказания Массы и Геркмана», с. 39 и прим. 69. – Изборник А.И. Попова, с. 186, 188–189. – Русск. ист. библ., XIII, с. 1278, 1282–1284; также 477, 562–563. – Выражение «все сохи в тарханех учинил, во льготе; даней никаких не емлют, ни посох ни к какому делу, а городовые дела всякие делают из казны наймом», конечно, несправедливо, если понимать под ним общее уничтожение тягла. По писцовым книгам и иным документам тех лет видно, что и дани и оброки взимались обычным способом, и городовое дело делалось не только наймом (А. А. Э., I, № 365 и Ник. лет., VIII, 30–31), и посоха бывала своим порядком. В Угличе как раз в 1591 году (в том году, к которому относится приведенное выражение) именно из-за посохи произошла последняя ссора с Битяговским Нагих, «что велел государь с них взять посохи 50 человек под город под Гуляй». (С. Г. Гр. и Д., II, с. 122). Таким образом, слова о тарханах и льготах надо или отвергнуть, как ложь, или истолковать. Предпочитаем последнее и выскажем догадку, что тарханы и льготы были не вновь пожалованы всей земле, а лишь восстановлены так, где существовали до отмены соборами 1580 и 1584 гг. Борис только прекратил действие временной меры, принятой этими соборами. В этом и надобно, по нашему мнению, искать разгадки того, когда и как потеряли свою силу ограничения 1584 г. Правительственная практика времени правления Бориса уже ими не руководится, как это видно из грамот соответствующих лет в А. А. Э., А. И. и в Д. А. И.

61

Нижеследующие страницы касаются тех же вопросов, которые уже рассматривались в ином порядке и с иной целью во второй главе нашего труда. Автор предполагает, что читатель сравнит краткий очерк внутренней политики Бориса, предлагаемый здесь, с заключительными страницами второй главы.

62

Русск. ист. библ., XIII, с. 1283–1284, 355 (ср. 316) и 487 (ср. 986). – Сборник кн. Оболенского, X, с. 46 и Supplementum ad Historica Russiae Monumenta, p. 425. – Масса, с. 54. – Флетчер в изд. Bond’a, с. 35. – Русск. ист. библ., XIII, с. 355–358. – «Русск. ист. сборник» Погодина, II, с. 244. – О том, что после смерти Грозного в Москве был поднят вопрос относительно «двора» и «опричнины», см. письмо Льва Сапеги от 26 (16) апреля 1584 г. в «Scriptores Rerum Polonicarum», VIII, с. 175 (и здесь наше примечание 42). По словам Сапеги выходит так, что Б. Бельский мечтал удержать опричнинские порядки и при царе Федоре, а старшие «земские» бояре, кн. Мстиславский и Н.Р. Юрьев, настаивали на их отмене. Борис Годунов, овладев положением после Н.Р. Юрьева, вернул политику московского двора к принципам Грозного; отсюда получает освещение его дружеское отношение к Богдану Бельскому.

63

С.М. Соловьев, «Обзор событий» в «Современнике» 1848 г., т. VII, с. 72 и сл. и в «Истории России», кн. II, 645 и сл. – А. А. Э., II, № 20, 23 и 24. – М.А. Дьяконов, «Очерки по истории сельского населения», с. 31. – Русск. ист. библ., XIII, с. 482–484. – В.Г. Дружинин, «Раскол на Дону», с. 41. – Соловьев, «История России», II, 814. – С.В. Рождественский, «Из истории секуляризации монастырских вотчин» (в «Журн. Мин. нар. просв.», 1895, май) и «Служилое землевладение», с. 104–120.

64

Царевну Феодосию поминали 25 января в Кирилловом монастыре (см. «Кормовые книги» монастыря в «Записках слав. и русск. археологии Имп. русск. археол. общества», I, с. 68, и в рукописи СПб. дух. академии, из Кирилловских № 68—1307, л. 12); дата 25 января находит косвенное подтверждение в других документах (см. Н.И. Веселовский, «Памятники», I, с. 209–210; ср. «Пам. дипл. снош.», II, с. 91–92, 315 и Ник. лет., VIII, с. 26). О царевне Феодосии Феодоровне см. статью графа С.Д. Шереметева в «Старине и новизне», кн. V (СПб., 1902). Варкоч в «Sammlung kleiner Schriften» von В. von Wichmann, s. 190 и в русском переводе («Чтения М. общ. ист. и др.», 1874, IV), с. 31. Historisk Tidskrift, 1883, Häftet, 9, статья Н. Hjäme, с. 261–262. – Сообщения Варкоча о московских делах, приводимые Г.Ф. Штендманом в «Отчете о 21-м присуждении наград гр. Уварова» (с. 101–102), хотя и очень любопытны, но не согласуются с тем, что нам известно помимо Варкоча и других рук. – О кандидатуре Максимилиана, кроме статьи Ерне, см. Г.В. Форстена, «Балтийский вопрос в XVI и XVII ст.», II, с. 56 и его же «Акты и письма к истории Балт. вопроса», I, № 97; также «Archiv. domus Sapiehanae», I, № 214, с. 178. – О времени опалы А. Щелкалова см. Н.П. Лихачева, «Библиотека и архив моск. государей в XVI ст.», с. 127; ср. Карамзина, т. X, пр. 344, также гр. С.Д. Шереметева «Царевна Феодосия Феодоровна», с. 283–286.

65

Ник. лет., VII, с. 352–355; также Др. росс. вивл., XX, с. 66–67 (иначе в Ник. лет., VIII, с. 34). – Карамзин, X, прим. 386. – Мих. Шиля, «Донесение» в «Чтениях М. общ. ист. и др.», 1875, II, с. 11 и сл. – «Archiv. domus Sapiehanae», I, с. 179 (многие места переписки, относящиеся до московских дел, переведены в рецензии Ст. Л. Пташицкого в «Журн. Мин. нар. просв.», 1893, январь, с. 208 и сл.).

66

«Донесение» М. Шиля, с. 11. – «Archiv. d. Sapieh.», I, с. 176–180, ср. 215. – «Чтения М. общ. ист. и др.», 1893, I, «Датский архив», с. 298–300. – Смоленская крепость, начатая при Федоре, была окончена уже после его смерти, при царе Борисе (Ник. лет., VIII, с. 30–31, 45).

67

«Русская мысль», 1892, 1, статья В.О. Ключевского, с. 146. – Ник. лет., VIII, с. 36. – «Archiv. d. Sapieh.», I, с. 176 и 180, 178. – «Сказания Массы и Геркмана», с. 54, 69, 109. – Русск. ист. библ., XIII, с. 389 (здесь известие Тимофеева о том, как М. Татищев, угождая царю Борису, досаждал В. Шуйскому «даже и до рукобиения»). – Маржерет (в изд. Устрялова, с. 292) говорит о постоянном подозрении, в каком находились Шуйские, даже и тогда, когда Борис их жаловал. Мы избегаем пересказывать много раз уже изложенную в печати историю Земского собора, избравшего Бориса. Состав собора исследован и объяснен в указанной нами статье В.О. Ключевского, а о ходе соборных заседаний мы не знаем ничего такого, что дозволяло бы исправить или отвергнуть так называемую «избирательную грамоту» (А. А. Э., II, № 7 и Др. росс. вивл., VII). К старым рассказам о том, как молили Бориса, а он отказывался, в последнее десятилетие прибавилось несколько фраз в сказаниях Ив. Тимофеева и Авр. Палицына; оба эти сказания изданы нами в т. XIII «Русск. ист. библиотеки». – Официальные рассказы об избрании Бориса помещены в «Памятниках» Н.И. Веселовского (II, 38–40) и в «Пам. дипл. снош.», II, 663 и сл.

68

Др. росс. вивл., XX, с. 62–63. – Русск. ист. библ., XIII, с. 1282. – «Сказания Массы и Геркмана», с. 56 и прим. 105. – «Arch. d. Sapieh.», I, с. 177–179 и Г.В. Форстен «Акты и письма», I, № 97. – К.Н. Бестужев-Рюмин, «Обзор событий» в «Журн. М. нар. пр.», 1887, июль, с. 51, 92 и «Archiv. d. Sapieh.», I, с. 176. – Ник. лет., VIII, с. 6 и Русск. ист. библ., XIII, с. 275–276. – А.И. Маркевич, «О местничестве», с. 328 и «История местничества», с. 297.

69

«Archiv. d. Sapieh.», I, с. 176–180. – «Чтения М. общ. ист. и др.», 1893, I, «Датский архив», с. 298–300. – «Сказания современников о Димитрии Самозванце», изд. Устрялова, I, с. 14–15. – Русск. ист. библ., XIII, с. 12–15, 325, 355. – Карамзин, X, прим. 386. – Любопытно, что назначенные из Москвы в Смоленск кн. Т.Р. Трубецкой и в Псков кн. А. Голицын были встречены там неприязненно: старые воеводы не желали с ними делать дел, впрочем, из местнических соображений. Скрывались ли здесь иные мотивы, сказать трудно. – Об игумене Иоакиме ср. А. А. Э., II, № 7, с. 42 и 47. – В изложении письма А. Сапеги 5 (15) февраля о царевиче Димитрии («Archiv. d. Sapieh.», I, № 214) следуем переводу С.Л. Пташицкого, лишь восполняя пропущенное им («Журн. Мин. нар. просв.», 1893, январь, с. 210). – О названии «Пятигорки» см. К.Н. Бестужева-Рюмина, «Русск. ист.», II, с. 264, прим.

70

А. А. Э., II, № 10. – Ник. лет., VIII, с. 30. – Соловьев, «Обзор событий» и т. д. в «Современнике», 1848, т. VII, 38–40. – Бестужев-Рюмин, «Обзор событий» и т. д. в «Журн. М. н. просв.», 1887, июль, с. 85. – О времени похода к Серпухову – Русск. ист. библ., II, № 45 и 46. – «Archiv. d. Sapieh.», I, с. 187–188. – Неизвестно точно, когда приносили первую присягу Борису, но, во всяком случае, вскоре по избрании его, до 9 марта (А. А. Э., II, № 7, с. 27, 37 и 39). Таким образом, дата «15 сентября» на подкрестной записи (в А. А. Э., II, № 10) указывает на вторичную присягу, и некоторые частности рассказа Ив. Тимофеева (ср. Рус. ист. библ., XIII, с. 333, 344–350) ведут к тому же заключению, что присяга была повторена; автор относит то крестное целованье Борису, о котором подробно рассказывает, ко времени его «воцарения», а это слово у Тимофеева значит «венчание на царство».

71

С. Г. Гр. и Д., II, № 82, с. 181. – Русск. ист. библ., XIII, с. 930; ср. С. Платонов, «Древнерусск. сказания и повести» и т. д., с. 280. – В.О. Ключевский в «Русской мысли», 1892, январь, с. 146. – А. А. Э., II, с. 16 и 61. – С. Платонов, о. с., с. 148–149. – Требуя знаков верности от своих новых подданных, царь Борис, кажется, и с своей стороны дал им некоторые обещания. В XVII веке жили неопределенные об этом воспоминания, которых пока нельзя ни отвергнуть, ни разъяснить. Один из Пушкиных в 1651 году говорил, что «как де и Бориса выбирали на Московское государство, и он де в те поры перед всем народом клялся, что ему другу не дружить, а недругу не мстить» (А.И. Маркевич, «О местничестве», с. 506; ср. Котошихина, изд. 3, с. 141).

72

Костомаров, «Смутное время», изд. 1883 г., I, с. 49–50. – Ник. лет., VIII, с. 46–47. – Русск. ист. библ., XIII, с. 316–319. – Буссов в изд. Устрялова, с. 28–29. – А. И., II, № 38, с. 39, 41, 51 и др. – В 1615 г. польские дипломаты вспоминали «дело Романовых» при Борисе и обвиняли Романовых в том, что они хотели «господарства на себе» («Акт. Зап. России», IV, с. 475). – Ник. лет., VIII, с. 41–15. – Сборник Тр. – Серг. лавры, № 530, л. 46–47 и Писцовые книги, изд. Калачова, I, с. 63, 106 (О Бартеневых). – О верстании холопов землею «за доводы» см. Ник. лет., VIII, с. 41 и В.Н. Сторожева, «Десятни» (в «Материалах для ист. русск. дворянства», I, М., 1891), с. 89 и 91. – Н.П. Лихачев, «Библиотека и архив моск. государей», с. 137. – Об одновременной с делом Романовых опале на Шереметевых у А.П. Барсукова, «Род Шереметевых», т. II, гл. IV.

73

А. А. Э., II, № 28, с. 78. – С. Г. Гр. и Д., II, № 152, с. 322 и Бантыш-Каменский в «Чтениях М. общ. ист. и др.», 1861, I, с. 44. – «Сборник материалов по русской истории» И.М. Болдакова, изд. графа С.Д. Шере – метева, СПб., 1896, с. 63 (здесь любопытны официальные показания об Отрепьеве от конца 1604 г.). – «Сказание, еже содеяся» и пр. в «Чтениях М. общ. ист. и др.», 1846–1847, IX, с. 3–4. – Щербатов, «Ист. Росс.», XIII, с. 211 и Костомаров, «Кто был первый Лжедимитрий», с. 41 и 48. – Русск. ист. библ., VIII, № 8. – Маржерет (в изд. Устрялова, с. 309) намекает, что и Романовы могли спасти царевича от покушений. – О раннем появлении самозванца см. у Маржерета (с. 292), Массы (с. 75) и в немецкой записке (издана в X выпуске «Летописи занятий Археогр. комм.», с. 46–47); этой записке после беседы о ней с о. Пирлингом* я придаю важное значение (о ней правильно заметил Peregrinus в «Новом времени», № 8308, от 14 апреля 1899 г., что эта записка «не по достоинству оценивалась»). Ср. Костомаров, о. с., с. 20 и В.С. Иконников, «Новые исследования по истории Смутного времени», К., 1889, с. 72. – Н. Бицин (Н.М. Павлов), «Правда о Лжедимитрии» (в «Русск. архиве», 1886, II), с. 532. // * О. Пирлинг доказал, что эта немецкая записка есть перевод официального доклада о самозванце князя Адама Вишневецкого королю Сигизмунду III (Пирлинг П. Из Смутного времени. СПб., 1902. С. 2—12).

74

Костомаров, «Смутное время», I (изд. 1883 г.), с. 144. – Карамзин, IX, прим. 225. – «Акты Зап. России», IV, с. 308, 269, 272. – О Свирском и казаках – «Акты Зап. России», IV, с. 269, 272 и Д. А. И., I, № 151, с. 255, 258 (ср. С. Г. Гр. и Д., II, с. 196). Р. Pierling, «Rome et Démétrius» (P., 1878), с. 161–162, 201–203; Паэрле (в изд. Устрялова), с. 156. – Pierling, о. с., с. 40, 43. – «Акты Зап. России», IV, с. 295, 310. – По вновь обнародованному письму из лагеря Самозванца в Чернигове от 12 (2) ноября 1604 г. можно заключить, что к Самозванцу уже в Чернигове пришло 9000 казаков с Поля, «konnicy, czyli kozaków donskich». Без них численность войск Самозванца при переходе через московскую границу равнялась 3000 человек и еще столько же пристало к нему уже на походе до 10 ноября (см. «Kraj», 1898, № 47, с. 17; «Киевская старина», 1899, январь, отд. II, с. 11–12; A. Hirschberg «Dymitr Samozvaniec», 1898, с. 75). – Труд Гиршберга, статья Е.Н. Щепкина «Wer war Pseudodemetrius I?» (в «Archiv für slavische Philologie», Ягича, XX), а в особенности издание о. Пирлинга «Lettre de Dmitri dit le Faux à Clément VIII» (Paris, 1898) показывают, что вопрос о личности и деятельности первого Самозванца может получить дальнейшее разъяснение путем действительно научного разыскания и исследования исторического материала, без помощи произвольных домыслов и гадательных построений. После издания о. Пирлинга вряд ли может быть сомнение в том, что Самозванец был московского происхождения. В брошюре Ст. Л. Пташицкого «Письмо первого Самозванца к папе Клименту VIII» (СПб., 1899; из т. IV, кн. 2 «Известий Отд. р. яз. и слов. Акад. наук») читатель найдет свод мнений и заключений по данному вопросу (ср. о. П. Пирлинга, «Из Смутного времени», с. 12 и сл.).

75

Le Р. Pierling, о. с., с. 203: «arces confinibus vicinas per deditionem nos occupaturos speramus». – «О десятинной пашне» см. у И.Н. Миклашевского, «К истории хозяйств. быта Московского государства», I, с. 217–222, 266–272 и у Д.И. Багалея в рецензии на этот труд в «Отчете о 37-м присуждении наград гр. Уварова», с. 188. – Указ. 1601 г. о хлебной спекуляции в «Сборнике кн. Хилкова», № 62 и в «Ист. юридич. актах XVI и XVII вв.» М.И. Семенского, СПб., 1892, с. 55–60 («Летопись занятия Археогр. комиссии», вып. IX). – Буссов (в изд. Устрялова), с. 34–36. – «Сказания Массы и Геркмана», с. 77–82. – Ник. лет., VIII, с. 53–54. – Русск. ист. библ., XIII, с. 983 и 484. – «Сборн. Ист. общ.», т. 38, с. 437, 439, 441.

76

Le Р. Pierling, «Rome et Démétrius», с. 53, 202. – Русск. ист. библ., XIII, с. 26. – О месте и времени переправы через Днепр ср. С. Г. Гр. и Д., II, № 80; «Сборник летописей, отн. к истории Южн. и Зап. России», К., 1888, с. 78 и «Записки Божка Балыки» (из «Киевск. старины» 1882 г.), с. 4; также «Kraj», 1898, № 47, с. 17. – Сведения о путях здесь приводятся на основании данных, изложенных выше, во второй главе. – Данные о походе берем преимущественно из дневника Борши (Русск. ист. библ., I), сочинений Паэрле и Маржерета и документов, обнародованных о. Пирлингом. – Состав новгород-северского гарнизона указан в «Актах Моск. гос.», I, № 42; ср. Паэрле (в изд. Устрялова), с. 157. – Ник. лет., VIII, с. 60–61. – «Акты Зап. Росс.», IV, с. 280–281. – Карамзин, XI, прим. 242, 251; Башмак. разрядн., л. 754 об.: «посылал государь по вестям, как шел Рострига, в Чернигов бояр князя Дмитрия да князя Никит Романовичев Трубецких да околничего П.Ф. Басманова… и они в Чернигове не поспели» и т. д. – С. Г. Гр. и Д., II, с. 170. – О составе гарнизонных войск в других городах за то же время можем судить лишь по случайным данным: о черниговских, рыльских, путивльских воинских людях есть, например, данные в «Акт. Моск. гос.», I, с. 18, 34 и в «Актах» А.И. Юшкова (Чтения М. общ. ист. и др., 1898, III), № 241, 258. См. также письмо, упомянутое выше в прим. 71 («Kraj», 1898, № 47, с. 17; «Киевская старина», 1899, январь, отд. II, с. 9—13).

77

Русск. ист. библ., XIII, с. 28. – О первых признавших Самозванца городах см. С. Г. Гр. и Д., II, с. 170. – Карамзин, XI, прим. 242 и 244. – С. Г. Гр. и Д., II, с. 175. – О резервном корпусе Шереметева сведения не вполне ясны: Ник. лет., VIII, с. 63; Карамзин, XI, с. 98, и прим. 330; Маржерет (в изд. Устрялова), с. 294. – В Башмак. разрядной; л. 755 об.: «А под Кромы послал государь воеводу Ф.И. Шереметева; а как бояре и воеводы кн. Ф.И. Мстиславской с товарищи пришли под Кромы, и Ф. Шереметеву велено быть на Орле». – Об одновременном приходе запорожцев и уходе поляков точнее всего С. Г. Гр. и Д., II, с. 171–172 и Паэрле, с. 162–163; Борша (с. 383), кажется, перепутал последовательность событий. См. также «Акты Зап. Росс.», IV, с. 277, 284 и Русск. ист. библ., I, с. 398. – Место битвы 20 января приурочивают и к Добрыничам (Русск. ист. библ., XIII, с. 32, 725) и к Чемлигу (там же, 573 и «Изборник» А.Н. Попова, с. 325); о Чемлижском стане см. «А. Мос. гос.», I, с. 314, 323. – Русск. ист. библ., I, с. 15, 38.

78

Pierling, «Rome et Démétrius», с. 204–205, 208 (на с. 204 «Pelec et Lepina» читаем: «Елец и Ливны»). – Паэрле (в изд. Устрялова), с. 166. – Борша (Русск. ист. библ., I), с. 393. – Костомаров, «Смутное время», I (изд. 1883 г.), с. 178. – Маржерет (в изд. Устрялова), с. 295 и Ник. лет., VIII, с. 63. – «Акты Зап. Росс.», IV, с. 280–281.

79

Об укреплениях и осаде Кром см. «Книгу Большому чертежу» (изд. Языкова), с. 107; «Сказания И. Массы и Геркмана», с. 126 и сл.; Р. Pierling, о. с., с. 70; Русск. ист. библ., I, с. 392–393; XIII, с. 36; Ник. лет., VIII, с. 64. – О численности гарнизона в Кромах ср. И.Н. Миклашевского, «К истории хозяйств, быта Моск. госуд.», I, с. 159 (столб. Арх. М. юст. Белгородск. стола, № 3931, л. 281–286) и «Акты Моск. гос.», I, с. 76–77. – Об экстренных мерах по собранию ополчения против Гришки есть любопытный документ в С. Г. Гр. и Д., II, № 78, но дата 12 июня 1712 г. и особенности языка внушают опасение, не имеем ли мы здесь дело с подлогом. Об этой грамоте, полнее напечатанной в «Судебнике» Татищева (изд. 1768 г., с. 130–134), нам придется упомянуть и ниже (прим. 115).

80

Др. росс. вивл., XX, с. 56. – «Сказания Массы и Геркмана», с. 138. – О вкладах Д.И. Годунова в монастыри см., например, «Переписные книги Костромского Ипатьевского монастыря» М. Соколова (в «Чтениях М. общ. ист. и др.» за 1890 г., с. 1, 3 и др.) и брошюру иером. Павла (Крылова), «Троицкий Колязин монастырь» (Калязин, 1897), с. 79. – Карамзин, IX, с. 59 и Масса, с. 132–133. – Об Ив. Ив. Годунове у Карамзина по «Ключу» Строева. – О болезни Бориса С. Г. Гр. и Д., II, с. 176; Жолкевский (изд. 2), с. 6. – Мнение покойного К.Н. Бестужева-Рюмина («Ж. М. н. пр.» 1887, июль, с. 101), что Басманов не выскочка, а принадлежит к старому московскому боярству, справедливо, если иметь в виду вопрос исключительно о происхождении Басманова. – Очень любопытны сведения о детстве братьев Петра и Ивана Басмановых в «Актах» Федотова-Чеховского, I, с. 266*.

* Яркий свет на причину измены П.Ф. Басманова бросает сообщение одной из разрядных книг, изданных С.А. Белокуровым («Разрядные записи за Смутное время» в Чтениях М. о. ист. и др. за 1907 г., кн. III, с. 200 и XXI). В разрядной книге рассказано очень живо, как принял Басманов весть о назначении кн. Андрея Телятевского на должность высшую, чем та, которую сам Басманов занимал в рати. Когда бояре прочли полученную из Москвы новую роспись воевод, то «Петр Басманов, падчи на стол, плакал с час, лежа на столе; а встав с стола, являл и бил челом бояром и воеводам всем: Отец, государи, мой Федор Алексеевич точма был дважды больше деда князя Андреева! а царь и великий князь Борис Федорович всея Руси как меня пожаловал за мой службу! а ныне Семен Годунов выдает меня зятю своему в холопи князю Ондрею Телятевскому, и я не хочю жив быти, смерть прииму лучше тово позору!» Через несколько дней Басманов тому позору предпочел измену.

81

Башмак. разрядная, л. 743 об., и «Симбирский сборник», разрядная книга, с. 140. – Русск. ист. библ., I, с. 17. – Жолкевский (изд. 2), с. 6. – Д. А. И., I, с. 261. – С. Г. Гр. и Д., II, № 141 и А. А. Э., II, с. 102. – Др. росс. вивл., XX, с. 61, 64, 72. – Флетчер, гл. IX (ed. Bond, р. 36). – Маржерет (в изд. Устрялова), с. 292. – «Arch. dom. Sapieh.», I, с. 178 и Карамзин, X, прим. 386; XI, прим. 61. – «Зап. Имп. русск. археолог, общества», т. X, вып. 1 и 2, статья Тыжнова, с. 157.

82

«Изборник» А.Н. Попова, с. 324–327. – Карамзин, XI, прим. 242, 272; также Башмак. разрядн., л. 754 и сл. – Русск. ист. библ., XIII, с. 30, 39–42, 576–577, 725–728. – Ник. лет., VIII, с. 65. – Буссов (в изд. Устрялова), с. 33, 39. – Соловьев, «Ист. России», II, 746–747. – В.С. Иконников, «Новые исследования по истории Смутного времени» (К., 1889), с. 71–72. – О Безобразове и Толочанове см. Жолкевский (изд. 2), с. 9—10; «Акты Зап. России», IV, с. 473–474; «Сказания современников о Д. Самозванце» Устрялова, т. II (изд. 3), с. 135, 180 и Соловьев, II, с. 1075–1076 (здесь важен разговор Д. Шуйского с Гонсевским). См. также Виленский, «Археографический сборник», I, № 79. Сопоставление указанных мест ведет к убеждению, что сношения бояр с Сигизмундом были серьезны. А. И., II, № 54. – О поведении В.И. Шуйского по смерти Бориса обстоятельно у Костомарова, «Смутное время», I (изд. 1883 г.), с. 225–226, 232; см. также «Акты Зап. России», IV, с. 282; Паэрле (в изд. Устрялова), с. 173–174; Петрей в «Rerum Rossicarum Scriptores Exteri», I, с. 173 (также у Устрялова, I, с. 376 и у Карамзина, XI, прим. 336). Толкуем указание Петрея в том смысле, что к Шуйскому явились частным образом, в его дому, и что говорил он не на площади.

83

Ник. лет., VIII, с. 69 и Русск. ист. библ., XIII, с. 578. – «Акты Зап. России», IV, с. 280–281. – Р. Pierling, «Rome et Démétrius», с. 210. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 328 и Карамзин, XI, прим. 318. – «Сказания Массы и Геркмана», с. 128–142 (особенно 141). – Об участии «городов» в измене под Кромами Ник. лет., VIII, с. 65–66; «Изборник» А.Н. Попова, с. 328 и Карамзин, XI, прим. 321; Башмак. разрядная, л. 756 об.; Русск. ист. библ., XIII, с. 40, 728; «Акты Зап. России», IV, с. 293.

84

«Писцовые книги Рязанского края», изд. В.Н. Сторожевым, I (Рязань, 1898), с. 29, 32, 36, 49, 59, 86, 95, 123, 179, 227, 239, 240, 248, 263, 264, 266, 286, 310, 317, 318, 376, 377, 391–393, 395, 399, 400, 406–409. – «Акты Московского государства», I, № 255. – Соловьев, II, с. 756, 814. – «Симбирский сборник», Разрядн., с. 152; бумаги Кикиных, с. 4. – Ник. лет., VIII, с. 6–7. – Масса, с. 156–157. – Акты г. Юшкова в «Чтениях М. общ. ист. и др.», 1898, III, № 220 и 264; ср. А. Ю., № 24 и Н.П. Лихачева, «Сборник актов» (СПб., 1895), с. 245–271. – См. также Н.П. Лихачева, «Разрядные дьяки XVI века», с. 466. – Ник. лет., VIII, с. 69.

85

В.Н. Сторожев, «Десятни», с. 368, 393. – «Сказания Массы и Геркмана», с. 143–146. – Повествование о подвигах капитана Запорского, приводимое с его слов, например, у Борши и Паэрле, нам не внушает доверия. – О распущении войска есть различие в подробностях у Борши (Русск. ист. библ., I, 396), Массы (с. 146) и Маржерета (с. 297); ср. «Акты Зап. Росс.», IV, с. 282. – О Б. Лыкове Башмак. разрядн., л. 756 об.; Масса, с. 146; Сборник Муханова, с. 159; также Карамзин, XI, прим. 330. – Ник. лет., VIII, с. 66.

86

«Сказания Массы и Геркмана», с. 146. – С. Г. Гр. и Д., II, № 87. – «Акты Зап. Росс.», IV, с. 281–282 и «Изборник» А.Н. Попова, с. 329. – Русск. ист. библ., I, с. 397; XIII, с. 332–333. – Ник. лет., VIII, с. 69 (и с. 61); ср. Карамзин, XI, прим. 342. О делах в Москве между 13 апреля и 10 июня излагаем согласно замечаниям очевидца Массы (с. 139–152). – О Красном селе см. отзыв Геркмана (с. 233) и Буссова (изд. Устрялова, с. 43). – О гонцах самозванца Ник. лет., VIII, с. 66–67 и Русск. ист. библ., XIII, с. 47, 577, 729. – Буссов подстрекателем черни называет Б.Я. Бельского (изд. Устрялова, с. 45).

87

Буссов (в изд. Устрялова), с. 56, 76. – Ник. лет., VIII, с. 67–68. – Р. Pierling, «Rome et Démétrius», с. 85; cp. «Сказания Массы и Геркмана», с. 163. – Ник. лет., VIII, с. 71.

88

Ср. Русск. ист. библ., XIII, с. 492, 734, 1280; А. И., I, с. 438; Карамзин, т. X, прим. 137. – Ник. лет., VIII, с. 72. – Масса, с. 162, 165, 159 и 162. – С. Г. Гр. и Д., II, с. 262–263.

89

Др. росс. вивл., XX, с. 76–80. – А. Ю., № 365, 1. – С. Г. Гр. и Д., II, № 115 и 93. – Масса, с. 170. 172. – Ник. лет., VIII, с. 74. – С. Г. Гр. и Д., II, с. 261 и Русск. ист. библ., I, с. 399. – Масса, с. 170 и Маржерет (в изд. Устрялова), с. 300. – В тексте нами сказано, что Филарет Никитич стал ростовским митрополитом с весны 1606 г. Насколько мы знаем, точно не установлено время наречения и посвящения его в Ростов. Но из документов Кириллова монастыря (А. Ю. № 221, III и IV) видно, что еще 11 апреля 7114 (1606) года на Ростовской кафедре митрополит Кирилл. Стало быть, если смена его Филаретом произошла не во время майского переворота, а еще при власти Самозванца, то в самые последние недели его царствования. Филарет, вероятно, и не был в Ростове до тех пор, пока его не отправил туда царь Василий Шуйский.

90

Буссов (в изд. Устрялова), с. 52 и Палицын в Русск. ист. библ., XIII, изд. 2, с. 1175–1176. – С. Платонов, «Древнерусские сказания и повести» (по Указателю о патр. Гермогене, арх. Феодосии, Т. Осипове). – Палицын в Русск. ист. библ., XIII, изд. 2, с. 994. – О прозвище Шубник см. Буссова (в изд. Устрялова), с. 80 и Геркмана (изд. Археограф. комиссии), с. 292. С.В. Рождественский, «Служилое землевладение» и пр., с. 183–184. – «Журн. Мин. внутр. дел», 1855, Смесь, с. 1—16. – «Сказания современников о Дим. Самозванце», изд. Устрялова, II, с. 160, 161. – Масса, с. 180, 193, 202. – Карамзин, XI, прим. 524 (в издании «Сказания» Бодянского это место, на с. 23, испорчено). – Карамзин, XI, с. 165 и прим. 528.

91

С. Г. Гр. и Д., II, № 121, с. 263. – Масса, с. 174–175. – Русск. ист. библ., XIII, с. 78 и Ник. лет., VIII, с. 74; также Масса, с. 175–176. – А. А. Э., II, № 41. – Паэрле, с. 193 и Масса, с. 196. – Масса, с. 192–193. – «Сказания современников о Дим. Самозванце», изд. Устрялова, I, с. 58–59; 302–303; II, с. 160, 235–236; Русск. ист. библ., I, с. 419–420. – «Записки Жолкевского», изд. 2, с. 170–171. – Русск. ист. библ., XIII, с. 498.

92

Русск. ист. библ., I, с. 421–422. – «Сказания современников о Дим. Самозванце», I, с. 192; II, с. 237. – Об участии стрельцов в нападениях на поляков есть указание ibid., II, с. 162. – Перечень бояр ibid., II, с. 163–164; 244–245; «Arch. d. Sapieh.», I, с. 500. – Сообщение Степенной Книги Латухина (Карамзин, XI, прим. 524) об участии кн. Ивана Семеновича Куракина в перевороте вряд ли может быть принято: кн. И.С. Куракин был тогда воеводой в Смоленске («Акты Зап. Росс.», IV, с. 291, 302). Впрочем, в его сочувствии перевороту можно не сомневаться, как увидим из дальнейшего изложения. – «Сказания современников о Дим. Самозванце», II, с. 169, 242–243.

93

Ник. лет., VIII, с. 76. – Русск. ист. библ., XIII, с. 389–390. – Ср. Карамзин, XI, прим. 524, 568; XII, прим. 6, Латух, Степ. Книга в рукописи Имп. публ. библ., F. IV, 597, л. 469 об.; Страленберг, «Das Nord und Ostliche Theil von Europa und Asia», 1730, s. 200–202; Голиков, «Деяния Петра В.», изд. 2, XII, с. 203. – А. А. Э., II, с. 1110 и № 44; Русск. ист. библ., XIII, с. 69–70.

94

В.О. Ключевский, «Боярская дума», гл. XVIII. – «Письма царя Алексея Михайловича», из П. Бартенева, с. 225 и 232; ср. А.Ф. Бычкова, «Описание рукоп. сборников Имп. публ. библ., I, с. 404–405. Источником, откуда царь Алексей черпал на этот раз свои мысли о царском служении, был, вероятно, чин царского венчания (см. Е.В. Барсова, «Древнерусские памятники свящ. венчания царей на царство», с. 57, 82) или же непосредственно гл. 9 Книги Премудрости Соломона. – Ник. лет., VIII, с. 76. – Существование ограничительной записи готов отрицать и А.И. Маркевич («Журн. Мин. нар. просв.», 1891, октябрь, с. 393–395). – Новое, недавно опубликованное известие о венчании царя Василия, принадлежащее Арсению, елассонскому архиепископу, говорит (и неверно), что Шуйский был коронован 26 мая (следует: 1 июня) и что архиереи взяли с В. Шуйского клятву «в присутствии всех и пред св. крестом», что он будет править по закону, «а не так, как прежде (было), во времена царя Бориса, который за одного преступника наказывал многих» («Труды Киевской дух. академии», 1898, май, с. 88–89). Трудно поверить тому, чтобы почин царской клятвы мог исходить от «архиереев», но заслуживает внимания то обстоятельство, что Арсений толкует «клятву» как обещание изменить старый способ управления.

95

Др. росс. вивл., XX, с. 77, 79–81. – Маржерет (в изд. Устрялова), с. 307. – «Сказания современников о Димитрии Самозванце», Устрялов, II, с. 244, 250 (здесь называется кн. Василий Трубецкой вместо кн. Андрея Васильевича). – «Изборник» А.Н. Попова, с. 332. – Карамзин, XII, с. 5. – Ник. лет., VIII, с. 77.

96

А. А. Э., II, с. 110. – «Сказания современников о Дим. Самозванце», Устрялов, II, с. 254. – «Акты Зап. России», IV, с. 287; ср. «Supplementum ad Hist. Russiae Monumenta», с. 430. – «Historica Russiae Monumenta», II, № 107. Напрасно в заглавии этого документа редактор поставил имя Игнатия: Игнатий в то время был в заточении в Москве и получил свободу лишь годом позже (см. Макарий, «Ист. р. церкви», X, с. 157; Ник. лет., VIII, с. 160; ср. Мархоцкого, «Historya Wojny Moskiewskiéj», с. 82; Русск. ист. библ., I, с. 592 и Ник. лет., VIII, с. 131). – «Временник М. о. ист. и др.», XXIII, Смесь, с. 3–4. – О времени доставления в патриархи Гермогена Макарий, «Ист. р. церкви», X, с. 130. – С. Платонов, «Древнерусские сказания и повести», с. 257, прим. – Упоминание, что царь Василий учинился на царстве по молению патриарха и всего государства, находится в грамотах, которые заключали подробное изложение переворота 17–19 мая и были рассылаемы в течение второй половины мая и первой июня. Ср. С. Г. Гр. и Д., II, с. 310; А. А. Э., II, с. 110; Русск. ист. библ., XIII, с. 82; Ник. лет., VIII, с. 76–78.

97

Маржерет (в изд. Устрялова, с. 307–308; во французском Chevreul 1855 г. с. 89–91). – А.П. Барсуков, «Род Шереметевых», II, с. 114–115, 119–120. – Паэрле (в изд. Устрялова), с. 201. – А. А. Э., II, № 45. – А.Ф. Бычков, «Описание рукописн. сборников Имп. публичн. библ.», I, с. 38. – «Чтения М. общ. ист. и др.», 1893, I, «Датский архив», с. 178, 300–301. – Др. росс. вивл., XIX, с. 385; XX, с. 82 и 78. – С. Платонов, «Древнерусские сказания и повести», с. 184.

98

«Сказания современников о Димитрии Самозванце», изд. Устрялова, II, с. 170, 177. – А. А. Э., II, № 47. – Макарий, «История р. церкви», X, с. 130. – Маржерет (в изд. Устрялова), с. 307–308. – Несколько иначе, чем здесь, объясняются отношения царя Василия к боярам в статье С.В. Рождественского, «Царь B.И. Шуйский и боярство» («Историческое обозрение», т. V).

99

Русск. ист. библ., XIII, с. 38. Паэрле (в изд. Устрялова), с. 201. – Масса (изд. Арх. ком.), с. 212 и сл. – С. Платонов, «Древнерусские сказания и повести», с. 46. – «Сказания современников о Димитрии Самозванце» Устрялова, II, с. 176–178; ср. I, 306 (о подметных письмах). – «Записки Жолкевского», с. 187–188.

100

Соловьев, «Ист. России», II, с. 807–808. – Масса (изд. Арх. ком.), с. 154 и «Чтения М. общ. ист. и др.», 1861, I, Бантыш-Каменский, с. 60. – Грамоты Шуйского за май – июнь 1606 г. многократно издавались; см., например, в C. Г. Гр. и Д., II, и А. А. Э., II, (ранняя грамота в С. Г. Гр. и Д., II, № 147: она, одна из подобных ей, датирована 2 июня). – Русск. ист. библ., XIII, с. 95 и Ник. лет., VIII, с. 79. – О Голицыных в «Повести 1606 года» см. Русск. ист. библ., XIII, с. 39–41. – «Сказание о перенесении мощей цар. Димитрия» и «Извет Варлаама» см. там же, 884–898 и 18–25; ср. С. Платонов, «Древнерусск. сказ, и повести», с. 9—11, 40–45; В.С. Иконников, «Новые исследования по истории Смутного времени» (К., 1889), с. 6–9. – Об авторе «Повести 1606 года» см. С. Платонов, о. с., с. 6–8, 179–180.

101

Не повторяем известных рассказов о том, как появился, кем был распространяем и какой успех имел в летние месяцы 1606 г. слух о спасении царя Димитрия от покушения Шуйского; об этом можно читать в общих трудах по истории Смуты, где оказано, по нашему мнению, даже излишнее внимание рассказам об этом деле иностранцев, в особенности Буссова (см. изд. Устрялова, I, с. 78–80). – Паэрле (там же, I, с. 215) сообщает ценные сведения о том, как в Москве толковали восстание Северы (ср. «Сказания Массы и Геркмана», с. 219).

102

Буссов (в издании Археографической комиссии), с. 71: «wurde Polutnick zum bolschoi Wojwoden (das ist zum obersten Feld-Herrn) gemacht». – О первых военных действиях 1606 года см. «Изборник» А.Н. Попова, с. 332; «Сказания Массы и Геркмана», с. 178, 219, 221–222; Ник. лет., VIII, с. 79–80; также С. Г. Гр. и Д., II, № 149. – О Ельце есть интересные сведения в статье Н.Н. Оглоблина в «Чтениях М. общ. ист. и др.», 1890, II, с. 7–8.

103

А. А. Э., II, с. 132 и 129; Карамзин, XII, прим. 77 и 78. – Ник. лет., VIII, с. 80.

104

В.Н. Сторожев, «Десятни XVI века», с. 146–148 и др., 419, 424–425; 418, 420, 424, 316. – Об общем верстанье дворян при самозванце «Изборник» А.Н. Попова, с. 329, А. Ю., № 365, I и В.Н. Сторожев, «Десятни», с. 130–134; 90 и 87, прим. 2; также А. Мос. гос.», I, № 44; ср. С.А. Белокурова, «Разрядные записи за Смутное время», с. 6 и др. – Соловьев, «Ист. России», II, 815. – «Память» в А. Ю., № 365, I, может служить любопытным и ценным основанием для соображений о том, когда и в какой обстановке создалось в Москве выборное представительство; об этом см. в «Поправке» В.О. Ключевского: «Русская мысль», 1892, февраль, с. 221–222.

105

«Изборник» А.Н. Попова, с. 332. – О Ляпуновых см. выше, в гл. 3. – О Пашкове см. «Акты Зап. России», V, с. 372 и В.Н. Сторожев, «Десятни», с. 124, 131–132 (ср. с. 92 и 132). А. А. Э., II, № 59 и С. Г. Гр. и Д., II, № 150 и 151; также Русск. ист. библ., XIII, с. 109 и 114 (здесь Пашков прямо называется казачьим атаманом).

106

«Сказания Массы и Геркмана», с. 224, 232. – Ник. лет., VIII, с. 83. – О времени прихода мятежников к Москве см. Бестужев-Рюмин, «Обзор» («Ж. М. н. просв.», 1887, август), с. 251; ср. Паэрле (в изд. Устрялова, с. 216), который странным образом ошибается почти на месяц. – Дату 2 декабря берем из С. Г. Гр. и Д., II, № 150 и 151. – О начале открытой войны с мятежниками см. Устрялова, «Сказание современников о Димитрии Самозванце», II, с. 178, 181. – Названия восставших городов в А. А. Э., II, с. 132, 133, 138. – Свидетельство Гонсевского в «Акт. Зап. росс.», IV, с. 293.

107

«Изборник» А.Н. Попова, с. 333–334. – А. А. Э., II, № 61 и с. 137. – Ник. лет., VIII, с. 82. – Бортников относим к инородцам на основании «Витебской старины» А.П. Сапунова, IV, с. 37 и Др. росс. вивл., XV, с. 351 (инородцам ведется особый счет). – «Действия Нижегородской архивной комиссии», вып. IX, с. 399. – П.И. Мельников, «Нижний Новгород и нижегородцы в Смутное время» («Отечественные записки», 1843, т. XXIX), с. 8–9.

108

А. А. Э., II, № 81. – А. И., I, № 230 (с. 441). – Бутурлин, «История Смутного времени», т. II. Приложение № VII; ср. Русск. ист. библ., т. XIII, с. 228 и т. I, с. 122. К числу таких мелких самозванцев принадлежит и Недвядко (Niedszwiadko), которого смешивали иногда с Илейкой; см. Бодянского «О поисках в Познанской публ. библ.» в «Чтениях М. общ. ист. и др.», 1846, I. – Маржерет (изд. Устрялова), с. 301. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 330–331, 335. – С. Платонов, «Сказ. и пов. о Смутн. времени», с. 183 и сл.; Русск. ист. библ., II, с. 170, 199. – А. А. Э., II, № 60 и С. Г. Гр. и Д., II, № 151.

109

«Изборник» А.Н. Попова, с. 332. – А. А. Э., II, № 57 и 58. – Паэрле (в изд. Устрялова), с. 217.

110

«Изборник» А.Н. Попова, с. 331: «в 115 году в осени» отмечены сношения рязанских городов с Путивлем. – А. А. Э., II, № 58, с. 133. – Ник. лет., VIII, с. 82.

111

Ник. лет., VIII, с. 80–81. – Русск. ист. библ., XIII, с. 177–184; ср. 101–106 и С. Платонов, «Сказание и повести о Смутном времени», с. 56–60 (о повести протопопа Терентия). – Русск. ист. библ., XIII, с. 96—114 и С. Платонов, о. с., с. 48–51. – О пане Севастьяне Кобельском ср. Русск. ист. библ., XIII, с. 105–107; А. Ю., № 215, I, и Досифея «Описание Соловецкого монастыря», I, с. 90.

112

«Изборник» А.Н. Попова, с. 332. – А. А. Э., II, с. 133–134. – «Сказание Массы и Геркмана», с. 233, прим. 335. – Русск. ист. библ., XIII, с. 109. – Ник. лет., VIII, с. 83. – О «взятии» И. Пашкова ср. Русск. ист. библ., XIII, с. 114; А. А. Э., II, № 59; С. Г. Гр. и Д., II, № 150–151. – Акты г. Юшкова (в «Чтениях М. общ. ист. и др.», 1898, III), № 268.

113

Война Шуйского с ворами много раз излагалась в трудах Карамзина, Соловьева, Костомарова и др. Некоторые частности военных операций остаются, впрочем, не разъясненными и между ними на первом месте сообщение Массы (с. 240) и русского автора (Русск. ист. библ., XIII, с. 112; ср. Карамзина, XII, прим. 125) об измене Шуйскому целого войска с двумя воеводами. Был бы очень интересен пересмотр всех военных событий этой войны с точки зрения специально военной. – Об «атаманах» Пашкове и Беззубцеве см. А. А. Э., II, 59 и С. Г. Гр. и Д., II, № 150 и 151. (Дальнейшая история Беззубцева неясна: по видимости, он изменил Шуйскому очень скоро: ср. ниже наше примеч. 118; см. также Масса, с. 245 и Буссов, в изд. Устрялова, с. 92). – «Изборник» А.Н. Попова, с. 332. – О военных приготовлениях Шуйского: А. И., II, № 78; А. А. Э., II, № 70, 72, 77; А. Ю., № 336, 337; «Акты г. Юшкова» (в «Чтениях М. общ. ист. и др.: 1898, III), № 269; Масса, с. 242. – О ходе военных действий: Ник. лет., VIII, с. 81–84 и Карамзин, XII, прим. 105; «Изборник» А.Н. Попова, с. 333 и сл.; Русск. ист. библ., XIII, с. 110–114; «Акты г. Юшкова», № 268.

114

А. А. Э., II, № 77; Масса, с. 247; «Изборник» А.Н. Попова, с. 336–337. – «Рукопись Филарета», с. 13 (в «Сборнике Муханова», с. 275) и Масса, с. 247. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 334–336 и А. А. Э., II, № 74. – Ник. лет., VIII, с. 89; А. А. Э., II, № 76; «Акты г. Юшкова» (в «Чтениях М. общ. ист. и др.», 1898, III), № 271, 272. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 337; Масса, с. 241 и «Акты г. Юшкова», № 270. – О жестокостях: Ник. лет., VIII, с. 83, 85, № 88; «Изборник» А.Н. Попова, с. 335–336; Русск. ист. библ., XIII, с. 110; Масса, с. 242, 249–250; «Полн. собр. лет.», IV, с. 323.

115

Русск. ист. библ., XIII, с. 484, и «Изборник» А.Н. Попова, с. 337. – Шуйского воеводы пришли под Тулу «в десятую пятницу по Велице дни», то есть 12 июня («Изборник», 336, Карамзин, XII, прим. 133); сам же Шуйский пришел 30 июня («Рукоп. Филарета», с. 13; в «Сборнике Муханова», с. 275). – О Кровкове, которого звали Иваном, см. «Изборник», с. 337–338 и свод прочих известий у Карамзина, XII, прим. 152. – Кровковы, Сума Васильев с сыновьями Меньшиком, Иваном и Осипком, записаны в Муромских десятнях 1597 и 1605 гг.; в 1605 г. Сума Кровков был окладчиком, сын же его Иван в десятне 1597 г. записан в числе неслужилых, только что принятых в службу на средний оклад 200 четей и 5 рублей (см. В.Н. Сторожева, «Десятни», с. 68 и прим. на с. 65; с. 72, 77, 86). Интересно, что редактор «Рукописи Филарета» (с. 13; в «Сборнике Муханова» с. 275) в отметке между строк назвал Ивана Кровкова «Мешок»; он или заменил прозвище Сума синонимом Мешок и перенес его с отца на сына или же сообщил нам прозвище самого Ивана, полученное оттого, что он, когда строил плотину, «повеле со всей рати со всякого человека привезти по мешку с землею» (Ник. лет., VIII, с. 91). – О сдаче Тулы А. А. Э., II, № 81 и Паэрле (в изд. Устрялова, I), с. 221; ср. Арцыбашева, «Повествование о России», III. прим. 922 и «Рукопись Филарета», с. 14 (в «Сборнике Муханова», с. 276).

116

Русск. ист. библ., XIII, с. 115. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 196, 338. – «Сказания Массы и Геркмана», с. 249–250. – А. И., II, № 85, с. 115 и М.Ф. Владимирского-Буданова «Христоматия», III, с. 108. – Г.В. Форстен, «Политика Швеции в Смутное время» в «Журн. Мин. нар. просв.», 1889, февраль, с. 330 и сл.; Соловьев, «Ист. России», II, с. 849–850. В любопытнейшей статье одного из списков 2-й редакции Хронографа указывается на то, что патриарх Гермоген справедливо восставал против царя Василия, возвратившегося «во упокоение» вместо того, чтобы идти усмирять «украинные грады» (Русск. ист. библ., XIII, с. 1314; П.Г. Васенко в «Журн. Мин. нар. просв.», 1901, июль, с. 141, 144).

117

А. А. Э., II, № 67. – «Христоматия» М.Ф. Владимирского-Буданова, III, изд. 3, 101, прим. 31; ср. с. 93–94; 105–106; 102. – В.О. Ключевский, «Русская мысль», 1885, август, с. 26 и сл. – В.И. Сергеевич, «Юридич. древности», I, с. 186. – Н.П. Павлов-Сильванский, «Закладничество-патронат», с. 32 и сл. – Мы ставим приговор 12-го сентября 1609 г. в прямую связь с обещанием царя Василия «говорить с бояры», данным весной того же года. Так как боярский приговор состоялся, очевидно, по царскому почину и совершенно не противоречил личному настроению царя, поскольку оно выразилось в указе 21 мая, то и нет основания видеть здесь какое-либо проявление ограничительных условий, подчинявших будто бы царскую власть авторитету бояр (ср. по данному вопросу М.Ф. Владимирского-Будакова, «Обзор истории русск. права», 1, 1886, с. 139–140 и В.И. Сергеевича, «Юрид. древности», II, с. 466–467).

118

В.Н. Сторожев, «Указная книга Поместного приказа», М., 1889, с. 5–6. – «Судебник» Татищева в изд. 1768 г., с. 127, 134–138; также Бутурлин, «История Смутного времени», II, приложения, с. 42–45. – В.О. Ключевский, в «Русской мысли», 1885, октябрь, с. 14–15. – Вопрос о подлинности указа 9 марта 1607 г., заподозренного Карамзиным, Погодиным, Беляевым и др., разрешается не так легко, как представляется с первого взгляда. Вряд ли можно заподозрить самого Татищева в подделке или порче текста «уложения» 9 марта. Он получил этот документ от кн. С.Д. Голицына вместе с двумя другими, а именно: 1) письмом Грозного к архиепископу Гурию Казанскому и 2) соборным приговором 7112 (1604) г., 12 июня, о призыве людей ратных с церковных земель для борьбы с Гришкой Отрепьевым. Все три документа Татищев приложил к своему «Судебнику» (с. 127 и сл.), как любопытные памятники старины, и все три документа, резко отличаясь от предшествующих статей татищевского издания, оказываются или подложными или испорченными. Очевидно, Татищев, не испортивший текста «Судебника», не имел особых побуждений портить приложения к нему. Он только не уразумел, что ему сообщили сомнительные документы. Виновником же в данном случае было другое лицо, которое очень трудно обнаружить. Предположение, что кн. С.Д. Голицын, как «писатель» (см. о нем в трудах кн. Н.Н. Голицына: «Род князей Голицыных» и «Материалы для полной родословной росписи кн. Голицыных»), мог сочинить сам эти памятники, не имеет оснований. Письмо Грозного к архиеп. Гурию было напечатано после Татищева в Продолжении Др. росс. вивлиофики, V, с. 241–244, в редакции, совершенно сходной с Татищевской, но без ссылки на «Судебник» Татищева. Кроме того, об этом письме есть сведения, что его подлинник хранился в Казани до пожара 1815 г. в кафедральном Благовещенском соборе (Н.П. Барсуков, «Жизнь и труды П.М. Строева», с. 259–260). Стало быть, письмо это знал не один кн. С.Д. Голицын и не он его сочинил. (Другие указания на это письмо собраны у В.С. Иконникова, «Опыт р. историографии», I, 111.) Второй памятник, сообщенный Татищеву кн. Голицыным, заключает в себе в высшей степени сомнительный по слогу и неверной дате приговор по поводу войны с Самозванцем. И этот документ известен не в одном списке кн. Голицына: его сокращенная редакция (без конца) была напечатана в Собр. гос. гр. и дог., II, № 78. Таким образом, не Голицын был виновен в порче интересовавших его памятников. Предстоит еще сыскать, откуда пошли все эти испорченные тексты и на какой достоверной основе выросли литературные подновления и фантастические даты и подробности. В том, что достоверная основа здесь существовала, вряд ли, по нашему мнению, возможно сомневаться.

119

Русск. ист. библ., I, с. 123–124. – Н.И. Веселовский, «Памятники», III, с. 200–201. – Бутурлин, «История Смутного времени», II, прилож., с. 68, 69.

120

«Записки Жолкевского», изд. 2, с. 194 Приложений и с. 20 текста. – Карамзин, XII, прим. 172 и Бестужев-Рюмин, «Обзор» в «Ж. Мин. нар. просв.», 1887, август, с. 254. – К. Kognowicki, «́Zycia Sapiehow», II, 155–157. – М. Marchocki, «Historya wojny Moskiewskiéj», с. 11. – Русск. ист. библ., I, с. 124–130, 136–137.

121

Ник. лет., VIII, с. 90–91. – Русск. ист. библ., I, с. 126–127. – О Заруцком и Беззубцеве Буссов (в изд. Устрялова, с. 86–89, 92; ср. Rerum Rossic. Script. Exteri, I, p. 80); Русск. ист. библ., I, с. 136, 151, 164 (ср. выше наше примечание 110). – О казаках: Русск. ист. библ., I, с. 125, 127, 137; Мархоцкий, с. 8; Ник. лет., VIII, с. 92–93.

122

Русск. ист. библ. I, с. 126. – Мархоцкий, с. 17–19. – Ник. лет., VIII, с. 96, 91 и 112; также Дневник Я. Сапеги под 11 июня 1609 г. – В.С. Иконников, «Князь М.В. Скопин-Шуйский» (в «Чтениях в Ист. общ. Нестора лет.», I), с. 115.

123

Мархоцкий, с. 8–9. – Ник. лет., VIII, с. 90–92 и «Акты г. Юшкова» (в Чтениях М. общ. ист. и др., 1898, III), № 271. Из грамоты, напечатанной Юшковым, видно, что Шуйский совершенно правильно оценивал военное значение Брянска и торопился занять его своими войсками раньше Вора, что ему и удалось. – Русск. ист. библ., I, с. 125–128. – Соловьев, «Ист. России», II, с. 826 и Костомаров, «Смутн. время», II, с. 116. – Лабушово или Лубашево по р. Нерусе немного ниже известного нам Радогоща (Список насел. мест Орловск. губ., № 3740).

124

Мархоцкий, с. 10. – Русск. ист. библ., I, с. 128–130. – Ник. лет., VIII, с. 92–95. – Войска Лисовского состояли, без всякого сомнения, из русских людей и преимущественно казаков с Поля и Дона. Об этом одинаково говорят и польские и русские источники: Русск. ист. библ., I, с. 137, 141; Дневник Сапеги (у Когновицкого, II, с. 186, 189, 212, 213, 222; в русском переводе с. 35, 36–37, 43, 44, 49; в настоящее время можно пользоваться лучшим изданием дневника Сапеги в сборнике А.Г. Гиршберга «Polska a Moskwa» We Lwowie 1901); Мархоцкий, с. 42; Палицын, в изд. 1822 г., с. 98–99, 127, 179. – О Заруцком, кроме указанного выше в прим. 118, см. Дневник Сапеги, с. 243 (польск.) и 53 (русск.); А. И., II, с. 203.

125

О сборе войска под Болхов см. грамоту царя Василия в «Актах г. Юшкова» (Чтения М. общ. ист. и др., 1893, III), № 274; также «Изборник» А.Н. Попова, с. 338–339. – Время битвы под Болховом определяется датой дневника Будилы (10–11 мая по новому стилю) и указанием летописи, что битва началась «в субботный день», который приходился действительно на 30 апреля старого и 10 мая нового стиля. – Путь Вора от Волхова к Москве указан у Мархоцкого (с. 26–27) и в летописи (Ник. лет., VIII, с. 96), в которой слова «близко Луги» следует читать «близ Колуги». Путь Сапеги указан в начале его известного дневника. – О приходе Вора под Москву «Изборник» А.Н. Попова, с. 340; Русск. ист. библ., I, с. 134 и Мархоцкий, с. 27 и сл.; ср. «Сказания Массы и Геркмана», с. 251, прим. 364. – Об измене на р. Незнани Ник. лет., VIII, с. 97. Река Незнань, Незнанка, Незнайка, Незванка (приток Десны, текущей в Пахру) пересекает старую Калужскую дорогу, от Москвы на Боровск, в 1-м стане Подольского уезда (Список насел. мест Моск. губ., с. 180–181).

126

Русск. ист. библ., I, с. 137. – «Акты г. Юшкова», № 275 и 272. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 340 и Карамзин, XII, прим. 185. – «Изборник», с. 340, 342 и Ник. лет., VIII, с. 98–99. – Число 30 000 собравшихся у Лисовского «воров» можно считать не преувеличенным, если сравнить показание Мархоцкого о численности казаков в Тушино в октябре 1608 г. (см. с. 39–40).

127

«Изборник» А.Н. Попова, с. 341, 342. – Ник. лет., VIII, с. 97. – Русск. ист. библ., I, с. 134–136. – Мархоцкий, с. 29–35.

128

Русск. ист. библ., I, с. 140–141 и Мархоцкий, с. 36–37. – О движении Сапеги с Лисовским и Хмелевского в Русск. ист. библ., I, с. 141 и Ник. лет., VIII, с. 105 (ср. «Лет. о многих мятежах», с. 142). – О битве у Рахманцева: Дневник Сапеги под 2 октября 1608 г.; Ник. лет., VIII, с. 100–101 и «Изборник» А.Н. Попова, с. 341. – О сообщении Сапеги с Тушином через Дмитров в Дневнике под 24 и 25 декабря 1608 г. и 5 февраля 1609 г. – Об успехах Вора во Владимиро-Суздальском крае: Ник. лет., VIII, с. 102, 103, 105; «Сборник кн. Хилкова», с. 15–16; А. И., II, № 99 и 350; Дневник Сапеги под 24 октября 1608 г. – О покушениях на Коломну: «Сборник кн. Хилкова», с. 16; Ник. лет., VIII, с. 105–106, 112, 121–122, 124–125; Русск. ист. библ., I, с. 150–151; А. А. Э., II, № 132 (также Берха, «Древние грамоты, собр. в Пермской губ.», № 8, с. 38); А. И., II, № 252.

129

О недействительности Московской блокады см. Русск. ист. библ., XIII, с. 254–255; «Сборник кн. Хилкова», с. 50, А. И., II, № 156 и много иных указаний в актах 1608–1609 гг. Любопытны маршруты, сообщаемые в польской записке конца 1608 или начала 1609 г., изданной Мухановым («Памятники XVII века», с. 265–266). Здесь названы места, которыми из Троицкого монастыря из осады проходили к Москве, выходя на Хомутовку или Стромынку (через села Лукьянцово и Душенево) или же на Дмитровку (через с. Шарапово, Борково, Федоровское, мимо села Рахманова на Веденскую волость, теперь Нагорново на р. Вязи). Все названные места приискиваются в Списке насел. мест Московской губ. и на картах.

130

Ник. лет., VIII, с. 96; С. Платонов, «Древнерусск. сказания и повести», с. 211; «Сборник материалов по истории предков царя М.Ф. Романова», ч. 1, СПб., 1898, по Указателю. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 341; ср. Карамзин, XII, прим. 222. – Ник. лет., VIII, с. 101–102 и «Изборник», с. 141–142.

131

«Акты г. Юшкова», № 275; 278 и 286, 1; 273 и 379; 277 и 282. – Ник. лет., VII, с. 121–122. – О действиях рязанцев Сумбуловых и Ляпуновых на Москве см. Ник. лет., VIII, с. 111, 123–124, 133. – Захар Ляпунов просидел в Москве всю осаду – «жил на Москве полтретья годы и в осаде был» (А. И., II, № 286).

132

Русск. ист. библ., XIII, с. 254–255. – «Dziela» Józefa Szujskiego, V, с. 294 (die 25 augusti). – А. А. Э., II, № 93 и 90. – Бантыш-Каменский, «Переписка между Россиею и Польшею» (в Чтениях М. общ. ист. и др., 1861, I), с. 87–90. – Бутурлин, «Ист. Смутн. вр.», II, Приложение № 8. – Карамзин, XII, прим. 172. – «Чтения М. общ. ист. и др.», 1847–1848 (год третий), II, с. 9—10; Востоков, «Опис. Рум. музеума», № 390; Карамзин, XII, прим. 207 и Русск. ист. библ., II, № 93. – Ник. лет., VIII, с. 100.

133

Ник. лет., VIII, с. 103–104 и А. А. Э., II, № 88. – Ник. лет., VIII, с. 102–103, 105; 109–110. – «Сборник кн. Хилкова», № 12 passim.

134

Псковские смуты излагаем на основании известных о них сказаний в Полн. собр. лет., т. IV, с. 322–328; т. V, с. 66–73; см. также Ник. лет., VIII, с. 107, 118. – Общее состояние Псковского края перед Смутой характеризовано выше, в первой части книги, с. 62–64.

135

«Изборник» А.Н. Попова, с. 333–334. – А. А. Э., II, № 100; 104, II, 114, II. – А. И., II, № 145, II. – «Сборник кн. Хилкова», с. 45.

136

А. И., II, № 150. – Об отличиях замосковных городов южных и северных шла речь выше, в первой части книги.

137

А. А. Э., II, № 89. – «Сборник кн. Хилкова», с. 20, 15 и 19. – А. И., II, № 137; А. А. Э., II, № 88; Мархоцкий, с. 43–45. – О самоуправствах и насилиях тушинцев достаточно говорится у С.М. Соловьева, II, с. 861 и сл., у Н.И. Костомарова, «Смутн. время», II, с. 214 и сл., у М.О. Кояловича, «Три подъема» и пр., с. 17 и сл. – Жалобы на панов и заговорщиков, например, в А. И., II, с. 145, 147, 148, 150, 151, 154, 191–192, 247 и т. д.

138

Важное «сказание» об Устюжне в Русск. ист. библ., II, № 187. – А. А. Э., II, № 89 и др. (о костромичах и галичанах). – Ник. лет., VIII, с. 110 и Лет. о мятежах изд. 2, с. 148–149. Здесь мы принимаем чтение Ник. лет. в «Городце» вместо сомнительного чтения Лет. о мят. «в Гороховце». Ногавицын, поднявший Городец на Волге, вероятно, близок тому Беляю Ногавицину, который на Волге же был в губных старостах, бился с ворами и попал к ним в плен (А. юр. быта, II, с. 675–676 и «Сборник кн. Хилкова», с. 75).

139

Г.В. Форстен, «Политика Швеции в Смутное время» в «Журн. Мин. нар. просв.», 1889, февраль, с. 328 и сл., 239, 241. – А. А. Э., II, № 96, и С. Г. Гр. и Д., II, № 168. – Документы, относящиеся к московско-шведскому союзу, в А. И., II, № 158 и др. (по оглавлению). – О времени прибытия шведских войск в Московское государство А. А. Э., II, № 115 и 122 и В.С. Иконников, «Князь М.В. Скопин-Шуйский» (в «Чтениях в Ист. общ. Нестора лет.», I), с. 125.

140

Историю бегства Скопина из Новгорода и погибели Татищева излагаем на основании «Временника» Ивана Тимофеева (Русск. ист. библ., XIII, с. 418–428 и 392–395) и Ник. лет., VIII, с. 107–108. Прочий материал сведен В.С. Иконниковым в указанной выше монографии о Скопине с. 117 и сл.). – Состав новгородской администрации для 1608 года указан в Д. А. И., I, № 155. Князь Куракин (о котором Др. росс. вивл., XX, с. 61) остался в Новгороде и после ухода Скопина к Москве: по новгородской грамоте 4 августа 1609 г. там были «Ондрей Куракин, Иван Головин, Михайло Боборыкин, Ефим Телепнев, Иван Тимофеев» (Соловецкий сборник № 18 Казанской дух. академии, грамота № 127, л. 201). – О приходе под Новгород Кернозицкого: Ник. лет., VIII, с. 108 и (с ценными хронологическими показаниями) Русск. ист. библ., XIII, с. 435–437.

141

О сношениях Скопина с поморскими и замосковными городами: А. А. Э., II, № 95, 99, 111, 112, 115, 121, 134–137; А. И., II, № 150, 176; Досифея, «Описание Соловецкого монастыря», III, с. 87–88 и Соловецкий сборник № 18 Казанской духовной академии, грамота № 127, л. 201; также Русск. ист. библ., II, с. 799–800. – О военных силах М.В. Скопина: А. А. Э., II, № 112 и 115, III; А. И., I, № 150; Ник. лет., VIII, с. 109; «Временник М. общ. ист. и др.», т. VIII, «Опись имущества Татищева», с. 23, 14–16, 30 и 31. – О числе русских войск у Скопина. – Дневник Сапеги под 5 мая 1609 г. (в польском тексте, с. 244: wszelkich sluzywych ludzi 1200, в русском с. 45: «всякого рода служащих людей 1200»; у Гиршберга, с. 218: «dwanajcet tysiaci i bolsz»), cp. с этим разноречием статью о Скопине г. Иконникова, с. 128.

142

А. А. Э., II, № 94, с. 190; № 89, с. 182; № 94, I. – А. И., II, № 150; ср. А. А. Э., II, № 113. – А. И., II, № 157; ср. А. А. Э., II, № 106. – А. А. Э., II, № 107 и С. Г. Гр. и Д., II, № 175.

143

О Вологде см. выше, в гл. 1, с. 25–27. – «Сборник кн. Хилкова», с. 14–15. 20. – «Сказание Массы и Геркмана», с. 254–256. – А. А. Э., II, № 107. – Остережемся приводить рассказы Буссова об Эйлове и Шмите, которым он готов приписать главное значение в городском движении 1608 г. (в изд. Устрялова, с. 100, 101).

144

Об Устюге см. выше, в первой главе, с. 12–13; о Костроме и Галиче, с. 32–35. – А. А. Э., II, № 91, I. – Дневник Сапеги под 14–29 декабря 1608 г. – А. А. Э., II, № 94, II и Ник. лет., VIII, с. 111. – А. А. Э., II, № 103, II. – А. А. Э., II, № 97; № 103, II, А. И., II, № 177; «Сборник кн. Хилкова», с. 50–51.

145

А. А. Э., II, № 97, 98, 103, 111, 112. – «Сборник кн. Хилкова», с. 48. – П.Д. Голохвастов, «Земское дело в Смутное время» в «Руси» 1883 г., № 6, с. 34 (несмотря на своеобразие структуры и изложения, статьи Голохвастова представляют, на наш взгляд, первостепенное пособие для ознакомления со многими сторонами земского движения 1608–1609 г.); ср. А. И., II, № 204, II. – А. И., II, № 206, А. А. Э., II, с. 232, 239; А. И., II, № 177.

146

А. А. Э., II, № 113, 115, III. – А. И., II, № 172. – А. А. Э., II, № 118, 123, I; А. И., II, № 239. – А. А. Э., II, № 119 и 120.

147

О сборах с сох и сошек: в Устюге – А. А. Э., II, № 91, 102; А. И., II, № 214; в Галиче – А. А. Э., II, № 91; А. И., № 177; на Вычегде – А. А. Э., II, № 94, 102; А. И., II, 109; в Тотьме – А. А. Э., II, № 103. Ср. П.Д. Голохвастова, «Земское дело» и т. д. в «Руси» 1883 г., № 2. – Любопытны также документы, помещенные в «Сборнике старинных бумаг, хранящихся в музее П.И. Щукина», V ч., с. 75–79, 81–82; они дают несколько ценных сведений о земских вооружениях 1608–1610 гг. – Масса, с. 126., А. И., II, № 214; А. А. Э., II, № 123, II. – А. И., II, № 177.

148

О Перми Великой см. выше, в первой главе. – А. А. Э., II, № 124. – Русск. ист. библ., II, № 98; А. А. Э., II, № 133, 146. – А. И., II, № 180, 204, 247. – Вопрос об отношении Перми к земскому движению обстоятельно рассмотрен у Дмитриева в VI выпуске его «Пермской старины» (с. 70 и сл.). – Любопытно, что устюжане с упреком напоминали пермичам, что при Грозном «в походех и на берегу было с вас по тысяче человек» (А. А. Э., II, с. 251); здесь, очевидно, разумелась известная нам тысяча строгановских казаков (см. выше, в первой главе), отнесенная ошибочно на счет Перми.

149

А. И., II, № 177; А. А. Э., II, № 103, II. – А. И., II, № 172, 177. Сказание Палицына в Русск. ист. библ., изд. 2, с. 1130. – А. И., II, № 150; А. А. Э., II, № 103; А. И., I, № 177.

150

А. А. Э., II, № 107 А. И., II, № 157. – О походе Скопина к Москве см. В.С. Иконникова, «Князь М.В. Скопин-Шуйский» (в «Чтениях в общ. Нестора лет.», I), с. 127–131 и К.Н. Бестужева-Рюмина, «Обзор» (в «Журн. Мин. нар. просв.», 1887, август), с. 266–269. – Ив. Тимофеев в Русск. ист. библ., XIII, с. 437–439. – А. А. Э., II, № 132, 134, 136, 147. – А. И., II, № 248, 249. – Ник. лет., VIII, с. 120–123.

151

О городах в области Клязьмы см. выше, в первой главе. О вотчинах Шуйских см. выше, в главе третьей, также С.В. Рождественского, «Служилое землевладение» и пр., с. 181–184. – Тушинцы занимали известное село кн. Шуйских Лопатничи (А. И., II, № 111, 351); владели они и вотчиной М.В. Скопина, селом Кохмой («Сб. кн. Хилкова», с. 43). – А. И., II, № 110, 195. – Ник. лет., VIII, с. 110. Время боя у Дунилова трудно определить; даже возможно, что здесь было две битвы (ср. А. И., II, № 153). – А. И., II, № 107.

152

Ник. лет., VIII, с. 110. – А. А. Э., II, № 104; А. И., II, № 107, 113; «Сборник кн. Хилкова», с. 34–36. – Ник. лет., VIII, с. 109–110; А. И., II, № 131 и 136. – А. И., II, № 110 и 351; 113 и 151.

153

А. А. Э., II, № 104, с. 204–205. – О Суздале: А. И., II, № 153, 154, 166, «Сборник кн. Хилкова», с. 49. – А. И., II, № 170 (ср. № 171); № 235. – О Лисовском: «Сборник кн. Хилкова», с. 48, 61–63; А. И., II, № 154, 165, 17 1.

154

«Сборник кн. Хилкова», с. 44–45, 55. – А. И., II, № 136, 139, 224, 225. – «Сборник кн. Хилкова», с. 63; Ник. лет., VIII, с. 114, – А. И., II, № 235.

155

«Сборник кн. Хилкова», с. 75; А. И., II, № 235, с. 278. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 330; «Сборник кн. Хилкова», с. 100–110; А. И., II, № 113; А. А. Э., II, № 104. – О служилых немцах и литве см., например, Русск. ист. библ., I, с. 132. Не раз шла и будет идти речь о служилых «пане Севастьяне» и ротмистре Матьяше Мизинове. – О «полоняниках Лаишевских» см. выше, в первой главе.

156

«Сборник кн. Хилкова», с. 35–36, 100–101. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 345–346. – О владимирском гарнизоне ср. «Сборник кн. Хилкова», с. 104–106 и А. И., II, № 195, с. 206. – А. А. Э., II, № 100; А. И., II, № 145, II. – О действиях Ф.И. Шереметева «в черемисе» красноречиво говорит его наказная память ратным головам, посланным 1 января 1609 года воевать изменников («А. юр. быта», II, с. 672–673). – Ник. лет., VIII, с. 116, 122; «А. юр. быта», II, с. 674–677.

157

«Сборник кн. Хилкова», с. 75; А. И., II, № 195, с. 226; «А. юр. быта», II, с. 675. – А. И., II, № 221–227 и «Сборник кн. Хилкова», № 32. – Данные, относящиеся к походу Ф.И. Шереметева в 1606–1609 гг., собраны у А.П. Барсукова, «Род Шереметевых», т. II.

158

Грамота в А. Ю., № 364, II Важского головы Второго Порошина из Твери прекрасно показывает условия ратной службы поморских людей в рати Скопина. – О детях боярских см. А. И., II, № 177 и 248.

159

Ник. лет., VIII, с. 124. – Об острожках: А. А. Э., II, № 147; «Записки Жолкевского», изд. 2, с. 36, 54; Русск. ист. библ., I, с. 163, 164, 191, 494; Ник. лет., VIII, с. 125. – О гуляй-городах: Мархоцкий, с. 9 и сл.; Русск. ист. библ., I, с. 156–157, 231–232. – О Суздале см. Ник. лет., VIII, с. 127.

160

Русск. ист. библ., I, с. 522 и 184; с. 150 и 156. – Ник. лет., VIII, с. 125–126. – А. И., II, № 174, с. 201, 202.

161

Дневник Я.П. Сапеги, с. 49–50 (русск.), 223 (Когновицк.) и 246 (Гиршберг); Русск. ист. библ., I, ср. с. 161 и 441–446. Даты здесь по новому стилю. – Костомаров, «Смутное время», II, с. 327 и сл.; Русск. ист. библ., I, с. 499, 500 и сл. – Мархоцкий, с. 61.

162

Русск. ист. библ., I, с. 184, 522. – Русск. ист. библ., I, с. 163 и 530, ср. 545; Ник. лет., VIII, с. 126–127. – Мархоцкий, с. 63–64; Русск. ист. библ., I, с. 542–543, 546; Авр. Палицын, гл. 57; в Русск. ист. библ., XIII (62-я в старых изданиях), Костомаров, «См. время», II, с. 355–356. – Русск. ист. библ., I, с. 184–187.

163

Дневник Я.П. Сапеги, с. 35–36 (русск.) и 187–188 (Когновицк.) и 194–195 (Гиршберг); Ник. лет., VIII, с. 103–105. – Доп. к А. И., II, с. 196–197; С. Платонов, «Древнерусск, сказания и повести», с. 275. – Грамоты Гермогена в А. А. Э., II, № 169, с. 288; основания, по которым мы относим грамоты к 1609 г., указаны ниже в прим. 172. – Авр. Палицын в Русск. ист. библ., XIII, с. 513; и 1013–1014; в изд. 1822 г. с. 50–51. – О приездах в Тушино см. Дневник Сапеги под 5 ноября и 11 декабря 1608 и 20 января 1609 г.; «Изборник» А.Н. Попова, с. 341; «Сборник кн. Хилкова», с. 37, 25–26; А. И., II, № 350. – Родословной Романовых пользуемся в изд. Костромской архивной комиссии (СПб., 1898). – О смерти арх. Феоктиста см. у Палицына (Русск. ист. библ., XIII, с. 513; и 1014 изд. 1822 г., с. 51). – О насилиях над Филаретом там же. – О пребывании Филарета в Тушине много упоминаний; см., между прочим, Буссова (в изд. Устрялова, I, с. 100) и Дневник Сапеги под 29 ноября 1608 г. – Грамоты «патриарха» Филарета: А. И., II, № 106 и «Временник Моск. общ. ист. и др.», I, Смесь, с. 35–40. – Об отпадении Филарета от Вора см. Костомаров, «Смутное время», II, с. 338–341; Kobierzicki, «Historia Vladislai», p. 148.

164

О Гр. Шаховском: А. И., II, № 123, 270; «Сборник кн. Хилкова», с. 64; Дневник Сапеги под 19 ноября 1608 г. О других Шаховских: «Сборник кн. Хилкова», с. 80; «Акты Зап. России», IV, с. 321–322; С. Платонов, «Древнерусск. сказания и повести», с. 233. – О кн. Трубецких: А. И., II, № 103; А. А. Э., II, № 91; «Изборник» А.Н. Попова, с. 341; «Сказания о роде кн. Трубецких» (М., 1891), с. 93 и сл. – О Салтыкове: Дневник Сапеги под 7 февраля 1609 г.; «Акты Зап. Росс.», IV, с. 325; Русск. ист. библ., I, с. 531. – О Засекине и Борятинском: «Изборник» А.Н. Попова, с. 341; «Сборник кн. Хилкова», с. 64; А. И., II, № 164. – О Заруцком: «Сборник кн. Хилкова», с. 77–79; А. И., II, № 174, с. 203. – О Наумовых: А.И. Маркевич, «О местничестве», с. 442; «Сборник кн. Хилкова», с. 50, 74; А. И., II, № 248. – О Плещеевых много указаний; между прочим: «Сборник кн. Хилкова», с. 66, 70, 72, 79; А. И., II, № 167, 248 и др.; «Акты Федотова-Чеховского», I, с. 267. – О кн. Звенигородском: А. А. Э., I, № 91; А.И. Маркевич, «История местничества», с. 424. – Об окольничих тушинских: «Сборник кн. Хилкова», с. 43; «Изборник» Попова, с. 345; «А. Зап. России», IV. с. 324; А. И., II, № 164. – О думных дьяках: «Сборник кн. Хилкова», с. 71; А. А. Э., II, № 91; А. И., II, № 165 (о Сафонове); «Сборник кн. Хилкова», с. 29, 72; А. И., II, № 120; «А. Зап. Росс.», IV, с. 323 (о прочих). – О воровских воеводах и придворных чинах много указаний; см., например, «Изборник» Попова, с. 341 и сл.; «Сборник кн. Хилкова», № 12; А. И., II, № 175, 131, 124, 125, 103, 187 и пр.

165

Русск. ист. библ., XIII, с. 513. – «Сборник кн. Хилкова», с. 37, 25–26; А. И., II, № 350. – Карамзин, XII, прим. 475 и Лат. Степ. книга (Имп. публ. библ., F. IV, 597), л. 463 об. – Ник. лет., VIII, с. 112–113.

166

Предлагаем список этих лиц. Кроме Салтыковых, кн. В.М. Масальского, кн. Ю. Хворостинина и Л. Плещеева, сюда принадлежали Н. Вельяминов, М. Молчанов, Ив. Грамотин, кн. Ф. Мещерский, Ив. Чичерин, С. Соловецкий, Ф. Апраксин, А. Царевский, Б. Замочников, Т. Грязный, Васька (или Иван?) Юрьев, К. Сазонов-Коробейников, Ф. Андронов, Е. Витовтов, С. Дмитриев. С ними иногда упоминаются И. Зубарев (Зубатой), М. Булгаков, В. Янов, И. Безобразов, Г. Кологривов, И. Измайлов.

167

О Мих. Молчанове см. С. Г. Гр. и Д., II, с. 123; Русск. ист. библ., II, № 217; Донесение Шиля (в «Чтениях М. общ. ист. и др.», 1875, II, с. 2 (Michael Bassilowiz Molzanof); Ник. лет., VIII, с. 69; «Сказания Массы и Геркмана», с. 172 и 208; Карамзин, XIII, прим. 49; Дневник Сапеги под 8 марта 1609 г. (ср. Ник. лет., VIII, с. 142). – Об Андронове: Дневник Сапеги под 7 и 9 февраля 1609 г.; Соловьев, «Ист. России», II, 1077, 1088. Список тушинских вожаков составляется на основании Ник. лет., VIII, с. 128; С. Г. Гр. и Д., II, с. 451 и 486; А. И., II, № 314; «Акты Зап. Росс.», IV, с. 323 и сл., 402–403; Ник. лет., VIII, с. 141–142; Соловьев, «Ист. России», II, 1076–1077.

168

Костомаров, «Смутное время», II, с. 331, 338–342 и Русск. ист. библ., I, с. 525. – «Временник М. общ. ист. и др.», I, Смесь, с. 38–39, 40. – Русск. ист. библ., I, с. 529. – См. выше, прим. 79 и «Акты Зап. России», IV, с. 473–474.

169

Ник. лет., VIII, с. 128. – Русск. ист. библ., I, с. 530–534; ср. Бутурлина, «Ист. См. времени», III, Приложения, с. 173. – Костомаров, «Смутное время», II, с. 344–346, 347–353; здесь без оговорки время определяется по новому стилю. – Договор 4 (14) февраля напечатан в «Сборнике Муханова»; № 104; в «Записках Жолкевского», Приложение № 20 и 26; в «Акт. Зап. России», IV, № 180; у Голикова, «Деян. Петра В.», изд. 2, т. XII, с. 274–278. – О присылке договора в Москву см. Н.И. Веселовского, «Памятники дипломат. и торгов. сношений Московской Руси с Персией», т. III, с. 203, 327; также Др. росс. вивл., V, с. 56 (ср. А. И., II, № 306, с. 361) и Труды Киевской дух. академии, 1898, май, с. 94 (свидетельство Арсения Елассонского).

170

Костомаров («Смутное время», II, с. 350–351) указывает на упорство, с каким тушинские послы отстаивали свое желание, чтобы Владислав принял православие и чтобы православная вера была соблюдена в строжайшей неприкосновенности (ср. Русск. ист. библ., I, с. 532–533). – Вставка о княженецких родах в С. Г. Гр. и Д., II, с. 402. – О склонности Грозного и Бориса к иноземному Русск. ист. библ., XIII, с. 272, 487. – Об отношении Филарета к кандидатуре Владислава в период его тушинского патриаршества можно судить по грамотам во «Временнике» (т. I, Смесь, с. 38–40), по отзывам о нем поляков (например, Русск. ист. библ., I, с. 525) и по письму Симонетты (см. выше, глава IV, С. Г. Гр. и Д., II, с. 451.

171

«Чтения М. общ. ист. и др.», 1898, IV, Смесь, с. 20. – Карамзин, XII, прим. 513 (ср. «Изборник» А.Н. Попова, с. 344, где сказано, что Скопин пришел «К Москве» в великий мясоед, стало быть, до середины февраля). – «Изборник», с. 343 и В.С. Иконников, «Кн. М.В. Скопин-Шуйский», с. 137.

172

Русск. ист. библ., XIII, 400, 390: с. 90, ср. с. 622; с. 542–545; с. 120. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 346; Палицын в изд. 1822 г., с. 215. – «Dziela», Joz. Szujskiego, Serya II, t. V, с. 278–279, 280; Палицын в изд. 1822 г., с. 232; Карамзин, XII, прим. 520. – Ник. лет., VIII, с. 132; Палицын, Русск. ист. библ., XIII, с. 507 (на с. 1007 и в изд. 1822 г., с. 43, иначе).

173

Авр. Палицын в Русск. ист. библ., XIII, с. 505–507; 1003–1007. – А. И., II, № 212 (из актов этих видно, что перебежчиков тущинские власти сажали на житье, между прочим, в деревне Ивантееве; издатели же, не поставив где следует точки, желание перелета жить в Ивантееве обратили в намерение самого царя Василия). – Русск. ист. библ., XIII, с. 263, 507. – О К. Хвостове и Ив. Зубове: А. И., II, № 156 и 212; «Сборник кн. Хилкова», с. 50. – Костомаров, «Смутное время», II, с. 348.

174

«Сборник кн. Хилкова», с. 71; ср. Дневник Я.П. Сапеги за июнь и июль 1611 г. (другое письмо кн. Мстиславского ко Льву Сапеге указывает на добрые отношения боярина также и с канцлером, А. И., II, № 291). – Письмо архимандрита Авраамия в «Сборнике кн. Хилкова», с. 49–50. – Об Авраамии Чудовском и Авраамии Андроньевском С. Г. Гр. и Д., I, с. 311, 616; А. А. Э., II, с. 110; III, с. 7. – О штурме Троицкого монастыря в июле 1609 г.: «Сказание» Палицына в Русск. ист. библ., XIII, изд. 2, гл. 46 (в изд. 1822 г. гл. 48) и Дневник Сапеги под 7 августа 1609 г. О переговорах Салтыкова и Грамотина с гарнизоном монастыря «Сказание» Палицына в Русск. ист. библ., XIII, изд. 2, с. 1131–1132. – О тушинских архимандритах А. И., II, № 128. – Об «обещании» Палицына см. Досифея «Описание Соловецкого монастыря», I, с. 130–132; С.И. Кедров, «Авр. Палицын» («Чт. М. о. и. и др.», 1880, IV), с. 12–13; с. 194 и с. 14, прим. 5; с. 10 и 12, прим.

175

А. И., II, № 212. – «Акты Зап. России», IV, с. 475. – Ник. лет., VIII, с. 112, 122–123, 125. – Дневник Сапеги, март 1609 г. – «Сказание» Палицына в Русск. ист. библ., XIII, гл. 54 (в изд. 1822 г. гл. 59).

176

Ник. лет., VIII, с. 111–112; «Житие преп. Дионисия», изд. 1824 г., с. 11. – Дневник Сапеги под 8 марта 1609 г. – В том, что «суббота сырная» означала субботу на Масленице, убеждаемся, между прочим, из «Расходной книги Патриаршего приказа кушаньям и т. д. 1698–1699 г.» (СПб., 1890), с. 131–139. – Дата Сапеги, 7 марта 1609 г., побуждает нас относить волнение в Москве к Сырной неделе именно 1609 г.; в этом году сырная суббота приходилась как раз 25 февраля старого и 7 марта нового стиля. Указание же хронографа 2-й редакции («Изборник» А.Н. Попова, с. 198 и Русск. ист. библ., XIII, с. 119 и 1305) о волнении «в лето 7118, февраля в 17 день, в субботу сырные недели» мы считаем произвольным и неудачным хронологическим приурочением, как и другие даты на соседних страницах того же хронографа. – Грамоты патриарха Гермогена (А. А. Э., II, № 169 и прим. 19), посвященные восстанию «в субботу сырную», должны быть относимы к тому же 1609 г., между прочим, и потому, что обращены к подданным тушинского «царика», которого в 1610 г. в сырную субботу уже в Тушине не было. – О лицах, восставших на Шуйского 25 февраля 1609 г., есть некоторые сведения в актах того времени: о князе Р.И. Гагарине см. «Акты М. гос.», I, с. 143, и «Указатель имен в боярских книгах» Иванова, с. 87; о Т. Грязном см. А. А. Э., II, с. 44; «Акты Зап. России», IV, с. 327; «Акты г. Юшкова» (в Чтениях М. общ. и др., 1898, III), с. 300 и 304; здесь же и в «Писцовых книгах Рязанского края», т. I, есть упоминания и о Гр. Сумбулове. – О Михаиле Молчанове см. Дневник Сапеги под 8 марта 1609 г. Не лишено значения, что Буссов (изд. Устрялова, с. 123) упоминает Молчанова в числе лиц, действовавших против Шуйского при его свержении; так как тогда Молчанов был у Сигизмунда, то для 1610 г. показание Буссова принять нельзя; не относится ли оно к 1609?

177

А. И., II, № 212; Ник. лет., VIII, с. 112. – О подмосковном сражении в духов день, 5 июня 1609 г., см. А. А. Э., II, № 128, с. 238; Ник. лет., VIII, с. 156–157, Р. ист. библ., I, с. 156–157; Мархоцкий, с. 50 и сл.; «Изборник» А.Н. Попова, с. 343. – О Петрове дне Дневник Сапеги под 11 июня 1609 г. – О действиях под Коломной см. прим. 125; так же Ник. лет., VIII, с. 112, 121–122. – О хлебных ценах: А. И., II, № 212; Ник. лет., VIII, с. 123; «Изборник» А.Н. Попова, с. 344; Палицын, в Русск. ист. библ., XIII, изд. 2, гл. 54, в изд. 1822 г. гл. 59; В.О. Ключевский, «Русский рубль», с. 34–35.

178

Речь М.Г. Салтыкова в королевском стане, передаваемая Костомаровым («Смутн. время», II, с. 247–349), очень любопытна указанием на ту постепенность, с какой вырастала в московских кругах мысль об унии с Речью Посполитой. Салтыков даже вольные речи «Тимофея» (разумеется, Грязного) связывал с этой мыслью об унии. Свой же проект избрания Владислава он прямо представлял делом не только тушинских, но и московских враждебных Шуйским бояр. Далее мы увидим, что так думал не он один: друзьями Владислава считали в ту пору, например, Мстиславского и Куракина («Зап. Жолкевского», с. 70; А.И. Маркевич, «О местничестве», с. 473–474).

179

О смерти Скопина см. В.С. Иконникова, «Князь М.В. Скопин-Шуйский», с. 146–148. – О времени приезда в Москву Филарета: Русск. ист. библ., I, 190–191; 591–592; Мархоцкий, с. 82–84. Рукопись Филарета (в «Сборнике Муханова», с. 289, в отдельн. изд. с. 27) дает неверную дату «марта в 14 день», вероятно, вместо «майя в 14 день». – С.М. Соловьев, «Ист. России», II, с. 916 и 1087. – О посылке договора 4 февраля в Москву см. Н.И. Веселовский, «Памятники» и пр., III, с. 203, 327 и Др. росс. вивл., V, с. 56.

180

Ник. лет., VIII, с. 123–124, 131–132. – Русск. ист. библ., I, с. 512; Авр. Палицын, в изд. 1822 г., с. 230 (в Русск. ист. библ., XIII. изд. 2, с. 1182, вместо «с клятвой подходят» читаем: «клеветой подходят»). О причинах смерти Скопина В.С. Иконников, «князь М.В. Скопин-Шуйский», с. 148 и сл. – О князе В.В. Голицыне ср. Ник. лет., VIII, с. 111; Русск. истор. библ., I, с. 512; «Зап. Жолкевского», с. 70. – О князе И.С. Куракине: А.И. Маркевич, «О местничестве», с. 473–474.

181

Ник. лет., VIII, с. 130, 134–135. – Жолкевский, с. 39–40, 60–61. – Палицын в Русск. ист. библ.; XIII, с. 1184. – Не распространяемся о подробностях несчастного похода Д.И. Шуйского: они много раз пересказывались историками Смуты. – Бегство служилых людей по своим городам, упоминаемое летописью, подтверждается и документами. Любопытно, между прочим, что все новгородские воеводы, действовавшие со Скопиным, оказываются в 1611 г. опять в Новгороде. Там под шведской властью действуют знакомые нам Никита Вас. Вышеславцев и Евсей Рязанов (Д. А. И., с. 5–6). Там же геройски погибает в бою со шведами атаман Тимофей Шаров (Ник. лет., VIII, с. 169).

182

Ник. лет., VIII, с. 139; Н.И. Веселовский, «Памятники» и пр., III, с. 213. – О недостатке боевых сил в Москве интересны указания Палицына: он говорит, что «воинствующих чин конечно изнеможе всяческими нужи, злейши же всего – безконны стаща» (Русск. ист. библ., XIII, с. 1185). По этой причине и те 8000 стрельцов, о которых упоминает Жолкевский (с. 71), не годились в бой, особенно в поле за городской стеной. Ср. Ник. лет., VIII, с. 135. – О движении на Москву Жолкевского и Вора см. «Записки Жолкевского», с. 65–66 и приложение № 31; также Ник. лет., VIII, с. 135–137 и Дневник Сапеги, июль и август 1610 г.

183

«Изборник» А.Н. Попова, с. 346. – Голиков, «Деяния Петра В.», изд. 2, XII, с. 392, 395. – Ник. лет., VIII, 133, 134, 135, 139. – «Акты Зап. Росс.», IV, с. 475 (здесь прямо говорится, что 17 июля «дворяне с Рязани, Захарий Ляпунов с товарыщи, учали в люди вмещати и сами о том в голос говорити, чтоб князя Василия Голицына на господстве поставити»).

184

См. выше прим. 165 и 174 о договоре 4 февраля. – Жолкевский, с. 64, 67 и Приложение № 31; там же № 29 и 30; ср. Ник. лет., VIII, с. 140. – Об Ив. Н. Салтыкове и других боярах стороны Владислава см. Жолкевский, с. 70; «Изборник» А.Н. Попова, с. 346 и А.И. Маркевич, «О местничестве», с. 473–474. – Любопытно указание на то, что старший Салтыков, именно Михайло Глебович, распоряжался «племянником своим» Иваном Никитичем и обещал его «прислать» к королю и «о всяких мерах с ним приказать» (в А. И., II, с. 362). Такой тон М.Г. Салтыкова может свидетельствовать о связи между Салтыковыми, бывшими у короля, и Ив. Н. Салтыковым, действовавшим в Москве.

185

О сношении москвичей с ворами – Палицын в Русск. ист. библ., XIII, гл. 60 (в изд. 1822 г. – 65). Ник. лет., VIII, с. 139; «Изборник» А.Н. Попова, с. 346. – О перевороте 17 июля 1610 г.: Ник. лет., VIII, с. 139; Жолкевский, с. 69–70. – Мы думаем, что сношения москвичей с ворами происходили за серпуховскими воротами у Данилова монастыря, а загородное вече, свергнувшее Шуйского, было за Арбатскими воротами, у стен Деревянного города. Следуем в данном случае Столярову хронографу («Изборник» А.Н. Попова, с. 346; ср. «Акты Зап. России», IV, с. 475, «за Деревянной город») и думаем, что в Ник. лет. (VIII, с. 139) Серпуховские ворота помянуты ошибкой. Нельзя было москвичам решать всем городом свои дела за Москвой-рекой, у Серпуховских ворот, на поле, совершенно открытом для нападения воров от Коломенского. Напротив, поле за Арбатскими воротами к Девичьему монастырю, между стеной Деревянного города и берегом Москвы-реки, было очень хорошо прикрыто от всякого врага излучиной реки. – В одной из разрядных (у С.А. Белокурова, «Разрядные записи за Смутное время», М., 1907, с. 19) есть любопытные подробности сведения царя Василия с престола: «Ездил о том к царю Василью патриарх со всем собором да бояре князь Иван Мих. Воротынской до Федор Ив. Шереметев… а на том ему (царю Василью) бояре и все люди крест целовали по записи, что над ним никакого дурна не учинить и из московских людей на государство никого не обирать». Известие о «записи», конечно, трудно согласуется с общим положением дел в Москве в ту минуту; кому была нужда давать обязательства и гарантии беззащитному Шуйскому?

186

Палицын в Русск. ист. библ., XIII, гл. 60 (в изд. 1822 г. – 65-я). – Жолкевский, с. 70–71. О пострижении Шуйского ср. «Изборник» А.Н. Попова, с. 346–347; Ник. лет., VIII, с. 140, Палицын, в Русск. ист. библ., XIII, гл. 61 (в изд. 1822 г. 66-я); «Разрядные записи» С.А. Белокурова, с. 19. Жолкевский, с. 71. – «Акты Зап. России», IV, с. 475.

187

«Акты Зап. России», IV, с. 475. – «Временник М. о. ист. и др.», I, Смесь, с. 40 (ср. выше наше прим. 164). – Жолкевский, с. 74–75. См. выше наше прим. 180.

188

«Акты Зап. России», IV, с. 473–474, 475. – Жолкевский, с. 70.

189

С.М. Соловьев, II, с. 928. – Жолкевский, с. 74 (в первом издании с. 125).

190

А. И., II, № 287; С. Г. Гр. и Д., II, № 198. – С. Г. Гр. и Д., II, № 197; А. А. Э., II, № 162. – А. А. Э., II, № 164; С. Г. Гр. и Д., II, № 202. – Русск. ист. библ., XIII, с. 123–124, 1309–1310 и «Изборник» А.Н. Попова, с. 200. – Вопрос о призыве выборных из городов в Москву в 1610 г. для царского избрания несколько темен. Грамота бояр в Пермь от 20 июля, извещая о сведении Шуйского с царства, заключается простым пожеланием избрать государя «всем заодин всею землею, сослався со всеми городы» (А. А. Э., II, № 162). Взамен этих слов в совершенно подобной грамоте в Сургут от 24 июля находится прямое и точное приглашение прислать выборных в столицу (С. Г. Гр. и Д., II, № 197). Является мысль, что боярское правительство по каким-то соображениям от одних городов требовало, а от других не требовало выборных. Но на этом нельзя остановиться по той причине, что бояре месяцем позднее, 19 августа, писали в ту же Пермь, от которой выборных не требовали, такие слова: «Писали есмя к вам преже сего… а вам велено всех чинов людем ехати к Москве, чтоб выбрати государя на Московское государства» (А. А. Э., II, № 164). Очевидно, бояре ранее не имели умысла исключить Пермь из числа городов, привлеченных к делу царского избрания, а позже они забыли, что 20 июля Перми не было «велено» присылать к Москве людей. Такая растерянность, лучше всего характеризующая поведение бояр, объясняется исключительными обстоятельствами тревожной политической минуты. С другой стороны, начало выборного представительства было новостью в московской практике (см. прим. 101) и вряд ли восходило ранее 1605–1606 гг. Организовать новое дело было вообще не легко, а тем более наспех. Нет ничего удивительного в том, что выборных не удалось собрать и пришлось ограничиться случайным представительством живших в Москве «всяких людей».

191

«Сборник Археологического института», кн. VI (СПб., 1898), с. 92 и сл. – «Акты Зап. России», IV, с. 476. – О кн. А.П. Куракине см. архив кн. Ф.А. Куракина, I, с. 357; Др. р. вивл., XX, с. 61; С. Платонов, «Древн. сказания и повести», с. 130, прим. (о пребывании этого Куракина в Новгороде шла речь выше, в гл. IV). – Об Ив. Голицыне: А. И., II, № 294. – О М.Ф. Кашине: Др. р. вивл., XX, с. 85; А. И., II, с. 379, 383. – Об Ив. Н. Салтыкове: «Акты Зап. России», IV, с. 347–348 и 403. – О кн. Ив. С. Куракине: Русск. ист. библ., I, с. 661 (ср. Жолкевский, с. 81); А.И. Маркевич, «О местничестве», с. 470–474. Пожалования Сигизмунда кн. И.С. Куракину начались с середины октября 1610 г. («Акты Зап. России», IV, с. 364, 396, 403); московское правительство впоследствии располагало какими-то грамотами Сигизмунда к кн. И.С. Куракину; эти грамоты были такого рода, что позволяли ставить имя Куракина рядом с изменничьими именами М. Салтыкова и Ф. Андронова (Соловьев, II, с. 1078). – О мерах по обороне Москвы от внезапного нападения Вора летом 1610 г. некоторое понятие дают документы, относящиеся к службе кн. И.Д. Болховского (в рукописи Имп. публ. библиотеки, Погодинск, № 1623; см. А.Ф. Бычкова, «Описание рукописи, сборников И. п. библ.», I, с. 398–399); эти меры исходили, вероятно, от кн. И.С. Куракина.

192

Ник. лет., VIII, с. 141. – Жолкевский, с. 73–74 (в 1-м изд. с. 124–125).

193

С. Г. Гр. и Д… II, № 202; А. А. Э., II, № 164. – С. Г. Гр. и Д., II, № 204; А. А. Э., II, № 165. – О дворянах «по выбору» см. «Изборник» А.Н. Попова, с. 347–348; Маржерет (в изд. Устрялова с. 276, в издании Chevreul с. 42; «Uuiboume Deuorens»; B.О. Ключевский, «Состав представительства» и пр. в «Русской мысли», 1891, январь, с. 139. – Состав посольства в «Актах Зап. России», IV, № 182. – «Верющия» грамоты послов в С. Г. Гр. и Д., II, № 205 и 206. – О соборе 1613 г. см. С. Платонов, «Др. сказания и повести», с. 185–186, прим.

194

С. Г. Гр. и Д., II, № 199, 200 и 201. – Записки Жолкевского, Прилож. № 26. – Б.Н. Чичерин, «О народном представительстве», изд. 1899 г., с. 544.

195

Жолкевский, с. 81. – О рассылке людей из Москвы: Ник. лет., VIII, с. 145: Р. и. библ., I, с. 684–685; «Акты Зап. России», № 182 и с. 477–478. – Об отъездах к Вору: «Акты Зап. России», IV, с. 476. – О переговорах касательно вступления польского гарнизона в столицу: Ник. лет., VIII, с. 144 (ср. Р. и. библ., I, с. 683); «Акты Зап. России», IV, с. 477; Русск. ист. библ., I, с. 680–684; Жолкевский, с. 89. – С.М. Соловьев, «Ист. России», II, с. 1079.

196

Голиков, «Деяния Петра В.», изд. 2, XII, с. 378 и сл. Заметим, что речь послов, на с. 382–383, касается лишь патриарха, а не всего земского совета, по той причине, что она составляет ответ на замечание панов о патриархе. – О совещаниях послов с теми людьми, которые с ними были посланы «ото всее земли»: С. Г. Гр. и Д., II, с. 474–475 и Голиков, XII, с. 354–355, 374 и особенно с. 386. – О разъезде посольской свиты из-под Смоленска: Жолкевский, с. 106; Голиков, XII, с. 362–368 (ср. «Акты Зап. России», IV, № 182).

197

Вот это распределение: «Лист на уряды: пану Ивану Мих. Салтыкову на приказ Стрелецкий; кн. Юрью Дм. Хворостинину на приказ Пушкарский; Н.Д. Вельяминову на приказ Ямский; М.А. Молчанову на приказ Панский; И.Т. Грамотину на приказ Посольский; кн. Ф. Мещерскому в Больший приход; Ив. Зубареву на приказ на Земский Двор; И. Чичерину на дьяковство думное в Поместный приказ; Ст. Соловецкому на дьяковство в Новгородской Чети; Ф. Опраксину на дьяковство в Устюжской Чети; С. Дмитриеву на дьяковство на Земский Двор старый; Аф. Царевскому на дьяковство на Земский новый Двор; Б. Замочникову на дьяковство в Таможенной Избе; Т.В. Грязнову на приказ Монастырский; Ивану Иванову сыну Юрьеву да Кириллу Созонову сыну Коробейникову дано дьячество на Казенном Дворе; кн. В.М. Масальскому на дворчество; Ив. Р. Безобразову на ловчество; Ив. В. Измайлову на оружничество».

198

Имена тушинцев, служивших Сигизмунду, приведены выше, на основании источников, указанных в прим. 163. Похвалы короля этим людям см. С. Г. Гр. и Д., II, с. 451); А. И., II, № 314. – Распределение должностей в Москве указано в «Акт. Зап. России», IV, с. 402–403 (ср. А. И., II, № 314). Оно относится к самым первым дням власти короля над Москвой, поэтому нам кажется не совсем понятной дата «1611 января в 20 день», поставленная в С. Г. Гр. и Д., II, № 216. Смена И. Салтыкова Гонсевским в Стрелецком приказе произошла в самом начале сентября: уже 7 сентября Салтыков отправился из Москвы в Новгород (С. Г. Гр. и Д., II, с. 453), между тем в распределении «урядов» Салтыков еще считается в стрелецком приказе. Что дата 20 января не может относиться ко всем назначениям, ясно видно из записей в С. Г. Гр. и Д., II, № 218 и в А. И., II, № 314. Здесь видим постепенность и перемены в назначениях.

199

Ник. лет., VIII, с. 141–142. – А. И., II, № 299. – А. И., II, № 306, с. 363 и 361. – C.М. Соловьев, «Ист. России», II, с. 1077 (ср. 1088), 1078–1079. – Превосходное подтверждение справедливости боярских слов находим в помете Гонсевского на одной из челобитных о поместье (17 августа 1611 г.). Прочтя челобитную, поданную на имя Сигизмунда некиим Г.Н. Орловым о пожаловании ему поместья, Гонсевский на обороте челобитной написал дьяку Грамотину: «Милостивый пане Иван Тарасьевич. Доложа бояр князя Федора Ивановича (Мстиславского) с товарищми и известив мой совет, прикгожо, по их приговору, дать грамоту асударскую жаловалную. Александро Корвин Кгосевсий челом бьет» (С. Г. Гр. и Д., II, с. 566). Дело решено по «совету» Гонсевского, но оно докладывается боярам, чтобы грамота на землю была дана по их «приговору».

200

А. И., II, № 300; «Акты Зап. России», IV, с. 403; С. Г. Гр. и Д., II, № 218–219. – Дело кн. Голицыных, Воротынского и А. Жирового-Засекина (в польск. тексте «A. Zyworko») обстоятельнее всего изложено в Русск. ист. библ. I, с. 690–693; см. также «Акты Зап. России», с. 481; С.М. Соловьев, II, с. 1078, 1081; А. И., II, с. 362–363; Голиков, XII, с. 381–382, 389; Мархоцкий, с. 112. – О притеснении бояр: Ник. лет., VIII, с. 133–134; Соловьев, II, с. 1080. – О Гр. Елизарове: «Житие преп. Дионисия», изд. 1824 г., с. 50; С. Г. Гр. и Д., II, с. 482; «Акты Зап. России», IV, с. 392; А. И., II, с. 366. – О Ржевских: А. И., II, № 311, VI; А. А. Э., II, с. 44; Писц. книги Рязанского края, I, с. 43, 179, 187, 263. – О столкновении кн. А.В. Голицына с Гонсевским из-за этих Ржевских говорит Мархоцкий (с. 111–112); по его словам, Голицын отозвался о Ржевских как о людях «maléj kondycyi». – Сигизмунд дал Ивану Ржевскому, старшему, окольничество, Григорию Ржевскому – думное дворянство, а их детям – стольничество («Акты Зап. России», IV. с. 350). Сверх того, Ржевским Сигизмунд жаловал много земель («Акты Зап. России», IV, с. 349–351, 356; ср. с. 418, 425). О смерти Ивана Ржевского королевская грамота отзывается так, что «Иван убит в измене под Москвой» («Акты Зап. России», IV, с. 425). Это – тот Ржевский, которого убили казаки вместе с Пр. Ляпуновым.

201

Русск. ист. библ., XIII, с. 123–124. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 348. – Голиков, XII, с. 366–367, 382–383.

202

Характеристику Гермогена см. в Русск. ист. библ., XIII, с. 124–125 и в «Изборнике» А.Н. Попова, с. 200–201. Любопытная поправка к ней в Русск. ист. библ., XIII, изд. 2, с. 310–315 (ср. статью П.Г. Васенка в «Журн. Мин. нар. просв.», 1901, июль, с. 138 и сл.). – Об отношении Гермогена к Иову и Филарету: А. А. Э., II, № 67 и в этой нашей книге. О насилиях над Гермогеном см. Ник. лет., VIII, с. 111, 139 и «Житие преп. Дионисия», изд. 1824 г., с. 11. – Участие Гермогена в сведении Шуйских, Ник. лет., VIII, с. 139–140.

203

О происхождении Гермогена нет точных сведений. Гонсевскому в Москве в 1610–1611 гг. доставили какие-то сведения из частных рук «из Дворца Казанского» о том, как Гермоген «в козаках донских и после попом в Казани бывал» («Акты Зап. России», IV, с. 481–482). Что патриарх не был высокого рода, в этом можно не сомневаться. Если бы он был из служилого класса, то, по тогдашнему обычаю, с иноческим именем писал бы свою мирскую фамилию, но мы ее ни разу не встречаем в памятниках, относящихся к Гермогену. Напротив, имеем основание причислять Гермогена к тяглому городскому классу: сохранилась запись на одной из икон в Вятке о том, что патриарх Гермоген в 1607 г. благословил иконой «зятя своего Корнилия Рязанцева», посадского человека на Вятке («История рода Рязанцевых», составил А.С., Вятка, 1884, с. 6). Как ни шатки эти указания, они, однако, дают право не верить слуху, пущенному П.И. Бартеневым, о происхождении Гермогена из рода князей Голицыных («Русск. архив», 1892, № 3, с. 15; 1898, № 11). Указание Бартенева, что Гермоген был князь Ермолай Голицын, не принято ни кн. Н.Н. Голицыным (в его книге «Род князей Голицыных», СПб., 1892, с. 410–413), ни Н.П. Лихачевым (в его рецензии на эту книгу в журнале «Библиограф» 1893 г. и отдельно «Новое родословие князей Голицыных», с. 4). Попытку возобновить мнение о высоком происхождении патриарха Гермогена сделал Д.М. Глаголев в «Русском архиве» (1901, октябрь). Наше опровержение – в «Журн. Мин. нар. просв.» (1901, октябрь, с. 511–513) и в наших «статьях» (СПб., 1903).

204

Отношение Гермогена к унии с Речью Посполитой хорошо определяется Жолкевским (изд. 2, с. 74–75, 86–87, 89, 94). См. также Русск. ист. библ., I, с. 680–683; «Акты Зап. России», IV, с. 477; А.П. Барсуков, «Род Шереметевых», II, с. 220–223.

205

О письмах из посольского стана см. Голиков, XII, с. 342 (ср. с. 360); «Акты Зап. России», IV, с. 482–483; Жолкевский, с. 114–115. – Патриотические грамоты «смольнян» и москвичей изданы в А. А. Э., II, № 176 и С. Г. Гр. и Д., II, № 226; 229. О них заметка С. Платонова в «Статьях по русской истории» (СПб., 1903), с. 193 и сл. – «Новая повесть» напечатана в Русск. ист. библ., XIII, с. 187–218. В своем разборе этой повести («Журнал М. н. просв.», 1886, январь; 1887, ноябрь; см. также «Древнерусские сказания и повести», с. 88–89) мы приписали повесть перу приказного дьяка. Рецензент «Русской мысли» (март 1888 г., Библиографич. отдел, с. 161), не соглашаясь с нами, говорил, что повесть составлена в Троице-Сергиевом монастыре – по тому признаку, что в повести встречаются два раза (с. 188 и 218) слова: «великих чудотворцев иже у нас в Троице преименитых». На то же указывал и Д. Скворцов в своей книге «Дионисий Зобниновский» (Тверь, 1890, с. 70–71). Полагаем, возможно высказать догадку, что автором повести был дьяк Новгородский чети Григорий Елизаров, ушедший из Москвы от поляков в Троицкий монастырь (о нем см. выше, прим. 195); на нем сойдутся все признаки, по каким строились до сих пор заключения об авторе повести. – О раннем послании Ляпунова к московским боярам см. Жолкевский, с. 114–115.

206

О преклонном возрасте Гермогена свидетельствует Жолкевский (изд. 1, с. 159; изд. 2, с. 94). – О его изолированном положении всего лучше говорит «Новая повесть»: Русск. ист. библ., XIII, с. 208; с. 196, 209.

207

О деле князей Воротынского и Голицыных см. выше, с. 446–447 и прим. 195. – Дело Бутурлина рассказано в «Акт. Зап. России», IV, с. 480. – О мерах польского гарнизона в Москве: Ник. лет., VIII, с. 151; С.М. Соловьев, II, с. 1076. – О письмах послов: Голиков, XII, с. 342. – О смоленском штурме: Голиков, XII, с. 358–359; С. Г. Гр. и Д., II, с. 477. – Время столкновения М. Салтыкова с патриархом (30 ноября – 1 декабря) определяется указанием грамот: «пред Николиным днем» в пятницу и субботу (А. А. Э., II, с. 292; С. Г. Гр. и Д., II, с. 491; ср. С. Платонов, «Древнерусские сказания и повести», с. 90 и «Журн. Мин. нар. просв.» 1886, январь, с. 57–58, 62; также «Статьи по русской истории», с. 60–63, 69–70). Описание столкновения: в Ник. лет., VIII, с. 152–153 и в Русск. ист. библ., XIII, с. 203–206. Предмет беседы патриарха с «изменником» Салтыковым точно определить нельзя; в летописи и повести он передается слишком общими чертами. Всего лучше о нем можно заключить из грамоты послов в С. Г. Гр. и Д., II, № 215 и указаний Голикова, XII, с. 355–361, 370.

208

А. И., II, № 307. – Соловьев, II, с. 969. – О начале открытых действий патриарха против поляков: Рукопись Филарета, с. 42–43 (в «Сборнике Муханова», с. 304–305); Русск. ист. библ., XIII, с. 606; «Акты Зап. России», IV, с. 482, 493; Маскевич (в изд. Устрялова, т. II), с. 48–49. Очень любопытно указание Арсения Елассонского, что Гермоген сам отрицал (αύτος γάρ ὴρνείτο), будто «восстание городов и народа произошло по совету патриарха» («Труды Киевской дух. академии», 1898, май, с. 95–96). Народ же прямо говорил о себе, что действует «по благословению патриарха» (А. А. Э., II, № 181; Карамзин, XII, прим. 684; ср. С. Платонов, «Статьи по русской истории» (СПб., 1903), с. 193 и сл.).

209

В «Изборнике» А.Н. Попова, с. 349, есть перечень городов, в которые писал Гермоген. Здесь указаны те города, в каких стало «собираться» ополчение 1611 г. Едва ли автор хронографа от последнего факта не заключил к первому: он сообщает, будто патриарх писал и к Просовецкому в Суздаль, но обращение патриарха к «воровскому» отряду Просовецкого мало вероятно. – О грамотах патриарха см. предыдущее примечание; также у Жолкевского, с. 117. – О времени восстания Ляпунова: С. Платонов, «Древн. сказания и повести», с. 92, прим. 5. – О притеснении патриарха: А. А. Э., II, № 176, с. 301; С. Г. Гр. и Д., II, № 228; Русск. ист. библ., XIII, с. 125; Голиков, XII, с. 419; Н.И. Веселовский, «Памятники», III, с. 206; А. А. Э., II, № 185 (и с. 321).

210

О той «доброй расправе», какую устроила в Москве польская власть, есть любопытные указания с ее стороны в «Акт. Зап. России», IV, с. 478–480; о том же, во что выродилась эта расправа, говорят русские грамоты (в А. А. Э., II, № 170; С. Г. Гр. и Д., II, № 224). См. также выше прим. 194.

211

Жолкевский, с. 114–115 (старого издания с. 193–194). – «Акты Зап. России», IV, с. 318, 360, 384, 400. – Там же, с. 408 (о Бутурлине). С. Г. Гр. и Д., II, № 223.

212

О Нижнем Новгороде: А. А. Э., II, № 176, III № 194, II; С. Г. Гр. и Д., II, № 228, 268. – О нижегородских иноземцах любопытны сведения у Н.И. Веселовского, «Памятники», III, с. 91–92. – О Ярославле: А. А. Э., II, № 179 и 188, II; С. Г. Гр. и Д., II, № 239 и 241.

213

Наиболее ранние сведения о ратных движениях: А. А. Э., II, № 177, 188, II, с. 322–323. Ср. Костомаров, «Смутное время», III, с. 117–133. – «Роспись» воевод в А. А. Э., II, с. 323 (ср. с. 313); также «Изборник» А.Н. Попова, с. 350 и А. Палицын в Русск. ист. библ., XIII, изд. 2, с. 1200–1201 (в изд. 1822 г. с. 251–252). – О Просовецком: А. А. Э., II, № 178, II; С. Г. Гр. и Д., II, № 230, II; Собр. р. летописей, IV, с. 328–329. – Об угличанах: А. А. Э., II, с. 313. – О Романовских татарах: «Сборник кн. Хилкова», с. 40–42 и А. А. Э., II, с. 323.

214

О Заруцком и других отставших от Вора: Жолкевский, с. 116–117 и Русск. ист. библ., I, с. 586–587; А. А. Э., II, с. 281 и С. Г. Гр. и Д., II, с. 441. – О Трубецких и Черкасском: А. А. Э., II, № 182, с. 310–311; С. Г. Гр. и Д., II, № 237; Зап. Жолкевского, изд. 2, прилож. № 41 (А. И., II, № 318); Ник. лет., VIII, с. 151. – О сношениях Ляпунова с Тулой и Калугой: А. А. Э., II, с. 302, 312; С. Г. Гр. и Д., II, с. 498 и 510 (ср. А. И., II, № 318).

215

А. А. Э., II, № 188, с. 326–327; С. Г. Гр. и Д., II, № 251. Это не единственное обращение Ляпунова к «вольным казакам». Еще будучи на Рязани, в феврале 1611 г., Ляпунов звал к себе «в сход» из всех городов всяких людей и, между прочим, вольных казаков (А. А. Э., II, с. 312; С. Г. Гр. и Д., II, с. 510).

216

А. А. Э., II, с. 326; С. Г. Гр. и Д., II, с. 537. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 351. – П. собр. р. лет., IV, с. 328–329; «Изборник» Попова, с. 350; А. А. Э., II, с. 323. – О расположении подмосковных таборов: Ник. лет., VIII, с. 159; «Изборник» А.Н. Попова, с. 350–351; Рукопись Филарета, с. 51 (в «Сборнике Механова» с. 313). Ср. Русск. ист. библ., I, с. 233, и у Маскевича (в изд. Устрялова), с. 68.

217

Об артиллерии в подмосковной рати мало сведений; везли под Москву тот «наряд», который случился под рукой в Ярославле и рязанских городах (А. А. Э., II, с. 322–323). – О взятии Каменного города: Ник. лет., VIII, с. 165; Русск. ист. библ., I, с. 250–251; Мархоцкий, с. 129–133. – Маскевич (в изд. Устрялова), с. 70–72.

218

Ник. лет., VII, с. 159. – Грамота 11 апреля 1611 г. в А. А. Э., II, № 185. «Совет всея земли» упомянут к грамоте Ляпунова от 4 марта 1611 года, когда Ляпунов еще не пришел под Москву; нельзя только определить, из кого этот совет состоял («Акты г. Юшкова», № 298). – О посылке мирских представителей из города в город см. в А. А. Э., II, с. 298 и 302; 312; 293; 295; 303; 307; 311.

219

«Акты г. Юшкова», № 300. – А. Ю., № 209, XIV.

220

Рукопись, с которой приговор 30 июня 1611 года напечатан в «Истории» Карамзина (т. XII, прим. 793 и 794). Она столь же мало удовлетворительна, как и та, с которой вторично напечатал приговор И.Е. Забелин («Минин и Пожарский», изд. 3. М., 1896, с. 269–278). Мы имели в виду текст И.Е. Забелина, потому что он, во-первых, напечатан без пропусков, допущенных издателями т. XII Карамзина (в примеч. 794), а во-вторых, он разделен Забелиным на статьи, что облегчает пользование документом. В нашем изложении введены ссылки на статьи приговора по нумерации Забелина, хотя мы и находим, что эта нумерация должна была бы быть дробнее и точнее. Не можем согласиться с Забелиным, между прочим, и в том, что под словами «дворовые люди» в приговоре должно разуметь «боярских холопей» («Минин и Пожарский», с. 65). – Упоминание о приговоре 30 июня, находящееся в описи 1626 г., приведено у H.П. Лихачева, «Библиотека и архив Моск. государей», прилож. с. 78. Приведенные постановления должно сличить с рассказом о них в Ник. лет., VIII, с. 166.

221

А. И., II, № 328 и «Акты г. Юшкова», № 299 (здесь указана дата: 20 июня). В августе 1611 г. в Поместном приказе под Москвой сидели думные дьяки Федор Дм. Шушерин и Петр Алексеевич Третьяков да дьяк Герасим Мартемьянов (А. А. Э., II, № 192).

222

О первом нестроении говорит Ник. лет., VIII, с. 166. – Замечено, что Сигизмунд вообще награждал чрезмерными окладами служивших ему русских людей (С.В. Рождественский, «Служилое землевладение в Моск. государстве», с. 249).

223

О втором нестроении говорит разрядная в «Изборнике» А.Н. Попова, с. 351 (и отчасти Ник. лет., VIII, с. 167). Эта разрядная, обычно называемая «Хронографом столяра», принадлежит перу Баима Болтина (С. Платонов, «Столяров хронограф и его автор» в «Сборнике статей, посвященных В.О. Ключевскому», М., 1909, с. 18 и сл.).

224

Все цитаты, касающиеся дел ополчения, взяты из Ник. лет., VIII, с. 166–167 и «Изборника» А.Н. Попова, с. 351–352. – Время убиения Ляпунова указано в «Истор. описании Св. – Троицкой-Сергиевой лавры» А.В. Горского и арх. Леонида, II (Москва, 1879), с. 100. – Обходим подробности самого убийства, потому что считаем вопрос и подложном письме и о «заводе» (то есть подстрекательстве) И.П. Шереметева неясным и для нас малосущественным. См. Маскевич (в изд. Устрялова, II), с. 77–78; Мархоцкий, с. 123–125; Ник. лет., с. 167; А.П. Барсуков, «Род Шереметевых», II, с. 266–275; К.Н. Бестужев-Рюмин, «Обзор событий» в «Журн. Мин. нар. просв.», 1887, август, с. 287, примеч. 2. – Об Иване Никит. Ржевском см. выше, прим. 195.

225

Ник. лет., VIII, с. 167, 168, 170. Не умеем истолковать старинной редакции известия «Нового Летописца» о разъезде из-под Москвы ратных людей будто бы по той причине, что они не могли терпеть поношений от казаков «государю своему», В. Шуйскому (Ник. лет., VIII, с. 170; Лет. о мятежах, изд. 2, с. 229; «Новый Летописец» кн. Оболенского, с. 141). – Палицын в Русск. ист. библ., XIII, гл. 66 в изд. 1822 г. гл. 72). – «Изборник» А.Н. Попова, с. 352. – Выпись о ратных людях, бывших с Трубецким, в «Акт. Моск. гос.», I, № 45.

226

Русск. ист. библ., XIII, с. 225; 234; 235–240; 240–242; ср. А. А. Э., II, № 199 и Ник. лет., VIII, с. 172–173. – Книга о новоявленных чудесах препод. Сергия, соч. Симона Азарьина (издана нами в «Памятниках древней письменности», LXX), с. 33–36.

227

А. А. Э., II, № 194; С. Г. Гр. и Д., II, № 268. – Русск. ист. библ., I, с.: 252–254; Дневник Я.П. Сапеги под 15 и 16 августа 1611 г.; Арсений Елассонский в «Трудах Киевск. дух. акад.», 1898, май, с. 104. – А. А. Э., II, № 197; С. Г. Гр. и Д., II, № 269; А. И., П, № 333. – Гермоген в грамоте обращал особое внимание нижегородцев на Казань потому, что в июле 1611 г. казанская рать только что пришла под Москву, и было важно ее уберечь от «воровства» («Изборник» А.Н. Попова, с. 352; Ник. лет., VIII, с. 167–168).

228

А. А. Э., II, № 194. – С. Кедров, «Авраамий Палицын», М., 1880, с. 21–25. – Житие преп. Дионисия, изд. 1824 г., с. 43 и сл. – Д. Скворцов, «Дионисий Зобниновский» (Тверь, 1890), с. 96—102. – А. А. Э., II, № 192. – А. Палицын, в Русск. ист. библ., XIII, гл. 67 (в изд. 1822 г. – гл. 73).

229

Троицкие грамоты в А. А. Э., II, № 190 и 202; С. Г. Гр. и Д., II, № 275; Житие преп. Дионисия, с. 98—104 и 49–52 (см. также у Д. Скворцова, «Дионисий Зобниновский», с. 31, прим. 1). – Места, куда грамоты направлялись, указаны в «Житии пр. Дионисия», с. 50 и А. А. Э., II, с. 240 (№ 190). – И.Е. Забелин, «Минин и Пожарский», изд. 3 (М., 1896), с. 72–74.

230

И.Е. Забелин, «Минин и Пожарский», изд. 3, с. 246–248. (Мы не считаем удачными возражения, предъявленные в последнее время Забелину, см. Д. Скворцова, «Дионисий Зобниновский», с. 103 и сл.) – Хронологические соображения, изложенные Забелиным относительно времени доставления в Нижний троицкой грамоты и приезда туда Пожарского, совершенно основательны. Они неопровержимо доказывают, что свое дело в Нижнем Минин начал до получения там октябрьской троицкой грамоты (И.Е. Забелин опирается на «Изборник» А.Н. Попова, с. 353 и Ник. лет., VIII, с. 175–176). – О том, что Минин начал свои речи в земской избе, говорит Азарьин («Книга о чудесах преп. Сергия», с. 34). – Место, где находилась эта земская изба, определяется в Нижегородской писцовой книге (Русск. ист. библ., т. XVIII, с. 216–217; 37–39; 91–92; ср. А.С. Гациского, «Нижегородский летописец», с. 31, 64). – Двор самого Минина находился близ другой Никольской церкви («Николы Шухобольского»); см. «Действия Нижегородской архивной комиссии», I, с. 275, 532 и Русск. ист. библ., XVIII, с. 31. – О том, что почин движения принадлежал посадским людям, указывал сам Пожарский, говоря в грамотах, что «в Нижнем Новгороде гости и посадские люди и выборный человек Косма Минин… учали ратных людей сподоблять денежным жалованьем и присылали по меня» (С. Г. Гр. и Д., II, с. 594). – О том, что Минин «собой начат» сбор на ратных, у С. Азарьина, с. 35.

231

Ельнинская рукопись описана и цитирована П.И. Мельниковым в его статье «Нижний Новгород и нижегородцы в Смутное время» («Отечественные записки» за 1843 г., т. XXIX, отд. II, с. 31–32 и 23, ср. С. Платонов, «Др. сказания и повести», с. 304–306). Грамота нижегородскому собору в А. И., II. № 69. Савва упоминается в писцовой книге Нижнего не один раз (Русск. ист. библ., XVII, с. 45, 82, 116); см. С. Платонов, «Савва Ефимьев» (в изд. Нижегородск. архивн. комиссии, 1909). – О Биркиных много указаний в «Писцовых книгах Рязанского края», I (Рязань, 1898), с. 14, 72, 94, 121, 160, 179, 183, 346; также в актах (Чтения М. общ. ист. и др., 1863, IV, Смесь, с. 9) и десятях («Десятни и Тысячная книга XVI века» В.Н. Сторожева, с. 314, 316, 324, 344–346). Намек на связи Биркиных с Ляпуновыми в «Сборнике актов» Н.П. Лихачева (СПб., 1895), с. 250. – О присылке И.И. Биркина от Ляпунова в Нижний: А. А. Э., II, 301–302. О Вас. Юдине есть упоминание в писцовой книге Нижнего (Русск. ист. библ., XVII, с. 11, 61, 305–311). В Муромской десятне 1605 г. упоминается «нижегородский подьячий» Василий Юдин Башмаков («Десятни» В.Н. Сторожева, с. 82, прим.). В Курмышских актах («Летопись занятий Археографич. комиссии», I, Материалы, с. 8—27) помещено несколько грамот нижегородских воевод; из них ясно, что Юдин состоял при Пожарском, а при кн. Звенигородском был дьяк Василий Семенов (см., например, с. 8, 9, 11). – Мы обходим мелкий эпизод с Биркиным, о котором было много толков. По словам рукописи Ельнина, Биркин, выслушав речь Минина на воеводском дворе, чему-то «сумняшеся». По нашему мнению, это сомнение относилось не к искренности Минина, а к успеху предположенного на следующий день в нижегородском соборе народного собрания: Биркин думал, что из него не выйдет прока.

232

Ник. лет., VIII, с. 177. – Образцы баснословия из хронографа кн. Оболенского приведены в «Архиве ист. юрид. сведений» Калачова, I, отд. VI, с. 34–35 (ср. С. Платонов «Др. сказания и повести», с. 325–328). О рукописи Балашева см. в «Нижегородском Летописце» Гациского, с. 45–46. О нижегородских сборах любопытные указания в «Выписке из приходной книги» Нижнего («Временник М. о. ист. и др.» XVII, с. 1–2); см. также С.В. Веселовского, «Нижегородские платежницы» (из «Чтений М. о. и. и др. Р.» за 1910 г.), с. 151–152. Многих из упомянутых здесь лиц, с которых были взяты деньги на ратных, можно определить по писцовой книге Нижнего (Русск. ист. библ., XVII, по указателю). – О нижегородских приговорах и об обложении в силу этих приговоров см. ту же «Выписку» и «Изборник» А.Н. Попова, с. 353. – О мирских окладчиках сведения у А.С. Лаппо-Данилевского, «Огранизация прямого обложения» и т. д., с. 298, 310–312. – По поводу принудительности Земских сборов см. указание С. Азарьина (с. 35) и мнения Костомарова («Историч. монографии», XIII, с. 377–380) и И.Е. Забелина («Минин и Пожарский», с. 34–39). – Мы говорим в тексте о житейских записях, а не о служилых кабалах, потому что в последних нельзя для того времени видеть денежную сделку: заем, упоминаемый в служилых кабалах, бывал обыкновенно фиктивным (В.О. Ключевский, статьи в «Русской мысли», 1885, август, с. 30–34). Крупные размеры взносов на ратных людей удостоверяются «Выпиской из приходной книги» (с. 2). Со Строгановых взято, например, 4116 руб.

233

Нижегородские десятни в «Действиях Нижегородск. архивн. комиссии», I, с. 399–400. – О Жд. Болтине см. там же, с. 399 и «Изборник» А.Н. Попова, с. 353. – О смольнянах: Ник. лет., VIII, с. 168, 175–176; «Изборник» А.Н. Попова, с. 353; С. Азарьин, «Книга о чудесах преп. Сергия», с. 36 (здесь указание, что смольняне бродили у Арзамаса, «не вредяще ничем православных кристиан»).

234

О Пожарских и Пожаре: С.В. Рождественский, «Служилое землевладение в Моск. государстве», с. 176, 180; С. Г. Гр. и Д., II, № 188, с. 530, 531; Д. А. И., I, с. 380. – О Ландихе и Мугрееве: С. Г. Гр. и Д., II, № 267; Погодин, «О месте погребения князя Д.М. Пожарского» («Москвитянин», 1852, V, Науки), с. 66. – Местнические дела Пожарского в «Сборнике Муханова», с. 160–163, 165 и в «Историческим сборнике» Погодина, II, с. 306–309, 309–310, 375.

235

«Сборник Муханова», с. 161–162; «Исторический сборник» Погодина, II, с. 309. – О Пожарском см. замечания В.О. Ключевского в его статье «Смена» («Русск. мысль», 1899, январь), с. 206–207. – А. А. Э., II, № 210, с. 370.

236

О Пожарском отзывы Костомарова («Историч. монографии», XIII, с. 3060); Бестужева-Рюмина (статья в «Журн. Мин. нар. просв.» 1887, август, с. 274 и «Письма о смутном времени», с. 9, 37) и Ив. Е. Забелина («Минин и Пожарский», с. 48–60). – В записной книге кореловских пожалований («Акты Зап. России», IV, № 183) имени Пожарского не встречается. – Вопрос о месте, где жил Пожарский перед приездом в Нижний, искусственно запутан. Источники говорят ясно, что Пожарский тогда «был в вотчине своей в Суздальском уезде» («Изборник» А.Н. Попова, с. 353) и что эта вотчина отстояла «от Нижнего 120 поприщ» (Ник. лет., VIII, с. 175). Под эти признаки подходит только родовая Мугреевская вотчина (Погодин, «О месте погребения кн. Д.М. Пожарского», с. 62–67; особенно с. 65–66); на Мугреево и указывает И.Е. Забелин («Минин и Пожарский», с. 306–308). Близкое к Мугрееву село Нижний Ландих было «поместейцо» Пожарского, а не вотчина; оно было сделано его вотчиной лишь в конце царствования Шуйского, о чем мало кому было известно даже в самой Москве еще и в 1611 г. (ср. Погодина, о. с., с. 62 и С. Г. Гр. и Д., II, № 267). Что же касается до Пуреха, на который указывают местные историки, П.И. Мельников и А.С. Гациский (см. «Нижегородский Летописец», 1886, с. 46 и «Нижегородский сборник», т. X, 1890, с. 35–80), то Пурех вовсе даже не был тогда в числе владений Пожарского и находился притом в Стародубе не Ряполовском, а «Вотцком». Он принадлежал князю Ив. Ив. Шуйскому, а после него был пущен Сигизмундом в раздачу по мелким частям («Акты Зап. России», IV, с. 396). – Общее количество земли, принадлежавшей кн. Д.М. Пожарскому, определяется официальным документом 1613 г. («Чтения М. общ. ист. и др.», 1895. I, с. 5: ср. Погодин, о. с., с. 62–67).

237

Ник. лет., VIII, с. 174–176; «Изборник» А.Н. Попова, с. 353. – И.Е. Забелин полагает («Минин и Пожарский», с. 246–247), что Пожарский приехал в Нижний «не позднее 30 числа» октября. От Нижнего до Арзамаса считается всего 112 верст, выйдя 26-го из Арзамаса, смольняне могли быть в Нижнем 28-го. Около этого дня приехал туда и Пожарский. – О нижегородских воеводах см. «Временник М. о. ист. и др.», XVII, Смесь, с. 1–2; Курмышские акты (в «Летописи занятий Археограф. Комиссии», I, отд. II), с. 9—11; ср. «Сборник Археолог. института», VI, с. 94, 105. – Об окладах жалованья; «Изборник» А.Н. Попова, с. 353; об окладе Пожарского – у Малиновского, «Биографии, сведения о кн. Д.М. Пожарском», М., 1817, с. 6, и В.О. Ключевского, «Смена», с. 206–207. – Первые нижегородские воззвания, к сожалению, неизвестны; о них см. Ник. лет., VIII, с. 176; Курмышские акты, с. 14, 12 и 16.

238

Курмышские акты, с. 9 и 11 (о сборщике Аф. Гурьеве). – Там же, с. 24–25 и «Действия Нижегородской архивной комиссии», I, с. 399 (о Жедринском). – Курмышские акты, с. 9, 14; «Изборник» А.Н. Попова, с. 354; Ник. лет., VIII, с. 176–177 (о Ив. Ив. Биркине). – О казанских воеводах и дьяках: Ник. лет., VIII, с. 167–168; «Изборник» А.Н. Попова, с. 352; Курмышские акты, с. 20–23.

239

А. А. Э., II, № 201. – Курмышские акты, с. 22. Здесь находим в Казанской грамоте, доставленной в Курмыш 9 февраля, извещение о том, что казанские ратные люди идут в Нижний «на земскую службу тотчас». Стало быть, призывная грамота из Нижнего пошла не позже этого времени, в ту минуту, когда в Нижнем уже знали о скором прибытии туда казанцев, но самих казанцев еще в Нижнем не было. С другой стороны, вряд ли она вышла из Нижнего многим ранее этого срока: московские грамоты от «бояр» от 25 января еще ничего не знают о нижегородском движении (С. Г. Гр. и Д., II, № 276, 277).

240

Ник. лет., VIII, с. 176–180. – А. А. Э., II, № 201, с. 350. – «Изборник» А.Н. Попова, с. 354.

241

Ник. лет… VIII, с. 180–181. – И.Е. Забелин, «Минин и Пожарский», с. 78. – С. Г. Гр. и Д., II, с. 595; Др. росс. вивл., XV, с. 186.

242

А. А. Э., II, № 203, с. 256 (ср. № 202, где указана дата: 2 марта 1612 г.). – Состав подписавшего грамоту ратного совета несколько уясняется сравнением подписей под грамотой с указателем в нижегородской писцовой книге (Русск. ист. библ., XVII) и с боярским списком 1611 г. («Сборник Археолог. института», VI).

243

О Кирилле и его совете: Ник. лет., VIII, с. 183–184; Горский, «Ист. описание Св. – Троицкой Сергиевой лавры», с. 89–90. – Макарий, «Ист. русск. церкви», X, с. 60. – Древн. росс. вивл., XV, с. 177–180. – Макарий, о. с., X, с. 166–169 и Дворц. разряды, I, 1083, 1045, 1047 и т. д.

244

Ник. лет., VIII, с. 182–184, 184–186. – А. А. Э., II, № 203, 204, 205 и др.; Дворц. разряды, I, с. 1045 и сл. – Д. А. И., I, № 164 и А. А. Э., II, с. 365. – А. А. Э., II, № 164. – Сравнивая боярский список 1611 г. с документами ополчения 1612 г., нельзя точно сказать, какие бояре, кроме двух, названных нами в тексте, были в ополчении Пожарского. – О В.П. Морозове см. «Изборник» А.Н. Попова, с. 352; о Долгоруком: П. собр. р. лет., V, с. 69; А. И., II, с. 379, 383; также «Сказание о роде князей Долгоруких», 1840, с. 11 и сл.

245

Некоторые соображения о существовании в ополчении Пожарского земских представителей были предложены нами еще в 1883 г. («Журн. Мин. нар. просв.», 1883, март, с. 4–7; также «Статьи по русской истории», 1903, с. 5—12). – А. А. Э., II, № 203; 208, I. – Ник. лет., VIII, с. 180; А. А. Э., II, № 208 (о С. Татищеве). – Д. А. И., I, с. 288; Ник. лет., VIII, с. 184 (о новгородских послах). – Ник. лет., VIII, с. 186, 187. – Rerum Rossic. Scriptores Exteri, I, с. 250 и сл. – Упоминания о «совете всея земли» в Дворц. разрядах, I, 1083, А. Ю., № 379, VII (ср. № 373 и «Сборник бумаг, хранящихся в музее Щукина», V, с. 88–89, 146); так же в грамотах «бояр» 1611 г. (их напечатано довольно много в различных сборниках актов). – О существовании в Ярославле приказов, напротив, мало упоминаний; см., например, А. юр. быта, II, с. 682 (Монастырский приказ); Ник. лет., VIII, с. 185 и А. А. Э., № 214 (разряд). Ср. указания, приведенные в нашей статье «Московское правительство при первых Романовых» («Журн. Мин. нар. просв.», 1906, декабрь, с. 330–332).

246

Ник. лет., VIII, с. 182, 183–184; 176 и 192. – Палицын в Русск. ист. библ., XIII, изд. 2, с. 1210–1212, 1214, 1208, 1218–1219 (в изд. 1822 г. с. 263–264, 267, 260, 273).

247

Ник. лет., VIII, с. 180–181; 183–186; 188. Приговор 30 июня 1611 г. у И.Е. Забелина («Минин и Пожарский», с. 275, § 17).

248

Ник. лет., VIII, с. 181. – Д. А. И., II, с. 57, 58. – «Утвержденные грамоты» в С. Г. Гр. и Д., II, № 264; Д. А. И., II, с. 58–59; упоминаются в А. А. Э., II, № 208. – Политические взгляды новгородских властей выражены всего полнее в Д. А. И., II, № 32. – Состав правительства новгородского указан в Д. А. И., I, № 162 (около 70 имен); II, № 5 (около 50 имен) и № 21 (всего 25 имен). О документах этих см. Д. А. И., II, прим. I и «Протоколы Археограф. комиссии», II, с. 7–8. – Отзыв Ив. Тимофеева в Русск. ист. библ., XIII, с. 445 и др. – О С. Татищеве: А. А. Э., II, № 208 и Ник. лет., VIII, с. 171. – Отзывы ярославских властей в А. А. Э., II, № 210; Ник. лет., VIII, с. 184–185; Д. А. И., I, № 164.

249

Ник. лет., VIII, с. 186–191. – А. А. Э., II, № 213. – Послы от «украинских людей» в Ростов, Ив. Кондырев и Ив. Бегичев (Ник. лет., VIII, с. 187), подписали избирательную грамоту царя Михаила Федоровича, причем Бегичев отметил о себе «из Калуги» (С. Г. Гр. и Д., I, с. 640).

250

О числе казаков, бывших в таборах, можно заключать из сопоставления цифр, относящихся к началу 1613 г., в Дворц. разрядах, I, с. 1052; 1109–1110; 1115. – Что Заруцкий увел из-под Москвы «мало не половину войска», говорит Ник. лет., VIII, с. 188. – О разнородном населении таборов см. «Изборник» А.Н. Попова, с. 352. – О боях с Ходкевичем обстоятельный рассказ у И.Е. Забелина, «Минин и Пожарский», с. 98—110, время прихода Ходкевича указано в А. А. Э., II, № 213, Русск. ист. библ., I, с. 317–325. – Грамота 9 сентября в А. юр. быта, II, № 191 (в годе 7120 опечатка: надобно 7121). – О заводчиках смуты, упоминаемых в грамоте, см. А.П. Барсукова, «Род Шереметевых», II, с. 195, 215–216; «Изборник» А.Н. Попова, с. 341 и 354. – О соединении правительств Пожарского и Трубецкого см. А. А. Э., II, № 214; Ник. лет., VIII, с. 195. О времени этого соединения можно заключать вот почему: в грамоте А. А. Э., II, № 214, извещающей о соединении воевод, упоминается, как современное событие, постройка батареи на Пушечном дворе; это было по новому стилю 2 октября, по старому – 22 сентября (Русск. ист. библ., I, с. 347). В грамоте упоминается, далее, людоедство среди осажденных; оно началось «около святой Покровы», то есть около 1 октября (Русск. ист. библ., I, с. 348–349; «Записки Божка Балыки», оттиск из «Киевской Старины», 1882, с. 7–8). К этим терминам и должно отнести соглашение воевод. Наши соображения подтверждаются сравнением грамот № 311 и 312 из «Актов г. Юшкова» («Чтения М. общ. ист. и др.», 1898, III): первая дана 20 сентября 1612 г. от одного Трубецкого, вторая – 6 октября уже от обоих воевод.

251

Д. А. И., I, № 166 (здесь наиболее ценные хронологические указания, но однажды по простой описке поставлен сентябрь вместо октября). – Не останавливаемся на подробностях кремлевской осады, много раз описанной. О ней, между прочим, появилась монография Даровского (Adam Darowski, «Szkice Historyczne», III, СПб., 1897). См. также акты московской военной конфедерации в виленском «Археографическом сборнике», т. IV, № 78— 108. – О казаках обстоятельно говорит Ник. лет., VIII, с. 196–197.

252

Д. А. И., I, № 166. – Дворц. разряды, I, с. 1083–1084. – Подписи соборных участников в С. Г. Гр. и Д., I, № 203, с. 636 и сл.; см. также два издания «Утвержденной грамоты об избрании… М.Ф. Романова» (1904 и 1906), сделанные Моск. обществом и. и др. российских. – О пожаловании в бояре 11 июля и 6 декабря 1613 г. см. Дворц. разр., I, с. 96 и 120. – О роли казачества в пору царского избрания: И.Е. Забелин, «Минин и Пожарский», с. 299–300 и Палицын в Русск. ист. библ., XIII, с. 1235. Отзыв поляков у Соловьева, II, с. 1084 – отзыв шведов в Д. А. И., II, с. 30. – О нижегородских представителях: Дворц. разр., I, с. 1085–1086; ср. С. Платонов, «Заметки по истории моск. земских сборов» («Журн. Мин. нар. просв.», 1883, март, с. 10–11 и «Статьи», с. 15–16).

253

Дворц. разр., I, с. 13; П. собр. р. лет., V, с. 63. Сношения Пожарского с цесарем не имели в виду приглашения на московский престол германских кандидатов (Пам. дипл. снош., II, с. 1403–1432). – Обстоятельное изложение известий, касающихся избрания Мих. Фед. Романова, сделано А.И. Маркевичем в статье «Избрание на царство М.Ф. Романова» («Журн. Мин. нар. просв.», 1891, сентябрь и октябрь). Ср. нашу статью «Московское правительство при первых Романовых» («Журн. Мин. нар. просв.», 1906, декабрь).

254

С. Г. Гр. и Д., I, № 203, с. 613. – О госте Смирном у Палицына, с. 293 и в С. Г. Гр. и Д., I, с. 640. – О торопецких послах ср. Костомарова, «Смутное время», III, с. 317–318 и виленский «Археологический сборник», т. VII, № 48. По небрежности Костомарова, письмо Гонсевского о торопецких выборных возбуждало напрасные недоразумения (см. статью А.И. Маркевича в «Ж. Мин. нар. просв.», 1891, сентябрь, с. 185). Костомаров читал письмо Гонсевского так: «electia znowu miala bye pro 23 Marca», и не было понятно, откуда явилось это число 23 марта, которое нельзя было примирить с другими хронологическими данными. Правильное же чтение таково: «electia znowu miala bye pro d. 3 Martii». Дата «pro die 3 Martii», разумеется, дана по новому стилю; по старому же это будет как раз 21 февраля. – О том, что избрание царя совершилось в большом дворце, а не в Успенском соборе, говорит Арсений елассонский («Труды Киевск. дух. академии», 1898, май, с. 123).

255

Петр Третьяков – один из тех, кто рано стал служить Вору и поздно его покинул. Он скрепил избирательную грамоту 1613 г. (С. Г. Гр. и Д., I, с. 643) и даже влиял на ход дипломатических дел (Соловьев, II, с. 1090). – Из служилой литвы интересен Хмелевский, о котором см. Adam Darowski, «Szkice Historyczne», II, с. 87—118.

256

О Заруцком см., между прочим, в А. А. Э., II, № 201; Дворц. разряды, I, с. 1094–1127 и сл.; Н.И. Веселовский, «Памятники», т. II, с. 222–235, 309–367; т. III, с. 1, 59–93 и др. (здесь интереснейшие сведения о сношениях Марины и Заруцкого с шахом). – Отзыв Массы в «Вестнике Европы», 1868, 1, с. 236. – О донских казаках интересна отметка в «Донских делах» 22 декабря 1613 г. (Русск. ист. библ., XVIII, с. 25), что «они де во всем царскому величеству послушны и на всяких государевых недругов стоять готовы».

257

В боярское ограничение М.Ф. Романова нам нет возможности верить после тех соображений, какие нами высказаны о печальной судьбе седмочисленной думы. В исторических преданиях, которые обращались в русском обществе около 1730 г. и касались ограничений 1613 г., мы видим лишь извращенное воспоминание о действительном факте соправительства с царем Михаилом Земского собора. Это воспоминание отлилось в известные формы под влиянием представлений о современных политических отношениях, занимавших русских людей второй четверти XVIII в. (см. А.И. Маркевича, «Избрание на царство М.Ф. Романова» в «Журн. Мин. нар. просв.», 1891, октябрь). Смущать нас может лишь известие Котошихина, еще не вполне объясненное научной критикой (А.И. Маркевич, «Г.К. Котошихин и его сочинение», Одесса, 1895, с. 96—100), но надобно заметить, что Котошихин вообще очень плохой историк. Если же неизбежно надобно допускать существование каких-нибудь «обещаний» со стороны царя Михаила, то надо думать, что они, вероятно, были столь же мало юридически обязательны, как и обещания царя Василия. – Вопрос об условиях правления М.Ф. Романова рассмотрен нами в особой статье «Московское правительство при первых Романовых» («Журн. Мин. нар. просв.», 1906, декабрь). Возражения, посвященные нам В.П. Алексеевым («Вопрос об условиях избрания на царство М.Ф. Романова» в «Русской мысли», 1909, ноябрь), для нас неубедительны: они возвращают весь вопрос в круг старых материалов и избитых домыслов и аргументов.

258

О выдаче Пожарского «головою» см. С. Г. Гр. и Д., III, № 18; Дворц. разряды, I, с. 120–123. – Указ 5 июня 1613 г. о вотчинах – у Федотова-Чеховского, I, с. 284. – Важные распоряжения времени Михаила Федоровича опубликованы покойным А.Н. Зерцаловым: «О большом сыске поместных и денежных окладов» (1622) и «О верстании новиков всех городов» (1627) – в «Чтениях М. общ. ист. и др.», 1894, II и 1895, IV.

259

Записки Отделения слав. и русск. археологии Имп. русск, археолог. общества, II, с. 426. – «Чтения М. общ. ист. и др.», 1890, III (А.Н. Зерцалов, «О мятежах в городе Москве» и т. д.), с. 250, 260, 264, 265.

Content

Платонов Сергей Федорович
Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв.
Опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время

Предисловие

Часть первая Московское государство перед смутой

Глава 1 Области Московского государства

Перечень этих областей

I Поморье. Вятка и Пермь. Характеристика поморских областей и городов

II Замосковные города. Характеристика замосковных городов и уездов

III Города «от Немецкой украйны»

IV Города «от Литовской украйны»

V Города заоцкие, украинные и рязанские. Поле и Севера. Характеристика южной окраины Московского государства

VI Понизовые города, или Низ

VII Казачество на «диком поле» и украйнах

Глава 2 Кризис второй половины XVI века

I Симптомы кризиса и его определение

II Политическое противоречие в московской жизни XVI века: власть и боярство в Московском государстве

III Опричнина Ивана Грозного как попытка политической реформы: территориальный состав опричнины. Отношение опричнинского управления к земскому. Последствия опричнины

IV Социальное противоречие в московской жизни XVI века. Образование служилого класса и испомещение служилых людей в городах и уездах. Влияние этого процесса на положение тяглых миров и на развитие крестьянской крепости. Осложнение этого процесса опричниной. Выселение крестьян как последствие этого процесса. Последствия выселения и борьба с ними правительства и землевладельцев; крестьянский перевоз; экономическое закабаление крестьян; развитие кабальных отношений и закладничества. Шаткость правительственной политики

Заключение

Часть вторая Смута в Московском государстве

Глава 3 Первый период Смуты: Борьба за московский престол

Общий ход развития Смуты

I Первый момент Смуты – боярская смута. Точка зрения на боярскую смуту конца XVI века. Состав правительственного круга в последние годы Грозного и в первое время царствования Федора. Удаление родни царевича Димитрия из Москвы не связано с боярской дворцовой смутой. Состав ближней думы Федора. Столкновение Годунова с Головиными и Мстиславским. Дело Шуйских. Новая группировка лиц с 1587 года. Стремление Бориса к формальному регентству. Титул Бориса. Право участия в дипломатических сношениях. Этикет при дворе Бориса

II Правительственное значение Бориса; его оценка у современников. Внутренняя политика Бориса и его отношение к государственному кризису. Борис поддерживает главным образом средние слои населения

III Обстоятельства воцарения Годунова. Кончина царевны Феодосии, разговоры о Максимилиане Штирийском и падение А. Щелкалова. Смерть царя Федора. Управление во время междуцарствия. Избрание Бориса собором. Соперники Бориса. Положение Шуйских. Романовы, Бельский и Мстиславский. Признаки избирательной борьбы и агитации. Слух об убийстве царевича Димитрия и о самозванце. Известие о движении в пользу царя Симеона Бекбулатовича. Опала на Романовых, Бельского и В. Щелкалова; связь ее с обстоятельствами выборной борьбы 1598 года и слухами о самозванце. Общая оценка первого момента Смуты

IV Второй момент Смуты – перенесение ее в воинские массы. Отношение боярства к Самозванцу. Состав первоначального войска Самозванца. Состояние Северской украйны и городов на Поле во время вторжения Самозванца: общие условия народного недовольства и влияние голода 1601–1603 годов с его последствиями на настроение масс. План похода Самозванца. Действия его отрядов в Северской украйне. Отношение к Самозванцу местного населения и неудача под Новгородом-Северским. Действия отрядов Самозванца на «польских» дорогах и их быстрый успех. Стратегические ошибки московского правительства. Усиление войска Самозванца местными отрядами и разрыв его с поляками. Поражение его под Севском. Почему бояре не воспользовались своей победой над Самозванцем? Значение Кром и их осада. Положение дел на театре войны в минуту смерти Бориса

V Слабость правительства Годуновых и отсутствие правительственной партии в боярстве. Реакция со стороны княжат и ее вожаки Шуйские и Голицыны. Отношение к ним Бориса и вероятное отношение их к делу Самозванца. Поведение княжат после смерти Бориса. Голицыны с П. Басмановым под Кромами возмущают армию против Годуновых. Участие в этом Ляпуновых и украинных детей боярских. Измена и распущение войска. Путь Самозванца к столице. Назначение временного управления в Москве. Настроение Москвы после смерти Бориса и измены войска. Чернь и бояре совершают переворот в Москве

VI Отношение бояр-князей к новому царю Димитрию. Поведение Шуйских. Недовольство московского населения, знати и духовенства. Заговор против Самозванца; его руководители и участники. Подготовка восстания и предшествовавшее ему брожение. Переворот 17 мая 1606 года и временное правительство. Воцарение князя В. И. Шуйского. Заключение

Глава 4 Второй период Смуты: Разрушение государственного порядка

I Третий момент Смуты – начало открытой общественной борьбы. Обстоятельства воцарения В. И. Шуйского и характер его правительства. Подкрестная запись царя Василия не есть ограничительная. Ее настоящее значение. Отношение правительства Шуйского к другим кругам московского боярства, и в частности к Романовым. Вопрос о наречении Филарета Никитича в патриархи. Заговор в пользу князя Ф. И. Мстиславского и ссылка Симеона Бекбулатовича. Отношение правительства царя Василия к населению Москвы. Политическое значение московской толпы. Перенесение мощей царевича Димитрия. Грамоты и литературные произведения, направленные к успокоению умов

II Отношение к перевороту 17 мая московских областей. Восстание северских и польских городов. Особенности движения 1606 года сравнительно с движением 1604–1605 годов. Программа Болотникова. Движение городов рязанских и украинных. Отличие рязанских дружин от дружин И. Пашкова. Волнение на волжских верховьях. Восстание в Среднем Поволжье и осада Нижнего Новгорода. Казачье движение с самозванцем Илейкой. Беспорядки местного характера. Как вообще определяется территория, восставшая на Шуйского

III Поход к Москве Болотникова, Пашкова и рязанских дружин. Раскол в стане мятежников и отпадение рязанцев на сторону Шуйского. Переход царя Василия в наступление. Отпадение Пашкова от мятежников и бегство Болотникова. Значение рассказанных событий

IV Война царя Василия с «ворами». Действия под Калугой. Поход к Туле. Окончание войны с «ворами». Отражение рассказанных событий в московском законодательстве

V Четвертый момент Смуты – разделение государства между тушинской и московской властью. Появление второго самозванца и его свойства. Состав его войск. Первые шаги Вора и отступление от Белёва. Возобновление военных действий и зимовка в Орле. План кампании 1608 года и поход к Москве Вора и Лисовского. Вор под Москвой и битва 25 июня 1608 года. Неудачная попытка Вора установить полную блокаду Москвы. Влияние битвы 25 июня на состояние московского гарнизона. Москва и Рязань. Меры царя Василия; перемирие с Речью Посполитой и обращение к Швеции

VI Перенесение военных операций в северные области государства; район распространения Смуты. Смута в Пскове и его пригородах. Смута в инородческом Понизовье. Борьба Москвы и Тушина в северных частях Замосковья; особенности общественного строя этих мест. Отношение тушинцев к замосковному населению. Восстание против Вора замосковных и поморских городов и опорные пункты этого восстания

VII Положение дел в Великом Новгороде в 1608–1609 годах. Сношение Скопина с Поморьем и Заволжьем и грамоты царя Василия. Вологда и Устюг как центральные пункты восстания. Начало борьбы и появление во главе восставших царских воевод. Организация восстания и взаимные отношения городов и сословий на Севере. Общая характеристика движения на Севере. Поход Скопина

VIII Восстание против Вора в области р. Клязьмы; особенности этого края. Значение Нижнего Новгорода для этого края. Войска от Ф. И. Шереметева в Нижнем Новгороде. Действия мужиков на рр. Лухе и Тезе против Суздаля. Действия нижегородцев и «понизовой рати» на Оке и против Владимира. Ф. И. Шереметев на Волге, Оке и Клязьме; состав его войск и их успехи. Общая характеристика движения в области Клязьмы. Результаты земского движения и его конечный исход

IX Пятый момент Смуты – падение тушинского и московского правительств. Падение Тушина и его причины. Настроение казачьего и польско-литовского войска после побед Скопина и вторжения Сигизмунда. Тушинский «патриарх» и тушинская знать. Состав тушинского правительства. Его сношения с Сигизмундом и договор 4 (14) февраля 1610 года о призвании Владислава на московский престол. Характеристика этого договора

X Власть и общество в Москве во время тушинской блокады. Проявление общественной распущенности: отъезды, неустойчивость политического настроения и тайная измена; открытые беспорядки и мятежи. Политическое положение первых месяцев 1610 года. Смерть Скопина и возвращение в Москву Филарета Никитича; значение этих событий для царя Василия. Разлад в правительственном круге княжат. Клушинская битва и ее военные последствия. Руководители московского возмущения против Шуйских 17 июля 1610 года. Исход этого возмущения, низложение и пострижение царя Василия. Значение переворота 17 июля

Глава 5 Третий период Смуты: Попытки восстановления порядка

Важнейшие из этих попыток

I Шестой момент Смуты – установление королевской диктатуры. Решение народного совещания 17 июля 1610 года. Группировка лиц во временном московском правительстве. Состав правительства: «седмочисленные» бояре – земские представители. Порядок избрания Владислава и договор 17 августа 1610 года

II Слабость временного правительства и его распадение. Образование в Москве новой думы и администрации из приверженцев короля. Состав и характер новой правительственной среды. Роль Гонсевского в Москве. Цели и результаты королевской политики

III Значение польской диктатуры для московского боярства. Падение боярства поднимает авторитет патриарха. Личность патриарха Гермогена. Его положение при Шуйском и во временном правительстве 1610 года. Перелом в народном сознании и его влияние на Гермогена. Борьба Гермогена против короля. Грамоты патриарха о восстании

IV Седьмой момент Смуты – образование и разложение первого земского правительства. Руководители народного движения. Рязань и Ляпуновы. Нижний Новгород и Ярославль. Образование и состав народного ополчения. Причины и последствия сближения П. Ляпунова с тушинцами. Ополчение под Москвой. Организация подмосковного правительства «всея земли». Приговор 30 июня 1611 года. Устройство рати и земли по этому приговору. Отношение приговора к казачеству. Междоусобие в рати, смерть П. Ляпунова и распадение подмосковного войска. Подмосковное правительство становится казачьим

V Критическое положение государства вызывает подъем народного чувства; видения и проповедь покаяния. Значение Гермогена и троицкой братии для московского общества. В грамотах Гермогена и Троицкого монастыря предлагаются различные программы действия. Земщина избирает программу патриарха

VI Восьмой момент Смуты – образование второго земского правительства и его торжество. Начало нижегородского движения; Минин и протопоп Савва Ефимьев. Образование денежной казны. Устройство рати в Нижнем и избрание воеводы. Происхождение и личность князя Д. М. Пожарского. Две воеводские коллегии в Нижнем и распространение их действий на все Понизовье. Начало войны с казаками

VII Второй период нижегородского движения; избрание Ярославля государственным центром. Организация земского правительства в Ярославле. Его состав: освященный собор, начальники, бояре и воеводы; земские представители. Отношение ярославского правительства к подмосковному и новгородскому. Поход под Москву, победа над казаками и бегство Заруцкого из-под Москвы

VIII Освобождение Москвы и Земский собор 1613 года для избрания царя. Ход избирательной мысли и круг кандидатов. Порядок избрания М. Ф. Романова. Значение царского избрания

Заключение

Положения

Список сокращений

Примечания