Надежда Неделина

Рябиновое танго

Случайностей ведь нет.

Что кажется подчас лишь случаем слепым, То рождено источником глубоким.

Иоганн Кристоф Фридрих Шиллер

Глава 1

Сегодня она проводит последний вечер дома, а завтра у нее начинается новая жизнь. Прежняя жизнь не была плохой, но, сдав последний выпускной школьный экзамен и получив золотую медаль, она решила, что настала пора ее изменить.

Маша всегда была лучшей ученицей в школе. Точнее, она была самой лучшей ученицей, потому что лучше ее никого не было. Маша даже стеснялась своих успехов и оправдывала это тем, что в своем классе она всегда была старше всех. Ну а старше, по ее мнению, значит, умнее; и не замечала она у себя никаких особых талантов. Учителя же прочили ей большое будущее, но она разочаровала всех, и прежде всего свою мать.

Наталья Николаевна занималась обычными домашними делами, но не упускала дочь из виду.

«Завтра она уезжает, но это ведь завтра. Может, еще не поздно все изменить?» — волнуясь, думала она.

Но начинать какой-либо разговор с дочерью на эту тему она боялась. Такой разговор уже состоялся, когда Маша заявила ей, что едет в Москву поступать в Институт культуры. Она решила, что будет библиотекарем.

— Библиотекарем?! Маша, ты сама-то понимаешь, о чем ты говоришь?! — возмущалась тогда Наталья Николаевна.

— Мама, мне надоело быть первой! Я хочу быть простой серой мышкой и жить в старых и пыльных книгах, которые не будут предъявлять мне претензий.

— Но почему тебе «надоело быть первой»? — Наталья Николаевна с вызовом повторила слова дочери.

— Да потому, что я этого не хочу! Никогда не хотела! Этого хотела ты! Я всегда должна была быть примером! Всегда! Везде! Во всем! Не простой девчонкой, а идеалом, примером для подражания. Только ты никогда не спрашивала, хочу ли я этого.

Слушая тогда эмоциональное заявление дочери, Наталья Николаевна глотала горькие слезы обиды.

Дочь она родила поздно, когда ей уже стукнуло тридцать пять. Сразу же после родов получила обидное звание — мать-одиночка. Маша была желанным ребенком, но желанным только для матери. У ее отца была другая семья и ответственная работа. Ни то ни другое бросать ради Маши он не собирался. Не поняли Наталью Николаевну и собственные родители. Не только не поняли, но еще и осудили.

Она решила, что ребенку нельзя расти в такой атмосфере, собрала вещи, маленькую Машу и уехала из областного центра к своей институтской подруге в маленький горный поселок. Всего этого Маша и не знает. Она всегда росла тактичным и умным ребенком, поэтому глупых и нетактичных вопросов никогда не задавала. Даже в ее метрике местом рождения записан не большой областной город, а маленький поселок.

Подруга Натальи Николаевны работала в школе, не оказался лишним в ней и еще один филолог. В таком забытом Богом месте специалисты были на вес золота. Именно по этой причине Наталья Николаевна получила хоть плохонькую, но отдельную квартиру, место в яслях для дочери, полторы ставки и классное руководство.

Работы было много всегда, но Маша была светом в окошке, ее ясным солнышком, ее счастьем на каждый день. Росла она болезненной и в семь лет все еще была маленькой и хрупкой. Наталья Николаевна пожалела дочь и в школу ее не пустила. К восьми годам Маша уже бегло читала, решала задачки из учебника третьего класса, здраво рассуждала на любые темы. Поэтому когда она пришла учиться в первый класс, то сразу и на всю оставшуюся школьную жизнь стала первой. Такой был старт. Удачным был и финиш: Машу ждал Новосибирский университет, чью заочную математическую школу она окончила, у нее были способности к языкам. Она же решила стать библиотекарем.

В красивой голове Натальи Николаевны такое никак не укладывалось. Она даже молила Бога, чтобы Маша не поступила. Но Маша самостоятельно собралась и укатила в середине июля в Москву, подала заявление, сдала на отлично один экзамен и поступила в Институт культуры. В конце июля она уже вернулась домой. Но и тогда Наталья Николаевна не переставала надеяться, что дочь передумает.

«Пусть лучше год просидит дома, но только бы она не ехала в Москву», — молила она.

В принципе ничего плохого в выбранной Машей профессии не было. Специальность ее называлась «библиотечно-информационная деятельность», а квалификация — «библиотекарь-библиограф, преподаватель». Все это звучало солидно и серьезно, и Наталья Николаевна почти смирилась с выбором дочери, но уж очень она не хотела, чтобы дочь уезжала от нее так далеко. И вот прошел почти месяц, а Маша так и не передумала и завтра уезжает в Москву.

Укладывая свой багаж, Маша тоже украдкой наблюдала за матерью. Маша никогда не думала, что ее мама уже немолода. Наталья Николаевна всегда выглядела много моложе своих лет. И сейчас в свои пятьдесят три все еще была красавицей. Ее фигуре завидовали женщины, которые были в два раза моложе ее. Маша почти не походила на мать. Наталья Николаевна — блондинка с голубыми глазами, у Маши — волосы цвета горького шоколада и темно-карие глаза, но вот фигурами они были похожи. Наталья Николаевна сумела все же передать дочери свой высокий рост, свою стройность и грацию.

Маша никогда не спрашивала, на кого она похожа. К тому времени, когда она начала хоть что-то соображать в родственных отношениях, у нее уже не было ни бабушки, ни дедушки, но, рассматривая фотографии, их сходства с собой Маша не находила.

«Значит, я пошла в отца или в его родню. Но я ничего не хочу о нем знать, как и он обо мне», — решила для себя Маша раз и навсегда.

— Маш, ты хоть сегодня побудь дома. Последний вечер все же! — Наталья Николаевна стояла, прислонясь к дверному косяку, и наблюдала за сборами дочери. — Зачем тебе эти танцы?

— Мам, я не могу, мы же договорились с Женькой. Она будет меня ждать, — спокойно сказала Маша, перебирая коробки с туфлями.

— Опять с Женькой? Ну что ты связалась с этой двоечницей? — возмутилась Наталья Николаевна, втайне ревнуя дочь к ее подруге.

— Не с двоечницей, а с троечницей! И не связалась, ты же знаешь, что мы дружим с первого класса, — возразила Маша, примеряя бежевые кожаные мокасины.

— То-то и оно, что знаю! — Наталья Николаевна уже не могла бороться с чувствами обиды и ревности. — Она очень легкомысленная девушка! Парней меняет, как перчатки! Не удивлюсь, если скоро увижу ее с детской коляской.

— Мама, ну что ты такое говоришь?! Как ты можешь?! Она же моя подруга! — искренне возмутилась Маша.

— Вот и хорошо, что ты уезжаешь от такой подруги! Иначе ты скоро падешь так же низко, как она! — почти кричала Наталья Николаевна, не контролируя свои эмоции.

— А я и без нее могу пасть! — неожиданно заявила Маша, в упор глядя в глаза матери.

— Нет, ты не можешь… Ты же моя дочь, — бледнея, прошептала Наталья Николаевна.

— О, я это знаю! Но я устала быть дочерью великой Натальи Николаевны Мироновой. Я хочу быть самой собой, просто Машей Мироновой!

Маша выбежала из своей комнаты, плечом задев в дверях мать, сдернула с вешалки в прихожей первую попавшуюся куртку и выскочила из дома, хлопнув дверью. Если бы, выбирая из обуви ту, которую она возьмет в Москву, Маша не надела мокасины, она бы, наверное, вылетела из дома босиком.

«Надо остыть, не надо, чтобы Женька видела меня такой. Иначе мне придется ей все рассказать, ведь соврать я все равно не сумею», — думала Маша, подходя к дому подруги.

Женька Фадеева жила в частном доме. Их семья считалась многодетной, потому что у Женьки было еще три брата и две сестры. В доме Фадеевых всегда было шумно, весело и многолюдно. Под ногами постоянно путалась какая-нибудь живность; в их доме мирно сосуществовали кошки и утята, собаки и ягнята, водились даже поросята. Маше очень нравилось бывать у них.

Войдя во двор их дома, она сразу же была обстреляна из трубок рябиновыми «пулями» двумя младшими братьями подруги.

— Иди ко мне, Машка, — позвала Машу Юлька, младшая сестра Женьки. — Тут окно, и они не будут сюда стрелять.

Юлька сидела на скамеечке перед домом и нанизывала на нитку ту же самую рябину, которой стрелялись мальчишки.

— А ты чем занимаешься? — поинтересовалась Маша не для того, чтобы завязать разговор, ей всегда нравилось общаться со смышленой и веселой девчушкой.

— Сено кошу! — не очень вежливо ответила Юлька. — Ты что, сама не видишь?

— Я вижу, что ты возишься с рябиной, но я же не знаю конкретно, что ты делаешь, — пряча улыбку, объяснила Маша свое любопытство.

— Я делаю бусы! Смотри! Нравятся? — Юлька подняла на вытянутой худенькой загорелой до черноты руке нитку рябиновых бус и сама полюбовалась ими.

— Нравятся! Может, ты мне подаришь их? — спросила Маша, улыбаясь довольному виду Юльки.

— Нет уж! За так, Машка, и чирей теперь не садится!

— Это почему же? — почти искренне удивилась Маша.

— А потому, что это мой бизнес! — заявила довольная Юлька и от гордости за свое дело высоко задрала свой чумазый подбородок. — Но ты, Машка, можешь их у меня купить, — хитро улыбаясь, предложила она.

— Как «купить»? — заинтересовалась Маша тем, как далеко может дойти маленькая стяжательница.

— Не знаешь?! — искренне удивилась она. — Ты же самая умная в школе, а не знаешь, что товар покупают за деньги!

— А вы в первом классе уже «Капитал» Маркса изучали? — улыбнулась Маша.

— Нет, я это и без твоего Маркса знаю! Так будешь покупать или будешь разговоры разговаривать?

— Я те щас куплю! Я те щас продам, бизнесвумен несчастная! — выскочила из дома Женька. — Маш, ну чего ты с ней лясы точишь? Иди ко мне! Покажу тебе новую помаду.

Маше интереснее было пообщаться с Юлькой, чем рассматривать всякую Женькину ерунду, но она не хотела обидеть подругу своим отказом. В Женькиной комнате без интереса Маша посмотрела помаду и новые туфли подруги.

— Будешь краситься? — предложила Женька.

— Ты забыла, что я не крашусь? — возмутилась Маша.

— Ну мало ли! Может, взяла и надумала, хотя тебе это точно без надобности. Ты у нас и так красавица! Это мне, белобрысине, надо ведро красок извести, чтобы приличный вид иметь, — крутилась перед зеркалом Женька.

— Не прибедняйся! — одернула подругу Маша. — Пошли лучше в клуб, а то темнеть начнет.

— Маш, ну чё, будешь брать бусы или нет? — окликнула ее все еще сидевшая на скамеечке Юлька. — Ты, по-моему, сама не знаешь, чего хочешь! — Юлька всеми правдами и неправдами хотела продать свой товар. — Если не на деньги, то давай по бартеру, — неожиданно предложила она.

— Это как? — рассмеялась Маша.

— Я тебе — бусы, а ты мне — жевачку, — лукаво улыбнулась Юлька. — Только полную, я знаю, у тебя всегда есть жевачка.

— Ну бартер, так бартер! — согласилась Маша. — Давай свои бусы! — Улыбаясь, Маша забрала у девочки бусы, отдав ей взамен упаковку жевательной резинки.

— У, настыра! — замахнулась Женька на сестру. — Маш, зачем тебе эта ерунда?

— Сама не знаю, — словами Юльки ответила Маша, — сама не знаю, чего хочу…

Глава 2

Самолет набирал высоту. Стюардесса мило улыбалась и заученно рассказывала о маршруте и о полете.

«Спасибо, красавица, что напомнила о том, куда я лечу, — думал Максим, удобнее устраиваясь в кресле. — Вот если бы ты еще сказала, зачем я туда лечу, я был бы тебе безмерно благодарен. — Он смотрел на кукольное личико стюардессы и на самом деле не понимал, что привело его в этот самолет. — Предки на днях улетели в Турцию, потому что в Египте они были зимой. Они всегда любили путешествовать. Только раньше, когда денег было мало, они ездили по Подмосковью, ездили на родину матери — в Полоцк, а сейчас выбирают только модные курорты». Максим неторопливо прокручивал в голове мысли, не видя рядом с собой подходящего собеседника, потому что его попутчики, угнетенные посадкой и взлетом, закрыли глаза и временно отключились.

Максим любил своих родителей, своих родственников, но больше всех любил отца. Давным-давно Анатолий Семенович Бернадский приехал в Москву из Орла. Тогда еще просто Толик Бернадский поступил в Институт инженеров железнодорожного транспорта и стал изучать там экономику. В этом же институте изучала программирование студентка из Полоцка Наташа Климович.

— Ты знаешь, Макс, какая наша мама тогда была красавица! — вспоминал Анатолий Семенович.

— «Была»? — одновременно улыбаясь и делая сердитое лицо, спрашивала Наталья Борисовна.

— Наташ, ты же понимаешь, о чем я! И сейчас ты у нас красавица, но тогда ты была молодой, — мечтательно вздыхал Бернадский-старший.

— Так! Я уже и старая?! — смеялась Наталья Борисовна. — А вообще ты сегодня договоришься!

Максим смотрел на шутливую перебранку своих родителей и отдыхал душой. Он считал свою семью лучшей в мире, а свою маму — самой лучшей и самой красивой мамой на свете. Ее лицо и после сорока было красиво той благородной неброской красотой, что отличает всех славянок: голубые глаза, изящный овал лица, густые волосы пшеничного цвета.

— Не понимаю, чего ради я пошла за тебя замуж? — смеялась Наталья Борисовна, поглаживая мужа по начинающей появляться лысине.

— А ты не выдержала напора обаяния настоящего орловского рысака, — смеялся в ответ Анатолий Семенович и подмигивал Максиму.

В этот момент Максим смотрел на отца глазами матери и видел перед собой голубоглазого, начинающего лысеть шатена среднего роста с очаровательной улыбкой. Не красавец, но для Максима отец всегда и во всем был эталоном. Максим помнил, как в детстве, когда они жили в Домодедово, а родители работали в Москве в каком-то конструкторском бюро, всегда страшно скучал по отцу. Он не мог дождаться выходных, когда ему не надо будет идти в садик или в школу, а родители никуда не уедут, а останутся дома. Тогда он не отходил от отца ни на минуту. Им всегда было интересно вдвоем.

Потом грянула перестройка, она и помогла Анатолию Семеновичу изменить жизнь своей семьи. Тогда уже кандидат наук, он ничего не продавал, ничего не покупал, как это делали другие, а работал оператором по перевозке контейнеров для экспедиторов. Сначала эта работа носила разовый характер, бывала от случая к случаю, потом образовалась маленькая фирма-экспедитор по перевозке транзитных грузов в контейнерах. Фирма постепенно разрасталась, обрастала постоянными клиентами, расширяла территорию перевозок и постепенно же стала солидной, авторитетной фирмой в Москве, а Анатолий Семенович стал ее директором.

В семье появились деньги и как следствие — квартира почти в центре Москвы. Максим видел, что отец всегда легко расставался с деньгами. Он замечательно легкий человек во всем. У него много друзей и знакомых, причем одних — настоящих, а других — хороших еще с институтских времен. Наверное, и родители, и друзья отца повлияли на то, что Максим, окончив школу в Домодедово, поступил в их родной институт.

И в школе, и в институте Максим учился легко и весело. Внешне он походил на мать: густые волосы пшеничного цвета, красивой формы нос и глаза. Его глаза отличались от материнских по цвету: они были скорее серыми, чем голубыми. Характером же он пошел в отца, поэтому у Максима всегда было много друзей и подруг. К наличию большого количества последних в семье относились настороженно, но терпимо.

— Когда же наконец ты определишься, сын? — вопрошал Бернадский-старший своего отпрыска, рассматривая фотографии с какой-нибудь очередной вечеринки.

Повод для волнений у отца Максима, конечно, был. Максим уже два года после окончания института работает в его фирме и давно вырос из детских штанишек.

— Ты же вроде без комплексов, чего же ты так долго выбираешь себе спутницу жизни, — недоумевал отец, который сам женился, будучи еще студентом.

Но Максим так не считал. Один комплекс за собой он знал и называл его комплексом хорошего человека. Вырос он в образцовой семье, где царили любовь, взаимоуважение и взаимопонимание, где ценили дружбу, человечность, интеллект. Теперь он за версту чуял лицемерие, снобизм, идиотизм в любой стадии. И если девушка рыдала из-за сломанного ногтя, завидовала подруге, которая приобрела сумочку от Гуччи, а на тусовку со звездой рвалась, как в бой, Максим просто переставал ее замечать. Зато он стал замечать, что таких девушек в Москве становилось все больше.

— Поеду я, наверно, за невестой в Полоцк, — заявлял он со смехом.

Родители, конечно, тоже смеялись:

— Да ладно, подождем еще! Зачем же за границу ехать? В конце-то концов, какие еще твои годы! Да, грядет четвертак. Но это же детский возраст!

Но они не хотели сидеть и ждать сложа руки. Результатом их активной деятельности в этом направлении стала отдельная квартира для Максима, которую они построили на Юго-Западе столицы. Предоставление сыну относительной свободы стало основной целью этого крупного предприятия. Потом у Натальи Борисовны появилась идея найти невесту для сына на одном из модных курортов. Она некоторое время работала в этом направлении, но вскоре сама же эту свою идею и забраковала:

— Нет, Макс, у них в голове одни мини-бикини и номера счетов в банке.

О семейной проблеме Бернадских — почему их красивый и во всем благополучный сын не может найти себе невесту — знали почти все друзья семьи и иногда над этим подсмеивались.

— А все почему, Макс? Да потому, что ты жизни не знаешь! — сделал почему-то именно такой вывод старый институтский друг Анатолия Семеновича — Валериан Всеволодович Дробышевский.

Все вместе это произносилось трудно, поэтому друзья и знакомые предпочли этому более лаконичный вариант, и Валериан Всеволодович Дробышевский стал просто Вселдычем. В фирму Бернадского-старшего он пришел много раньше Максима. Семьи Дробышевских и Бернадских дружили еще с институтских времен, а когда-то мечтали даже породниться. Но Максим воспринимал Ольгу Дробышевскую только как сестру, с ее братом Андреем, несмотря на то что тот был на пять лет младше Макса, они дружили. Встречались почти каждый день, потому что Андрей, учась в двух институтах, еще умудрялся подрабатывать в фирме Бернадского-старшего: вечерами он сидел за компьютером и вводил для слежения в базу данных номера контейнеров.

— Мы с Андрюхой летим в конце августа в Горную Шорию. Давай и ты с нами! — предложил Вселдыч после своего замечания о незнании Максимом жизни.

Максим знал, что в этом горном таежном краю у Вселдыча живут родители жены — его любимые тесть и теща.

Ехать с родителями в Турцию Максиму не хотелось. В Москве ему было скучно. О Горной Шории Максим вообще ничего не знал. Из скучного и неизвестного Максим выбрал неизвестное.

— У них там в этом году урожай кедрового ореха ожидается. А это бывает не каждый год, как и урожай яблок у твоей бабушки в Белоруссии. Вот научишься кедрачить, на рыбалку сходим, — рассказывал Вселдыч о ближайших перспективах.

Это было неделю назад, а сейчас Максим сидит в самолете рядом с Андреем и Вселдычем и в принципе не понимает, зачем он летит в эту незнакомую ему Горную Шорию. Понимая, что принятое решение является спонтанным и необдуманным, Максим объяснял это тем, что интерес к новому и неизведанному у него, как и у всего человечества, по всей вероятности, заложен в генах.

За размышлениями почти четыре часа полета прошли незаметно. От аэропорта Новокузнецка до железнодорожного вокзала ехали на таком древнем автобусе, что Максиму показалось, что он и с места-то не сдвинется. Но он и с места сдвинулся, и благополучно довез всех до вокзала. Вид из окон автобуса сначала был какой-то нерадостный: бараки, горы угля, карьеры. Максим представил, что они едут по территории необжитой планеты. Даже невысокие горы-сопки вписывались в это его представление. На все Максим смотрел с удивлением, даже люди здесь казались ему другими: они были вроде бы ниже ростом, темнее кожей.

— Да, невеселая, брат, картина кругом, — вздохнул Вселдыч. — В этом богатом крае люди всегда жили бедно и тяжело. Такой вот парадокс.

— Пап, а транспаранты со стихами Маяковского так и не вернули на фасады домов, — заметил Андрей, когда они уже подъехали к вокзалу.

— А что за стихи? — удивился Макс.

— Я знаю —

город

будет,

Я знаю —

саду цвесть… —

процитировал Вселдыч. — Транспаранты давно сняли на реставрацию, да так и не возвращают. Видно, не ожидается еще никакого цветения, — вскользь заметил он.

— Жаль, нам некогда посмотреть город. Ведь дорога из аэропорта — еще не показатель, — поделился мнением Макс. — Вон проспекты, которые тянутся от вокзала, очень даже впечатляют.

— Да город красивый, конечно, и проблемы у него те же, что и у других российских городов, — согласился Вселдыч.

— Ты про дураков и дороги? — рассмеялся Андрей.

— И про это тоже, — улыбнулся и Вселдыч.

На вокзале Макс по-прежнему крутил головой. Не порадовали его и оборванные грязные дети, нищие. Местный поезд «Новокузнецк — Таштагол» тоже не вызвал особого восторга. Все было каким-то серым, темным, словно с налетом запустения, который был почти материален. Основная часть пути прошла ночью, поэтому Макс свои темные очки надел уже в Таштаголе. Здесь почти у самого вокзала были насыпаны горы железной руды.

— Богатство прямо на земле валяется, — кивнул на них Вселдыч. — Мы уже в Горной Шории, Макс. Таштагол в переводе с шорского — каменная ладонь, а видишь ты не монголов или японцев с китайцами, а шорцев — аборигенов, так сказать. Кстати, тесть мой тоже из них. У моей Нинки видел, глаза какие? Это от него — цвет и азиатский разрез, а размер — это уже в мать-славянку. Да, сейчас мы отправимся дальше, это ведь далеко не конец пути, — словно предвидя вопросы Максима, пояснил Вселдыч.

Ехали опять на таком же допотопном стареньком автобусе.

«Они их тут со всей страны собирают или свои консервируют?» — думал Макс, неотрывно глядя в окно.

Горы здесь были невысокие, обильно поросшие лесом. Но горы есть горы, поэтому они все равно возвышаются над всем и всеми и диктуют свои условия: где строить дорогу, где аэропорт, а где меж гор поместится поселок и сколько в нем будет улиц. Почти все улицы поселка, в котором находился аэропорт, были вытянуты вдоль гор, но некоторым из них места в долине не хватило, и они короткими извилистыми линиями забирались в горы.

Сам аэропорт Спасск и здание аэровокзала были небольшими, поскольку воздушный транспорт был представлен только вертолетами — средствами малой авиации. На вертолете предстояло лететь и москвичам, но вылет его по метеоусловиям все время откладывался, а в пять вечера его отменили совсем. Пришлось им сдать багаж в камеру хранения и идти искать гостиницу.

— Ну и что? Целый вечер будем в номере киснуть?! — возмутился Андрей.

— Зачем? Сейчас покушаем, и летите, голуби, летите! Сегодня же пятница, и в здешнем клубе точно будут танцы, — улыбаясь, успокоил его отец.

Его слова подтвердила и администратор гостиницы.

— Макс, пойдем на танцы! — не раздумывая предложил Андрей, радостно улыбаясь.

Максим юношеского задора и энтузиазма Андрея не разделял.

— Не думаю, что мне будет там интересно, — почти равнодушно ответил он Андрею, пожав плечами.

— Ну тогда пей с отцом пиво, отдыхай, — вздохнул Андрей.

Такие перспективы Максима тоже не устраивали.

— Нет, тогда уж из двух зол выберу меньшее и пойду с тобой на танцы. Посмотрю на здешний люд, — решил он.

В номере они приняли душ, переоделись и наскоро перекусили. Часов в шесть, выслушав напутственное слово Вселдыча, отправились искать очаг местной культуры. Нашли клуб относительно быстро. Там уже кучками толпилась молодежь, играла музыка. Был здесь даже диджей. Он был смугл, широкоскул, узкоглаз и весел. Макс и Андрей заняли два места в целом ряде соединенных между собой кресел, стоящих недалеко от него. Макс без устали продолжал все рассматривать. Он видел, что их появление в зале не осталось незамеченным. На них поглядывал и диджей. Макс смотрел на него, когда его лицо неожиданно озарилось белозубой лучезарной улыбкой, а глаза от этого стали еще уже. Максу стало интересно, что так обрадовало парня, и не долго думая он повернул голову в ту сторону, куда устремил свой взгляд белозубый диджей. В зал входили девушки…

Глава 3

Маша не любила ходить на танцы. Они ей надоели еще в школе, за те шесть лет, что она ходила в танцевальную студию. Конечно, это была не дискотека, а работа до седьмого пота, но дискотека нравилась ей еще меньше. Она не понимала, почему всех охватывает такое возбуждение, если в зале тесно и шумно из-за многолюдья, жарко и душно от разгоряченных и вспотевших тел. Сегодня она шла не на танцы, а на последнюю перед своим отъездом встречу с одноклассниками.

— Рано мы сегодня идем. Никого из наших еще не будет, — ворчала дорогой Женька.

— Фадеева, перестань ныть! Не порть настроение, оно и без тебя уже испорчено, — одернула ее Маша.

Но расстраивалась Женька напрасно.

«Ну надо же, как приятно всех видеть! А кажется, что за десять лет уже до чертиков надоели друг другу, — думала Маша, еще издалека заметив компанию своих одноклассников, собравшихся у клуба.

— Маш, а Красавчик уже за работой, — весело сообщил Витька Перепечин.

Все знали, что гордая Капитанская Дочка снисходительно принимает знаки внимания от Федьки Тенешева, прозванного Красавчиком за его голливудскую улыбку.

— Спасибо, Печа, за информацию! Что бы я без тебя делала?! — съязвила Маша.

У них в классе у всех были клички. И не только в классе. Маша знала, что ее маму за глаза все дети называют Гончаровой. Знала об этом и сама Наталья Николаевна, знала и сокрушалась:

— Вот, выучила на свою голову, теперь пожинаю плоды трудов своих тяжких.

Но дети попали в самую точку: отец Натальи Николаевны был филологом и назвал свою дочь в честь жены Пушкина.

Долго клички не было только у самой Маши. Но когда изучали «Капитанскую дочку», кличка появилась и у нее. Оказалось, что Маша — полная тезка героини Пушкина — Миронова Мария Ивановна. Когда класс это обнаружил, то долго не мог успокоиться. И с той поры у первой красавицы и первой ученицы школы появилась кличка; не очень удобная и звучная, состоящая из двух слов, но она приклеилась к Маше намертво.

Маша понимала, что превалирует в ее кличке слово «дочка», что такой способ отмщения нашли в общем-то жестокие дети за то, что ее мама работает в школе. Маша считала, что они несправедливы, что она все может и без мамы, но ни с кем не спорила и на кличку отзывалась. Наталья Николаевна, узнав о том, какое Маша получила конспиративное прозвище, рассмеялась:

— Дочь, благодаря твоему деду мы с тобой на всю жизнь с Пушкиным связаны.

Узнав, кто куда поступил, кто и что завалил, обсудив с одноклассниками планы на ближайшее будущее, Маша с Женькой пошли в клуб. Первым, кого они увидели, войдя в зал, был улыбающийся во все свои тридцать два зуба Красавчик. Он махнул им рукой:

— Привет, Капитанская Дочка!

— А мне?! — возмутилась Женька.

— И тебе, Жека, привет! — рассмеялся он.

Максим со своего места смотрел на них, но ни ярко накрашенная блондинка, ни диджей его не заинтересовали. Из всей троицы он сразу выделил высокую шатенку и смотрел только на нее. Ее блестящие темные волосы рассыпались по плечам; темные же, почти черные глаза были широко распахнуты; на полных губах играла чуть заметная улыбка. Как завороженный Макс смотрел на то, с каким изяществом она поворачивает голову, поднимает руку, показывая диджею какие-то бусы, висевшие у нее на шее.

— Кого из них он назвал какой-то дочкой? — словно издалека услышал Макс голос Андрея. — Я, пожалуй, займусь блондинкой, вторая для меня высоковата.

«О вкусах не спорят», — мысленно ответил он другу, а сам не мог оторвать взгляда от незнакомки.

Ему показалось, что эта девушка с гордой осанкой, благородной красотой, чарующей грацией заблудилась и по ошибке перепутала время и место своего появления. Он вдруг совершенно отчетливо увидел ее в длинном бальном платье с открытыми плечами в огромном танцевальном зале, где звучит музыка Штрауса, кружатся в вальсе элегантные пары, искрится в бокалах шампанское.

И тут Максим наяву услышал музыку. Это был, конечно, не Штраус, это была музыка Аркадия Укупника и чудный голос Ирины Понаровской с его своеобразной хрипотцой. Или из-за этого голоса, или из-за несовместимости гламурной певицы и этого скромного зала, но Максиму вдруг показалось, что и эти видения, мелькнувшие перед ним, и эта песня о рябиновых бусах просто не могли не случиться в его жизни, они словно спланированы кем-то, предопределены судьбой. Почти не осознавая, что он делает, он встал и направился в сторону незнакомки.

Маша почти не слушала, о чем говорят Женька и Красавчик, она уже слушала звучащую песню. Голос певицы завораживал. На шее висели те самые бусы, о которых она пела, и источали еле слышный горьковатый, травянистый аромат. Это стечение обстоятельств показалось Маше необычным, тревожным. Тревога заставила ее осмотреться. Его она заметила сразу и сразу поняла, что он идет к ней.

Их глаза встретились. Его взгляд показался Маше высокомерным, холодным, даже немного циничным. Он подошел к ней совсем близко, и Маша поняла, что во всем виноват цвет его глаз. Они были серо-стальными и от этого казались холодными. Он не сказал еще ни слова, но именно по его глазам Маша поняла, что он приглашает ее на танец. Они одновременно протянули друг другу руки. И их руки, словно по старой давней привычке, в ту же секунду, как только встретились, уже были готовы к танцу.

Маша ничего не понимала, она слышала музыку и видела его глаза. Как загипнотизированная она повторяла структурные элементы танго: делала шаги, повороты, сандвичи. Он импровизировал, обладая вполне приличными знаниями словаря движений танго, она шла за ним, за ним и за музыкой. Было в их танце что-то фантастическое. Они танцевали одни во всем зале, и к ним были прикованы взоры всех присутствующих. Но они этого не замечали. Когда смолкла музыка, руки их просто разъединились. Маша направилась к Женьке, а незнакомец пошел рядом, провожая ее. Едва дойдя с ней до ее подруги, он тут же развернулся и пошел обратно.

— Макс, что это было? — услышал он удивленный голос Андрея.

— Если бы я знал, — вздохнул Максим, усаживаясь рядом с другом.

Он нашел глазами незнакомку и смотрел только на нее. И не было на ней никакого длинного платья, а была короткая джинсовая юбка, откровенно показывающая ее красивые длинные ноги, короткая майка-топ и маленькая джинсовая курточка. Между юбкой и майкой виднелась узкая полоска загорелого тела.

«Не сказочная, а вполне земная девчонка. Как мне могло привидеться такое? Что это было за наваждение?» — задумавшись, размышлял Максим.

Первое минутное очарование прошло, будто закончилось действие гипноза, но и после этого Максим ясно видел, как красива его партнерша. Ему вдруг страстно захотелось, чтобы она была рядом, захотелось обнимать ее, касаться ладонями этой загорелой полоски тела.

«Это у тебя явно от дорожного переутомления. Ты ведь, старик, видывал и не такое, а тут тебя растрогала полоска голого тела», — критиковал себя Макс.

— Обалдеть! Вы танцевали, как на репетиции. Такого танго стены этого зала никогда не видели! Ты с ним уже танцевала? Ты его знаешь? Маш, ты слышишь меня? — засыпала ее вопросами Женька.

Но Маша ничего не могла ей ответить, она сама ничего не понимала. Не понимала, почему ей хочется смотреть в глаза незнакомца, чувствовать, как его горячая сухая рука сжимает ее руку, чувствовать силу его рук и идти за ним. Раньше во время танца она никогда ничего подобного не испытывала. К своему партнеру в танцевальной студии она давно привыкла, а танцевать с одноклассниками из-за их потных липких рук и неумения пользоваться дезодорантом не любила. Поэтому чувства, охватившие ее сейчас, были новы и непонятны. Маша глазами нашла незнакомца в зале и не стесняясь смотрела на него.

«Его можно назвать холеным, красивым, — думала она. — Правильные черты лица, волевой подбородок, высокий лоб, полные губы и открытый дерзкий взгляд. А с таким, пожалуй, можно и пасть».

Так как они смотрели друг на друга, то их взгляды встретились просто потому, что не могли не встретиться.

«Как на узкой горной тропинке, где свернуть попросту некуда. Надо либо обнявшись разминуться, либо прыгать в пропасть», — подумала Маша и заметила, что незнакомец встает.

Внутри у нее похолодело, сердце, словно пугливая маленькая рыбка, нырнуло куда-то в глубину. Маша поняла, что незнакомец идет к ней. От возникшего волнения она совсем не слышала музыки.

— Можно вас? — услышала она его тихий голос.

Как во сне она сняла зачем-то свою куртку и без слов отдала ее Женьке, которая, выпучив глаза, смотрела на нее. Потом она положила свою руку в протянутую ей руку незнакомца.

Макс, уставший бороться со своим желанием, вывел ее на середину зала и положил свои руки на загорелую полоску, неожиданно ставшую для него такой заманчивой и притягательной. Они почти не двигались, хотя движения других танцующих были явно ритмическими. Но они этого не видели, не слышали они и звучащей во всю громкость музыки. Они видели только глаза друг друга. Она кожей ощущала на своей талии его горячие руки.

«Что это? Шелк? Бархат? Но это не кожа», — анализировал свои ощущения он.

Музыка закончилась, а они все еще стояли посередине зала. Наконец Маша услышала, что ее зовет Женька. Она кричала, махала рукой, а потом той же рукой покрутила у виска. Маша сняла свои руки с плеч незнакомца и опустила глаза.

— Мы можем немного погулять? — услышала она.

Маша опять ничего не сказала, только кивнула, забрала свою куртку у подруги и пошла к выходу. Максим пошел за ней. Они опять оказались в центре внимания: все взирали на них с любопытством, и только взгляд Красавчика был грустным.

Макс вышел вслед за ней из клуба и, оказавшись на тротуаре, пошел рядом. Только теперь он заметил, что девушка лишь немного ниже его. Они молчали, не зная о чем говорить, но неудобства от этого не испытывали.

— Может, познакомимся? — предложил Макс, когда понял, что молчание несколько затянулось.

— А зачем? — спросила она и посмотрела ему в глаза.

Это были ее первые слова, и Максим впервые услышал ее голос.

— Ну не знаю, — стушевался он, — ну, например, чтобы разговаривать.

— Хорошо, — согласилась она, — меня все зовут Капитанской Дочкой.

— Потому что папа капитан? — улыбнулся он.

— Нет, потому что мама учитель литературы, — без тени улыбки на лице Маша сказала правду.

— А меня все зовут Максом.

Маша только кивнула, не сказав даже привычных слов, которые говорят при знакомстве.

«Чего я хочу? Куда я иду? — спрашивала она себя. — «Ты сама не знаешь, чего хочешь», — вспомнились ей слова Юльки. — Ничего не хочу знать! Я просто иду, и все!» — мысленно ответила Маша и себе, и Юльке.

— У вас здесь красиво! — обводя взглядом окрестности, заметил Максим.

— Природа — да, а так — все довольно убого, почти первобытно.

— Тяжело здесь жить?

— А где человеку жить легко?

— Только в раю. Покажите мне что-нибудь интересное, — попросил он.

— Интересно в горах, в скалах, в пещерах. Красиво у нас весной, когда в горах цветут огоньки, кандыки, саранки. Скоро настанет ночь, можно смотреть на звезды. Еще можно увидеть остатки августовского звездопада, который называют Персеидами. Недавно за час можно было загадать сотню желаний. Метеоры падали так часто и густо, что казалось, будто ночное небо продырявилось и через образовавшиеся дырки сыплет и сыплет звездная пыль и всякий звездный мусор. Это на самом деле очень красиво! Говорят, у нас другое небо.

— Покажи ваше небо, — попросил Макс, не заметив, что перешел на ты.

— Хорошо…

Она не знала, как к нему обращаться — на вы или на ты, поэтому в разговоре опускала эти местоимения. Они шли по улице, которая медленно поднималась в гору, Макс ощущал этот подъем даже физически.

— Это моя школа. — Она показала рукой на большое кирпичное двухэтажное здание. — А через дорогу — интернат.

— Интернат? — удивился Максим.

— Да, в нем живут дети из маленьких таежных поселков, где нет десятилеток.

Они прошли здание интерната и повернули направо. Дорожка петляла по редкому лесочку, растущему у подножия горы.

— Ну вот мы и пришли. Здесь я готовилась к экзаменам. — Маша обвела взглядом местность, словно вспоминая эти недавние события.

Поляна, на которой они стояли, одним краем упиралась в скалу, возле которой росло несколько берез.

— Там среди камней удобно сидеть и смотреть на звезды, — добавила она.

— А отсюда звезд не видно? — Максим посмотрел в небо.

Ему эта поляна с березами нравилась. Он подошел к одной из березок и сел возле нее, спиной прислонясь к стволу. Затем Максим снял свою куртку и положил рядом с собой, как бы приглашая девушку сесть рядом. Маша зачем-то оглянулась, поправила юбку и села рядом с ним.

— Красиво! — опять сказал он. — И ты красивая. Ты это знаешь?

— Нет, я знаю, что я умная, — как бы с сожалением вздохнула она.

— Почему? — удивился Макс.

— Все говорят об этом уже восемнадцать лет.

«Я старше ее почти на семь лет, а кажется, что мы одногодки», — подумал он.

Они замолчали. Шелестели листвой березы, прокричала какая-то птица. В воздухе пахло травами.

— Почему не слышно птиц, мы ведь почти в лесу? — удивился Макс.

— Птицы, как и люди, с ума сходят весной и в начале лета. Тогда они поют что есть мочи, будто соревнуясь в том, кто кого перепоет, перелюбит.

— А люди «с ума сходят» только весной? — Макса рассмешило ее сравнение.

— Не только, но по статистике — больше, чем в другое время года, своего опыта у меня пока нет. Ну вот, теперь будет красота. — Маша решила сменить тему. — Это называется закат, — с иронией сообщила она и посмотрела на уходящее за гору солнце.

Но она зря иронизировала, потому что такого заката Максиму видеть не доводилось.

Огромный красный шар исчезал за горой, словно прятался за ней. Вот только что они видели его половину, а уже осталась маленькая шапочка на вершине горы, которая тоже вскоре пропала.

— Такое солнце было нарисовано в книжке Чуковского, — улыбнулся Максим.

«Улыбка у него просто обалденная! — заметила про себя Маша, засмотревшись на него. — Мама бы сейчас сделала мне замечание по поводу просторечия. — Вспомнив о матери, Маша вспомнила вечернюю ссору с ней и чем она завершилась. — Я всю жизнь должна анализировать свои слова и свои поступки! Надоело!» — мысленно продолжила она начатый с матерью спор.

— Можно, я тебя поцелую? — очаровательно улыбнувшись, неожиданно спросил он.

Маша смотрела на его губы, видела его улыбку, которая гипнотизировала ее. Она смотрела в его улыбающиеся глаза удивленно и немного испуганно. Макс уже подумал, что она откажет ему, но Маша неожиданно даже для себя кивнула, разрешая. У Максима в этот миг перехватило дыхание, а сердце напомнило о себе громким стуком.

«Никогда я не боялся поцеловать девчонку. Я себя не узнаю. Наверное, это горный воздух виноват», — думал он, завороженно глядя на ее губы.

Максим обнял ее, приблизил свое лицо к лицу девушки. Секунду их губы просто касались друг друга, словно знакомились. Затем Макс поцеловал ее, и она, тихонько охнув, ответила на его поцелуй.

«Это какое-то волшебство. Ее губы — это чудо! Кажется, если я сейчас оторвусь от них, я непременно умру, потому что прервется моя связь с жизнью», — думал Максим.

Не прекращая поцелуя, он нежно и бережно положил ее на спину. Она не закрывала стыдливо глаз, и именно в этих темных широко открытых глазах Макс увидел первые звезды. Он не мог остановиться, никогда прежде поцелуи не будили в нем столько чувств: нежность переполняла его, от волнения кружилась голова, истома разливалась по всему телу.

Маша ни с чем не могла сравнить его поцелуи. Ей казалось, что сердце ее перестало биться, тело перешло в аморфное состояние, а душа легким облачком парит где-то рядом. Чтобы убедиться в том, что она еще вполне материальна, Маша провела рукой по своему бедру и поймала себя на мысли, которая билась в ее мозгу частым-частым пульсом: «По-моему, я в шаге от падения. И мне совсем не хочется останавливать этот процесс. В конце концов, я ведь этого хотела».

Максим наконец смог оторваться от ее губ и лег рядом с ней на спину. Теперь они оба смотрели в звездное небо.

— А небо здесь и правда ближе, а звезды — больше и ярче, — заметил он тихо, будто боясь нарушить установившуюся между ними какую-то космическую связь.

— Я никогда не вру, — так же тихо ответила она.

Словно награждая за честность, Максим снова стал целовать ее. Осмелев, он положил свою руку ей на грудь. От неожиданности Маша еще шире раскрыла глаза, но ничего не сказала.

— Да? — шепотом спросил он, передвинув свою ладонь на ее голый живот.

— Да! — прозвучало в ответ вполне твердо.

— Ты…

— Пожалуйста, ничего не говори, не надо…

Макс опять целовал ее до изнеможения, потери памяти и связи с реальностью. Из-за облака выглянула луна, ее сказочный туманно-желтый свет осветлил густую темноту ночи на их поляне. Максим отчетливо видел лицо девушки, ее глаза. Они звали, манили, затягивали в свою загадочную звездную глубину. И все так и произошло, свершилось по каким-то космическим законам, среди звезд, в невесомости. Макс услышал ее негромкий, какой-то внутренний стон.

— Боже! Только не это! Нет! — почти в ужасе прошептал он.

— Да! — снова услышал он.

И ее волшебные губы прижались к его губам.

— Ты — чудо, но я совсем ничего не понимаю, — шептал он.

— И не надо, Макс. — Она впервые назвала его по имени. При звуках собственного имени он вздрогнул. Все происходящее было в высшей степени нереальным. Казалось, что все это происходит во сне и вовсе не с ним, а с кем-то другим. А тот, другой, кого она назвала по имени, не может носить его имя.

— Разве такое возможно? — удивляясь, спрашивал он.

— Наверное, — сомневаясь, отвечала она.

«Ну вот, мама, я низко пала в твоих глазах, — думала Маша, — а вот про свои глаза я еще не решила».

«Если бы кто-то сказал, что со мной может случиться такое, я бы не только ему не поверил, но еще бы пустил в ход кулаки», — подумал Максим, а вслух сказал:

— Знаешь, я не хочу уходить, не хочу расставаться. Давай побудем здесь хотя бы еще немного.

— Мы скоро замерзнем, хотя можно разжечь костер, — соглашаясь, предложила она.

— Костер?

— Да, мы ведь в лесу. Хорошо бы, если бы у… — она на секунду запнулась, но тут же продолжила: — у тебя были спички.

— У меня есть зажигалка.

— Ты куришь? — не зная зачем, спросила она.

— Нет, но вот если ты достанешь сигарету, я поднесу тебе зажигалку.

— Я не достану сигарету, потому что тоже не курю.

«Боже! О какой ерунде мы говорим! — думал Макс. — Произошло нечто невероятное, а мы говорим о сигаретах и спичках!»

— Ты умеешь разжигать костер? — поинтересовался он.

— О, я все умею! — с сожалением вздохнула она. — Для этого нужно просто встать, найти немного веток и поджечь их.

Вставая и поправляя одежду, она неловко задела рукой бусы. Тонкая нить, на которую они были нанизаны, порвалась, но сырые ягоды не соскользнули с нее.

— Ну вот! — вздохнула Маша. — Я порвала бусы.

— Бусы?

— Это не жемчуг и не кораллы, это обыкновенная рябина. Вот, — она протянула ему ягодку, а другую положила себе в рот, — попробуй.

— Горькая…

— Она еще не совсем спелая.

Они пошли собирать ветки, а бусы остались сиротливо лежать на куртке Максима. Скоро у одной из березок горел небольшой костер. Максим поднял бусы и куртку, накинул ее себе на плечи и сел на траву недалеко от костра.

— Садись ко мне на колени, — предложил он Маше.

Бусы, которые он держал в кулаке, мешали ему, поэтому он машинально положил их в карман куртки. Когда Маша села к нему на колени, он крепко обнял ее, прижал к себе, стараясь в своей куртке спрятать их двоих.

— А вот так мы не замерзнем? — шепнул он ей на ушко.

— Так мы не замерзнем, — согласилась она.

Он снова нашел ее губы. Теперь поцелуй был другой.

— От рябины твои губы горчат, — прошептал он.

— Горький поцелуй… — прошептала она.

«Горечь в том, что, не успев встретиться, мы скоро расстанемся, расстанемся, чтобы никогда не встретиться», — думала она, касаясь своей щекой его немного колючей щеки, вдыхая его запах.

«Так бы и сидел здесь всю жизнь. Почему так трудно с ней расстаться? Я знаю ее всего несколько часов, а кажется, что знаю всю жизнь», — думал он, прижимая ее к себе и слыша, как стучит ее сердце.

— А вон и обещанный звездопад, — заметил Макс и показал рукой на падающую звезду.

— Быстро загадай желание! — оживилась Маша.

«У меня есть одно желание: я хочу снова встретиться с тобой», — подумал он, следя взглядом за падающей звездой, а вслух спросил:

— Ты веришь, что звезда исполнит желание?

Задавая этот наивный вопрос, он с улыбкой смотрел ей в глаза.

— Конечно, если желание большое и искреннее, — ответила она вполне серьезно, — это же космос, а не какой-то там Дед Мороз, — пояснила она, посмотрев в начинающее светлеть небо. — Светает. Давай тушить костер.

— А как? У нас же нет воды.

— Ты не знаешь, как мужики в тайге тушат костер? — рассмеялась она. — Я отойду, а ты туши.

Маша отошла на край поляны, где начиналась тропинка, ведущая в поселок. Вскоре они медленно пошли по ней рядом. Они шли рядом, и оба понимали, что идут навстречу разлуке. Она уже незримо стояла между ними и не позволяла им даже взяться за руки.

— Если я завтра не улечу, мы встретимся? — спросил он, страшась этой неопределенности.

— Нет, завтра уеду я. Прощай, Макс! — посмотрев ему в глаза, она грустно улыбнулась.

И от этой ее улыбки, и от ее слов у Макса к горлу подступил комок, поэтому его последнее слово далось ему с трудом:

— Прощай!

Чтобы избежать других слов, Маша ускорила шаг и быстро свернула в свой переулок. Она уходила не оглядываясь. Минуту посмотрев ей вслед, Макс медленно пошел вниз по улице. Он шел неуверенно, будто заснув на той сказочной лесной поляне, он до сих пор еще не проснулся. Таким фантастическим и немыслимым было все произошедшее с ним. В гостинице Макс без сил рухнул на свою кровать.

«“Что это было?” — всплыли у него в подсознании слова Андрюхи. — Фата-моргана!» — ответил он себе.

Глава 4

Наталья Николаевна не спала всю ночь. Она как заведенная ходила по квартире, бессмысленно переставляла вещи с места на место и все время смотрела на телефон.

«Машка ни за что не позвонит, да и мобильный ее дома», — думала она, но все равно ждала звонка дочери.

Около двух ночи нервы ее не выдержали, а рука сама потянулась к телефону. От волнения она все время сбивалась, но наконец у нее получилось набрать нужный номер. В трубке она услышала сонный голос своей подруги, но, не слушая ее, почти закричала в трубку:

— Рая, представляешь, почти два часа ночи, а она все еще не вернулась!

— Большое спасибо, дорогая, что сообщила, который теперь час. Я, конечно, понимаю, что ты волнуешься, но не понимаю, что может случиться с твоей образцово-показательной Машкой.

— Рая, мы поругались! Я боюсь, что она вытворит что-нибудь… из ряда вон…

— А на месте Машки, — перебила ее подруга, — я бы давно что-нибудь вытворила, чтобы ты поняла, что она уже не ребенок. Хватит ее воспитывать и учить! Когда в семь лет ты стала учить ее вязать, я промолчала. Потом ты стала учить ее шить, готовить, засадила ее за пианино, потом заставила изучать компьютер, отправила в математическую школу, постоянно посылала на все олимпиады. Я тоже молчала, но мне было жалко Машку, потому что у нее не было детства. Она везде и всюду должна была соответствовать твоим представлениям об идеальном ребенке.

— Вы как сговорились с ней. — Наталья Николаевна вставила свою короткую реплику в гневную речь подруги.

— Нет, не сговорились, это ты сама виновата — нечего было будить меня в два часа ночи. Так что, извини…

— А я рада, что разбудила тебя. Ты открылась мне с другой стороны.

— А я не хотела открываться, я хотела тебе глаза раскрыть, хотя в два часа ночи они у всех нормальных людей закрыты. Давно надо было это сделать!

— Ну спасибо тебе, верная и давняя подруга.

— Не за что! Я завтра зайду, а за Машку ты зря волнуешься. Она же завтра, то есть уже сегодня, уезжает, вот и прощается с подругами. Друзей-то ты не дала ей завести, — на прощание еще раз уколола Раиса Васильевна.

Поговорив с подругой и не выдержав своего же мотания по квартире, Наталья Николаевна легла в постель. Она неподвижно лежала с закрытыми глазами и «листала» свои воспоминания.

Приехав сюда из областного центра, уехав от своей любви, от родителей, она не сдалась, она выжила и одна вырастила дочь — красавицу и умницу. Ей никто не помогал. Родители все же простили ее, но умерли один за другим, когда Маше было три года. Вот тогда, оставшись совсем одна на всем белом свете, Наталья Николаевна представила, каково будет ее Машуне так же остаться одной, да еще такой молодой и неопытной. Представила и начала усиленно пичкать дочь знаниями, умениями и навыками. Маша впитывала все как губка, росла смышленой и послушной. За свои восемнадцать лет она ни разу не огорчила мать.

«Что же случилось? Почему мы перестали понимать друг друга?» — мучительно думала Наталья Николаевна, прислушиваясь ко всем звукам в доме и на улице.

Она не заметила, что почти рассвело, но услышала звук поворачиваемого в дверном замке ключа.

Наталья Николаевна выскочила в коридор в ночной рубашке, не набросив даже халата. В нормальной обстановке она бы никогда не позволила себе такого, но сейчас ее менее всего занимал собственный внешний вид.

— Маша! Где ты была?! — громко спросила она.

В ее голосе явно слышались боль, страх, обида и усталость.

— Как по-твоему, где могла быть Маша? Конечно, в лесу у трех медведей, — почти весело ответила ей дочь.

— Что? — побледневшими как мел непослушными губами прошептала Наталья Николаевна.

— Успокойся, мама, медведь был всего один и притом — пришлый. Так что никто ничего не узнает! — ухмыльнулась Маша.

— Что «не узнает»?! — почти закричала Наталья Николаевна.

— Ну, то, что я стала женщиной, — не усложняя, не стараясь ничего приукрасить, объяснила ей дочь.

— Маша, что ты говоришь? — теряя остатки сил, тихо спросила Наталья Николаевна.

— Я говорю правду, как ты всегда меня учила. — Маша смотрела в глаза матери.

— Но зачем? Зачем было так глупо… портить себе жизнь? У тебя ведь будет муж…

— Нет! — перебила ее Маша. — У меня не будет мужа! У тебя ведь его нет, а я твоя дочь! У тебя всю жизнь были только работа и ребенок, мужчины боялись на тебя даже смотреть. Ты, как скала, айсберг!

С широко раскрытыми глазами, безмолвно шевеля бескровными губами, Наталья Николаевна слушала обидные слова дочери. Потом неожиданно для себя изо всей силы ударила дочь по щеке.

— Я твоя дочь, я не могу быть другой, поэтому у меня не будет никакого мужа… Теперь скажи, что такая дочь тебе не нужна! — Маша как будто не заметила пощечины и с вызовом взглянула на мать.

— Нет, не скажу. Ты моя дочь, всегда будешь ею, но я жалею, что ты такая…

Маша ждала продолжения, но оно не последовало. Опустив голову, словно побитая собака, Наталья Николаевна отвернулась от дочери и ушла в свою спальню. Маша смахнула слезы, брызнувшие было из глаз, и уверенно направилась в ванную.

«Это святая вода смывает грехи? — думала она, с головой погружаясь в воду. — А что такое грех? А вот этого мы не проходили. Зато мы проходили «Что такое хорошо и что такое плохо?», а это, наверное, одно и то же».

Маша понимала, что сегодняшнее ночное происшествие не вмещается ни в какие рамки разумного и очень похоже на сумасшествие. Понимала она и то, что добропорядочной дочери не подобает так вести себя с матерью, которая посвятила этой дочери всю свою жизнь.

— Мамочка, но я в самом деле сошла с ума от его рук, его губ, его глаз, — шептала она, смывая водой слезы. — Наша с тобой ссора никак не повлияла на это, ну, может, она добавила мне решительности… Я вполне самостоятельна, и, настаивая на этом, я понеслась, закусив удила, я уже не могу остановиться…

Часов в девять, когда Маша, собравшись, уже готова была выйти из дома, позвонила Женька.

— Как ты, подруга? Как москвич? — радостно кричала она в трубку.

— Какой «Москвич»? Я же ушла пешком!

— Тундра! Конечно, ты ушла пешком, но с парнем из Москвы!

— Откуда ты знаешь?

— А я гуляла с его другом Андреем.

— Только не это!

— Это, это! Ты когда едешь?

— Я уже уехала. Пока!

— Я приеду к тебе в гости, только ты сообщи адрес! — кричала Женька.

— Сообщу, — пообещала Маша, думая уже совсем о другом.

«Что в этом такого, что он москвич! Я же еду в Химки. Москва — целая вселенная, и мы никогда не встретимся, — полагала Маша, даже себе боясь признаться в том, что хочет этой встречи. — Я боюсь с ним встретиться. Мне элементарно стыдно… Ну надо же было Женьке именно сейчас мне позвонить?! Уехала бы и не знала, что он из Москвы».

Маша нерешительно топталась в прихожей, боясь заговорить с матерью. Затем, собравшись с силами, все же заглянула в спальню:

— Мам, я поехала! Присядем на дорожку?

Так они делали всегда, когда кто-нибудь из них двоих уезжал из дома, так они делали и тогда, когда уезжали вместе. Но сегодня Наталья Николаевна даже не встала с кровати, чтобы проститься. Нарушая традицию, она наказывала не только дочь, но и себя.

— Приедешь — позвони. Ты деньги взяла? — тихо спросила она.

Маша кивнула и, решив, что материнского поцелуя она сегодня недостойна, махнула рукой и вышла из квартиры. Вышла, как она точно знала, в новую жизнь.

«Что это будет за жизнь?» — думала Маша, сидя в стареньком автобусе, который вез ее на железнодорожный вокзал в Таштагол, а вообще-то вез ее в неизвестность.

Маша неотрывно смотрела в окно, но почти не видела мелькающих за окном пейзажей, настолько она была погружена в себя. Неожиданно из окна пахнуло свежестью, и Маша увидела на автобусном окне капли дождя.

«Дождь в дорогу — это к счастью, — подумала она. — На душе так тоскливо, а сердце мое сейчас плачет, как это окно плачет дождем».

Звук захлопываемой двери болью отозвался в сердце Натальи Николаевны. Ей казалось, что вместе с дочерью ушло и счастье, ушло все, ради чего она жила все эти годы.

«Она вернется? Она должна вернуться», — спрашивала и тут же утешала она себя.

Эта неопределенность лишила ее последних сил, и она заплакала. Наталья Николаевна плакала в последний раз, когда Маше было пять и у нее была пневмония. Тогда она боялась за жизнь дочери. Сейчас она боялась за то, как эта жизнь у нее сложится.

— Тук-тук! Кто дома? Почему дверь открыта? Где ты, Маша, — радость наша?! Наташа, где вы все? — Наталья Николаевна услышала голос своей лучшей подруги — самого близкого ей человека на сегодняшний день.

— А нет уже нас всех! Я теперь на всю оставшуюся жизнь одна! — плакала навзрыд Наталья Николаевна, выходя из спальни. — Уехала моя Машка. Представляешь, она пришла утром и заявила, что стала женщиной!

— И вы опять поругались? — предположила Раиса Васильевна, стараясь говорить спокойным голосом.

— А ты как думаешь? Мне что, радоваться надо было? — всхлипывала Наталья Николаевна.

— Но ведь это когда-нибудь случается со всеми девушками, это неизбежно. Или я что-то не так понимаю? — спросила Раиса Васильевна, направляясь на кухню.

— Конечно, не так! Ей же всего восемнадцать! — От возмущения у нее почти высохли слезы.

Раису Васильевну это порадовало. Она еще никогда не видела свою подругу в таком состоянии. Одно то, что та вышла к ней в халате, надетом на ночную рубашку, говорило о сильном душевном смятении.

— Слава Богу, что ей восемнадцать! Она жива и здорова. Радуйся! И не изводи себя. Чайку нальешь, подруга? — неожиданно прервав поток увещеваний, спросила она. — А то давай по коньячку! Я сбегаю, или давай Глумову позвоним, — вспомнила она про мужа, — он принесет.

— Не надо никуда бежать, не надо никому звонить, у меня есть коньяк, — горестно вздохнула Наталья Николаевна.

— Замечательно! Давай посидим, поплачем вместе. Дети, когда вырастают, часто улетают из гнезда. Ты этого не знаешь? — Достав большие пузатые бокалы тонкого стекла, она плеснула в них немного коньяку. — Никогда не знала?

— Знала, конечно. Но сейчас мне так тоскливо, хоть волком вой. — Наталья Николаевна взяла свой бокал под донышко и легонько вращала его, нагревая налитый в него коньяк.

— А ты и повой! Я ведь выла, когда мой Антон уехал в Новокузнецк. — Раиса Васильевна пригубила коньяк.

— То-то и оно, что в Новокузнецк! Он же каждые выходные приезжал, и сейчас с детьми — все праздники у тебя. Счастливая ты, Райка, у тебя уже внуки есть!

— Вот те раз! Ты же не хотела, чтобы Машка становилась женщиной, а внуков моих вспомнила.

— Раиса, не утрируй! Я ведь не против того, чтобы она стала женщиной. Я против того, как она это сделала. А главное, зачем?

— Ты всегда все втискиваешь в какие-то свои рамки. А может, так у нее получилось? А может, любовь у них?

— Какая «любовь»? Он какой-то приезжий. — От досады Наталья Николаевна одним глотком осушила свой бокал.

— Ну значит, обстоятельства или характер. — Раиса Васильевна удивленно посмотрела сначала на бокал, потом — на подругу.

— Вот именно! Характер! — воскликнула та, как будто обрадовавшись найденному ответу.

— Знаешь, я иногда думаю, что внешне Машка похожа на меня: цвет волос, цвет глаз, с той лишь разницей, что она еще растет и цветет, а я уже усохла и съежилась и напоминаю мумию. Но характер-то у нее твой, дорогая! Что посеешь…

— Ты не мумия, а я не сеятель, я айсберг! Так сказала Машка.

— Ничего страшного, айсберги ведь тают…

Глава 5

Утром Андрей, глядя на Максима, только ухмылялся, а Вселдыч не обращал на него никакого внимания и не обмолвился даже словом. Поэтому и нравился Максиму друг отца: сдержан, справедлив, нелюбопытен, по-мужски надежен.

— Молодежь, давайте бегом! Нас могут отправить первым рейсом. Только бы погода не испортилась, — торопил он.

Они наскоро перекусили и отправились в аэропорт. Вселдыч либо знал местные условия, либо обладал хорошей интуицией. Они летели первым рейсом. Собравшийся было пойти дождь только напугал их, дождевую тучку быстро унесло ветром.

Вертолет Ми-8 был полон и летел не только в Мрассу, а еще в несколько точек.

— Небольшие таежные поселки находятся друг от друга в пятнадцати — двадцати километрах, а народу в одну точку летит мало, вот рейсы и объединяют, — пояснил Максиму Вселдыч.

Теперь Макс не отрывался от иллюминатора. Он уже не пытался скрыть своего удивления и восхищения. Внизу повсюду простирался дикий, труднопроходимый лес. Тайга без конца и без края. Она сплошь покрывала горы. Из-за обилия хвойных деревьев горы с высоты казались огромными колючими ежиками. Кое-где на вершинах Максим заметил снег. Эти горы смотрелись даже как-то нарядно, словно принарядившиеся в белые береты великаны. От красоты, величия и мощи природы захватывало дух.

Через тридцать минут вертолет сел в поселке со странным названием Талон. Пока одни пассажиры выходили, а другие входили, Максим успел на пять минут выскочить из вертолета и немного осмотреться. Летная площадка была окружена каменными отвалами, а к ним уже вплотную подступали горы. Со стороны поселка, на небольшом мостике через котлован, почти у самой летной площадки собрались местные жители. Полуголые грязные ребятишки играли с собакой, женщины в домашних халатах внимательно рассматривали пассажиров. Респектабельнее всех выглядели мужчины: они были в спортивных брюках, пиджаках, калошах на босу ногу, но в шляпах. По всему чувствовалось, что прилет вертолета — событие в жизни поселка.

— Тут и русские есть, и шорцы, и алтайцы, — подошел к нему Вселдыч. — А отвалы и котлованы эти от драги остались. Золото здесь мыли уже при Екатерине. Кстати, мы сейчас в Алтайском крае, а наш Мрассу отсюда всего в двенадцати километрах, но он уже относится к Кемеровской области.

Вселдыч летал в эти края всю свою семейную жизнь, поэтому мог рассказать много интересного. Но в вертолете говорить было невозможно. Поэтому Макс просто смотрел. Перед Мрассу они еще раз приземлились в поселке с почти американским названием Камзас. А в Мрассу Максим увидел все те же горы, те же отвалы. Люди, как показалось Максиму, тоже были похожи.

Гостей родственники Вселдыча встречали радушно. Внучка Андрюшеньку-душеньку не знали куда посадить, чем накормить. Вселдыча и тесть, и теща величали только по имени-отчеству и на вы. Анна Михайловна рада была подаркам и гостинцам, что передала дочь.

— У нас тут после закрытия драг совсем плохо стало со снабжением. Торгуют теперь больше частники, но это сплошные спекулянты. Еле двух пенсий хватает, — жаловалась она.

— Ладно, мать, не прибедняйся. Вот орех пошел, заработаем немного деньжат, рыба есть. Орех есть — зимой охота будет, мех и мясо, — хвалился тесть Вселдыча.

— Ой, правда! Разболталась я! Вы уж простите меня, старую, — рассмеялась Анна Михайловна. — Паша, помоги гостям устроиться! — обратилась она к мужу.

Когда Максим знакомился с тестем Вселдыча, тот представился:

— Пашка я, и не надо меня навеличивать!

Был он худ и жилист, казалось, что его темная кожа натянута на кости без всякой жировой прослойки. Для шорца он был довольно высок и большеглаз. Вселдыч, видя, что Максим наблюдает за Пашкой, пояснил:

— А он уже не чистокровный шорец, а метис. Они все тут перемешались: и шорцы, и алтайцы, и русские, и украинцы.

— Народ у нас — все больше пенсионеры, — услышав зятя, по-своему поняла его Анна Михайловна. — Молодежь-то в город едет. А если кто останется, то спиваются от безделья, — поведала Максу улыбающаяся Анна Михайловна.

Она щедро угощала гостей, щедра была и на улыбку.

— Андрюшка, тебе сколько пельменей положить? — смеялась она.

— Баб Ань, твоих — только десять! — смеялся и Андрей.

— Максим, у меня пельмени большие, шорские, вот Андрюша всегда над ними и смеется, — улыбнулась она Максу.

Максим не чувствовал себя здесь чужим, он чувствовал, что его принимают как родного.

Спать Андрей потащил его на сеновал. Запах трав здесь был настолько сильным, что напоминал лечебный бальзам, но дышалось очень легко. Засыпая, Максим видел треугольный кусочек неба, вырезанный крышей, яркие крупные звезды. Облизнув губы, почувствовал вкус рябиновых ягод. Он знал, что это ему только показалось, вздохнул и закрыл глаза. Может, и прошлая ночь ему только приснилась? Но сейчас он хотел, чтобы этот сон повторился.

В доме Анны Михайловны Макс заметил в себе странную особенность: у него, как у хорошей собаки, обострились обоняние и вкус. Утром, спустившись с сеновала, он, услышав какой-то новый для себя запах, спросил у Анны Михайловны, чем так пахнет.

— Так это картошка на плите варится! — рассмеялась она.

— Разве картошка пахнет? — удивился Макс.

— Картошка только что с огорода, молодая, да и без химии она у нас.

Но пахла здесь не только картошка. Запах свежего огурца разносился по всему дому. Максим удивлялся, как вкусны и ароматны помидоры, которые он собирал с хозяйкой.

Утром они пили удивительный по вкусу чай с медом. Мед стоял на столе в трехлитровой банке. Его наливали в простую глиняную миску и ели большими ложками или намазывали на хлеб. Вкус меда был ярким, необычным. Казалось, что мед сконцентрировал в себе не только нектар разных цветов, но и их запахи, чистоту горного воздуха, яркость неба, солнечные лучи, которыми светился, и даже пчелиное жужжание.

Позавтракав, Пашка с гордостью показал им приусадебное хозяйство — постройки, огород, животных. Макс с Андреем немного погуляли по поселку. Вернувшись домой, снова были усажены Анной Михайловной за стол. Она предложила им горячий, только что вынутый из печи хлеб, холодное молоко и все тот же солнечный мед. Максиму пришлось признаться ей и себе, что ничего вкуснее он в своей жизни еще не ел. Анна Михайловна только рассмеялась в ответ.

— Ты давай отъедайся, — заметил Вселдыч. — Если пойдешь с нами кедрачить, то силы тебе понадобятся. А если передумал и тебе уже хватило местной экзотики, то возвращайся домой с Андреем. Он через три дня отчаливает, ему скоро на занятия. Я его бабушке вез показать почти силой, потому как бабушка очень хотела на любимого внучка посмотреть, — улыбнулся он и отвесил сыну шутливую затрещину. — Ну так как, Макс?

— Нет уж, Вселдыч, назвался груздем…

— Вот и молодец! Не пожалеешь, будет что вспомнить!

«Да, что-что, а воспоминания у меня будут», — подумал Макс, облизывая губы, будто бы проверяя на них наличие этих самых воспоминаний.

Словно заботясь о том, чтобы Максиму было что вспомнить, Вселдыч затеял шашлыки.

— Макс, как у тебя с нервами? — улыбаясь поинтересовался он. — Мы с тестем идем на охоту. Слышишь, дичь блеет? Можешь с нами пойти, можешь со стороны посмотреть, — предложил он.

На охоту Максим пойти не решился, поэтому сел на крыльцо и со стороны наблюдал за действиями Вселдыча и Пашки. Они неспешной походкой внедрились в небольшую отару, мирно щипавшую травку недалеко от дома. Овцы косились на них, настороженно пряли ушами, но не разбегались. Дальше произошло то, чего не ожидали ни овцы, ни Максим. Пашка сделал резкий выпад в сторону, махнул рукой, в которой сверкнул нож, и к ногам его рухнул приличного размера барашек, у остальных овец сработал инстинкт самосохранения, и они бросились врассыпную. Вселдыч взял барана за задние ноги, Пашка — за передние, они понесли свой трофей на задний двор, где с проворством, достойным восхищения, освежевали его.

Андрей отказался наблюдать подобное зрелище, ссылаясь на то, что он еще хочет поесть шашлыков. Максиму же не хотелось в глазах мужиков выглядеть слабаком, поэтому он даже взялся им помогать. Он носил воду, посуду, по указанию Пашки сортировал куски мяса, потом с Вселдычем резал и мариновал его. Шашлыки затевались сразу нескольких видов: с косточкой и без, маринованные в красном столовом вине, маринованные в помидорах, маринованные в майонезе. Вселдыч не жалел лука и зелени.

Жарили шашлыки под вечер, сходив предварительно в баню. Макс с Андреем не выдержали усердия заядлых парильщиков и быстро сбежали от Вселдыча и Пашки. К тому времени, когда и они вышли из бани, угли были уже готовы, и распаренный, какой-то умиротворенный Вселдыч приступил к жарке мяса. И опять Максиму показалось, что вкуснее этих шашлыков он никогда не ел.

Он поделился всеми своими наблюдениями с Вселдычем. На что тот ответил:

— Бедные вы, дети! Вы настолько привыкли дышать смогом, есть продукты с химией, что настоящий вкус и запах вас уже удивляет. Хорошо, что есть вот такие идеально чистые места, где можно это хотя бы вспомнить!

— Так это только из-за экологии? — удивился Максим.

— А то! Ты видел с вертолета хоть одну заводскую трубу в радиусе двухсот километров? Где пасся этот баран? — Вселдыч потряс шампуром с мясом. — На чистой горной лужайке. Долго он шел до нашего стола? Его даже заморозить не успели, — дискутировал сам с собой Вселдыч. — Поэтому так вкусно. Жалко, что нельзя наесться про запас. В кедраче так не поешь, там все на скорую руку. Кстати, Макс, хочу тебя предупредить: будет трудно, кедрачить — не мороженое есть. Тем более для тебя, ты же тяжелее ложки ничего не поднимал.

— Обижаешь, Вселдыч! — подал голос Максим. — Я за тренировку столько тяжестей поднимаю, что тебе и не снилось!

— Нет, Макс, это другое. Завтра ты в этом убедишься. Завтра мы с тестем покажем тебе настоящую тайгу!

Утром они погрузили на гужевой транспорт, представленный Пашкиным конем Лешим, неподъемную для них поклажу. Потом простились с Андреем, который должен улететь домой за время их отсутствия, с Анной Михайловной, которая обещала их ждать, надели и на себя не очень легкие рюкзаки и отправились к месту предполагаемого урожая кедрового ореха.

По горам, по тайге добирались до него с каким-то молчаливым упорством часа три. Прошли за это время около шести-семи километров. Максим старался не отставать от остальных, но получалось это у него с трудом. Одолевали комары и мелкая мошка. Пришлось послушаться Вселдыча и применить антикомариное средство с красивым названием «Тайга».

— Зятек, станем на нашем старом месте. Я все инструменты в прошлый раз там спрятал, — впервые за все время пути подал голос Пашка.

А место было красивое: чистая большая поляна у подножия горы, с которой стекал, а потом и пересекал саму поляну небольшой, говорливый ручей. Неизвестно с каких времен здесь стояли грубо сколоченный стол и скамейки. Разгрузили Лешего, поставили палатку, разожгли костер.

— Сейчас перекусим и займемся делом, — непонятно для кого сказал Вселдыч, потому что это было понятно и без слов.

— Ох, зятек, люблю я с тобой в тайгу ходить! У тебя всегда харч хороший, — смеялся довольный Пашка, вытаскивая из банки сосиску и укладывая ее на кусок хлеба, обильно смазанный мягким сыром, все это запивая баночным пивом.

— А мне твой шашлык больше нравится, — усмехнулся Вселдыч. — Макс, ешь хорошо, и обязательно чаю Пашкиного попей, он поможет тебе восстановить силы.

Максим никогда не пил такого чая. Пашка залил кипятком какие-то травы, листья малины, смородины, кусочки чаги. Пока Максим пил чай, Пашка читал ему лекцию про «лазовые» и «нелазовые» кедры. Из его объяснений Макс понял, что если на кедр можно залезть — кедра «лазовая».

«Почему они говорят не кедр, а кедра? Может, по аналогии с названиями других деревьев: береза, сосна, пихта», — думал Максим, а Пашка тем временем на практике показывал, как это нужно делать.

Для своего возраста («поди, под шестьдесят») он делал это очень ловко. Забравшись на дерево достаточно высоко, он тряс макушку, руками и ногами стряхивал шишки с веток.

Для «нелазовой кедры» использовали и шест, и сколоченную кое-как лестницу, а совсем уж «нелазовой» доставались удары деревянной кувалды, которая называлась колотом, или довольно толстого бревна, которым мужики орудовали вдвоем, используя его как таран. Бить нужно было сильно, чтобы стряхнуть с дерева шишки.

— А не вредно это для дерева? — забеспокоился Максим.

— А боксеры себя и по головам, и по торсам молотят почем зря, а живы и относительно здоровы. Так чё тогда кедре сделается? — смеялся Пашка.

— Мы на это место лет шесть уже ходим, и пока я не вижу, чтобы деревья как-то изменились, — заметил Вселдыч.

Сбитые разными способами шишки нужно было до наступления темноты собрать в кучу, что они и сделали. К концу дня Максим не чувствовал ни рук, ни ног, но никто не собирался останавливаться. Наскоро поужинав, развели большой костер и приступили к другой работе. Теперь каждую шишку, попросту говоря, нужно было раздавить, чтобы из нее посыпался орех. Для этого шишку клали на деревянную наклонную ребристую доску и прокатывали по шишке ребристым же валиком. Если шишка была крепкая, нужно было хорошенько постучать по ней. Сердцевину шишки отбрасывали сразу в мусор, а «копейку» — крупную верхнюю чешую шишки вместе с орехами опять скидывали в кучу. Часов в девять стало совсем темно, не помогал и свет от костра. Вселдыч скомандовал:

— Отбой!

Максим думал, что уснет сразу, настолько он устал. Но сон не шел. Как-то тяжело, муторно было на душе, но Максим не понимал отчего. Он опять слышал десятки новых запахов: благоухал рядом куст смородины; шел смолистый дух от могучего кедра; пахло дымком от костра, хвоей от пола палатки; мох у входа в палатку тоже имел свой запах — запах земли и травы.

«Воздух такой густой, что его, наверное, можно резать ножом и употреблять кусками», — подумал Макс.

Нанюхавшись, он все же уснул, так и не вычислив источник своего беспокойства.

С рассветом мужики зашевелились. Пашка взялся приготовить нехитрый завтрак. И второй день как две капли воды был похож на первый, да и все остальные — тоже. Работа была трудной и нудной. Гора раздавленных шишек теперь пропускалась через крупное сито, потом «копейка» отсеивалась еще через одно сито.

— А отвеивать уже дома будем на электровентиляторе. Тогда орех сыпется перед ним, а самый мелкий мусор отлетает дальше.

— И это будет последняя операция в заготовке ореха? — поинтересовался Максим.

— Нет, его еще надо будет сушить. Лучше это делать на солнце, но можно и в печи. Но сам понимаешь, сушим мы только для себя, а для продажи только подсушиваем.

Во время работы Вселдыч постоянно посматривал в сторону Максима. Но Макс работал хорошо и ныть не собирался. Постепенно он втянулся в работу, у него появилось время для маленьких наблюдений. Тайга — не лес в Подмосковье, где он любил бывать с родителями. Она реально обитаема. Максим это видел и слышал даже на том небольшом ее пятачке, который они освоили. Их не очень боялись белки, кедровки — птицы, которые тоже кормятся орехом, бурундуки. Издалека Пашка показал Максиму рысь. А большая, нагулявшая за лето жирка «капалуха» — самка глухаря — послужила им пищей, из нее Пашка сварил отличный бульон. В зобу у нее тоже были орехи.

— Вишь, — смеялся Пашка, — все орешки любят!

Но в тайге были не только орехи. Пашка приносил ягоды брусники, грибы. Грибы он замечательно жарил на топленом масле, которое им дала Анна Михайловна, чтобы отмывать от кедровой смолы руки.

— А тут много! — показывал Пашка банку с маслом. — На всех хватит!

И опять смеялся.

«Ничего не портит ему настроения: ни усталость, ни монотонный тяжелый труд, ни таежный гнус. Он всюду успевает!» — думал Макс, поглядывая на Пашку.

— Да, веселый у меня тесть, — словно прочитав мысли Максима, улыбнулся Вселдыч. — Всю жизнь у него этому учусь. Знаешь, я ни разу не слышал, чтобы они с тещей ругались. Наверное, трудная жизнь учит радоваться мелочам. Есть банка тушенки в запасе — ему в радость, урожай ореха в тайге — счастье, зять приехал — и радость, и счастье. А мы в холе и неге живем, так еще умудряемся жизнь кому-нибудь портить.

Максим слушал рассуждения Вселдыча и полностью был с ним согласен.

«Да, Вселдыч сдержал свое слово и показал мне совсем другую жизнь, с другими ценностями и приоритетами. Жизнь, где надо не просто жить, а выживать. И выживать по возможности весело», — думал он.

Готовый орех ссыпали в мешки. Часть их Пашка спрятал, а часть — погрузил на Лешего, который за эти пять дней отдохнул вволю. Сами они несли немного похудевшие за эти дни рюкзаки с одеждой, спальниками и оставшейся провизией.

— О, щас придем и сразу в баньку! — мечтал Пашка по дороге. — Нюра, поди, уже ждет нас, баньку истопила, пельменей налепила, — говорил он о жене с такой теплотой в голосе, что разглаживались все морщинки его темного от природы и загорелого до черноты лица.

— Да, банька — это здорово! Ну, Макс, теперь-то я тебя выпарю! Век не забудешь! — мечтал о бане и Вселдыч.

— А я, пожалуй, многое из этой поездки не забуду. Спасибо, Вселдыч!

— А ты приезжай к нам еще, — предложил Пашка, — ты парень что надо!

И банька была что надо! Максим уже не выскочил из нее, как в первый раз с Андреем, а вкусил парилку по полной программе Вселдыча, чем заслужил его безмолвное одобрение.

И пельмени были удивительно вкусными, и удовлетворение от хорошо сделанного дела было полным. И ночь, проведенная на сеновале, — звездной, и заноза в сердце — вполне ощутимой.

«Конечно, я забуду ту ночь с незнакомкой. Все еще так свежо, живо в памяти, потому что было совсем недавно. Это как свежая царапина: пока не затянется, все будет беспокоить, напоминать о себе. Время… Мне нужно время, чтобы забыть… Мне нужно время, чтобы помнить…» — стоял Максим перед сложной дилеммой.

На следующий день они начали готовиться к рыбалке. Максим только наблюдал, а Вселдыч и Пашка готовились к ней со знанием дела. Собирали крючки, лески, сами мастерили мушек. Даже червей они копали по своей методе: в огороде, в зоне их предполагаемого ареала, они довольно глубоко вгоняли в землю лом и изо всех сил качали его из стороны в сторону.

— Землетрясение! — смеялся Пашка. — Щас полезут!

И черви лезли, рыбаки только успевали укладывать их в банку со мхом.

— Рыбаки, вы со своей рыбалкой даже поесть забыли. Идите-ка ужинать, — позвала их Анна Михайловна.

— Так, подожди есть, Максим, — остановил его за столом Вселдыч. — Эти котлеты из медвежатины, чтоб ты знал. Поэтому сам решай, есть их или нет. Есть еще ветчина, сосиски.

— Да ладно, назвался груздем… — напомнил ему Макс. — А где медведя-то взяли?

— Ну, не медведя, а только его переднюю лапу, — улыбнулся Пашка. — Это Нюра в счет долга у соседа взяла. Денег у него нету, а медведь есть, вот и рассчитался он с нами таким образом. Чё делать-то? Жить всем надо.

Максим начал есть котлеты немного с опаской, но, распробовав, перестал думать о том, что ест.

— Ну и как котлеты? — Вселдыч с интересом смотрел на Максима.

— Котлеты как котлеты! Мясо как мясо! — ответил Макс вполне искренне.

— Тогда ешь, и спать. Завтра рано вставать.

А встали не просто рано. Было еще темно, когда Максим услышал стук по крыше, под которой спал. Позавтракали в темпе и сели на мотоцикл, который как взнузданный конь стоял готовый к отправке. На нем ехали двенадцать километров до известного уже Максу Талона, где у Пашки жил брат. Из Талона около часа ехали уже двумя мотоциклами. А потом шли по тайге пешком до реки Белой, где, собственно, и началась рыбалка.

Белая — небольшая горная речушка с приличным течением. Прежде чем Макс вытащил своего первого хариуса, ему пришлось изучать методику его ловли.

— Главное, вовремя подсечь! — учил Вселдыч.

— Не рви червя, хариус клюет только на целого, — поучал Пашка.

Макс шел за ним, за Максом — Вселдыч, за ним — талонские мужики.

«Как на ходу можно что-нибудь поймать?» — думал Макс, но вскоре вытащил своего первого хариуса.

Макс внимательно рассмотрел рыбину, показал ее издалека всем и бросил обратно в воду.

В ту же секунду раздался истошный вопль Пашки:

— Ты чё сделал?! Ты зачем полкило мяса выбросил?!

— Э, Макс, ты тут свои карельские замашки брось. Мы не ради забавы здесь комаров кормим, а ради самого продукта — рыбы, — слишком поздно предупредил Максима Вселдыч. — Для чего у тебя за спиной берестяной короб с орляком? Вот туда и бросай рыбу. На привале почистим, посолим, переложим папоротником и дальше пойдем.

По Белой дошли до реки с красивым названием Лебедь. Она была шире и полноводнее. На Лебеди рыбачили мало, потому что короба были уже полны рыбой. Сделали ночевку у костра под открытым небом. На обратном пути не рыбачили. Лишь перед уходом с Белой наловили хариуса, которого уже не солили, а несли свежим. С хорошим уловом до мотоциклов, оставленных в конце дороги, шли тяжело. Максим даже обрадовался, когда их увидел.

— Лучше плохо ехать, чем хорошо идти! — смеялся Пашка.

Дорогу только условно можно было назвать дорогой. Глядя на нее, Макс почему-то вспомнил, что рокада — это путь сообщения, идущий вдоль фронта.

— По этой дороге когда-то возили рабочих к самой дальней талонской драге, — пояснил Вселдыч. — Кстати, эта драга за весь свой советский срок службы дала родине если не тонну золота, то добрую ее половину. Представляешь, Макс?

— Не представляю, конечно. А сейчас в Мрассу есть старатели?

— Есть, конечно, подпольщики. Ты у Пашки спроси.

— Я бы купил маленький самородочек, а потом бы посадил его на цепь. Ну, на память, конечно, — пояснил Макс.

— Найдем! — поняв, о чем идет речь, пообещал Пашка.

До Мрассу доехали сравнительно быстро. Теперь Макс имел возможность рассмотреть окрестности. Дорога то петляла среди гор, то с трудом поднималась в гору, то стремительно бежала с горы. Мотоцикл натужно, тяжело преодолевал подъем, зато с ветерком спускался с горы с выключенным мотором. У дороги рос лиственный лес, за которым стеной стояли высокие могучие пихты. Они будто специально выставили впереди себя кокетливые, белоствольные, кудрявые березки, боясь сразу испугать человека своим грозным видом. И горная дорога, и лес существовали гармонично, а бегущий по этой дороге ревущий мотоцикл беззастенчиво нарушал их гармонию и казался маленьким злым монстром.

Анна Михайловна обрадовалась и рыбакам, и хорошему улову. Опять была баня. А потом Макс впервые попробовал жареного хариуса.

— Замечательная рыбка! — комментировал Вселдыч. — Вот еще немного с собой завялим. Отвезешь отцу к пиву. Вяленый и подсушенный хариус получше воблы будет. Кожа с него снимается чулком, косточка отделяется легко, а пластинки филе на свету прямо прозрачные, — рассказывал Вселдыч со знанием дела.

После ужина Пашка принес посмотреть два маленьких слитка золота.

— Это, конечно, не самородки. Так застыло расплавленное золото, — пояснил он.

Макс выбрал каплеобразный слиток, который весил восемь граммов. Он провел аналогию с восьмым месяцем и нашел это символичным.

— А Пашка еще помнит такие времена, когда золото мыть разрешали и принимали по два рубля за грамм. Тогда его много мыли, но далеко не все сдавали, зато все ходили с золотыми зубами, — вспоминал Вселдыч рассказы Пашки. — Если Пашка ехал вставлять зубы, а золота у него было маловато, то он мог пойти к соседу и попросить взаймы. Сосед доставал аптекарские весы, гирьки и отвешивал нужное количество. Веселые были времена!

Следующие два дня они собирались домой: укладывали вещи, сушили орехи, вялили рыбу. Родственники Вселдыча рассмешили их, приготовив им в дорогу по полному рюкзаку орехов. Они не понимали, почему гости берут так мало гостинцев, которые сами еще и добывали.

— Я возьму только два килограмма орехов и несколько шишек как гостинец родителям, — отказывался Максим. — Вот ветку красивую с шишками я бы взял. Но только это, наверное, невозможно? Где ее теперь возьмешь, да и как повезешь?

Но Пашка нашел выход и здесь. За кедровой веткой он сбегал в ближайший лесок и закрепил ее на листе картона, потом из того же картона соорудил большую плоскую коробку с ручками.

— Вези свою ветку! И знай, что нет для человека ничего невозможного, пока он не умер! — философски изрек Пашка и засмеялся.

Прощаясь с гостеприимными хозяевами, Максим пригласил их в Москву.

— Да куда уж нам в столицу?! Мы же недавно с дерева слезли! А вот вы к нам почаще приезжайте! — смеялись они.

— Веселый народ! — заметил Макс, когда они стояли с Вселдычем у вертолета и, прощаясь, махали им руками.

— Это точно! — согласился Вселдыч. — Только ты что-то не очень нынче веселый. Прямо не узнаю тебя, Макс. Может, устал?

— Да нет! Все нормально! Это от избытка впечатлений. Пройдет…

В Спасске из вертолета сразу пересели в автобус, который повез их на вокзал. Максим не отрываясь смотрел в окно и думал: «Что я хочу там увидеть? Едем мы в противоположную сторону от места нашей прогулки с незнакомкой. Почему она не сказала, как ее зовут?»

Глава 6

В этот раз дорога до Москвы показалась Маше очень длинной, почти бесконечной. С попутчиками она познакомилась, но общение с ними сводила к минимуму, хотя это были такие же студенты, как и она, ехавшие в Москву к началу занятий. Маша всю дорогу пролежала на своей верхней полке. Днем она читала, а ночью смотрела в темноту, считала световые блики, появляющиеся и накатывающие волнами у незнакомых станций. Еще никогда ей не было так грустно уезжать из дома. Еще никогда у нее так не ныла тоской душа.

«Конечно, всему виной ссора с мамой», — так объясняла она свое уныние.

Объясняла, но понимала, что есть у ее печали и другая причина.

«Не окажись рядом того москвича, может, все было бы по-другому. Ну проводил бы меня Красавчик до дома, ну разрешила бы я себя поцеловать, — размышляла Маша, уставившись в потолок купе. — Фу, терпеть не могу его мокрых губ! Но на этом бы все и закончилось».

Теперь она знала, что есть губы, которые сводят с ума. Есть руки, которые дарят невообразимую нежность. Есть на свете мужчина, который может повести не только в танце, но и в жизни.

«Забудь! Где он, тот мужчина? Забудь!» — приказывала она себе.

Любая дорога, сколько бы она ни длилась, когда-нибудь да заканчивается. Это закономерно, если это не дорога по замкнутому кругу или лабиринту. Железнодорожную ветку к таковым причислить нельзя, даже если едешь по ней уже больше трех суток, поэтому объявление проводника тоже было вполне закономерным.

— Подъезжаем к конечной станции! — кричал он на весь вагон.

Маше не понравилось слово «конечная». Были в нем какая-то безысходность, тупиковость. Ей сразу явно представился тупик, который часто показывают в американских боевиках, — высокая, толстостенная, непреодолимая преграда на пути. Ей совсем не хотелось, чтобы Москва была ее конечной станцией.

«Пусть она будет транзитной станцией, а я — транзитным пассажиром, у которого впереди еще много станций и пересадок. Такие перспективы меня устраивают больше», — думала она, собирая постельное белье.

Подъезжая к Москве, Маша не испытывала особой радости. Выросшая в маленьком горном поселке, она не любила больших городов. Москва представлялась ей чудовищным сказочным существом, которое своей волшебной силой притягивает к себе людей.

«Чудо-юдо московское! Пощади меня! Не раздави в своих челюстях-жерновах. Не дай пропасть в море людей и событий. Еду я к тебе по глупости своей, но с добром. Я ничего не могу тебе дать, но и тебе не сделаю ничего плохого. Раздвинь, пожалуйста, свои резиновые бока на метр-два, мне ведь не надо много места. Я тебя не разорю, не стесню, я ведь к тебе временно. Все в нашей земной жизни временно, даже сама жизнь», — думала Маша свою горькую думу, высматривая в окно приближающуюся столицу.

Конечным пунктом ее маршрута была не Москва, она ехала в Химки.

«Понятно, что Химки не Москва, далеко не Москва, совсем не Москва, но для меня это почти одно и то же. И в Москве, и в Химках я никто. Я одна, никто меня здесь не ждет, никому я здесь не нужна. А одиночество в маленьком городе и одиночество в мегаполисе ничем не отличаются».

Впервые за свои восемнадцать лет Маше стало страшно. Как не потеряться в этом огромном равнодушном мире? Как выстоять и не сломаться? Почти четверо суток прошло с тех пор, как она уехала из дома. За это время она ни разу ни с кем не заговорила и, подъезжая к Москве, пришла к выводу: «Похоже, что я теперь единственный у себя собеседник».

И это тоже пугало Машу. Пугало то, что надо привыкать к одиночеству. Понятно, что рядом всегда будут люди, но Маша сомневалась, будет ли она хоть кому-нибудь из них нужна.

В комнате общежития, где ей предстояло прожить все долгие годы учебы, ее встретили две соседки. Девчонки радостно щебетали, обустраиваясь на новом месте. Лиза Котова приехала из Рязани, а Тамара Тишкина — из Брянска. Девчонки совсем не переживали по поводу своего одиночества и потерянности.

«Возможно, они не с таким апломбом, как я, уехали из дома. Хотя чего это я разнылась? Все не так уж и страшно. У меня уже есть две подруги, и жизнь в принципе налаживается. Обычная студенческая жизнь», — утешала себя Маша, настраиваясь на более веселую волну.

Соседки ее были симпатичными девчонками: обе — блондинки с голубыми глазами, обе — самоуверенные и веселые. Они были даже похожи. Лиза была чуть рыжевата, но веснушки не портили ее милого лица.

«Будем жить!» — решила Маша и первым делом позвонила матери.

— Маша, как ты? — волнуясь, кричала она в трубку.

— Мам, все нормально. Доехала хорошо, устроилась — тоже. Соседки в комнате тоже хорошие. Я потом еще позвоню.

Маша хотела бы поговорить с матерью о своем настроении, о своих страхах, как делала это прежде, но это значило бы, что она признает свои ошибки. Теперь Маше было ясно, что для того, чтобы оторваться от материнской опеки и доказать матери, что она, Маша, вполне самостоятельный человек, не надо было уезжать так далеко. Но об этом она тоже не могла сказать матери.

«А может, мама права и в том, что с моей логикой, памятью мое место не в библиотеке? Но и в этом я тоже не могу ей признаться. Теперь умру, но не признаюсь в том, что я не права! В конце концов, можно поступить еще в один институт», — решила она для себя, не собираясь даже себе признаваться в своем упрямстве.

Пока же Маша решила не распыляться и лучше втянуться в учебу. Процесс приобретения новых знаний она никогда не считала тяжелым трудом, потому что ей нравилось учиться, она могла по-настоящему увлечься учебой. Школьные семинары, коллоквиумы и зачеты больше походили на игру. В институте никто ни с кем играть не собирался, знания преподносили серьезно, приветствовали и тягу к этим самым знаниям, которая выражалась в их самостоятельной добыче. А это как раз и нравилось Маше больше всего. Мысленно представляя себе тот объем знаний, который уже успело накопить человечество, Маша приходила в настоящий восторг от того, что может пользоваться этими знаниями по своему усмотрению.

Привыкла Маша и к жизни в общежитии. И хотя чувствовала со стороны своих соседок некоторое превосходство и высокомерие по отношению к себе, но старалась не обращать на это внимания. Не ее вина, что Рязань и Брянск не такая дальняя провинция, как ее родной Спасск. Она могла бы сказать им, что и в своем маленьком поселке она читала те же книги, что и они, слушала ту же музыку, смотрела тот же телевизор, бродила по той же Всемирной паутине, ездила отдыхать к тем же теплым морям. Возможно, в Москве она бывала реже, чем они, но бывала же! Других преимуществ прежней жизни своих соседок она, как ни искала, не нашла и ничего им не сказала, относя их чванство и спесь к их воспитанию.

Не прошло и месяца со дня ее отъезда из дома, как все ее прежние страхи показались ей наивными и даже смешными. Вначале Маша обратила внимание на то, что ее стали раздражать запахи в их студенческой столовой. Однажды на лекции она почувствовала легкую тошноту. А потом внезапная догадка, а скорее осознание того, от чего это может быть, остановило на миг ее сердце, сковало холодом душу и тело. Вот это был настоящий страх!

По дороге от института до общежития была аптека и Маша, оставив девчонок, направилась туда.

— Ты заболела? — полетел ей вдогонку недоуменный вопрос Лизы.

— Пока не знаю, — обернувшись, ответила Маша и почти бегом кинулась в аптеку.

Она хотела хоть на несколько минут избежать неприятных для нее расспросов. Но когда она вернулась в комнату, вопрос был вполне конкретным.

— Ты залетела? — в один голос вопрошали соседки.

— Сейчас сделаю тест и узнаю, — без обиняков ответила им Маша.

— Ну?! — хором вскрикнули подружки, когда она вышла из туалета.

Маша только кивнула, на слова сил не было. В полной прострации она дошла до своей кровати и села. На секунду ей показалось, что она маленькая песчинка по сравнению с той бедой, о которой она сейчас узнала.

— И сколько уже? — через дебри своего сознания услышала она вопрос Тамары.

— Нисколько, задержка чуть больше недели, — ответила Маша, удивляясь, что слышит себя как бы со стороны.

— Фу! Это ерунда! — заявила Лиза. — Надо…

— Ничего не надо! — перебила ее Маша. — Я буду рожать.

— Машка, ты что?! Колес наглоталась?! Куда «рожать»? Зачем «рожать»? Поехали в Рязань, моя маман тебе замечательно все устроит! — горячилась Лиза.

— Конечно, не в твою же Тмутаракань ехать! — поддержала ее Тамара.

— Никуда я не поеду и ничего делать не буду! — твердо сказала Маша, словно это решение она приняла не только что, а вынашивала его долго-долго.

— Машка, ты, конечно, умная, но ты все же дура, прости Господи! Ты соображаешь, о чем ты говоришь? Ты же только на первом курсе! Куда ты с ребенком? Ты вернешься домой? — перебивая друг друга, возмущались подружки.

— О! Вот домой мне путь точно заказан! Домой я вернуться не могу! — Маша обхватила голову ладонями, словно хотела остановить бег хаотичных, разрозненных мыслей.

— Почему? — недоумевали девчонки.

— Это будет таким позором на седую голову моей мамы, что она этого не переживет. Да вы не волнуйтесь, я что-нибудь придумаю. Я должна что-нибудь придумать! — повторила она уже скорее для себя. — Да и рожать ведь не завтра, — уже с улыбкой добавила она.

Посмотрев на нее как на душевнобольную, девчонки оставили ее в покое.

Машу же не оставляла мысль о матери. Она думала о последствиях своей беременности пока не для себя, а для нее. Маша понимала, что убьет ее маму не сам факт беременности дочери, а отношение к этому факту ее окружения, то есть общественное мнение. А каким оно может быть, если речь идет об учителе, который, уча и воспитывая чужих детей, проглядел своего ребенка? В таких случаях народ всегда суров и «справедлив».

«Сможет ли мама пойти против всего мира и встать на мою сторону только потому, что я ее дочь?» — мысленно спрашивала у себя Маша.

Спрашивала и одновременно боялась даже подумать о предполагаемом ответе, хотя, как она считала, хорошо знает свою маму.

«Но и мама хорошо знает меня. Уже завтра, когда я по телефону буду положительно отвечать на все ее вопросы, она будет знать, что у меня случилось что-то плохое. Она определит это по интонации голоса, она обязательно услышит тот нюанс, по которому поймет все. Именно поэтому я больше не могу общаться с ней по телефону. Но если я не могу общаться с мамой, значит, я не могу общаться и с одноклассниками! Я отключаю связь! — решила Маша и выключила свой телефон. — Вот теперь я точно осталась одна! И я даже представляю, насколько это страшно. Представляю, но время покажет насколько», — размышляла Маша, лежа без сна в темной и сонной комнате.

А времени у Маши было не так уж и много. Она думала, искала выход или хотя бы маленькую лазейку из создавшегося критического положения, в которое она угодила по собственной вине, но пока ничего не могла придумать. Пока она плыла по течению и искала какое-нибудь плавсредство. И оно появилось совсем неожиданно.

Однажды преподаватель истории в конце лекции назвал книгу, которую он советовал всем приобрести, и дал адрес книжного магазина в Москве, где сам недавно ее купил. Маша всегда любила покупать книги и здесь, даже не задумываясь, села в автобус и поехала в Москву. Конечно, можно было поискать книгу и в других магазинах Москвы, поближе к «Речному вокзалу», куда она приезжала из Химок, но Маша рада была сменить обстановку и поехала по указанному адресу в Новогиреево. От метро пришлось еще ехать на автобусе, который указал преподаватель. Не быстро, но книжный магазин Маша все же нашла и книгу купила.

Выйдя из магазина, Маша осмотрелась и решила, прежде чем отправляться в обратный путь, немного пройтись. Купила мороженого, посидела на какой-то скамеечке, еще погуляла. Она впервые была в этом районе Москвы; это был почти конец города, совсем рядом, за оврагом, через который был проложен мост, был город Реутов. Маша бродила по каким-то тихим дворикам, устав, присела на скамейку и раскрыла только что купленную книгу.

От книги ее отвлекли крик и визг ребятни. Маша огляделась вокруг и заметила за своей спиной детский сад, во дворе которого играли дети. Сев в торце скамейки так, чтобы видеть играющих детей, Маша некоторое время с улыбкой наблюдала за ними. Ей даже захотелось послушать, о чем так увлеченно рассказывает остальным детям маленькая кудрявая девчушка. Чтобы узнать это, Маша подошла совсем близко к забору.

— А что мы будем варить на обед? — спрашивала у кудрявой голубоглазой девчушки девочка чуть выше ее ростом.

— На пейвое — суп, а на дъюгое — тойт! — решительно утвердила меню Синеглазка.

— Нет, Маша, торт подают на… забыла, как называется, — не соглашалась с ней подружка.

— Знаю, тойт подают на десейт, но я хочу тойт на дъюгое! — настаивала на своем Синеглазка.

Девочка так изумительно и мило картавила, что Маше доставляло огромное удовольствие слушать ее и наблюдать за своей тезкой.

«Наверное, все Маши такие упрямые», — улыбнулась она и не спеша, шурша опавшими листьями, пошла вдоль забора.

Она дошла до калитки детского сада и обратила внимание на белый лист бумаги, висевший на ней. Это было объявление о том, что частному детскому саду требуется младший воспитатель. Машу заинтересовал конец объявления: «Возможна работа по совместительству и в вечерние часы».

Ноги сами повели ее в эту калитку. Первая встреченная ею женщина с улыбкой поинтересовалась, чем она может помочь.

— Я по объявлению, — коротко объяснила Маша.

— А, тогда вам к Рогнеде Игоревне. Ее кабинет в среднем корпусе на втором этаже, но лучше я вас провожу, — предложила женщина.

Она довела ее до двери кабинета, на котором висела табличка «Директор». Ответом на Машин стук в дверь было приветливое «Да!».

Неуверенно и робко Маша вошла в кабинет.

— Я вас внимательно слушаю! — светло улыбнулась хозяйка кабинета, подняв на Машу синие глаза удивительной красоты.

Маша даже засмотрелась в них, такой они были необычайной синевы.

— Ну что же вы! Проходите! — все еще улыбаясь, предложила женщина. — Присаживайтесь!

— Спасибо, — поблагодарила Маша, — я вообще-то по объявлению…

— А! Замечательно! Меня зовут Рогнеда Игоревна, я являюсь директором и хозяйкой этого садика. Теперь вы немного расскажите о себе, пожалуйста, — попросила она.

Маша в двух словах рассказала о себе и показала студенческий билет и паспорт.

— Все очень хорошо! — обрадованно воскликнула Рогнеда Игоревна. — А со студентами я даже люблю работать, потому что они, как правило, без детей и на больничный не ходят.

Услышав реплику директора о детях, Маша сильно покраснела.

— Что-то не так? — заинтересовалась Рогнеда Игоревна, заметив это.

Сильно смущаясь и волнуясь, Маша рассказала ей о своей беременности.

— Ну и ничего страшного! Семь-то месяцев вы можете работать вполне спокойно, а там и я, и вы что-нибудь придумаем, — успокоила ее директор. — Пойдемте, я покажу, чем вам предстоит заниматься. Вы не будете работать с детьми, — на ходу объясняла она Маше, — вы будете убирать музыкальный зал, бассейн и коридоры возле них. Самый серьезный объект — бассейн. Санстанция любит его навещать, поэтому так трудно найти туда человека. Если вы будете приезжать на работу после четырех, то зал и бассейн будут уже свободны. Везде вы найдете расписание занятий и быстро освоитесь. Да, здесь же вы можете и обедать, вам будут оставлять обед на кухне. Не бесплатно, конечно, но и не за полную стоимость. Ну вот, собственно, и все, — вздохнула она с облегчением и улыбнулась. — Вас такие условия устраивают? — по-прежнему улыбаясь, Рогнеда Игоревна смотрела на Машу.

— Конечно! Большое вам спасибо! А когда можно приступать к работе?

— Вообще-то надо сначала пройти медосмотр, — вспомнила директор и на секунду замолчала, как бы раздумывая, — но вы внушаете мне доверие. Поэтому можете приступать к работе хоть сейчас. Но может, у вас сегодня не получится? — Рогнеда Игоревна вопросительно посмотрела на Машу. — А медосмотр начнете проходить завтра. Такое вот критическое положение сложилось, — вздохнула она.

— Конечно, получится! — обрадовалась Маша. — Только… мне бы переодеться…

— Да, пойдемте, я покажу вам вашу подсобку.

Рогнеда Игоревна прошла с Машей по саду. Кругом звенели детские голоса, они наполняли Машу радостью, легким и светлым предчувствием.

— Это — ваш «кабинет», — улыбнулась директор, открывая двери маленькой комнатки, — а это — моя визитка. — Она протянула Маше визитную карточку. — Еще я принесу вам санитарную книжку и адрес, где пройдете платный медосмотр. Ну, ни пуха ни пера! Надеюсь, у вас все получится! — пожелала она на прощание.

А что тут может не получиться? Я с первого класса делаю уборку в квартире. Мама учила меня все делать так, что лучше уже просто сделать нельзя. Когда я училась в начальных классах, мы с мамой делали уборку вместе. Это была скорее игра, чем серьезная уборка. Переживая переходный возраст, я это дело разлюбила, и только в старших классах я стала делать уборку с желанием. Мне нравилась сверкающая чистотой квартира, идеальный порядок. Это даже поднимало мне настроение.

Мама всегда вспоминала слова своей бабушки-староверки. Она говорила, что ее бабушка была кержачкой. Та часто говаривала: «Вымой руки да убери говно, не люблю необиходно!»

«Мама, зачем ты такие слова повторяешь? Сама же меня ругаешь!» — кричала я. «Маша, тут дело не в словах, а в принципе. Человек все должен делать добросовестно, с желанием. Любая работа достойна уважения. Даже вынести утку из-под больного нужно с улыбкой», — объясняла мама.

Я смеялась ее словам и фукала.

«Да, — настаивала мама, — улыбаясь, думая о больном, о его чувствах. Потом, когда ты будешь мыть эту утку, ты можешь не улыбаться, но все равно должна сделать это как следует!»

Занятая воспоминаниями, Маша как-то незаметно для себя сделала уборку в музыкальном зале. Напоследок она открыла там окна и тщательно вымыла двери. За этим занятием ее и застала Рогнеда Игоревна. Она принесла Маше то, что обещала. Осмотрев зал, она ничего не сказала, только одобрительно кивнула и улыбнулась.

Прежде чем вымыть бассейн, Маша прочитала инструкцию по уборке и выполнила требуемое. Самым легким было вымыть пол в коридоре. Так Маша отработала свой первый в жизни рабочий день. Она, конечно, устала, но на душе было радостно оттого, что у нее что-то получилось, что-то она сделала сама. Пока ехала в метро до «Речного вокзала», Маша отдыхала, читала новую книгу. Сравнительно просторное ночное метро Маше понравилось, полупустым был и автобус, поэтому обратная дорога показалась ей даже приятной.

Идя от остановки к общежитию, она автоматически вынула из сумки телефон и стала набирать номер телефона матери. Маше очень хотелось поделиться с ней радостью, хоть немного загладить свою вину перед ней. Случайно Маша вспомнила о разнице во времени и лишь потом о своем решении больше не звонить домой. Она тяжело вздохнула и положила телефон обратно в сумку. На душе скребли кошки, черные кошки тоски.

Но, едва зайдя в комнату, она поняла, что все-таки не может не поделиться радостью, и почти весело сообщила:

— Девчонки! Я нашла работу!

— Маш, я понимаю, если бы ты нашла жениха с московской пропиской, ты бы так радовалась. А ты радуешься работе, смешно прямо, — с сарказмом заметила Лиза.

— Маш, как-то даже не верится, что ты у нас золотая медалистка, — присоединилась к ней Тамара.

— Мне жених не нужен, а работа очень нужна. Просто вы меня не понимаете, не хотите понять, но я не обижаюсь на вас, — грустно улыбнулась Маша.

— Да ладно, Маш, мы же пошутили! Не бери в голову! — уже успокаивали ее девушки.

Маша еще раз поняла, насколько они разные, и разные, потому что по-разному складывается их жизнь.

На следующий день после занятий, перед тем как ехать на работу, Маша заскочила на почту и дала матери телеграмму: «Меня все хорошо Деньги не нужны Я нашла работу. Целую Маша».

С чувством выполненного дочернего долга и удовлетворения, что есть еще хоть такой способ общения с матерью, Маша поехала в Москву.

«Второй рабочий день будет более организованным, — решила она, — но начать я его должна с не очень приятного момента, то есть с медосмотра».

Пока Маша могла сосчитать свои рабочие дни по пальцам, пока она не ощущала никаких перемен в себе, не чувствовала усталости, пока у нее была еще новая одежда, каждый день был хороший обед, она решила копить деньги, которые вскоре понадобятся ребенку. Это стало ее ближайшей целью. Ее никто и никогда не обвинял в меркантильности, но у нее теперь была другая жизнь, и она предъявляла к ней другие требования. Маша перестала просто жить, она, приспосабливаясь, стала выживать во имя будущей жизни, которая начинала жить у нее под сердцем.

Глава 7

Москва за время его отсутствия не изменилась. Все тот же темп, напор, та же суета, то же многолюдье. Изменился сам Максим. Он на все теперь смотрел другими глазами, под другим углом зрения. Он понимал, что эта двухнедельная поездка в неизвестный ему ранее край не могла в корне изменить его мировоззрения, но то, что произошло за эти две недели, не прошло для него даром. Он столько перечувствовал, столько увидел, столько узнал, столько приобрел, что и на самом деле чувствовал себя значительно богаче. И это «богатство» заставляло его теперь на старые вещи смотреть по-новому.

«Прав Вселдыч, я не знаю жизни, я не знаю трудностей», — думал Макс.

А вспоминая глаза той девчонки, он думал, что не знает и любви.

Встреча с отдохнувшими и загоревшими родителями, которые примчались сразу после звонка Максима, была радостной и трогательной. Они с восторгом пересыпали в руках орехи, рассматривали шишки, нюхали рыбу и не верили, что все это — плоды его трудов.

Наталья Борисовна немедленно собралась в магазин.

— У тебя же для такой чудесной ветки нет даже подходящей вазы! — возмутилась она, хотя все вазы, что были в квартире Максима, покупала она сама.

Анатолий Семенович, узнав, что «под такую чудную рыбку» у Максима нет даже пива, тоже повозмущался и тоже отправился в магазин. Максим соскучился по родителям, ему была приятна их суета.

Потом Наталья Борисовна, вернувшаяся из магазина с вазой, искала для нее место, потом устраивала там вазу, а в ней — ветку. Отец накрывал на стол.

— Ну рассказывай! — приказал Максиму отец, когда все уселись и немного успокоились.

— Не спеша и по порядку, — подкорректировала его Наталья Борисовна.

Хочешь не хочешь, а пришлось рассказывать Максиму о своей одиссее довольно подробно.

— От сибирской Швейцарии я в восторге, — заметил он в конце своего рассказа. — Конечно, до цивилизованной Швейцарии Горной Шории еще очень и очень далеко. Но меня поразила именно эта первозданная красота, даже какая-то дикость, необыкновенная яркость, самобытность. Именно это создает тот особый колорит и своеобразие, чего нет в Давосе или французском Куршавеле, где слишком все культурно и цивилизованно.

— Назад, к первобытным пращурам? — иронично улыбнулся Анатолий Семенович.

— Нет, конечно, но такие места ведь особенно красивы. Моя бы воля, я бы развивал там экологический туризм.

— Вот этого я как раз и не понимаю! Зачем тебе нужны были эти трудности?! — удивленно воскликнула Наталья Борисовна.

— Что значит, «зачем»? — ответил за Максима отец. — Это своего рода экстрим. Вселдыч сказал, что Макс прошел его с честью.

— Максим, а какие там девушки? — неожиданно спросила Наталья Борисовна.

— Ну вот, кто про что, а вшивый — все про баню! — рассмеялся Анатолий Семенович.

— Мам, какие в тайге могут быть девушки? Не было там никаких девушек! — серьезно заверил он мать, а про себя подумал: «Была там одна девушка… Но это тайна, тайна даже для меня… Да я уже и сам не верю, что она была…»

— Нет, вы посмотрите на них! Одна я внуков хочу понянчить! — сокрушалась Наталья Борисовна.

— Еще понянчишь! — опять со смехом уверил ее муж.

— Как же! Дождешься от такого сыночка внуков! Если только в следующий раз он не слетает на Марс и не привезет оттуда марсианку.

Отец и сын дружно рассмеялись такому предположению Натальи Борисовны.

— Только попробуйте сказать, что внуки тогда у меня зелененькие будут! — смеялась и Наталья Борисовна.

С родителями Максиму было весело. На работе тоже скучать было некогда. Хуже было в выходные дни, когда, проводив родителей, навещавших его в один из выходных, он оставался один. Тогда он просто ложился на диван и включал телевизор.

Первым забил тревогу его лучший друг Генка Маслов.

— Макс, ты не заболел? Сколько можно бока отлеживать? Поехали прошвырнемся! — не раз предлагал он по телефону.

— Куда? А главное, зачем? В клуб, бар, ресторан? Уверяю тебя, что и напитки, и девочки везде одинаковые. Ну может, крутизной отличаются в некоторых местах. Но для меня это тоже не показатель, — всякий раз отказывался Максим.

Не отказывался Максим только от тренировок в своем фитнес-клубе, где он полностью, методично и целеустремленно выкладывался в тренажерном зале, с удовольствием ходил в сауну и бассейн.

Генка не упустил случая и о новом образе жизни Максима поведал при встрече Наталье Борисовне. Родители Максима тут же случайно оказались в его краях.

— Ну и чего это ты дома сидишь, друзей забросил? — начал Анатолий Семенович.

— А, понятно, какой вас случайный ветер пригнал ко мне! — рассмеялся Максим.

— Да, я видела Геннадия, — честно призналась Наталья Борисовна. — Выглядит он вполне счастливым и удачливым, не то что ты…

— А вы, мои дорогие предки, помните, сколько раз мой лучший друг Генка был счастливо и удачно женат? Он и сейчас пребывает в состоянии счастливого ожидания третьего развода, — сообщил Макс совсем свежие новости о своем друге и демонстративно улегся на диван.

— Вот именно! — обрадовалась Наталья Борисовна тому, что сын сам затронул ее любимую тему. — Он уже три раза был женат, а ты — ни разу.

— Мам, ты предлагаешь мне догнать и перегнать Генку? — усмехнулся Макс.

— Нет, конечно! Я этого не предлагаю, но мне не нравится твое настроение, особенно в последнее время.

— Нормальное у меня настроение. Вы забыли, что я уже не мальчик? Сколько можно скакать по ночным клубам и тусовкам? Пора повзрослеть! Уж очень весело и легко мне живется! Кстати, это вы мне должны говорить, а не я вам.

— Отец, ты слышал? Максиму не хватает трудностей! — Всплеснула руками Наталья Борисовна.

— В смысле ГУЛАГа с пересылками, БАМа с рельсами, Днепрогэса с турбинами? — подал голос Анатолий Семенович, внимательно следивший за диалогом жены и сына.

— Пап, ну ты что?! Нет, конечно! Понимаешь, все у меня как-то легко получается: школа, институт, твоя фирма, хорошая должность с хорошим окладом. Ни о чем думать не надо! Только о том, как себя, любимого, развлечь…

— И работаешь ты, замечу, тоже неплохо, — перебил его отец.

— А для кого, для чего? Опять же для себя, любимого!

— Вот! — Как пружина взвилась Наталья Борисовна. — Женишься, родишь сына и будешь работать для него, как мы с твоим отцом. Мы все делали ради тебя. Все так просто!

— Мама, ты опять за свое! — засмеялся Максим, под нажимом родителей еще не потерявший чувство юмора.

— Я не понимаю, может, это поездка в Сибирь так на тебя повлияла? Понятно, что там люди живут хуже нас, тяжелее, но и они когда-то будут жить лучше. А ты сейчас уже живи и радуйся, раз у тебя есть такая возможность! — совершенно искренне предложила Наталья Борисовна.

— Кстати о трудностях! Завтра выдам тебе один интересный торговый контракт, возьмешь в разработку его транспортный раздел, — решил озадачить сына Анатолий Семенович.

— Да дело не в трудностях! Просто я живу не только легко, но и легкомысленно — без особых планов на будущее, без оглядки назад. Это ведь несерьезно: день прошел, и слава Богу!

— Вот! А я о чем говорю!

— Мама, мы переходим ко второй части Мерлезонского балета? Не начинай все сначала. Это будет бесконечный разговор о женитьбе. Впрочем, хорошо! — неожиданно согласился Макс. — Давай, я женюсь! Только на ком? — Максим с вызовом посмотрел на мать.

— Ну… — растерялась Наталья Борисовна.

— Что и требовалось доказать! — рассмеялся Максим.

— Не понимаю, чему ты радуешься?.. А ты не будь таким привередой! — нашлась она.

— А будь как Гена! Да? Но Генка сам по себе! Ему нравится такая жизнь, он ею и живет. У меня своя жизнь и свои принципы, — сказал Максим, как будто поставил точку.

— Все! Хватит спорить, давайте чай пить! — прекратил прения сторон Анатолий Семенович.

Для Макса принципы друга были неприемлемы, но дружили они давно, поэтому, когда Геннадий позвонил в очередной раз и предложил пообщаться, отказать ему Максим не смог.

— Да ты не грузись! Посидим у меня с пивом и раками, поболтаем. Давно же не общались, — настаивал Генка.

Чтобы заранее не портить себе настроения, Макс не стал спрашивать друга о том, кто еще приглашен на пиво с раками. Зная его, он знал это сам.

«Наверняка будет его новая пассия, а для меня будет припасена ее подружка», — думал Максим, заскочив после работы в магазин.

Свою машину пришлось оставить у офиса. Это раздражало его: и до и после пива теперь придется ехать на метро.

Через час он лишний раз убедился в том, что своего друга знает отлично: двери ему открыли две девушки, за ними стоял и ухмылялся Генка.

— О, Макс! Доплыл? Проходи. Знакомьтесь!

Стандартные девушки, стандартное знакомство: Оля, Света, Максим.

«Значит, та, которая прижимается к Генке, — Оля», — про себя повторил Макс, чтобы не перепутать имена девушек и не попасть впросак.

Максим даже не пытался рассмотреть новых знакомых, он протянул Генке бочонок с пивом и большой пакет с креветками.

— А пиво, к сожалению, отменяется! Девчонки приготовили лобстера и сочли пиво слишком уж рабоче-крестьянским напитком. Будем пить белое вино, — виновато улыбался Генка.

— А по какому это поводу? — Максим кивнул на богатый, хорошо сервированный стол.

— Макс! Представляешь, я сегодня вновь стал свободным человеком! — от души радовался Генка.

«Интересно, знает ли эта Оля, который раз мы празднуем Генкино освобождение от уз Гименея?» — подумал Макс, глядя на крашеную блондинку.

— Все за стол! — скомандовал Генка, радостно потирая руки.

— Мы посидим с салатиками, а лобстера подадим позже, ему еще надо десять минут в духовке побыть, или я включу духовку сейчас, и мы подождем, пока он дойдет, чтобы начать с него? — спросила вторая девушка.

Ольга и Геннадий настаивали на том, чтобы чуть-чуть отложить появление «гвоздя программы», а сейчас отдать должное салатам, Макс молчал, не видя в этом проблемы, но обратил внимание на хозяйственную девушку. По цвету волос ее нельзя было назвать ни блондинкой, ни шатенкой, ни брюнеткой. Она была и тем, и другим, и третьим. Такая причудливая гамма красок мирно уживалась у нее на волосах. Глаза ее Максу рассмотреть не удалось, потому что девушка не удостоила его даже взглядом, но они показались ему рыжеватыми, настолько светлым был их коричневый цвет.

Уже за столом Макс узнал, что Света и Оля дружат еще со школы. Ольга работает продавцом в магазине, где часто бывает Генка. Собственно, в магазине они и познакомились. Светлана — тренер по плаванию в одном из московских фитнес-центров. Только узнав это, Макс обратил внимание на плечи Светланы: они были чуть широковаты, как и у всех, кто всерьез занимается плаванием.

Заметив его взгляд, она не смутилась, а рассказала, что с детства занимается плаванием, но выше мастера спорта не выплыла. Вела она себя очень естественно, без кокетства, вызова и жеманства. Даже когда она принесла из кухни готового лобстера, а все постановили, что это не только красиво, но еще и вкусно, к похвалам отнеслась почти равнодушно. Ее поведение импонировало Максиму. Застольная беседа перескакивала с одной темы на другую. Незаметно для себя он стал прислушиваться к словам Светланы.

— А я не понимаю тех людей, которые и сами не живут, и звезде жить нормально не дают. Любой человек, в том числе и известный, имеет право на личную жизнь. Мне, например, все равно, с кем мой любимый певец живет, спит, встречается, что носит, что ест. Мне-то он нравится за то, что он поет, как он поет…

— Это потому, что ты вращалась в мире спорта, — перебила ее Ольга.

— А в спорте мало звезд? — Светлана недоуменно посмотрела на подругу.

— В принципе много, но они ведут себя по-другому. Ну, не знаю, может, они скромнее звезд из шоу-бизнеса, — пыталась объяснить свою точку зрения Ольга.

Получалось это у нее не очень убедительно. Макс заметил, что при этом она почему-то виновато смотрит на свою подругу.

На самом деле Светлана читала и вычитывала о звездах все. Она мечтала о такой жизни, какой живут они, или хотя бы о подобной. Звездный свет из Первопрестольной не доходил до близких в географическом плане Мытищ, где родилась, выросла и жила Светлана Сушко. Близость столицы всегда будоражила ее воображение, возбуждала сказочные видения и мечты. В школе Света училась через пень-колоду, как говорила ее мать, но там рано заметили ее хорошие физические данные, и она попала в плавание. Семья Сушко считалась малообеспеченной, а отец и мать Светы работали в местном туберкулезном диспансере: мать была санитаркой, а отец — столяром.

— Светка, плыви, греби от этих… Мытищ как можно дальше, — наставлял ее подвыпивший отец, — а то будешь, как мать, всю жизнь убирать туберкулезные плевки.

Из плавания Светлану вытеснили, обошли на повороте более удачливые подруги. Пару лет после школы она промучилась на местном рынке, работая на хозяина-грузина, который надоел ей тем, что слишком фривольно вел себя с наемными работницами, и с ней в том числе. Она совсем уже приуныла, но фортуна сжалилась над ней. Возвращаясь однажды из Москвы, в электричке она встретила своего давнего знакомого Юрку Катина. Настолько давнего, что она бы забыла его, если бы не то обстоятельство, что именно он имел честь лишить ее девственности на одних из многочисленных тренировочных сборах.

Светлана узнала, что с плаванием Юрка тоже «завязал», по протекции родителей он нашел приличную работу в модном фитнес-центре. Уже по его протекции туда попала и Светлана. С Катиным отношения у нее не возобновились, но встречи, вносившие некоторое разнообразие в серую жизнь Светланы, между ними случались.

В своем бассейне она познакомилась со Славиком, который, на ее взгляд, имел странную для мужчины профессию: он работал поваром в одном приличном кафе. Лобстер был его лебединой песней. Первое появление в его однокомнатной съемной квартире лобстера и Светланы совпали. Но на этом совпадения закончились, и лобстера Светлана больше никогда не видела. Были бутерброды и пельмени из пачек. По ее мнению, повар был скуп, расчетлив, слабоват в сексе. Утешало Светлану то, что он предложил ей пожить у него. Это было почти счастьем, потому что отпала надобность каждый день ездить в Мытищи и обратно.

О Максе ей рассказала Ольга, с которой они тоже случайно встретились в электричке.

— О, на ловца и зверь бежит! — обрадовалась она.

— За что я люблю нашу электричку, так это за то, что она прямо сводит вместе нужных друг другу людей! Зачем тебе зверь, подруга? — обрадовалась и Светлана.

И Ольга рассказала о своем новом знакомом, о том, что он пригласил ее на домашнюю вечеринку и попросил привести с собой подругу.

— Его другу скоро четвертак. Его папанька — глава небольшой, но крепкой фирмы. Сам он тоже при этой фирме, при квартире, при машине, не олигарх, конечно, но олигархов все равно на всех не хватит, — вскользь заметила она. — Правда, он с тараканами в голове. Маменькин сыночек, правильный такой, например, снобов на дух не переносит. Но самое главное, он не женат и недурен собой, — рассказывала Ольга словами ее нового знакомого о его друге Максиме, — правда, я его сама еще не видела. Я сразу о тебе подумала. Так что, подруга, не зевай и будь паинькой.

— А почему вечеринка не в ресторане? Так же проще! Твой новый знакомый — жмот? — поинтересовалась Светлана.

— Нет, я же говорю тебе, что друг у него с тараканами. Надоели ему, видите ли, рестораны, — горячилась Ольга.

— Неужели это может надоесть? — недоумевала Светлана.

— А по легенде ты готовишь ужин, — предупредила ее подруга.

— Хорошо, с этим мы что-нибудь придумаем, — согласилась Светлана.

— Ну давай не подкачай! А я буду тебе подыгрывать, — подбодрила ее Ольга.

И вот они обе увидели этого «маменькиного сынка». Светлана сидела сейчас напротив него и играла придуманную для себя роль, придуманную на скорую руку, поэтому боялась потерпеть фиаско. Это чуть не случилось, когда Геннадий начал хвалить ее кулинарные способности. У нее были способности только на бутерброды, пельмени из пачек и яичницу. Даже Генка не знал, что они с Ольгой все для их сегодняшнего стола заказали в соседнем ресторане: салаты, мясное и рыбное ассорти, торт и даже украшения из овощей для лобстера. Вот только его она приготовила сама, и то только потому, что видела, как это делал Славка. Поэтому она ни за что не сумела бы рассказать Геннадию «а из чего сделан этот чудный салатик», хорошо, что ее выручила Ольга, рассказав какой-то анекдот в тему. Как и обещала, она старалась подыгрывать подруге в меру своих сил и возможностей. Сейчас Ольга чувствовала себя немного виноватой, потому что неожиданно засомневалась в своих актерских способностях.

— Ну и как он тебе? — понизив голос, виновато спросила она, когда мужчины вышли покурить.

— Ну, симпатичный, конечно, только взгляд у него какой-то больно серьезный, холодный какой-то, — заметила Светлана.

— А ты хочешь, чтобы он пылал любовью? Вот и подумай, как это сделать! Фактор — что надо! — восхитилась Ольга.

Она уже немного успокоилась и воспряла духом, заметив, что подруга не предъявляет ей претензий за плохое актерство.

— А чего мне над этим думать, это ведь не салат, — засмеялась Светлана, а про себя подумала: «Все уже было думано-передумано, когда я сидела на рынке, тряслась в холодных электричках и ела орешки и чипсы со Славиком».

— Я остаюсь у Генки, — сообщила загадочно-игриво Ольга, — а ты давай действуй!

— Все должно развиваться постепенно, торопить события не буду. Главное, чтобы он позвонил, — поделилась мыслями Светлана.

— А если не позвонит? Смотри не перемудри!

Вечер закончился по-семейному: тихим и скромным чаепитием. Макс заметил, что Генка опять хвалил Светлану. На этот раз поводом послужил торт. Максу это излишнее расхваливание показалось подозрительным, но Генка, видно, тоже его хорошо знал, потому что к хвалебным словам в адрес Светланы добавил:

— А в следующий раз, надеюсь, Оленька будет более свободной и тоже сможет нас поразить своими талантами.

Макс принял его объяснение молча.

Простившись с Геннадием и Ольгой, они вдвоем со Светланой дошли до метро. На перроне Светлана сказала, что дальше доберется сама. На свой страх и риск она все же попрощалась с Максимом, предварительно оставив ему номер своего мобильного, и отправилась на квартиру Славика, который в этот вечер был на работе.

Максим о новом знакомстве думал как-то вскользь: ну познакомились, вроде нормальная девушка; боясь показаться надоедливой, отказалась от того, чтобы он ее проводил. Он не знал, будет ли звонить ей, но номер телефона из вежливости все же попросил и дал свой. Прощаясь с ней в метро, о новой встрече он не думал.

Глава 8

Новая жизнь Маши резко отличалась от прежней, прежде всего отсутствием в ней руководящей и направляющей роли матери. Маша стала хозяйкой собственной жизни. Постепенно она втянулась и в учебу, и в работу. С учебой она не испытывала абсолютно никаких трудностей, потому что учеба по-прежнему оставалась для нее делом знакомым и понятным. Маша радовала преподавателей не только уверенными ответами, но и умением мыслить. Написав лекцию, запоминала ее и могла уже не читать, поэтому зачеты сдавала играючи. Теперь уже ее соседки не иронизировали, а элементарно завидовали ей.

— Машка, как это можно запомнить? — недоумевала Лиза.

— А это не надо запоминать, это надо понять! — делилась опытом Маша.

Как-то очень быстро закончился первый в ее жизни студенческий семестр, и настала пора первой в ее жизни сессии.

С работой у Маши тоже все получалось. Авторитет Рогнеды Игоревны в саду был непреложным, а сама Рогнеда Игоревна благоволила к Маше. Конечно, Маша не знала причины, по которой директор так доброжелательна и благосклонна к ней, но видела это по ее взглядам, улыбке, всегдашнему дружелюбию и приветливости.

Рогнеде Игоревне Маша полюбилась с первого взгляда. Она прекрасно помнила тот момент, когда Маша впервые зашла в ее кабинет. Рогнеда Игоревна сразу поняла, что перед ней человек с сильным характером, заметила, что Маша не похожа на своих ровесниц. Ее лицо отличалось благородством черт, манера общения — простотой и интеллигентностью, фигура — грацией. Про себя Рогнеда Игоревна отметила, что даже синий рабочий халат смотрится на ней как последний писк моды, а сама Маша больше похожа на выпускницу института благородных девиц, чем на студентку Института культуры.

Рогнеда Игоревна по достоинству оценила и то, что Маша сама заговорила о своей беременности честно и открыто, не сочиняя и не обманывая. Узнав об этом, она увидела в Маше себя в далекой молодости. Когда-то точно такую же ошибку совершила она сама. Но тогда она называла это не ошибкой, а первой любовью. Только предмет ее первой любви оказался трусливым и легкомысленным. Они дружили еще в школе, но поступили в разные институты. А любовь вспыхнула во время первых студенческих каникул, когда он, студент МГУ, приехал на каникулы в родной Воронеж. Она же из родного города не уезжала, поэтому слушала рассказы московского студента раскрыв рот. После каникул он уехал в Москву, а через месяц Рогнеда узнала о своей беременности. Родители были в шоке. Он отказался от нее и от ребенка сразу, поэтому ее почти за руку отвели к знакомому врачу и сделали ей нормальный медицинский аборт.

Больше любовий в ее жизни не было. Все особи мужеского пола казались ей похожими на него, и это отталкивало. Рогнеда окончила институт и много лет жила с родителями. Они ничего не говорили, но, глядя на красавицу дочь, вздыхали и печалились. У некоторых ее подруг дети уже оканчивали школу, когда она встретила наконец свою любовь.

С Владимиром они познакомились на юге, где она проводила свой отпуск, а он зализывал раны после развода и учился быть пенсионером. Ему было сорок пять, двадцать пять из них он отдал родине и ее Вооруженным силам, но решил, что этого достаточно. За это время у него были и семья — жена и дети, и квартира, но все это он растерял по военным городкам и полигонам. Жена за время его службы в Афганистане нашла себе другого. Он оставил детям квартиру и с одним чемоданом поехал к морю.

В свои тридцать шесть Рогнеда выглядела молодо, у нее были красивая фигура и яркая внешность. Но ее красота была только причиной, по которой Владимир обратил на нее внимание. Потом оказалось, что они в принципе родственные души. Они слушали орган в Пицунде, поднимались на Новый Афон, сидели на берегу озера Рица, любовались подсвеченными сталактитами и сталагмитами в пещерах, бродили по ботаническому саду и обезьяньему питомнику в Сухуми. Им приятно было молчать, лежать рядом на песке или болтать про все на свете за маленьким столиком в приморском кафе.

И под южным солнцем за короткие две недели их знакомство переросло в любовь. Он живописал ей картины Древней Руси, навеянные звуками ее имени и созвучием их имен, а она, учитель истории, затаив дыхание слушала его.

— Ты уже была моей женой. Ты просто забыла. Но и хорошо, что ты забыла, тогда я вел себя не по-джентльменски, потому что много воевал.

— И тогда, и сейчас? — спрашивала она тихо, словно боясь разрушить те сказочные видения, которые вставали у нее перед глазами.

— Да, но с войнами покончено! Слово офицера!

После юга они расстались с трудом. Она уехала в свой Воронеж, он — в Москву к другу-афганцу. С нуля они вдвоем с другом начали свое дело. Владимир снял квартиру и приехал за ней. Дела у друзей-афганцев пошли, и их небольшая строительная фирма через несколько лет стала большой строительной компанией. Сразу по приезде из Воронежа Рогнеда работала заведующей детсадом, который Владимир потом выкупил и подарил ей на день рождения. Она всегда любила детей. А вот своего сына Ярослава, как у их исторических тезок княгини Рогнеды и князя Владимира, они родить не смогли. Так аукнулась ее первая ненастоящая, как оказалось, любовь.

Владимир, конечно, очень хотел ребенка от нее, но ни разу не упрекнул, узнав, что Ярослава у них не будет. Он любил ее искренне, беззаветно.

— Волею судьбы мы с тобой нашли друг друга. Ты нужна мне! Ты — моя Муза, ты — смысл моей жизни! А детей у тебя теперь целый детский сад! — смеялся он.

И она в ответ улыбалась, ибо понимала, что плакать уже поздно.

Вспоминала все это Рогнеда Игоревна, наблюдая в первые дни знакомства за Машей Мироновой. Она видела в ней себя еще молодую и неопытную. Но в Маше было то, чего не было в ней тогда. В Маше был стержень.

— Машенька, если у тебя такой малый срок, может, можно и аборт сделать? — спросила она как-то Машу.

— Рогнеда Игоревна, а ребенок тут при чем? Он должен своей жизнью расплачиваться за мои ошибки? — вопросами на вопрос ответила Маша, глядя прямо в глаза Рогнеде Игоревне.

И ей показалось, что Маша смотрит не в ее глаза, а прямо в ее душу. В душу, где до сих пор живет раскаяние за содеянное когда-то.

«Если бы я была тогда такой твердой, как Маша, у меня уже были бы внуки», — думала она.

Узнав Машу ближе, Рогнеда Игоревна полюбила эту красивую, добрую и умную девочку. Для нее она была именно девочкой, попавшей в беду, девочкой, которой очень хотелось помочь.

Отзывчивая и общительная Маша очень быстро освоилась в детском саду. Как-то вечером, зайдя за чем-то в кабинет к Рогнеде Игоревне, она заметила, как неуверенно директор обращается с компьютером.

— Может, вам помочь? — совершенно искренне предложила она.

— Маша, ну никак не могу сделать эту табличку! — пожаловалась директор.

— Нет проблем! — Маша быстро сделала таблицу и перенесла в нее данные с листа. — В какую папку это пойдет?

— А ты мне еще скажи, как оно пойдет? — рассмеялась Рогнеда Игоревна. — Ну никак у меня не получается наладить с ним дружбу! Я его даже побаиваюсь, — призналась директор, поглядывая на монитор.

— Обращайтесь! Мне это дело очень даже нравится! — чистосердечно предложила Маша.

С тех пор она стала главным компьютерным консультантом Рогнеды Игоревны, ее правой компьютерной рукой.

Так же случайно узнали в саду и о других талантах Маши. Придя однажды в музыкальный зал, в котором уже не должно было быть занятий, она случайно попала на репетицию праздника. Музыкальный руководитель ставила с детьми танец. А так как она сидела за пианино, то ей приходилось оттуда и руководить детьми. Маша, заглянув в зал, присела на скамью, стоящую у дверей, и некоторое время наблюдала за безрезультатным процессом.

Из своего богатого танцевального прошлого Маша прекрасно знала, что в этом возрасте у детей еще слабо развита движенческая память, поэтому дети лучше разучивают танец, если в нем участвует педагог.

— Лилия Викторовна, — попросила Маша молодого музыкального руководителя, — можно, я встану с детьми?

И процесс пошел!

— Машенька, — обращалась Маша к своей любимой Синеглазке, — ножкой можно топнуть просто так, а можно топнуть выразительно. Ты можешь это показать?

Машенька Андреева — талантливая девочка, она могла сделать все.

В следующий раз Маша попала в зал, когда Лилия Викторовна стояла с детьми, показывая им новое движение. Тогда Маша без церемоний села за пианино. Теперь Лилия Викторовна, а с ней и Рогнеда Игоревна знали, что Маша — ценный помощник в постановке танцев. А Маше нравилось заниматься с детьми, приятно было чувствовать себя нужной. Она с радостью спешила на работу, зная, что услышит веселый смех ребятни, обязательно увидит что-то новое.

— Маш, будь другом! Посиди немного в моей группе, — в один из дней, когда она приехала в сад немного раньше, обратилась к Маше воспитательница из группы, в которую ходила Маша Андреева. — Моя няня ушла на больничный, а мне надо срочно сбегать домой. Соседи позвонили и сказали, что я их затопила. Дети сейчас лепят, ты посиди с ними, а я постараюсь вернуться быстрее.

Воспитательница убежала, а Маша впервые осталась один на один с целой группой детей. Она подошла к столу, за которым сидела Синеглазка, и была поражена увиденным: на досточке, предназначенной для лепки, стояла искусно вылепленная яблонька. Перед остальными детьми лежали лишь колбаски и шарики из пластилина.

— Машенька, можно, я покажу твою работу детям? — спросила Маша у своей тезки.

Синеглазка кивнула ей, разрешая.

— Дети, посмотрите на Машину работу! Правда, яблонька у Маши получилась как живая? Машенька, у тебя же золотые ручки! Покажи их детям, пожалуйста! Дети, а когда говорят, что у человека золотые руки?

— Это когда человек все делает замечательно, — ответила за детей Маша, старательно подбирая слова, в которых не было буквы «р».

— Правильно, Маша. Дети, каждый из вас может слепить такую яблоньку, если постарается. Давайте, вы постараетесь, и мы все вместе посмотрим, у кого же из вас золотые ручки. Машенька, а ты, пожалуйста, расскажи нам, как ты лепила яблоньку, что делала вначале, что потом? Из каких частей состоит дерево?

Выслушав девочку, дети приступили к работе.

— Машенька, чтобы ты не скучала, я предлагаю слепить сказку, где будет жить твоя яблонька, — предложила Маша своей тезке.

Пока дети лепили свои яблоньки, они вместе слепили избушку Бабы-Яги и печку.

— А теперь пусть каждый из вас представит нам свою яблоньку, — предложила Маша.

— Моя яблонька из сказки «Гуси-лебеди», она поможет Аленушке, — первой начала Синеглазка.

Такими или почти такими же оказались ответы всех детей. Синеглазка внимательно их выслушала, а потом заявила:

— А у моей яблоньки все яблоки волшебные! Если больной человек съест такое яблочко, то он… — девочка мучительно подбирала слово без трудной для нее буквы, — то он вылечится! — радостно закончила она.

Маша улыбнулась тому, как не хотела ее тезка быть такой, как все, и подумала: «Опять убеждаюсь, что все Маши похожи характером!»

— Какие вы все молодцы! А теперь поднимите свои руки вверх! — попросила она детей. — Смотрите, сколько у нас золотых рук!

На такой возвышенной ноте в группу вошли воспитательница и директор. Оказывается, все это время Рогнеда Игоревна была в раздевалке. Собственно, она шла на выручку к Маше, когда узнала, что та осталась с группой детей. Но, услышав ее разговор с детьми, решила не мешать. У Маши все получилось с первого раза.

— Мария Ивановна! После третьего курса вы будете у нас воспитателем! — тут же объявила директор.

— Ну что вы, Рогнеда Игоревна! Я так далеко не загадываю, — засмущалась Маша.

— А почему так пессимистично? — спросила Рогнеда Игоревна, когда они с Машей уже вышли из группы. — Ты умеешь ладить с детьми.

— В начале лета я рожу, и нас будет двое. Я еще не представляю, как и где я устроюсь с ребенком, — вздохнула Маша.

— Но ты же откладываешь деньги в моем сейфе? Можно будет снять квартиру прямо рядом с садом, а работать будешь у нас. Работу мы тебе найдем. Может, к осени мы откроем и ясельную группу, вот и будет твой малыш или малышка в ней первым, — строила планы Рогнеда Игоревна, которой совсем не хотелось расставаться с Машей, к которой она испытывала почти материнские чувства.

— Спасибо, Рогнеда Игоревна! Так получилось, что ближе вас у меня никого здесь нет, — улыбнулась Маша, но глаза ее были грустными.

— «Кто страдал, тот не забудет». Это сказал Цицерон, — тоже с грустью произнесла Рогнеда Игоревна.

Но больше она ничего не сказала Маше, никак не пояснила цитату из Цицерона.

«Зачем ее грузить, как теперь говорят, своими старыми проблемами, когда у нее достаточно своих», — думала Рогнеда Игоревна.

Девчонки в комнате по-прежнему не понимали Машу. Они считали, что она губит свою молодость.

— Машка, у тебя же еще ничего не видно, сегодня у тебя выходной от твоего сада, пойдем на дискотеку! — звали они Машу.

— Я лучше почитаю, — отвечала им Маша.

— Маша, едем в Москву! Лизкин хахаль достал приглашения на презентацию какой-то совместной фирмы, — радостно приглашала Тамара.

— Я же только что из Москвы! — почти виновато улыбалась Маша.

Не раз речь заходила о принце, которого, по словам девчонок, ждала Маша и которому она хранила верность. Маша не разубеждала их и не хотела им ничего объяснять, боясь, что они не только не поймут ее, а даже не услышат. Они бы просто посмеялись, расскажи она им о том, что не любит дискотек, которых никогда не одобряла и ее мама. Танцевальный кружок — да, но не дискотеку!

— Что даст тебе это дрыганье под музыку? — строго спрашивала Наталья Николаевна.

Сходив несколько раз на школьную дискотеку, Маша переняла точку зрения матери, и до сих пор ее мнение о дискотеке не изменилось.

«Наверное, все, что вложила в меня мама, из меня «не выбить и колом», как из того некрасовского мужика», — думала Маша и по-прежнему отказывалась от любых приглашений своих соседок по комнате.

Лиза и Тамара завидовали Машиной памяти, ее уму, успехам в учебе, но их отношение к Маше было по-прежнему надменным. Так же они посматривали и на ее руки, руки поломойки. Маша же рук своих не прятала, ей нечего было стыдиться, и маникюр она делала раз в неделю. К этому ее тоже приучила мама.

«Похоже, и это во мне укоренилось прочно и надолго», — думала Маша, разглядывая свои руки.

На левой руке у нее сверкали два колечка — подарки мамы. Одно она подарила Маше в день шестнадцатилетия, второе — в день совершеннолетия. На память.

«Я помню тебя, мамочка. Но я оказалась права: все у меня будет так, как было у тебя. Совсем скоро у меня будет ребенок, а мужа никакого у меня не будет. Только у тебя все было из-за любви, а у меня — по глупости. Что я хотела тебе доказать? Прежде всего что я такая же, как все. А потом то, что я вполне самостоятельна, чтобы принимать даже жизненно важные решения. Доказала… — размышляла Маша, оставшись в одиночестве в комнате. — Я все сделала, как хотела, но это не принесло мне радости. Не надо было, конечно, впадать в крайности и все делать по максимуму. Тогда я не могла об этом думать. Оказывается, чувства не в ладах с разумом. Я до сих пор не поняла, были ли там чувства. Что это было вообще? Поздно об этом думать и теперь. Теперь надо думать о ребенке. Мне почему-то кажется, что у меня будет мальчик. Нет, просто я так хочу. Скоро у меня будет мальчик, которого я тоже получила на память. На долгую память о танце, о безрассудстве, о единственном мужчине в моей жизни. Я сама его выбрала, самого лучшего. Он даже существует где-то рядом. Конечно, он давно забыл сумасшедшую девчонку из маленького горного поселка. А я почему-то до сих пор помню его глаза, его руки. Интересно, есть ли у людей тактильная память? Но я помню его даже кожей…»

Лиза и Тамара на новогодние праздники уехали домой, поэтому Новый год Маша встречала в комнате одна. Она купила большую упаковку сока и маленький тортик. В новогоднюю полночь Маша загадала желание:

— Чтобы этот Новый год был единственным, встреченным мной в одиночестве…

Глава 9

Маша не звонила. Не звонила уже больше двух месяцев. Наталья Николаевна не хотела думать о том, что потеряла дочь навсегда.

«Перебесится, успокоится и позвонит», — утешала она себя.

Впервые за восемнадцать лет она встречала Новый год одна. Конечно, ее верная подруга звала ее к себе, но Наталья Николаевна отказалась наотрез.

— И ты спрашиваешь, в кого Машка такая упрямая? — возмущалась Раиса Васильевна по телефону. — Так в тебя же! Я теперь это знаю совершенно точно!

— Рая, я не упрямая, а тактичная. Вы же будете встречать Новый год своей семьей. При чем здесь я? Это же семейный праздник.

— Подруга, ты упряма, как сто ослов! Мы с тобой уже давно одна семья! Почему я должна тебя в этом убеждать? — горячилась Раиса Васильевна.

— Рая, не надо меня убеждать. Я останусь одна и буду пожинать плоды трудов своих. И не уговаривай меня, пожалуйста!

— Еще не родился тот упрямый, который тебя переупрямит! С наступающим тебя! — Раиса Васильевна «поцеловала» подругу и положила трубку.

В новогоднюю ночь Наталья Николаевна сидела перед телевизором за кое-как накрытым столом и в сотый раз перечитывала поздравительную телеграмму от дочери: «Мамочка поздравляю Новым годом Счастья здоровья меня все хорошо Целую Маша».

Не думая, почти автоматически она исправила текст телеграммы: вставила знаки препинания и пропущенные предлоги.

«Вот бы и в жизни так: взять в руки красный карандаш и быстро все исправить. Хотя я даже не знаю, что бы я хотела исправить. Я бы ничего не исправляла, за исключением последнего Машкиного вечера дома. Надо было силой удержать ее. Закрыть на замок, замуровать!» — думала Наталья Николаевна, рассматривая расцвеченный красным текст телеграммы и горько, тяжело вздыхая.

Дочь так и не сообщила ей своего адреса. Обращаться в деканат Наталья Николаевна не хотела. Зачем привлекать внимание к дочери? Не хотела она тем самым обвинять свою дочь в черствости.

«Нет, она не черствая, девочка моя, она глупая и упрямая!» — с такой мыслью и уснула Наталья Николаевна в новогоднюю ночь.

Утром ее разбудил телефонный звонок.

— Спишь? С Новым годом, подруга! Выгляни в окно! Там сказочный снег! Такой снег бывает, наверное, в раю, если он там вообще бывает. И ставь скорее чайник, — распорядилась Раиса Васильевна, — я уже иду! А то ты так и проведешь весь праздник в постели, — безапелляционно заявила она, потому что была уверена в своей правоте и потому что слишком хорошо знала свою подругу.

Наталья Николаевна тоже знала подругу, знала, что слова у нее никогда не расходятся с делом, поэтому быстро поднялась с постели. По всегдашней привычке старательно убрала спальню и занялась собой. До прихода ранней гостьи успела привести себя в надлежащий порядок: надела красивое платье, сделала легкий макияж, заколола волосы.

Чайник закипел на плите, когда Раиса Васильевна ворвалась в квартиру. Настроение, эмоции выплескивались у нее через край, как вода в только что закипевшем чайнике.

— Наташка! Я поздравляю тебя с наступившим Новым годом! Желаю, чтобы все твои мечты сбылись! И прими, пожалуйста, этот скромный подарок. — Она протянула большой сверток. — Разворачивай!

Наталье Николаевне под таким напором пришлось просто подчиниться. Она отклеила яркий бант и пыталась найти полоску скотча, которая склеивала концы упаковочной бумаги.

— Ну до чего же ты правильная! Да порви ты эту упаковку! — Раиса Васильевна выхватила из рук подруги свой подарок и в два счета расправилась с упаковкой.

Наталья Николаевна увидела набор сковородок и огромную шоколадку.

— Спасибо, дорогая. — Наталья Николаевна с недоумением смотрела на подарок.

— Ты опять ничего не поняла! Шоколад тебе для настроения, сковородки — тоже, — изрекла Раиса Васильевна, стараясь быть убедительной.

— Мне их грызть? — усмехнулась Наталья Николаевна.

— Нет, на них ты будешь жарить яичницу, рыбу, котлеты. Все это не будет прилипать к сковородке и будет красиво выглядеть. Я же помню, как ты всегда огорчаешься, когда портится внешний вид твоего кулинарного шедевра, — притушив эмоции, объяснила Раиса Васильевна.

— Да, тут ты, пожалуй, права, — согласилась Наталья Николаевна. — Но зачем так много? Я же теперь одна, поэтому достаточно было и одной сковородки. — Наталья Николаевна сама посыпала соль на рану.

— Ну не всегда же ты будешь одна. Вернется Машка, выйдет замуж, появятся внуки! Я все продумала! — заявила Раиса Васильевна.

— Да, она вернется… Вот, читай! — Наталья Николаевна протянула подруге Машину телеграмму.

— Ну и что? Обычная телеграмма. Тут и ее, и твой характер высвечивают неоновыми буквами. Знаешь, как на табло?

— Мой? «Как на табло»? — удивилась Наталья Николаевна.

— Твой! А что, не видно? Кто уже успел внести исправления? Вот такая ты во всем!

— Какая?

— Правильная! Я бы тоже от тебя сбежала! — неожиданно выпалила Раиса Васильевна. — Ой, прости! — Она зажала рот рукой, заметив, как изменилась в лице ее лучшая подруга.

— Ладно, не будем ругаться в праздник. Я ведь знаю, что ты не со зла, — вздохнула Наталья Николаевна. — Чай, кофе?

— А шампанское ты хоть вчера открыла? — спросила Раиса Васильевна, оглядывая остатки праздничного стола.

— Конечно, не открыла! Что мне было праздновать?

— А вот и надо было загадать желание и выпить за скорую встречу с дочерью! Открывай, дорогая, шампанское! Будем наверстывать упущенное! — распорядилась Раиса Васильевна.

— С утра?! Шампанское?!

— Вот! В этом вся твоя беда! Ты правильная, непогрешимая, как прямая! Нет, как отрезок, потому что у тебя все отмерено, все взвешено, есть конец и есть начало.

— Не знала, что ты еще и в математике разбираешься, — заметила Наталья Николаевна.

— Не в математике, а в жизни я разбираюсь! — Раиса Васильевна села на диван. — И ты присядь, раз разговор начали, — предложила она подруге. — Расскажу тебе жизненную историю. Однажды я нос к носу столкнулась в школьном туалете со своей любимой ученицей. Я немного смутилась, а у нее в глазах был почти ужас. Не страх, а именно крайнее изумление. Она тогда училась в пятом классе. А в прошлом году на выпускном вечере я решилась спросить у нее об этом.

«Представляете, Раиса Васильевна! Я тогда думала, что учитель не совсем обычный человек, ну, почти небожитель, а уж в туалет-то он точно не ходит. И тут я вижу вас в туалете! У меня был шок», — так ответила мне моя любимая ученица.

Наташа! Ты не небожитель! Ты простой смертный. Ты можешь ошибаться, совершать безрассудства, как все люди. Понятно, что условия жизни в маленьком поселке, где все друг друга знают, накладывают на нас отпечаток, прямо ставят штамп на лоб — «Учитель». Посмотри на себя, пожалуйста! Сейчас десять часов утра, прошла новогодняя ночь, а ты выглядишь почти образцово-показательно, оделась, как на прием к английской королеве. Ты не могла встретить меня в халате? Зная тебя, и я ни свет ни заря вынуждена была облачиться в этот костюмчик. Ты даже дома остаешься учителем! Наверное, это у тебя уже в крови, какой-то неизвестный науке вирус гуляет по твоим сосудам. Но ведь мы прежде всего люди, и ничто человеческое нам не чуждо! И ошибки в воспитании собственных детей в том числе! Признайся хотя бы себе, что с Машкой ты перегнула палку, перестаралась. Даже тогда тебе будет легче ждать ее. А то, что она вернется, я даже не сомневаюсь. Ей просто нужно время, чтобы понять, что и она перестаралась, настаивая на своих правах на самоопределение. Много говорю? А словоблудие — мой недостаток, я это признаю. Давай, моя хорошая, выпьем шампанского! Грех в Новый год не надеяться на лучшее! — Раиса Васильевна наполнила бокалы и пригубила шампанское.

— Может, ты и права! — Наталья Николаевна сделала глоток шампанского и на секунду задумалась. — Я даже хочу, чтобы ты оказалась права. — Она глубоко вздохнула. — А я приготовила тебе подарок, зная твою давнюю любовь к камням. Такого у тебя точно нет! — Она протянула подруге футляр с серьгами и колечком.

— Белый агат?! Это талисман счастья и здоровья! Он защитит меня от злых чар и лжи!

— И это твой недостаток, если ты во все это веришь, — заметила с улыбкой Наталья Николаевна.

— А я опять это признаю. Я такая есть! — засмеялась Раиса Васильевна.

— А я тебя и люблю такую, — призналась Наталья Николаевна.

— И я тебя люблю! Я тебе опять столько наговорила, но я искренне хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Ты меня прости, если я тебя обидела, — улыбаясь, она жалобно посмотрела на подругу. — Нет! Вы посмотрите! Она мне — белый агат, а я ей — сковородки! — Раиса Васильевна снова стала прежней.

Такая быстрая перемена, произошедшая с подругой, рассмешила Наталью Николаевну.

— Не извиняйся! Такая уж ты есть: импульсивная, искренняя. Я это давно знаю… Ну почему она не позвонит? — вернулась Наталья Николаевна к больной для нее теме.

— А ты не догадываешься? — удивилась Раиса Васильевна.

— Догадываюсь, конечно. Но я бы постаралась не задавать лишних вопросов, не учила бы ее жизни. Я просто хочу услышать ее голос! Даже по голосу я бы поняла, как у нее обстоят дела.

— Поэтому она тебе и не звонит!

— Ты, как всегда, права… У нее сейчас сессия, а после будут каникулы. Может, она приедет? — с надеждой в голосе спрашивала Наталья Николаевна у себя и у своей подруги.

— Ну, на этот вопрос ты получишь ответ довольно скоро — недели через три.

И как всегда, Раиса Васильевна оказалась права. Через двадцать дней Наталья Николаевна получила новую телеграмму от Маши: «Сессию сдала отлично Нет возможности приехать каникулы буду работать Целую Маша».

Уже по привычке Наталья Николаевна расставила все точки и запятые и поняла, что своей телеграммой Маша тоже расставила все точки над i: видеться с матерью она пока не хочет. Наталья Николаевна знала, что Маша не обманывает ее.

«Ты можешь что-то недоговорить, но обмануть ты не можешь! Я подожду, когда ты захочешь поговорить, упрямица моя. Только, дай Бог, чтобы у тебя все было хорошо…»

Уже получив телеграмму от дочери и узнав, что она не приедет, Наталья Николаевна все равно продолжала ждать. Она встречала в поселке Машиных одноклассников, приехавших на каникулы, разговаривала с ними, видела их счастливые веселые лица, слышала радостные голоса, а сердце ее обливалось кровью. Она хотела видеть другое лицо таким же веселым и счастливым, она хотела слышать другой голос — родной голос дочери.

Наталья Николаевна знала, когда приходит в поселок автобус, привозящий людей с поезда. И именно в этот час ее ожидание достигало апогея, становилось тягостным, невыносимым. Она подходила к окну, смотрела на дверь. Ей казалось, что вот сейчас она распахнется, на кухню влетит голодная Машка и схватит со стола первый попавшийся кусок. Наталья Николаевна представляла это настолько ярко, что готова была сделать дочери замечание, что она забыла вымыть руки.

Так она, мучаясь и переживая, прождала дочь все студенческие каникулы, думая о том, что дочь одумается, бросит работу и приедет повидаться с матерью. Но этого так и не случилось. Наталья Николаевна стала ждать следующей телеграммы. Теперь эти лаконичные, короткие строчки стали средоточием ее сведений о Маше. Она читала их как книгу, в которой всего лишь одна страница — страница жизни ее дочери. И за простыми словами «сессия», «каникулы», «целую» она научилась видеть не только их смысл, но и их образное содержание. Она могла представить, куда Маша может пойти на каникулах, как готовится к сессии и многое другое. Только слово «работа» Наталья Николаевна не могла наполнить никаким содержанием. Она не представляла, чем могла заниматься дочь, кроме учебы.

«Но ведь на любой работе бывает отпуск», — думала она и опять ждала очередной телеграммы, очередной сессии и летних каникул Маши.

Глава 10

Новый год в семье Бернадских уже двадцать пять лет, с того самого дня, когда родился Максим, был двойным праздником. Максим родился первого января двадцать пять лет назад. Такое совпадение в семье считали знаменательным: начало года, новогодняя ночь, исполнение заветного желания.

— Веселый тогда у нас Новый год получился! Желание, которое мы загадали с Наташкой в новогоднюю ночь, исполнилось. Вот и не верь после этого в Деда Мороза! — всю жизнь смеется Бернадский-старший. — Макс, по всему выходит, что ты просто обязан быть счастливым!

Свое двадцатипятилетие Макс решил отметить с родителями. Другие варианты он отмел как несостоятельные.

С детских лет у Максима сохранились воспоминания о новогодней сказке. Родители старались сделать Новый год сказочным не только для Максима, но и друг для друга. Такой праздник в их семье стал традиционным, а вот прятать, а потом искать подарки в семейную традицию превратилось недавно. По мере того как рос Максим, елка год от года становилась все меньше. И однажды, нарядив маленькую елочку по последней моде маленькими золотыми бантиками, поняли, что подарки под ней не поместятся. С тех пор они находили подарки в самых неожиданных местах.

Зная, что Макс обязательно выйдет утром на балкон поздравить с Новым годом мир, в этом году родители оставили там для него шикарный спиннинг с коробкой рыбацких приспособлений и пожеланием, написанным рукой Натальи Борисовны: «Чтобы ты наконец-то поймал золотую рыбку!»

Макс, найдя подарок, долго смеялся:

— Мам, «золотая» — в смысле богатая?

Разглядывая подарок, он удобно устроился на диване в гостиной.

— Нет, «золотая» — значит ценная! А у тебя ничего не наклевывается? — Наталья Борисовна сразу задала вопрос по теме и с надеждой посмотрела на сына. — Это был бы настоящий подарок! Нет, за билеты в Большой, конечно, спасибо. Но ты же знаешь, о чем я мечтаю?

Она сервировала в гостиной стол к завтраку тоже по давней семейной традиции завтракать после новогодней ночи поздно, долго и неспешно. Такой завтрак постепенно переходил в праздничный семейный ужин по поводу дня рождения Максима.

— А я не угадал, о чем ты мечтала, дорогая? — улыбнулся Анатолий Семенович.

— Ты о колечке от Тиффани, которое я нашла в банке с кофе? — смеялась Наталья Борисовна, любуясь кольцом, красовавшимся уже у нее на пальце. — Вы знаете мое заветное желание. Макс, ты не мог порадовать мать в Новый год и в свой день рождения, который для меня вообще самый большой праздник в жизни?! Неужели ты за это время так ни с кем и не познакомился?

— Ну почему же, познакомился. Кстати, у твоего любимого Геночки на празднике освобождения от супружеских оков. Ее зовут Светлана, она работает тренером по плаванию в бассейне. — Максим кратко изложил последнюю историю своего знакомства.

— Ты только познакомился или уже встречаешься с ней? — насторожилась Наталья Борисовна.

— Только познакомился.

— Когда это было? Что значит «только»? — не могла успокоить свое разыгравшееся любопытство Наталья Борисовна.

— В начале зимы где-то, — кратко отвечал Макс, готовясь к длительному допросу.

— Ты звонил ей?

— Да все как-то не случилось…

— А она тебе? — допрос с пристрастием продолжался.

— И она мне не звонила, — улыбаясь, вздохнул Макс, представляя, как далеко в своем любопытстве может зайти мать.

— Все правильно! Приличная девушка первой не позвонит! Мне это нравится! Значит, она не Диана-охотница и ей не нужен богатый муж с московской пропиской. Был бы нужен, она бы уже давно позвонила.

Самым страшным пороком у современных девушек Наталья Борисовна считала не отсутствие красоты, ума, положения или профессии, а именно охотничий инстинкт и дальний расчет, направленный на то, чтобы поймать в свои сети добродушного богатого мужа.

— А она вроде даже москвичка. Во всяком случае, я так понял. — Максим попытался вспомнить подробности двухмесячной давности.

— У тебя, случайно, нет фотографии с той вечеринки? — Наталья Борисовна так внимательно смотрела на Максима, как будто пыталась рассмотреть фотографию в его кармане.

— Мам, нет, конечно! Но могу сказать тебе, на кого она похожа. Если тебе, конечно, интересно.

— Ну говори же быстрее! Конечно, мне интересно!

— Я помню, что ты смотрела сериал «Секс в большом городе», так вот она немного похожа на Сару Джессику Паркер, — улыбаясь, сообщил Максим.

— Да-а-а? — задумалась на минуту Наталья Борисовна. — Ну и ничего! Она мне иногда даже нравится! — воодушевилась она.

— Мам, я понимаю, что нравиться тебе — это важное условие в твоей программе, но позволь тебе напомнить, еще есть я!

— Ты у меня есть уже двадцать пять лет, а невестки все нет и нет!

— Я не ослышался? Кто-то говорил о юбилее? Может, в этом доме уже и кормить сегодня будут? — очнулся Анатолий Семенович, мирно дремавший в кресле. — Где омары, устрицы и праздничный торт?

— Толя! Тут такие дела решаются, а тебе лишь бы поесть, — возмутилась Наталья Борисовна.

— Мам, я тоже бы не отказался поесть. Что у тебя сегодня в меню? — Максим присоединился к отцу, надеясь таким образом закрыть набившую оскомину тему.

— Не понимаю, почему всегда после обильного ужина утром зверски хочется есть? — воодушевился Анатолий Семенович, увидев в лице сына единомышленника и сподвижника.

— Ну ладно, троглодиты! Начните с салатиков, а я подогрею горячее, — сдалась без боя Наталья Борисовна голодным мужу и сыну и ушла на кухню.

Мужчины, обрадовавшись тому, что от слов можно перейти к делу, приступили к завтраку. Максим по ходу переключал телевизионные каналы.

— Макс, зря ты это делаешь. Все равно везде Пугачева с родственниками и друзьями. У меня такое чувство, что и я у них на новогодней вечеринке, — заметил Анатолий Семенович. — Если бы еще и наливали, то впечатление было бы полным!

— Зато маме не надо наливать, она и без того обожает Пугачеву и рада смотреть ее по всем каналам.

— Да, и потом еще магнитофон включит, — рассмеялся Анатолий Семенович.

— Ну что, голодающие? Чуть перекусили и, надеюсь, подобрели, раз смеетесь? Вот и горячее. — Наталья Борисовна внесла в зал поднос с кокотницами.

— Ты же сказала, что разогреешь горячее? По моим расчетам, я должен был получить сейчас кусок жареной курицы. И где все? — Анатолий Семенович с недоумением воззрился на поднос.

— А расчеты не всегда бывают верными! Сегодня ты просчитался, дорогой! Твой кусок курицы превратился в жульен с куриным мясом и шампиньонами. Не думаю, что от этого он стал хуже, — улыбалась Наталья Борисовна. — Пробуйте! Вы же знаете, что я не люблю повторяться!

— Выдумщица ты наша! Давай свой жульен! — снова рассмеялся Анатолий Семенович.

— Я недавно что-то подобное ел, только с лобстером, — заметил Макс, пробуя новое блюдо.

— В ресторане, конечно? Или ты сам научился готовить? — спросил отец, не отрываясь от еды.

Наталья Борисовна, наоборот, ждала ответа и внимательно смотрела на сына.

— Кое-что я, конечно, могу приготовить, но лобстер мне в этом плане не по зубам.

— Макс, ты не ответил на вопрос! — заметила Наталья Борисовна.

— Да, мама, ты правильно почувствовала свой бубновый интерес, — засмеялся Максим, — лобстера готовила Светлана.

— Сама? Она умеет готовить лобстера? Она не моего возраста? Разве молодежь сейчас умеет готовить? — сыпались вопросы Натальи Борисовны.

— Думаю, ей лет двадцать с небольшим, — пресек поток вопросов матери Макс.

— Двадцатилетняя тактичная москвичка, умеющая готовить лобстера?! — восхитилась она, делая ударение на слове «лобстер». — Немедленно звони ей! Тем более что есть повод!

— Какой? — улыбнулся Макс тому, что мать в качестве решающего фактора для знакомства признавала умение девушки готовить лобстера.

— Ты нарочно тормозишь, чтобы позлить меня? — возмутилась Наталья Борисовна. — Поздравь девушку с Новым годом! — Она протянула сыну телефон.

— Мам, я так не могу!

— Как «так»?

— Ну, так сразу.

— «Сразу»? Два месяца уже прошло! Звони! — настаивала она.

— А вдруг это не она? Пап, как ты нашел маму среди десятков других девушек? Как ты узнал, что она — та единственная, одна и на всю жизнь? — С грустью и тревогой Макс смотрел на отца. — Не хотелось бы ошибиться, а потом по очереди праздновать то свадьбу, то развод, как это делает мой друг Генка Маслов.

— Если честно, то не знаю. Мне, наверное, просто повезло: зацепило так сильно, что не было сил даже на то, чтобы сомневаться.

— Макс, ошибается тот, кто хоть что-то делает! Как ты можешь ошибиться, если ты перестал общаться с девушками вообще?! Чтобы разглядеть, нужно смотреть! Чтобы узнать, нужно общаться! Это же понятно как дважды два! — горячилась Наталья Борисовна. — Звони сейчас, а то потом надо будет снова искать повод, — настаивала она.

Макс понимал, что мать в общем и целом права, поэтому сдался: пошел в другую комнату и набрал номер Светланы.

Светлана начала ждать звонка Максима прямо на следующий день после знакомства с ним.

«Неужели не клюнул?» — думала она, поглядывая на телефон.

Сто раз она уже пожалела, что так прохладно рассталась с ним в первый раз, сто раз собиралась позвонить ему сама. Решимость росла в ней в те дни, когда Славка был на работе, а ей нечем было занять себя. Но что-то удерживало ее. Возможно, это была интуиция. И она не подвела Светлану. Телефон зазвонил первого января.

— Кошмар! Кто это?! Я же только что лег! — возмутился сонный Славка.

— Спи, это мой телефон звонит! — успокоила его Светлана и вышла в кухню.

— Светлана? Это Максим, — услышала она в трубке, — помните такого?

— Помню, конечно, и даже помню, что мы уже перешли на ты в тот вечер.

— Да, конечно! Прости! Я звоню, чтобы поздравить тебя с Новым годом и пригласить тебя поужинать со мной. Это возможно? Это не нарушит твоих планов?

— Я тоже поздравляю тебя с Новым годом! А какие после новогодней ночи могут быть планы? Планов нет, поэтому я принимаю твое приглашение, — спокойно, будто и не было этих томительных двух месяцев ожидания, сообщила Светлана.

«Долго же ты собирался! Я твоего приглашения уже два месяца жду! А о моих планах тебе лучше не знать совсем, дорогой мой! Один — ноль в мою пользу!» — безмолвно радовалась она, так как бурной ее радости мешал храпящий в соседней комнате Славка.

Они договорились о встрече в центре. Встреча была назначена на вечер, но спать Светлане расхотелось сразу, как только она услышала голос Максима. Ей надо было срочно позаботиться о своем алиби на сегодняшний вечер для Славки, у которого как назло этот вечер был свободным. Еще Светлане надо было подумать о наряде. Уже лежа рядом с храпящим Славкой, она думала и о том, и о другом. В качестве алиби она выбрала поездку в свои родные («Век бы их не видеть!») Мытищи, а в качестве наряда — классический брючный костюм, припасенный ею как раз для такого случая.

«Не просто так я ждала твоего звонка, я готовилась встретить его во всеоружии. И хорошо, очень удачно получилось, что ты позвонил в праздник. Так будет легче усыпить бдительность Славки. Могут мои дочерние чувства проснуться хотя бы раз в году, все-таки Новый год считается семейным праздником? Могут меня посетить воспоминания детства, например?» — В своих мыслях Светлана смело общалась с двумя мужчинами.

Максиму тоже необходимо было до встречи со Светланой решить один важный вопрос — вопрос о подарке. Так считала Наталья Борисовна.

— Мама, зачем нужен подарок? Это будет первая встреча. Куплю цветы и коробку конфет, — предложил Макс.

— Подарок нужен, потому что в Новый год все дарят подарки. А конфеты — слишком скромно. Девушка может подумать или о твоей несостоятельности, или об отсутствии у тебя фантазии, или о твоей жадности! Купи ей колечко. Не очень дорогое, но оригинальное. Это ни к чему не обяжет ее. Любой девушке приятно, когда ей дарят кольцо, — увлекшись идеей подарка, предложила Наталья Борисовна.

— Да, ее, может, и «не обяжет»! А меня? Кольцо всегда считалось символом брака, предложения руки и сердца. Ты не спешишь, мамуля?

— А и верно! — слегка растеряла свою уверенность Наталья Борисовна. — Тогда подари ей браслетик, — тут же нашлась она, явно не собираясь отступать.

— И вообще! Какой браслетик? Какое колечко? Сегодня же не работает ни один магазин!

— Очень хорошо! Значит, будем наконец-то пить чай! — подал голос Анатолий Семенович, который одновременно смотрел телевизор и прислушивался к разговору жены и сына.

— Толя! Тут такие дела решаются, а ты о чае! — от души возмутилась Наталья Борисовна.

— Какие «дела»? Девушку в ресторан сводить? Что-то вы мудрите, мне кажется, — заметил Бернадский-старший.

— Не мудрим, а думаем! Поставь пока чайничек, дорогой, мы сейчас вернемся. Макс, пошли в спальню! — приказала она.

— Иди, Макс! Нашу маму теперь даже бульдозер не остановит, — рассмеялся Анатолий Семенович, направляясь в кухню.

— Да уж! С таким напором она сама этот бульдозер остановит, а не только «коня на скаку», — смеялся Макс, направляясь за матерью.

— Макс, у меня, как ты знаешь, украшений достаточно, — заявила она, рассматривая шкатулки, стоящие на комоде.

— Думаю, что у тебя их даже более чем достаточно, — рассмеялся Макс, знавший о давнем увлечении матери украшениями.

— Не смейся! Вот и пригодились мои запасы. Смотри, есть такой комплект из цепочки-браслета на руку и того же самого — на ногу, — предложила она, показывая украшения.

— Мать! Ты куда меня толкаешь? Какая цепочка на ногу?! — возмутился Максим.

— Ну хорошо, бери ту, что на руку! Для меня, женщины в возрасте, она слегка легкомысленна. И пошли пить чай! — предложила Наталья Борисовна, чтобы пресечь возражения сына.

— Ну, стратеги! Садитесь! Я заварил английский! — торжественно пригласил Анатолий Семенович. — А тортик-то мы вчера и не попробовали! Макс, представляешь, мама готова твоей девушке отдать свои драгоценности! А что будет, если она станет твоей женой и родит ей внука? Для меня это не есть хорошо. Мне ведь придется пополнять мамины запасы! — рассуждал Анатолий Семенович, разливая чай и раскладывая по тарелкам куски торта.

— Ну, Толя! Тебе бы все шуточки! Я же серьезно! — рассердилась Наталья Борисовна.

— А уж как я серьезно! — рассмеялся Анатолий Семенович.

«Мне же хорошо дома, — думал Максим, глядя на родителей. — Зачем мне нужен какой-то ресторан? Что я там забыл? Зачем нужна эта встреча со Светланой? Светлана — обыкновенная девушка, а я знал когда-то необыкновенную… Вот с кем бы я хотел встретиться…» — думал он, вздыхая.

— Макс, уже поздно вздыхать! Ты ведь уже договорился с девушкой, — внимательно присматриваясь к сыну, заметила Наталья Борисовна.

Вспомнив о незнакомке, Макс вспомнил о своем золотом слитке, который недавно забрал от ювелира.

— Это я от недостатка кислорода. Мам, а может, ты из своих запасов и мне заодно к этому кулону цепочку подберешь, — спросил Макс, доставая из кармана пиджака, висевшего на его стуле, свой сибирский сувенир.

— Что за кулон? Ты никогда ничего не говорил о нем, — сразу заинтересовалась Наталья Борисовна. — Можно посмотреть?

Макс передал ей золотой слиток, побывавший в руках ювелира, но не потерявший своей первозданности.

— Я купил его в Мрассу. Металл совсем не обработан, но я и хотел сохранить именно эту далеко не идеальную его структуру и форму, — заметил Макс.

— Да с металлом-то мне все понятно, и цепь я тебе подберу, а вот что означает гравировка «23.08»? — Она с интересом взглянула на сына. — Это памятная дата? Это большой секрет?

— Это память о самом необычном дне в моей жизни, — вздохнул Макс. — Это, можно сказать, память о последнем привете из созвездия Персея.

Он не понял, удовлетворил ли любопытство матери, но его больше никто ни о чем не спрашивал. А Максим ничего бы и не смог объяснить, потому что сам до сих пор так ничего и не понял…

Встреча Максима и Светланы прошла без неожиданностей: никто не опоздал, никто не задержался, встреча состоялась. Несмотря на праздничный день, они легко попали в ресторан.

«Наверное, все, кто хотел, уже отметили Новый год как и положено, то есть вчера. А сегодня придут такие вот не совсем стандартные парочки, как мы», — думал про себя Макс, следуя по залу за официантом и Светланой.

По дороге он развернул упакованный от мороза букет роз. Упаковочную бумагу отдал официанту, а букет, не садясь за столик, вручил Светлане.

— С Новым годом!

На один из цветков Макс успел повесить браслет.

— Какая красота! Жалко будет, если замерзнет! — воскликнула Светлана, не заметив браслета. — Максим! Ну зачем? — засмущалась она, увидев наконец дополнение к букету.

— В Новый год нельзя без подарка, — просто объяснил Макс, помогая застегнуть браслет на руке.

— Спасибо, я тронута. — Светлана быстро поцеловала его в щеку.

Ее реакция на подарок была искренней и даже понравилась Максиму. Он стал внимательнее присматриваться к девушке. Она вела себя очень естественно, была мила и по-праздничному беззаботна. Вдвоем они почти весело провели вечер. Макс шутил, острил, но не с целью произвести впечатление, а с целью поднять настроение себе.

«Светлана не хуже, а может, в чем-то даже и лучше тех девушек, с кем я встречался раньше. Так стоит ли искать кого-то еще? Может, стоит лучше присмотреться к ней? Не обязательно ходить в рестораны, которые я не люблю. Есть кино, театры, выставки, концерты. Вполне симпатичная будет спутница. В другой роли я ее пока не представляю, но надо как-то успокоить семью и близкое мне окружение, а то так недолго и в секс-меньшинства попасть, — рассуждал про себя Макс, наблюдая за Светланой. — Конечно, мы не дети, но вот сегодня, например, мне почему-то не хочется никакой близости с ней. Может, потому что мы мало знакомы? Но в случае с незнакомкой я так не думал. Я тогда ни о чем не думал!»

Светлана тоже изучала Максима. Она долго ждала, когда он пригласит ее на танец, но не дождалась и пригласила его сама:

— Макс, может, потанцуем?

Максим, конечно, не мог отказать девушке. На это, собственно, Светлана и рассчитывала. Она бы записала на свой счет второе победное очко, если бы не заметила некоторого равнодушия во взгляде Максима.

«Ничего! Еще не вечер! Я терпелива и своим терпением буду завоевывать свои победные очки!» — думала она, прижимаясь к Максу.

А Максим, танцуя со Светланой, вспомнил о другом танце, который не был простым топтанием на месте, а был страстным, экспансивным, сказочным. Максим понимал, что все зависит не от музыки, не от места и даже не от настроения. Все зависит от партнерши.

«Но другой партнерши у меня нет. Придется довольствоваться той, что есть», — вздохнул Макс, втайне даже радуясь, что танец закончился.

Боясь показаться навязчивой, после десерта Светлана сама предложила поехать домой, потому что решила по-прежнему придерживаться тактики выжидания: не мытьем, так катаньем, не напором, так тихой сапой, не штурмом, так длительной осадой. Макс поймал такси.

— Тринадцатая Парковая, — назвала адрес Светлана.

— Никогда не знал, что Парковых так много, — удивился Макс. — Это последняя или есть еще?

— Последняя. На таком хорошем числе решили остановиться, — смеясь, ответила Светлана.

Макс почти не обратил внимания на ее ответ, но заметил, что это сделал их водитель. В зеркале Макс поймал его удивленный взгляд.

Выходя из машины, Светлана поблагодарила его «за чудный вечер» и подарила ему легкий поцелуй, а у подъезда обернулась и помахала рукой. Зайдя в подъезд, на двери которого, на ее счастье, не было кодового замка, Светлана некоторое время стояла у почтовых ящиков и ждала, пока Макс отъедет на приличное расстояние. На этих же ящиках она оставила букет роз. Оставила без сожаления, чтобы избежать лишних вопросов Славика, который такую мелочь, как новый браслетик, не заметит, но не оставит без внимания шикарный букет цветов. Потом, пока шла до квартиры Славика к соседнему дому, Светлана придумала причину своего быстрого возвращения из родных пенатов.

— Поругалась с предками, вот и вернулась, — объяснила она все еще сонному Славику, который уже успел забыть, куда и зачем она уходила.

Максим, чтобы избежать вопросов матери, с удовольствием поехал бы в свою квартиру, но добираться до Васильевской, где жили родители, было ближе, чем до его Новочеремушкинской.

«Да и мама изведется от любопытства», — улыбаясь, подумал Макс и назвал таксисту адрес родителей.

Глава 11

Сдав первую в своей студенческой жизни сессию, Маша испытала на себе все прелести студенческих каникул. Уехали домой ее соседки по комнате. Ощущать себя хозяйкой целой комнаты было очень приятно. Маша не слышала нетактичных вопросов, не видела пренебрежительных взглядов, поэтому чувствовала себя замечательно.

С первого класса школы Маша всегда была в центре внимания. Она была человеком общительным, ценила дружбу, любила завязывать новые знакомства. Такой она была в своей прежней, благополучной жизни. Обстоятельства сделали ее почти белой вороной. Общение с однокурсниками сводилось к минимуму, потому что у Маши на дружбу и продолжительное знакомство не было времени. Но каждому ведь этого не объяснишь, поэтому все считали ее человеком некомпанейским, замкнутым. Свою роль в этом сыграли и работа, и беременность.

Беременность изменила ее вес и объем талии, других ее последствий Маша пока не ощущала. Времени на то, чтобы тщательно следить за изменениями своей внешности, подвергать анализу свои ощущения, у нее тоже не было. Перемены, происходящие с ее обликом, ее совсем не радовали, потому что их теперь видели все. Кто-то откровенно радовался за нее и даже завидовал, кто-то осуждал, некоторые не понимали и осуждали одновременно, кто-то недоумевал, но были в ее окружении и совсем равнодушные люди. Сколько было людей — девчонки в группе, соседки по общежитию, преподаватели, столько было и мнений. Но на любое из них Маша реагировала одинаково: она как улитка пряталась в свой домик, сжималась и ждала, когда все привыкнут и перестанут ее замечать. В принципе так и произошло. Маша этому даже обрадовалась и успокоилась.

Давно забылись и волнения первых дней, когда она только узнала о своей беременности. Маша приняла ее как факт, как должное. Приняла, а потом и осознала. А вместе с осознанием к ней пришли и счастье, и радость, и ответственность, и страх. Страх перед будущим. Причиной этого страха было ее одиночество. Закрыв глаза, она представляла его явно и отчетливо: это была она сама со скорбно опущенной головой и опущенными в бессилии руками. Со временем образ одиночества изменился: это была она сама, но уже с животом, а руки не висели, а, обхватив живот, поддерживали его.

Маша не воспринимала еще свою беременность как средство борьбы с одиночеством. Она еще не понимала, что она уже в принципе не одна. А поняла это она совсем неожиданно. Даже не поняла, а скорее почувствовала. Именно в ту ночь, когда она, проводив соседок по комнате, осталась одна, она физически ощутила, что ее одиночество на самом деле мнимое. Она не одна вот уже двадцать недель, как сказал врач на последнем осмотре. Он сказал, а ее. ребенок это подтвердил. Он обнаружил себя! Он показал, что он есть, что он живет у нее под сердцем.

«До сердца, ты, конечно, еще не дорос, малыш. Сейчас ты где-то внизу живота, слева. Но теперь я точно знаю, что я не одна! У меня есть ты!» — радовалась Маша.

Душа ее ликовала, а из глаз лились слезы, но это были легкие слезы, слезы радости и восторга. Маша всегда думала о своем малыше как о мальчике.

«Нашей семье просто необходим мужчина! Сильный, решительный, защита и опора», — улыбалась Маша, прислушиваясь к своим новым ощущениям.

Она не могла бы описать эти ощущения словами. Как в полной мере осознать величие божественной тайны зарождения новой жизни? Как рассказать об этой тайне? И Маша не говорила об этом. Об этом «говорило» ее лицо. Буквально утром она увидела его в зеркале не таким, как всегда, а изменившимся. Увидела и удивилась его счастливо умиротворенному, загадочному выражению. Таким было и состояние ее души.

Ее душа хотела сейчас музыки, поэзии, красоты. Дома она бы просто выбралась в лес. Надышалась бы чистым воздухом, налюбовалась бы живой красотой. Здесь же такой возможности у нее не было. Пожалев об этом, Маша тут же нашла выход: она решила, что пойдет в Третьяковку. Будь в комнате Лиза с Тамарой, они бы непременно осмеяли этот ее душевный порыв, поэтому Маша еще раз порадовалась, что их нет.

Она всегда уважала тех, кто умеет рисовать, хорошо рисовать. У нее самой особого таланта к этому не было. Художники казались ей людьми, отмеченными Богом, людьми другого измерения, даже людьми двух миров.

«У обычных людей есть вполне реальный мир, в котором они живут со своими бедами и радостями, — думала она. — У художников же помимо этого мира с его реалиями и мечтами есть еще свой мир. Он не такой стационарный, как реальный, он меняется, в нем больше музыки, души».

В последний раз Маша была в Третьяковке еще школьницей. Она уже не помнила тех своих впечатлений. Сейчас она на все смотрела другими глазами. Сейчас ее душа была открыта для восприятия красоты. Но у ее души был сейчас особый настрой, настрой на радость и счастье. Именно поэтому она не задержала своего внимания на иконописи Феофана Грека, Дионисия и Андрея Рублева, быстро прошла мимо экспрессивно-драматичных картин Перова. Конечно, его «Утопленница», «Проводы покойника», «Сцены на могиле» имели своего зрителя, но Маша запретила себе даже смотреть на эти картины.

«Может быть, я не права? Может, при виде смерти мы начинаем больше ценить жизнь? Но если мой малыш сейчас видит мир моими глазами, то я не хотела бы, чтобы он видел самое страшное в нем», — думала она.

По этой же причине до другого раза ею были отложены просмотры тревожных картин Айвазовского, мрачноватых картин Федотова и религиозных полотен Иванова. Зато Маша отвела душу, любуясь светлыми лицами на портретах Кипренского, сказочными сюжетами картин Васнецова. В настрой ее души сейчас самым естественным образом вписывались богатые светом картины Куинджи. Рассматривая пейзажи Левитана, она словно наяву бродила по лесам и полям, слышала шелест листьев, слушала лесную тишину. Пейзажи были необычайно легкими, просторными и радостными, с ними не хотелось расставаться. Жалко было ей расставаться и с Третьяковкой, в которой, как казалось Маше, даже воздух был напоен красотой.

«Я обязательно приду сюда снова и надышусь ею. У меня сейчас есть такая возможность», — утешала себя Маша, покидая музей.

По дороге она вспомнила, что во второй половине беременности ребенок уже слышит не только звуки внутри ее, но и внешние звуки. Она вычитала это в женской консультации, когда сидела в очереди к врачу. Только сейчас она вспомнила и о том, что привезла из дома свой плейер.

«Только записи современной эстрады скорее всего будут неинтересны малышу. Иногда там нужен переводчик», — думала она.

У метро Маша нашла палатку, где продавались диски на все вкусы. Пока она ограничилась покупкой диска с записями классической музыки и диска с записями звуков природы. Делая покупку, Маша заметила рекламу нового оператора мобильной связи.

«А может, и мне уже пора наладить связь, если не с тем миром, где остались друзья и мама, так хотя бы с моим сегодняшним окружением?» — мелькнуло у нее в голове.

Прочитав на рекламном щите адрес офиса, который находился в трех шагах от метро, она уже решительно направилась в его сторону. А еще через час она вернула жизнь своему старому телефону.

«Техническую связь я восстановила. А кому я могу позвонить? — горько вздохнула она. — Сегодня же дам номер своего телефона Рогнеде Игоревне. А вдруг ей нужно будет что-то сообщить мне по работе?»

Радостью и теплотой откликнулась душа, когда Маша вспомнила о единственном человеке в Москве, с кем она хотела бы поддерживать постоянную связь. Довольная покупками и своей активной деятельностью, она отправилась на работу.

Маша радовалась, что на каникулах может приезжать на работу пораньше. Ей очень хотелось до своей основной работы немного побыть с детьми. Это сейчас тоже вполне соответствовало ее настроению.

«Странно, но с детьми и в саду вообще я чувствую себя значительно уютнее, чем с однокурсниками в институте. Здесь живет добро. Здесь я чувствую себя нужной. Здесь все добры и внимательны ко мне», — анализировала сложившиеся обстоятельства Маша.

Она часто приходила в группу своей тезки и после обеда укладывала детей спать. Няня в это время мыла посуду, а воспитательница часто уходила на какие-то планерки, поэтому Маша оставалась с детьми одна. Уложив их в кроватки, она рассказывала им сказки, которые придумывала буквально на ходу. И герои ее сказок тоже находились рядом. Ими были брошенные кем-то в спешке шорты, упавший стульчик, кукла со сломанной рукой. Сказки Маши были многосерийными, но дети никогда не забывали предыдущей серии.

Маша любила наблюдать за детьми.

«Неужели мне было так же трудно сложить свои шорты, как сейчас это совсем не получается у Андрюшки Алексеева? Машенька так старается вымыть руки, как я учила, но при этом не забывает посмотреть на то, как это делают другие дети, и сделать замечание, если кто-то из них забыл «отжать лишнюю водичку». Данька Кузьменко честно притворяется спящим, соблюдая наш с ним договор».

Она жалела этих неловких и смешных карапузов. Маша видела, что дети окружены заботой и вниманием: с ними гуляют, их вкусно кормят, их грамотно развивают. Но тем не менее она жалела их, жалела всех до одного.

«Какими бы ни были хорошими тети в детском саду, они все же чужие. Любой ребенок каждую минуту нуждается в любви, заботе и ласке своей мамы. А эти дети не видят своих мам целыми днями. Они, конечно, скучают, — думала Маша. — Вон Наташка Шлеина, такая малышка, а не может уснуть».

— Наташка, ты чего не спишь? У тебя ничего не болит?

— Не знаю, бессовестница, наверно, — вздыхала по-взрослому Наташка.

— А может, ты забыла в туалет сходить перед сном? — пряча улыбку, спрашивала у нее Маша.

В ответ малышка только кивала головой. Маша брала девочку на руки и несла ее в туалет, потом на руках же возвращала малышку в кроватку.

— Спи, Наташка, а то меньше всех вырастешь, — шутливо грозила ей Маша.

Наташка послушно закрывала глаза.

— Что ты таскаешь их на руках? Не понимаю. Вот будет свой, тогда и наносишься, — недоумевала воспитательница.

— А чтобы свой красивым был, надо на красивых деток смотреть, — ответила ей как-то Маша первое, что пришло в голову, лишь бы не затевать разговора о любви к детям.

«Зачем говорить? Надо просто любить их! Их же невозможно не любить. Они все такие разные, но такие чудные! А ведь и правда, — вспомнила она, — есть такая заморочка про то, что беременным надо смотреть на красивых детей. Буду смотреть на свою тезку!»

Маша не знала ребенка талантливее Синеглазки, как и не видела ребенка красивее ее: ярко-синие лучистые глаза, кудрявые каштановые волосы, ямочки на щечках — все умиляло и притягивало взгляд. Но вместе с тем ее личико не казалось кукольным; девочку не хотелось потискать, потому что она держалась с таким достоинством, какого порой не бывает у взрослого человека, не говоря уже о ребенке. Маше хотелось смотреть на девочку, любоваться ею.

Особую радость доставляло Маше общение с ней. Но наверное, подобные чувства сама Маша вызывала у своей тезки, потому что девочка всегда охотно разговаривала с ней, первой шла на контакт. У Маши создалось впечатление, что между ней и Синеглазкой существует какая-то незримая связь. Синеглазка первой из детей заметила немного округлившийся живот Маши.

— У тебя там малыш? — Огромными от удивления глазами Синеглазка смотрела на живот Маши.

От неожиданности Маша растерялась, стала подбирать слова для ответа, как сама Синеглазка только что подбирала слова без трудной для нее буквы.

— Маша, я знаю, что женщины выящивают в животе детей. — От волнения девочка не смогла подобрать нужного слова, поэтому от досады наморщила носик.

— Вообще-то, Машенька, это мой секрет, и я бы не хотела о нем говорить. Ты меня понимаешь? — как можно серьезнее спросила Маша у девочки.

— Я понимаю, но мне очень нужно, чтобы ты научила это делать мою маму. Она этого не умеет, а меня купила в каком-то магазине, — проговорила Синеглазка, тщательно подбирая слова, и радостно вздохнула, не сделав ошибки.

— Ну хорошо, я поговорю с твоей мамой, — вынуждена была пообещать своей тезке Маша.

И разговор с мамой Синеглазки состоялся. Сама она тактично отошла в сторону, но нет-нет, да и бросала любопытные взгляды в их сторону.

— Вы знаете, Маша, мы теперь в сад бегом бежим, потому что «будем с Машей» танцевать, лепить, сочинять сказку и так далее, — рассказывала мама Синеглазки.

— Это, наверное, потому, что Маша очень хочет братика или сестричку, — засмущалась Маша.

— Так это было еще до того, как Машка узнала, что вы умеете «выращивать малышей в животе». Придется ей сказать, что вы меня этому научили, — рассмеялась молодая красивая женщина с такими же, как у дочери, лучистыми глазами. — Да вы не смущайтесь, это же дети!

«Дети! И у меня скоро будет ребенок!» — счастливо улыбалась Маша, вспоминая разговор с мамой Синеглазки.

Ловко орудуя шваброй, она старалась быстрее закончить уборку. Так же, как она спешила в детский сад, она теперь спешила и в общежитие, теперь ей хотелось остаться одной. Даже в метро, автобусе она прислушивалась к себе, как бы заглядывая внутрь себя. В комнате, радуясь отсутствию соседок, Маша поставила в плейер купленный сегодня диск с классической музыкой, легла на кровать и положила руку на живот. Ей казалось, что так они с малышом лучше поймут друг друга. Рука, как телефонная трубка, стала средством их связи.

— Малыш, ты где? Ты спишь? — тихо спросила она, словно и вправду боялась разбудить его, и ждала ответа.

И ее малыш ответил ей, он снова пошевелился. Он как бы говорил: «Я существую! Я здесь! Я с тобой!»

Такие «разговоры» теперь происходили каждый вечер. Малыш все чаще и требовательнее напоминал о себе, а Маша не оставляла это без внимания. Она не задавалась целью определить пол ребенка, но на УЗИ врач как бы между прочим сообщил ей, что у нее мальчик, тем самым подтвердив ее предположения.

«Я очень рада, что ты — мальчик. Даже сейчас я чувствую твою мужскую поддержку, потому что ты помогаешь мне жить! Ты — мой жизненный стимул. Все, что я делаю, я делаю ради тебя. Наверное, и с моей мамой было то же самое. Малыш, у тебя есть бабушка, только она еще ничего не знает о тебе. Я бы не хотела полностью повторить ее судьбу. Она так и осталась непонятой своими родителями», — как всегда, положив ладонь на живот, думала Маша.

Мысли о матери всколыхнули воспоминания о доме. Их она загнала в самый дальний уголок своей памяти, который боялась навещать. Эти «визиты» будили чувства тоски и раскаяния. Это были запретные чувства. Маша надеялась, что со временем все встанет на свои места, а сейчас не время сожалеть о содеянном и предаваться печали. Отвлекали от грустных мыслей учеба, работа, дети и ночные «беседы» с малышом.

Перед Восьмым марта Машу опять удивили Синеглазка и ее мама.

— Мария Ивановна, этот подарок Машенька сама для вас выбирала, «с птичками». Может, потому что Маша просто обожает мультик про Золушку, она назвала их духами для Золушки. — Женщина протянула Маше упакованную в прозрачный целлофан коробку духов. — Поздравляем вас с праздником!

— Ну что вы! Зачем? Не нужно! — засмущалась Маша.

— Маша, это же подаяк, — вмешалась девочка, — а подайкам все ядуются! — Синеглазка от волнения забыла о нелюбимой букве. — И это на самом деле духи для Золушки. Видите! — Синеглазка пальчиком показала на коробку. — Голубь и голубка! И мультик так начинается: они несут в клювиках къясную ленту с цветами и хъюстальным башмачком.

Девочка старалась убедить свою мать и Машу, но при этом не смотрела ни на ту, ни на другую и, волнуясь, картавила. Они переглянулись и, не договариваясь, не стали просить у Машеньки какого-то другого объяснения, чтобы не смущать ее еще больше.

«А почему именно духи для Золушки и почему — мне? Синеглазка могла бы это объяснить, но она либо еще не готова к этому, либо просто стесняется», — подумала Маша и поблагодарила и девочку, и ее маму за внимание и подарок.

Невольным свидетелем этой сцены стала Рогнеда Игоревна. Она шла по коридору, но, заметив Машу с родительницей и ребенком, свернула к телефону и подошла к Маше только тогда, когда те ушли. Лицо Маши пылало, в одной руке она держала швабру, в другой — желтую коробку французских духов.

— Маша, ну зачем же так смущаться? Машенька тебе все правильно объяснила: радоваться надо. В твоем положении нужны только положительные эмоции.

Наверное, смущение Маши почувствовал и ребенок: он так толкнул Машу в бок, что она, поморщившись, отставила швабру к стене и схватилась за живот.

— Что, толкается? — улыбнулась Рогнеда Игоревна.

— Толкается, — улыбнулась в ответ Маша, заметив грустинку в глазах своего любимого директора, — не нравится ему повышенное внимание к его матери.

— Глупости! Внимание всегда приятно. Даже мне приятно за тебя, а не нравятся малышу скорее всего твои занятия со шваброй. Давай мы будем прекращать это дело.

— Хорошо, — спокойно согласилась Маша, но взгляд ее как-то потух.

Маша не готова была потерять работу. От Рогнеды Игоревны не ускользнула перемена, произошедшая в настроении девушки.

— Маша, ты меня не так поняла. Тебе ведь положен декретный отпуск, ты же знаешь. Апрель, май ты должна отдыхать. Но если через месяц ты уйдешь в декрет, то тебе придется жить на одну стипендию, и ты ничего не сможешь больше отложить на будущее. Так?

— Так, — вздохнула Маша, — но вы же знаете, что я уже немного отложила.

— Знаю, но это — капля в море. Я хочу перевести тебя на другую работу. Помнишь, мы как-то с тобой уже говорили об этом? Я предлагаю тебе должность кастелянши. Раньше мне такой человек был не нужен, но время идет, белье от частых стирок изнашивается, требует починки, а заниматься этим некому. Ты можешь этим заняться? Эта работа значительно легче твоей теперешней, — предложила Рогнеда Игоревна, стараясь казаться спокойной.

— Могу, конечно, — засомневалась Маша, — но мне кажется, что вы просто жалеете меня. — Маша покраснела, из глаз ее готовы были брызнуть слезы.

— Да, я тебя жалею! А ты такая гордая, что тебя и пожалеть нельзя? Но ты не о своей гордости думай, а о ребенке! — впервые директор разговаривала со своей любимицей столь резко. — И я не просто жалею тебя. У меня есть своя корысть: без тебя мне не справиться с компьютером.

— Но у вас уже почти все получается. Да и бухгалтера вы взяли. — Маша все еще недоверчиво смотрела на Рогнеду Игоревну.

— А кадры, а родители, а дети?! И железяку эту я по-прежнему боюсь: а вдруг он потеряет документы?

Маша после этих ее слов рассмеялась:

— Не потеряет!

— Нет, Маша, ты мне очень нужна! После выходных приходи на работу как всегда, только сначала зайди ко мне. С утра в понедельник я решу, где будет находиться твой новый кабинет, и оборудую его. А на кухне тебя по-прежнему будет ждать обед, — напомнила директор.

— Хорошо-хорошо, вы не беспокойтесь. Мне и так неудобно: со мной у вас столько хлопот! — виновато улыбалась Маша.

— Ничего, девочка, это приятные хлопоты, — успокоила ее Рогнеда Игоревна.

Не хотелось ей рассказывать Маше о том, что она мечтала о таких хлопотах. О своих планах, касающихся Маши, Рогнеда Игоревна рассказала мужу.

— Я так понимаю, что одним ребенком у тебя стало больше? — выслушав жену, улыбнулся Владимир Сергеевич.

— Этот ребенок не такой, как все. Этот ребенок попал в беду, но держится так стойко, что впору позавидовать! Я знаю, как в ее случае могли поступить многие. Володя, по себе знаю, — горько вздохнула она. — Поэтому я очень хочу помочь этой девочке.

— Ты только не грусти, моя Рогнедушка. Что было, то быльем поросло. Знаешь, о чем я жалею? — Владимир нежно прижал жену к себе.

— Ты о чем-то жалеешь? — удивилась Рогнеда Игоревна.

— Да, милая, я жалею, что мы не встретились двадцать лет назад. Почему меня никаким ветром не занесло в твой Воронеж? Там бы мы уж не разминулись, я бы тебя сразу узнал, как тогда на юге.

— Видно, так вела нас судьба. Я должна была пройти через все то, через что прошла. Со слезами и болью, но прошла. Я сама делала свою жизнь в отличие от тебя. Ты ведь жил по приказу. Вот и сейчас судьба посылает мне новое испытание. Я должна дойти до конца и помочь Маше. Может, помогая появиться на свет новой жизни, я искуплю свой грех? Во всяком случае, доброе дело мне зачтется.

— Не знаю кем и когда, но твоей Машей — точно! Но ты не забывай, что и мне надо очки зарабатывать. — Он поднял руку и указательным пальцем и взглядом показал наверх. — Поэтому обращайся, я буду рад поучаствовать в добрых делах, — ободряюще улыбнулся Владимир.

— Я знала, что ты меня поймешь. Спасибо тебе за это. Я подозревала, что среди твоих достоинств есть и добросердечие, а теперь вот в этом убедилась. — Светло улыбаясь, Рогнеда Игоревна поцеловала мужа.

По календарю наступила весна. Но никаких явных примет этого прекрасного времени года в природе еще не появилось. О наступлении весны свидетельствовало лишь обилие цветов к женскому празднику, которое уже давно можно отнести к явным и существенным приметам весны. По-прежнему еще мело, дуло и морозило. Но Маше казалось, что у морозного воздуха появился другой запах — запах нежной свежести. Весны Маша ждала с нетерпением, не могла дождаться, когда закончится эта ее первая московская зима. Она не нравилась ей совершенно: раздражала вечная слякоть под ногами, неустойчивая погода, толкотня одетых в зимнюю одежду людей. Маша много времени проводила в дороге, возможно, поэтому ей казалось, будто вся Москва живет в транспорте. Поэтому она с нетерпением ждала, когда Москва «похудеет», сменив зимние одежды на демисезонные. Ей отчаянно хотелось перемен, хоть самого незначительного, но чего-то нового. Она ждала этого, но боялась думать о том времени, когда случится самая главная перемена в ее жизни: когда у нее родится ребенок.

«Я буду думать об этом после того, как сдам экзамены. Сейчас мне нельзя нервничать, чтобы ты, малыш, не почувствовал моей тревоги, — думала Маша, вдыхая ароматный весенний воздух и направляясь к общежитию. — Мне нужны положительные эмоции, и я, кажется, знаю, чем могу порадовать себя. Мне давно уже нужна одежда для моего живота. Нужно съездить в специализированный магазин и купить себе комбинезон и сарафан. Нельзя выглядеть смешно в таком положении!»

Глава 12

В жизни Натальи Николаевны с недавнего времени появилось два врага. Время их появления совпало с отъездом дочери в Москву. Эти враги не бряцали оружием, не грозили кулаками, не строили козней, не плели интриг, но они были. Незримо, неявно, но они существовали, жили с ней в самой непосредственной близости. Они жили в ее душе. Враги были малочисленны, но они были сильны и непобедимы. Обида и одиночество наступали одновременно. Они хотели изменить ее жизнь, сделать ее невыносимой.

Обида — противник в принципе ей хорошо знакомый. Восемнадцать лет назад этот враг номер один одержал над ней свои первые победы. Он победил тогда даже на двух фронтах: побежденными оказались ее родители и она сама.

Свою позднюю любовь она встретила случайно, когда уже и думать перестала о какой-то там любви. Ее — молодого талантливого педагога-новатора — часто приглашали на всевозможные торжественные собрания по случаю всенародных праздников. Он часто выступал на этих собраниях. Сидя в президиуме, она слушала его выступления, и именно грамотная, правильная речь вначале и привлекла ее внимание. Для советских времен грамотный, культурный руководитель — это почти нонсенс. Каждое такое собрание заканчивалось банкетом по случаю того всенародного праздника, которому было посвящено это собрание. На таком банкете они и познакомились.

Он сразу сказал, что у него есть семья, показал фотографию жены и двух чудесных дочушек. Но Наталью Николаевну это не остановило, потому что она влюбилась без памяти, без оглядки на все семейные и им подобные обстоятельства. После третьего банкета они оказались в спецквартире обкома партии, которая стала постоянным местом их встреч.

Перемены в ее жизни самым естественным образом попали в поле зрения ее родителей, потому что невозможно было не заметить ее цветущего и счастливого вида.

— Кто он? — последовал их четкий и конкретный вопрос.

Ни обманывать, ни хитрить они ее не научили. В их семье это считалось делом постыдным, поэтому родители услышали ее честный ответ о нем и о ней, об их взаимной любви.

— Как ты можешь разрушать чужую семью?! — негодовали родители. — Разве этому мы тебя учили? Разве так мы тебя воспитывали? Ты — главное творение нашей жизни! Получается, что мы создали некачественное творение, потратив на это лучшие годы? — обижались они.

В обиде они вспомнили, что из-за нее, собственно, не защитила докторскую и осталась «вечным кандидатом наук» мать. Узнав о беременности дочери и нежелании ее любовника признать ребенка, категорически отказались иметь незаконнорожденную внучку.

— Наташа, тебе же не двадцать лет! Ты уже можешь мыслить трезво и здраво! — приводили они свой довод.

— Вот именно! Мне уже далеко не двадцать! Я должна думать о своем будущем! — выставляла контрдоводы Наталья Николаевна.

Но все доводы разбивались о глухую стену обиды, которая в союзе с моральными советскими амбициями одержала свою первую победу над родительской любовью. Будучи отринутой и непонятой, не выдержала перед обидой и дочерняя любовь.

Много лет обида жила в душах Натальи Николаевны и ее родителей. Из-за нее разрушилась их семья, из-за нее они на долгие годы потеряли друг друга. Отступила обида лишь перед более сильным противником — страхом смерти. Серьезно заболев, ее отец возжелал примириться со всем миром, в том числе и с дочерью. Адрес ее самой лучшей институтской подруги родители нашли в старых письмах и написали ей. Примирение, хоть и поздно, состоялось, но обида оставила в душе Натальи Николаевны неизгладимый след. И вот через много лет история повторялась.

«Почему она меня не понимает? Почему она молчит? Я не сделала ей ничего плохого, я посвятила ей свою жизнь», — думала долгими вечерами Наталья Николаевна, и обида изводила ей душу.

К врагу номер один в такие вечера присоединялся враг номер два — одиночество. С ним Наталья Николаевна впервые столкнулась в день Машиного отъезда — двадцать четвертого августа. Этот день черными буквами отпечатался в ее сознании. Именно с этого дня она чувствовала одиночество постоянно. Она чувствовала себя одинокой не только в квартире, но и среди коллег, среди учеников. Острее, конечно, было тихое домашнее одиночество. Она не знала средств борьбы с этим новым врагом, потому что никогда прежде не была одна. Рядом всегда была дочь. Это было как нечто само собой разумеющееся. Казалось, что так будет всегда…

* * *

Начало весны Наталья Николаевна заметила только потому, что почтальон принес поздравительную телеграмму от Маши. Принес ее на день раньше праздника.

«Машка отправила ее заранее, она знает, что почта восьмого марта не работает», — заметила Наталья Николаевна для себя, как бы между прочим, не ставя в заслугу дочери ее внимание и предусмотрительность.

Особой радости телеграмма ей не доставила. Наталья Николаевна даже не заметила, что верх опять взяла обида: она одержала хоть и маленькую, но очередную победу. С этой телеграммой Наталья Николаевна проделала то же, что и с другими: прочитав ее несчетное число раз, красным карандашом внесла исправления и присоединила ее к стопке других бланков.

Сегодня она, почувствовав себя плохо, с утра отпросилась у директора школы «немного поболеть».

«Весь праздничный ажиотаж — собрание, концерт, поздравления учеников и коллег пройдут мимо меня. Но это и к лучшему. Праздничный настрой — это сейчас не мое. Мне нечему радоваться. Радоваться тому, что я женщина? Радоваться тому, что я родила дочь? А зачем я ее родила? И где теперь эта дочь?» — изводила себя вопросами Наталья Николаевна, сидя перед телевизором и пытаясь вникнуть в смысл монолога известного юмориста. Сразу ей это не удалось, как не сразу она расслышала и дверной звонок. Думая о том, кто бы это мог быть и что она никого не ждет, пошла открывать дверь.

— Сюрпрайз! — с порога закричала ее любимая подруга.

За ее спиной толпились дети, они шумели, улыбались.

— Дети, а нас, похоже, и не ждали! — весело заметила Раиса Васильевна. — Но это не собьет нас с верного пути! Смелые — вперед!

Наталья Николаевна выслушала немногословное поздравление детей. Они вручили ей крупную розу на длинном стебле.

— А это — подарок от меня! — Раиса Васильевна протянула ей большую коробку с тортом. — Чтобы было с чем чаек попить. Что ты в таком состоянии могла испечь? А это — для души. — На коробку торта она поставила синюю коробочку духов. — Твои любимые «Клима».

Поблагодарив всех, Наталья Николаевна рассадила детей на диван и стулья и поспешила на кухню, чтобы поставить чайник. Раиса Васильевна расставила на столе чайную посуду.

У Натальи Николаевны, как у завуча, давно не было классного руководства, а значит, не было и своего класса. Эти дети, что пришли поздравить ее с праздником, были ее кружковцами. Выходя за рамки школьной программы, она прививала им любовь к высокой поэзии, учила мыслить, уметь высказывать свое мнение. Сидя за столом, угощая их тортом, она видела их веселые лица, чувствовала общий веселый настрой за столом, но почти не слышала их веселых рассказов о школьном празднике.

«Ну почему Машка не может быть такой же добросердечной? Почему не может радоваться мелочам, как эти дети? Неужели я не дала ей этого, не вложила в нее это? Почему от своих кружковцев я слышу больше добрых слов, чем от родной дочери?» — обижалась на дочь Наталья Николаевна, сидя за праздничным веселым застольем.

— Ну дорогие мои, вы молодцы, что навестили недужную, но не будем злоупотреблять вниманием больного человека, — без дипломатии обратилась Раиса Васильевна к детям.

Наталья Николаевна, проводив детей, вернулась к подруге, которая в глубокой задумчивости по-прежнему сидела за столом.

— Знаешь, подруга, а ведь ты серьезно больна, и это не ОРЗ. У тебя душа больна.

— Значит, я душевнобольная? — Без тени улыбки на лице Наталья Николаевна внимательно смотрела на свою подругу.

— Ну может, не в такой степени, не так сильно все запущено. Мне бы очень хотелось, чтобы так и было, но предпосылки к этому у тебя есть. Ты хоть слышала, о чем говорили дети? Я не знаю, в каких облаках ты витала, но тебя с нами не было. Могу лишь предположить, что ты препарировала собственную жизнь, а в частности, свои отношения с Машкой. Так? Я угадала?

— Ты всегда отличалась сообразительностью, — едко заметила Наталья Николаевна

— Да это и нетрудно было сделать Я тебя сто лет знаю, а в последнее время просто не узнаю. И я могу назвать причину, почему ты так изменилась.

— Очень интересно! — насторожилась Наталья Николаевна. — Неужели это так заметно?

— Заметно, Наташка! Заметно, что обида на дочь, на весь белый свет поселилась в твоей душе и не дает тебе жить, не дает быть прежней. Ища новые и новые факты, подтверждающие твою правоту, ты подпитываешь свое уязвленное самолюбие, тем самым создавая благоприятные условия для того, чтобы обида жила, не затухала. И она живет, она как ржавчина разъедает твою душу, мучает ее. Ты сама знаешь, душа — хрупкая субстанция; она может не выдержать и заржаветь окончательно. И не знаю, сколько понадобится слез, чтобы омыть ее, смыть с нее ржавчину. Наташка, ты не должна этого допустить!

— Ну раз ты у нас такая мудрая, заботливая и внимательная, то скажи, как мне это сделать? — Наталья Николаевна с вызовом посмотрела в лицо подруги.

— Ты и сама прекрасно знаешь, как это сделать. Но я скажу, конкретизирую, так сказать: сначала ты должна понять дочь, а поняв, простить ее. Любой человек имеет право на свою жизнь и на свои собственные ошибки. Ты — тоже, я тебе уже говорила об этом. И твоя Машка не является исключением! Это тебе бы хотелось, чтобы она была во всем исключительной, но так не получилось. Не получилось, потому что она сама этого не захотела. Ты пойми это сейчас, не жди, когда Машка вернется и объяснит тебе это. Это может занять какое-то время, за которое обида изъест твою душу окончательно, не оставив в ней любви, ласки, прощения — всего того, что понадобится тогда твоей дочери. Останется только твой красный карандаш, но им-то ты точно ничего не исправишь, — вздохнула Раиса Васильевна и замолчала.

Рассматривая розу, которую она поставила в высокую узкую вазу, молчала и Наталья Николаевна. Она думала над тем, что услышала сейчас от подруги.

— Знаешь, дорогая, а ведь ты права. Не знаю, ржавеет ли моя душа, но какие то изменения в ней точно происходят. Перед вашим приходом я смотрела Задорнова, и мне было не смешно, а даже грустно, — вспомнила Наталья Николаевна.

— Ну, это еще не показатель! — заметила Раиса Васильевна, уже жалея подругу. — Когда я его слушаю, мне тоже иногда плакать хочется от радости, что есть среди нас хоть один умный человек.

— Но раньше я смеялась, — вздохнула Наталья Николаевна. — Раньше я вникала во все детские проблемы, я слышала каждого ребенка. А теперь я только смотрю и сопоставляю. Раньше я любила, когда мне дарят именно одну розу. Она была у меня символом гордости, независимости. А сегодня я вижу в ней, — Наталья Николаевна кивнула на розу, — символ одиночества. Я тоже, как эта роза, одна, одна-одинешенька.

— Ну, это уже другая тема, согласись? Трудная, но другая. И с ней ты тоже можешь справиться, если захочешь. Вот я сейчас докажу тебе это на примере этой розы. Ты посиди здесь, посмотри Задорнова, может, и услышишь что смешное, а я выйду на минутку.

Раиса Васильевна оставила подругу и решительно направилась в прихожую. Там она достала из сумочки телефон и набрала номер телефона мужа.

— Глумов, ты где? — без предисловий начала она.

— Еду по делам, но мне не хотелось бы говорить по каким, — ответил ей муж.

— А ты и не говори, я и так знаю: ты едешь в цветочный магазин.

— Вот так всегда! Провидица ты моя! Или ты маяк мне в джип подсунула?

— Ничего я не подсунула, просто я умею мыслить логически. Ну какие дела у тебя могут быть перед женским праздником, если ты еще жене цветов не дарил?

— А ты мне звонишь, чтобы сказать, что цветов тебе не надо, а нужна звезда с неба?

— Нет, я хочу сказать, что мне нужно много цветов — огромный букет роз. И не мне, а нашей Гончаровой. У нее хандра, тоска и меланхолия, а мне и одной розочки хватит, без звезды с неба.

— Скромница ты моя! Я тебя понял. Куда привезти розы?

— Вот за это я тебя и люблю, Глумов! У тебя никогда нет вопросов и проблем!

— Как! А за мою красоту?! — возмутился Алексей Иванович.

— Это само собой. Все! А я у Наташки. Жду!

Раиса Васильевна, подогрев чайник, вернулась к подруге.

— Что за заговор? — грустно улыбнулась та.

— Не заговор. Я хочу показать тебе, как просто бороться с предрассудками и всякими там символами. Давай еще попьем чайку, — предложила Раиса Васильевна.

— Попьем, — согласилась Наталья Николаевна, — только прежде я вручу тебе мой подарок.

— Обожаю подарки!

— Я его специально не упаковывала, зная, как ты расправляешься с упаковкой. Прими, пожалуйста, эту шкатулку для твоих драгоценностей.

— Лягушка! Какая прелесть!

— Трехлапая лягушка на золотом слитке сбережет твое счастье, здоровье и богатство. Но это не все, ты открой шкатулку.

Раиса Васильевна открыла шкатулку и на миг замерла от восхищения.

— Что это? Консервированный иней? Белые кораллы?

— Нет, это дополнение к моему новогоднему подарку — бусы из белого агата.

— Какие изящные! Спасибо, дорогая!

— Это тебе спасибо за науку — ты умеешь убеждать, за сочувствие, за дружбу!

— Ты еще заплачь, горемычная моя! Что толку мне учить тебя? Ты и сама все знаешь. А копить обиду — это ваше семейное. Ты ведь не могла этого забыть? Неужели ты повторишь ту ошибку, которую совершили твои родители, второй раз наступишь на одни и те же грабли? Это же глупо!

— Конечно, дорогая, это глупо. Кто бы это мог быть? — встрепенулась Наталья Николаевна, услышав дверной звонок.

— Сиди, я открою. Это Глумов.

Раиса Васильевна снова усадила вскочившую было с дивана подругу и вышла в прихожую.

— Встречай гостей, одинокая моя! — через минуту сообщила она и вытолкнула вперед мужа.

— Наташа! Этот букет я дарю второй красавице Горной Шории, то есть тебе! Я поздравляю тебя с праздником! Ты, конечно, прости меня, что называю тебя только второй красавицей, но если я повышу твой статус, то первая красавица выдерет у меня последние кудри! — смеялся он, вручая Наталье Николаевне огромный букет бордовых роз.

— Спасибо, Алексей, — улыбнулась она и укоризненно посмотрела на подругу.

— Ты укоряешь меня за второе место в конкурсе красавиц? — рассмеялась Раиса Васильевна. — Нет, Наташка, ты — первая! Говорю это честно, не кривя душой. А этот букет не будет у тебя символом одиночества? Так и все у тебя надуманно, радость моя. Я буду каждую неделю покупать тебе по букету, только бы ты не чувствовала себя одинокой. Ты не одинока, у тебя есть мы! У тебя есть дети и любимая работа. У тебя есть дочь! Ну уехала она временно в другой город, но ока же не умерла! Я специально говорю такие страшные слова, чтобы привести тебя в чувство. Она обязательно вернется, потому что здесь ее дом, потому что ты — единственный у нее родной человек на всем белом свете! Проводи нас, пожалуйста, а то Глумов смотрит на нас, как на зайцев в лыжных костюмах. Но мы ему ничего объяснять не будем. Имеем право, ведь завтра наш праздник.

«Как всегда, у Раисы между смешным и серьезным нет и шага. И как всегда, она права!» — думала Наталья Николаевна, закрывая за Глумовыми дверь.

С приподнятым настроением она перемыла чайную посуду, приняла ванну с морской солью. Затем она так тщательно намазала лицо и тело кремом, будто старалась защититься не от морщин и неминуемо надвигающейся старости, а от всех бед, хотела стать невзгодонепробиваемой и обидонепроницаемой хотя бы до появления на горизонте дочери.

Она долго не могла уснуть. Нежно пахли розы.

«Если бы у одиночества был запах, то разве оно пахло бы розами? Нет, я не одна! Не одна, потому что у меня есть дочь!» — решила она для себя раз и навсегда.

Глава 13

Жизнь Максима изменилась. Не сказать, чтобы круто и основательно, но изменилась. В его жизни появилась женщина. Со Светланой они встречались каждые выходные и иногда по будням. Чаще это были походы на эстрадные концерты, в кино и театры. Не отказывалась Светлана и от посещения хоккейных матчей, во время которых активно болела за ту команду, за которую болел Максим. После культурных мероприятий они иногда захаживали в ресторан или кафе. Заходили не с целью повеселиться и отдохнуть, а просто поужинать. Потом Макс на своей машине отвозил Светлану домой, на ее 13-ю Парковую. На прощание они целовались, но поцелуи их были дружескими, они не будили воображения и ничего не обещали. За два месяца такое времяпровождение и складывающиеся при этом отношения превратились почти в систему.

«Мне нравится общество Светланы. Она свой парень! Может, именно поэтому мне не хочется задержать ее в объятиях, целовать горячо и страстно? Она не вызывает у меня желания не расставаться с ней; она не интересует меня как женщина, с которой у меня мог бы быть секс. Она покладиста, уравновешенна, непретенциозна, но она не возбуждает мой мужской интерес, не привлекает как женщина. Наши отношения слишком будничные, размеренные, предсказуемые, в них нет яркости, праздника, безрассудства. А может, в моем возрасте этого уже не бывает? Четверть века — чай, не осьмнадцать лет! Может, все так и должно развиваться и это нормально?» — препарировал Макс свои отношения со Светланой, возвращаясь в одиночестве в свою квартиру.

Об этих отношениях он особо не распространялся, но из-за них его визиты в родительский дом стали редкими. Родители сами сделали вывод о том, что эти отношения все же есть.

— Макс, скоро Восьмое марта, ты приготовил подарок Светлане? — спросила его Наталья Борисовна, когда он все же навестил отчий дом в начале марта, спросила и замерла в ожидании ответа.

— Нет, мам, подарка я не приготовил. Но, зная тебя с утробы, я предполагаю, что ты хотела услышать не только это. Любя тебя, я удовлетворю твое любопытство, чтобы ты сама не занималась досужими домыслами. Да, я иногда встречаюсь со Светланой. Мы поддерживаем с ней дружеские отношения. Перевести их в какую-то другую категорию я пока не готов. Но я согласен с тобой, что подарок приготовить нужно.

— Надеюсь, это будет что-нибудь изысканное? — предположила Наталья Борисовна.

— Ты имеешь в виду Тиффани или Дамиани?

— Ну конечно, не того ювелира, у которого ты делал свой кулон.

— Мам, это я решу как-нибудь сам. Ты прости меня, конечно, но ты ведь не знаешь Светлану.

— Что значит «не знаешь»? Я знаю, что любая девушка мечтает о чем-то подобном.

— Может быть… я даже не знаю, как сказать… Понимаешь, мне кажется, что это не ее стиль. Светлана не так изысканна, элегантна, что ли…

— Макс, так ли ты должен говорить о девушке, с которой встречаешься? Я бы на ее месте обиделась…

— Мам, может, ты и права, — перебил мать Максим, — но это мое личное мнение. Ни больше, ни меньше.

— А подари-ка ты ей романтический ужин! — неожиданно предложил Анатолий Семенович, как всегда, безмолвно наблюдавший за беседой жены и сына и листавший какие-то журналы.

— Пап, спасибо за совет. Я подумаю, — пообещал Максим лишь затем, чтобы закрыть тему.

Светлана тоже думала о приближающемся празднике. Она даже надеялась, что в этот день в их отношениях с Максимом что-то изменится.

«Ну какие это отношения? Так, культурное времяпровождение! — с досадой думала она. — Я уже устала от культуры! Она уже из ушей у меня скоро полезет!»

Светлана считала, что только секс может связать мужчину и женщину по-настоящему, только при его наличии отношения межу ними имеют будущее.

«Правда, со Славкой у меня есть секс, но нет будущего, — тут же сомневалась она. — Я его не вижу в упор. Просто не хочу видеть. Я хочу видеть свое будущее с Максом. Но в наших с ним пионерских отношениях ничего не изменится, пока в них не появится что-то новое».

Под этим новым Светлана и подразумевала секс. Именно он должен был помочь ей достигнуть цели. Другого средства она придумать не могла. О том, что их взаимоотношения с Максимом нужно перестраивать, ей говорила не только ее интуиция, но и складывающиеся обстоятельства.

Первым и самым нудным из них Светлана считала Славика. Она не понимала, с чего вдруг он стал предъявлять к ней вполне конкретные претензии, какие может предъявить только самый нудный старый муж: поздно пришла, плохо убрала, ничего не приготовила поесть.

«Славка подозревает меня во всех тяжких. Самое смешное, что у меня даже изменить ему ни разу не получилось. С Юркой Катиным было, конечно, но это старая нержавейка, это не считается. Я мечтаю о том, чтобы это было с Максом, но мои мечты пока остаются мечтами», — по пунктам разбирала она отношения со своими любовниками, убирая кое-как квартиру одного из них.

Светлана считала, что нельзя сбрасывать со счетов и неожиданно возникающие обстоятельства, которые ее уже сложившиеся отношения с Максимом могли свести на нет. Раз начав обманывать, она вынуждена была всегда быть настороже. Например, однажды утром, спеша на работу, она совершенно случайно заметила одно такое обстоятельство. Пробегая мимо подъезда, у которого ее всегда высаживал из такси или из своей машины Макс и где она всегда оставляла букеты, подаренные им, она заметила у его двери двух мужчин в униформе. Какая-то невидимая сила остановила ее, словно приклеила к асфальту. Минут пять она прислушивалась к разговору этих мужчин и поняла, что они собираются ставить дверь с кодовым замком.

Весь рабочий день она думала о том, что ей делать: «Поменять место жительства? Найти другой подъезд, конечно, можно, но как объяснить это Максу? Переехать в родные Мытищи к какой-нибудь якобы заболевшей родственнице? А потом опять мотаться каждый день в Москву до тех пор, пока эта родственница не выздоровеет? Если сейчас позвонит Макс, как отказаться от встречи?»

Но Макс не позвонил, и Светлана после работы поспешила к дому, который Макс считал ее домом.

«И он не должен разувериться в этом!» — волновалась Светлана, подходя к знакомому подъезду.

Она сразу заметила новую дверь с кодовым замком. Не зная, что предпринять, что сделать, чтобы Макс не раскрыл ее вранья, Светлана села на скамейку, стоящую у подъезда. Она тупо смотрела на редких в этот вечерний час жильцов, проходящих мимо нее. У одних были ключи, другие просили открыть дверь по домофону. Светлана была в отчаянии и уже собиралась покинуть холодную скамейку, как неожиданно судьба сжалилась над ней.

Девушка заметила приближающуюся к подъезду пожилую женщину. Из-за своих необъятных размеров она подходила к подъезду очень медленно, а когда наконец подошла к двери, то стала громко кричать в домофон:

— Двадцать первая! Двадцать первая! Открывайся!

Дверь, естественно, и не думала открываться, а старушка уже нервничала.

«Это судьба! Если сейчас кто-нибудь впустит ее, то я потеряю предоставленный судьбой шанс!» — в панике думала Светлана.

Она резко встала и подошла к двери.

— Вы хотите зайти? — обратилась она к старушке.

— Конечно, милая! Я иду к себе в квартиру, а он меня пускать не хочет! — возмутилась та, стукнув кулаком по домофону.

— Так вы откройте дверь ключом или наберите номер квартиры и вас впустят оттуда, — предложила Светлана.

— Так я одна живу, кто же меня впустит? А про какой ключик ты, дочка, говоришь? Такой маленький, черненький, с круглой пипочкой? Мне его неделю назад принесли и еще деньги за него взяли. Я даже два купила, потому что у меня ведь склероз. Так ключи в кухонном шкафчике лежат, я и не подумала их взять. Что же мне делать, дочка? Как домой попасть? — Женщина почти жалобно смотрела на Светлану.

— Я вам помогу, но у меня к вам будет одно серьезное дело. Давайте присядем на минутку. — Взяв под локоть старушку, Светлана показала на скамейку, а старушка при этом подозрительно посмотрела на нее. — Возможно, это дело будет стоить денег, то есть я заплачу вам, — добавила девушка.

Во взгляде старушки появился интерес, и она уверенно прошла к скамейке.

— Меня зовут Светлана. Я живу в соседнем доме, — начала девушка, усаживаясь рядом с ней, — может, вы даже видели меня когда-то. Я работаю в ресторане солисткой ансамбля, — на ходу сочиняла Светлана, — и часто возвращаюсь домой ночью, меня подвозят домой поклонники. Ну вы понимаете: цветы, поклонники и ревнивый муж, поэтому в свой дом я идти не могу. Я всегда заходила на пару минут в ваш подъезд, чтобы спрятать букет и дождаться отъезда моего провожатого. Не могла же я у него на глазах выбрасывать букет в мусорку? — рассказывала Светлана старушке уже чистую правду.

— А! — радостно воскликнула старушка. — Так вот откуда букеты на наших почтовых ящиках! Я даже пару раз успевала вперед Федоровны из двадцать пятой подобрать букет. Она рано со своей собакой гуляет, вот она мне про букеты и рассказала.

Найдя словам девушки реальное подтверждение, старушка успокоилась и внимательно смотрела на Светлану, ожидая, когда та перейдет к денежному вопросу.

— Вот поставили вам эту новую дверь, и я теперь не смогу попасть в подъезд, а мой поклонник ведь думает, что я здесь живу. Не могли бы вы на время продать мне свой второй ключ? — Светлана быстро от объяснения перешла к делу. — Я вам хорошо заплачу, а когда у меня появится другой поклонник, то я верну вам ключ. Я оставлю вам номер своего телефона. — Светлана для убедительности достала из сумки свой телефон и выжидательно смотрела на старушку.

Та о чем-то мучительно думала и тоже внимательна смотрела на девушку.

— А сколько ты заплатишь? — раскрыла наконец она свои карты.

Светлана вынула деньги из сумочки и разложила их веером, понимая, что не может мелочиться, потому что это нужно для ее будущего. Старушка глазами жадно пересчитала купюры.

— Так это же моя пенсия почти за три месяца! — воскликнула она.

Светлана видела в ее глазах и жадный блеск, и сомнение.

— Да вы не сомневайтесь, ничего плохого я никому не сделаю, — пыталась она хоть как-то успокоить старушку.

— Да я понимаю, дело-то молодое. И я когда-то была молодой, и у меня были поклонники, и мне цветы дарили, опять же цветы-то твои я ведь видела, значит, ты не врешь. Меня Зинаидой Вячеславовной зовут, — неожиданно представилась она.

— Очень приятно! И конечно, я не вру. Вы и дальше сможете забирать мои букеты, — предложила Светлана, видя, что старушка все еще сомневается.

— А, ладно! Помогу тебе, девонька! Только как мне сейчас в квартиру-то попасть? И научи ты меня этим замком пользоваться, — попросила старушка, глядя на деньги.

— Конечно! — обрадовалась Светлана. — А деньги вы уже возьмите. — Она протянула ей купюры.

В один миг они оказались в сумке старушки. Глаза ее еще больше заблестели.

«Непонятно, отчего сияют ее глаза: от только что промелькнувших перед ними видений давней юности или мелькнувших перед глазами купюр? Да, руки у нее значительно проворнее ног!» — думала Светлана, медленно следуя за Зинаидой Вячеславовной.

— Сейчас мы наберем номер квартиры вашей Федоровны, и вы вот сюда, — девушка пальцем дотронулась до микрофона, — попросите ее открыть вам дверь, потому что забыли ключ, — объясняла Светлана, молясь про себя, чтобы неизвестная ей Федоровна была дома и умела открывать дверь из квартиры.

Она оказалась дома и дверь им открыла.

— Ты постой тут, — Зинаида Вячеславовна показала рукой на хорошо знакомые Светлане почтовые ящики, — я сейчас принесу тебе ключ.

Через пять минут желанный ключ был уже в руках у Светланы и она показала старушке, как им пользоваться.

— Раз мы с тобой знакомы, то я, пожалуй, скажу Федоровне, что это мои букеты на почтовых ящиках лежат, — не то спрашивала, не то разговаривала сама с собой Зинаида Вячеславовна.

— Конечно, скажите, — на всякий случай ответила ей Светлана и, попрощавшись, пошла к дому Славика.

«Ну вот! Останусь в глазах Макса честной женщиной! — радовалась она, передергивая плечами от озноба. — Замерзла как собака! Вроде март начался, а тепла не чувствуется. И душевного тепла тоже не чувствуется. Опять же Славик со своими пельменями! Может, Восьмого марта мне удастся что-то изменить? По крайней мере будет повод», — думала Светлана, поднимаясь по лестнице на пятый этаж.

Навестив родителей, Максим вернулся к себе в квартиру. По дороге ему вспомнилось предложение отца о романтическом ужине.

«А что? В этом что-то есть… — думал Макс, осматривая свою квартиру, в которой уже давно не было женщин, — в этом есть свои плюсы».

Плюсы Макс видел в том, что, приведя Светлану в свою квартиру, он не должен будет идти в ресторан, тащиться за полночь на какую-то там Парковую, а потом еще позднее возвращаться домой.

Но рядом со всеми этими плюсами Максу отчетливо виделся и огромный минус. Этот минус заключался в том, что у романтического ужина могли, а скорее, должны быть романтические последствия. К ним Максим готов не был.

«Да ладно! Я уже давно не девственник, да и верность мне хранить некому», — думал Макс, расхаживая взад и вперед по своей огромной комнате.

Он даже себе не хотел признаться в том, что женщин в этой квартире не было с момента его поездки в Сибирь, что он все еще помнит незнакомку и что в принципе все еще хранит ей верность.

«И где она, эта незнакомка? Она, наверное, уже давно забыла меня, а я не знаю даже ее имени. Капитанская Дочка, почему я не могу забыть тебя? Может, ты меня околдовала? Может, пора применить такое действенное средство, как клин клином? Ну пора, так пора!» — решил для себя Макс.

Приняв решение, он тут же взялся за составление подробного плана предстоящего романтического ужина. Ему необходимо было предусмотреть все: продукты, скатерть, салфетки, свечи, культурную программу. Макс понимал, что не должен ударить в грязь лицом, впервые приглашая Светлану к себе.

— В конце концов, у меня есть вторая спальня! — вслух воскликнул Макс, обозначая для себя пути к отступлению и признаваясь себе в собственной трусости.

Когда строили его квартиру, Максим сам занимался ее планировкой и дизайном. Родители, узнав, что вся его квартира превратится в одну огромную комнату, пришли в ужас.

— Макс! Не сходи с ума! — возмущались они. — А если мы захотим остаться у тебя ночевать? Ты положишь нас с собой в твою огромную кровать?!

Так они выторговали в его квартире небольшую отдельную спальню, которая тут же стала называться родительской спальней. Именно на нее и рассчитывал Максим в том случае, если так и не сможет разрушить чары незнакомки; если их романтический ужин со Светланой завершится не романтически, а как у старых, давно надоевших друг другу супругов, расходящихся на ночь в отдельные спальни.

Шестого марта после работы он заехал поздравить мать, чем несказанно удивил ее.

— Макс, еще целых два дня до праздника! — воскликнула она, подозрительно уставившись на сына, подталкивая ему по столу тарелку с ужином.

— Да, мама, ты, как всегда, на верном пути! Завтра и послезавтра я буду занят со Светланой, — сознался он матери в своих далеко идущих планах. — Мне понравилось предложение шефа! — Макс шутливо толкнул плечом сидящего рядом с ним за столом отца.

— Ешь и рассказывай! — решительно потребовала Наталья Борисовна.

— Я поем, но рассказывать ничего не буду, — заупрямился Максим, честно смотря матери в глаза.

— Но я ведь должна тебе помочь! — почти в отчаянии воскликнула она. — Толя, скажи своему сыну, как он должен разговаривать с матерью!

— Я думал, что вы, как всегда, и без меня разберетесь. Наташ, очень кушать хочется. — Анатолий Семенович виновато посмотрел на жену.

— Все как всегда! Твой желудок тебе дороже всего, а я одна должна заниматься воспитанием сына! — возмутилась Наталья Борисовна.

— Мама, мне двадцать пять! Какое воспитание?! Слюнявчик мне уже не нужен, — мягко улыбаясь, Максим погладил мать по руке.

— Ты напоминаешь мне о моем возрасте? Это нечестно, — обиделась Наталья Борисовна.

— Мам, я напоминаю тебе о моем возрасте! Я вырос! Посмотри на меня!

— Но я могла, например, обсудить с тобой меню, — почти упрашивала она.

— Ну хорошо, я готов выслушать твои советы, — милостиво согласился Максим.

Наталья Борисовна с воодушевлением начала перечислять блюда, которые, по ее словам, может легко приготовить и мужчина. Максим, доедая ужин, с улыбкой слушал ее. Улыбаясь, смотрел на жену и сына Анатолий Семенович, попивая из своей огромной кружки любимый английский чай.

— Сынок, а мои советы тебе не нужны? — хитро улыбаясь, спросил он, с трудом вставляя свой вопрос в монолог жены.

— Ну Толя! — тут же возмутилась она.

— Мам, отец прав! Какие тут могут быть советы? А вообще-то я еще не пригласил на ужин саму Светлану, — как бы вскользь заметил Макс.

— Как?! Хотя я, зная тебя с пеленок, могла бы и сама предположить такой вариант: он планирует мероприятие, не согласовав с участниками! Немедленно звони Светлане!

Так Максим отвлек мать от меню и мелких подробностей его будущего романтического вечера.

— Обязательно! — тут же согласился с ней Макс. — Но только из дома. Могу же я посекретничать с девушкой без посторонних ушей.

— Это мы посторонние?! — почти в голос закричали родители.

— Нет, нет! Вы — мои родные и самые любимые родители! — смеялся Макс, целуя и отца, и мать. — Но секреты у меня могут быть и от вас, ну согласитесь!

— Вот и выращивай сыновей! — горестно вздохнула Наталья Борисовна.

— Да ладно, мать! Сын у нас классный! — Анатолий Семенович приобнял Максима. — Ты вспомни, что он тебе сегодня подарил.

— Да, мам, ты примерь часики с другими своими игрушками, — улыбаясь, предложил Максим, понимая и поддерживая ход отца.

— Я примерю, но сначала возьми этот пакет для твоей девушки. В нем самая новая серия французской косметики. — Она протянула сыну фирменный пакет. — Ты ведь в этом ничего не понимаешь! — на прощание съязвила она.

Уже из своей квартиры он позвонил Светлане. Она приняла его приглашение, но особой радости в ее голосе Макс не услышал. Говорила она даже как-то странно. Категорически отказалась от того, чтобы он заехал за ней домой.

Макс позвонил неожиданно. Светлана испуганно схватила свой телефон, искоса поглядывая на Славика, увлеченного боевиком, пивом и чипсами. Она скатилась с дивана и, стараясь казаться спокойной, потихоньку пошла в сторону кухни, на ходу односложно отвечая на вопросы Макса. Присутствие поблизости Славика, как всегда, не позволяло ей в полной мере выплеснуть свои радостные эмоции. Светлана слушала предложение Максима о романтическом ужине, и душа ее пела: «Ну наконец-то! Неужели я этого дождалась? Неужели это не сон?»

Максим предложил заехать за ней домой.

— Зачем тебе ехать в такую даль? Давай встретимся у парикмахерской. Это недалеко от твоего офиса, — предложила Светлана. — Я записана на четыре, — на ходу сочиняла она. — Давай встретимся часов в шесть.

На самом деле ей еще предстояло продумать до мелочей завтрашний день, потому что к своему первому романтическому ужину с Максимом она должна была подготовиться основательно.

«Ни на какую приличную парикмахерскую, а тем более салон у меня нет денег после покупки этого пресловутого ключа! — досадовала она, усаживаясь на свое прежнее место рядом со Славиком. — Придется ограничиться какой-нибудь забегаловкой и до шести успеть доехать до салона, где мы встречаемся с Максом».

— Что за секреты? — подозрительно посмотрел на нее Славик.

— Ну какие секреты! Восьмое марта на носу. Звонил Катин, рассказал о корпоративной вечеринке. У нас же много женщин, сам знаешь.

— Да, не завидую я вашим мужикам! Придется им прогнуться. У нас, например, в коллективе нет ни одной женщины! — радостно рассмеялся Славик.

Светлана внешне никак не прореагировала на его радость, только подумала: «Ты бы хоть меня одну поздравил, сквалыга! Неужели я смогу скоро завязать с тобой?»

Утром прихватив с собой белье, косметику, праздничный наряд, Светлана отправилась на работу. Несмотря на приближающийся праздник, клиентов было много. В ожидании кульминации затянувшихся пионерских отношений с Максом Светлана еле дождалась конца своей смены. Стоя под горячим душем, она чувствовала холодок внутри и легкую дрожь нетерпения. В парикмахерской, которую она нашла недалеко от своего фитнес-центра, Светлана сделала стрижку и перекрасила волосы.

В шесть часов у известного салона Макса ждала нарядная блондинка с горящими от нетерпения глазами. Максим не сразу узнал ее.

— Светлана! Ты ли это? — воскликнул он, приглядываясь.

— Не нравится? — почти робко спросила девушка.

— Ну почему же, очень даже нравится! — В подтверждение своих слов Максим протянул шикарный букет белых роз и поцеловал ее.

Светлане даже показалось, что этот его поцелуй длился чуть дольше, чем всегда. Это порадовало ее. В прекрасном настроении они доехали до дома, в котором жил Максим.

— Проходи, пожалуйста! — пригласил Макс, пропуская Светлану в дверь своей квартиры. — Позволь начать ухаживать за тобой и помочь снять дубленку. Давай и букет, потом его куда-нибудь определим.

— Позволяю! — милостиво разрешила Светлана, жеманно улыбнувшись. — Только давай без церемоний! — предложила она.

«Если без церемоний, то отпадает мой запасной вариант в виде родительской спальни», — подумал Макс.

«Церемонию в виде праздничного ужина со свечами можно пока опустить, а перейти сразу в спальню», — продолжила про себя свои предложения Светлана.

Мыслями, как известно, нельзя обменяться, поэтому они обменялись только взглядами.

Максиму показалось, что он понял Светлану, а Светлана во взгляде Максима увидела некоторую настороженность.

— Ну, без церемонии как принужденности мы обойдемся, но без церемонии как неком установленном торжественном обряде нам не обойтись. Праздник все-таки, и ты сегодня впервые у меня в гостях. Так что по ходу церемонии я просто обязан показать тебе квартиру, — улыбнулся Макс, открывая зеркальную дверцу встроенного шкафа. — Тебе выдать тапочки или ты останешься в сапогах?

— Нет-нет! Я взяла туфли.

Пока Макс вешал на плечики свою куртку и дубленку Светланы, она быстро переобулась.

— Я готова! Начинай свою церемонию! — рассмеялась она, раскинув руки в разные стороны, как бы призывая посмотреть на себя.

Макс правильно понял ее жест и окинул ее взглядом с ног до головы. Короткое трикотажное платье бежевого цвета с большим воротником обтягивало низ, открывало грудь, но увеличивало плечи.

«При ее широких плечах, маленькой груди и узких бедрах все хочется поменять местами», — подумал он, а вслух воскликнул:

— Отлично! И сразу хочу тебя успокоить: показ пройдет быстро, потому что в моей квартире всего одна комната, — улыбнулся Макс, рукой показывая Светлане дорогу.

— Одна комната? — как-то разочарованно удивилась Светлана и шагнула в открытые перед ней двери.

— Ну почти одна. Помимо этой, — Максим обвел взглядом открывшийся перед ними вид огромной комнаты, — есть еще одна маленькая спальня и санузлы.

— Сколько же в ней метров? — продолжала удивляться Светлана, оглядывая обстановку.

— Метров? — удивился Максим. — Так кто же их считал? Мне хватает. Да ты проходи. Здесь вроде как гостиная. Садись на диван и осматривайся, а я займусь ужином.

Девушка удобно устроилась на диване, перед которым стоял красиво сервированный стол. Светлана обратила внимание, что по высоте он похож на обычный журнальный столик, но много длиннее.

«Здесь есть на что обратить внимание: ультрасовременная техника, модная мебель, необычные шторы, картины. Но Макс в своих джинсах и светлом пуловере сюда хорошо вписывается. Хорошо, что я не надела вечернее платье», — думала Светлана, разглядывая комнату.

В одном конце комнаты возился у плиты Макс, в другом — Светлана увидела огромную кровать.

— Это сколько же комнат ты объединил в одну? — спросила Светлана подошедшего Максима.

— Да что ты все об архитектуре! Давай перейдем к гастрономии! — улыбнувшись, предложил он и поставил поднос на стол.

«Удобно ли мне предложить помыть ей руки? Может, она растерялась в непривычной обстановке…» — задумался на секунду Макс, зажигая свечи.

— Ты будешь думать или будешь наливать? — прервал ход его мыслей вопрос Светланы.

— Прости, конечно, наливать! — Максим взял бутылку белого вина, открытую им только что на кухне, и наполнил бокалы. — За тебя, Светлана! С наступающим праздником! Закрой глаза, я вручу тебе мой скромный подарок.

Макс зашел за спинку дивана и надел на шею Светланы цепочку. Застегивая ее, оставил не ее щеке легкий поцелуй.

— Спасибо, Макс! — Светлана ответила на его поцелуй. — Может, ты уже выйдешь из-за дивана? — рассмеялась она.

— Да! Поднимем наконец бокалы! — улыбнулся Макс, устраиваясь на диване рядом со Светланой. — И попробуем мои кулинарные шедевры! Что тебе положить?

— Ты все приготовил сам? — совершенно искренне восхитилась Светлана.

— Конечно, я никогда не обманываю своих девушек, — рассмеялся Макс. — Моя мама, правда, пыталась вмешаться в процесс, но на этот раз у нее ничего не получилось.

Услышав слова Макса об обмане, Светлана поперхнулась вином.

— Ты хочешь сказать, что твоя мама знает об этом романтическом ужине? — улыбнулась она, стараясь показать, что именно это и было для нее неожиданностью.

— Конечно, у нас нет больших секретов друг от друга, мы же родня по крови. Выпей сока. — Макс налил сок из кувшина в высокий стакан.

— Спасибо! Замечательно, когда такие отношения в семье. Расскажи о своих родителях, — попросила она, выпив глоток сока.

— Расскажу, если ты попробуешь мою стряпню, — пообещал он.

Беседа набирала обороты, стучали вилки и ножи, звенели бокалы. Макс рассказывал о своих родителях с юмором, Светлана много смеялась. Но погрустнела, когда Макс попросил ее рассказать о своей семье.

— У меня не все так хорошо, как у тебя, — удивляясь себе, призналась Светлана, — поэтому давай не будем сегодня говорить о грустном.

— Прости, зачем же о грустном? — Максиму вдруг стало жаль девушку. — Кстати, а это еще не все на сегодня!

— Да?! — В глазах Светланы вспыхнула надежда, но, увидев, что Макс достал из тумбочки всего лишь какой-то пакет, она тут же погасла.

— Прими, пожалуйста, этот мешок французской косметики. Его передала тебе моя мама, — улыбнулся Макс, вручая девушке пакет.

— Твоя мама?! — воскликнула Светлана.

В этом возгласе были и радость, и удивление, и восхищение, и вспыхнувшая вновь надежда.

— Никогда не подозревал, что девушки так любят косметику! — удивился Макс, по-своему растолковав радость Светланы.

Но Светлана радовалась не косметике, она радовалась обретенному союзнику, обретенной уверенности в счастливом завершении не только сегодняшнего вечера.

— Ты же не откажешь мне сегодня в такой мелочи, как танец? — весело предложила она.

— Отказать женщине?! Накануне Восьмого марта?! Да меня свои же собратья распнут, если я сделаю это! — рассмеялся Макс и элегантно пригласил девушку на танец.

После танца Максим подал десерт, и романтический вечер плавно вступил в свою последнюю стадию. Разговоры за столом стихли. Каждый из них думал о своем: Светлана — об огромной кровати в конце комнаты, Максим — о запасном варианте.

— Свет, как ты посмотришь на то, — Максим прокашлялся, — что я не поеду тебя провожать… то есть ты останешься у меня?

— Боже! Наконец-то! Я думала, ты никогда этого не предложишь! — обрадовалась Светлана и, не дав Максиму договорить, бросилась к нему.

Ему просто пришлось заключить ее в объятия.

«Да, другого выхода у меня не было, как не осталось и запасного варианта с родительской спальней. Не могу же я сейчас сказать ей, что имел в виду нечто другое», — досадовал Макс, прижимая Светлану к себе.

— Ты покажешь мне свою ванную? — шептала она, извиваясь.

И ванну он показал, и посуду убрал со стола, пока Светлана мылась.

«Почему меня не тянет к ней, как тянуло к незнакомке? Ну нет той силы притяжения, и все тут! — думал Макс, снимая свой кулон и пряча его в тумбочку. — Может, так я сниму ее чары? Кажется, что дату нашей с ней встречи я выбил не на этом кусочке золота, а в своем сердце. Кулон я сниму, а как быть с сердцем? Может, Светлана сотрет в нем эту «запись». Надо хотя бы попробовать. К моему стыду, до той августовской встречи в близости с девушкой меня привлекала только физиология, но именно с незнакомкой я узнал, что секс — это не физиология, это море потрясающих чувств, это нечто сверхъестественное. Что я получу сейчас?» — раздумывал Макс, уже по пути в ванную.

— Секунду, Макс! — услышал он голос Светланы за дверью, когда уже готов был открыть дверь ванной. — Можно я надену один из этих халатов?

— Конечно, — ответил он, удивляясь скромности Светланы. — Тебя проводить?

— Нет, не надо, ты лучше быстрей приходи, я назначаю тебе свидание и буду скучать, — опустив глаза, прошептала она.

Светлана на секунду прижалась к нему бедром и выбежала из ванной.

И их свидание состоялось. Светлана была очень скромной. Макс, вспоминая ее радость от предложения остаться, ее спортивную молодость, ее предусмотрительность в постели, удивлялся и нутром чувствовал какое-то несоответствие всего этого образу скромницы.

— Этот твой подарок — самый лучший из сегодняшних! — заметила Светлана.

Макс не ответил ей, а про себя подумал: «И не было чувств, а была физиология, и был спорт».

«А он ничего, только огня маловато, — сделала свой вывод и Светлана, — но он со мной, и мои мечты начинают сбываться».

Решив остановиться на достигнутом, уснула она почти счастливой. Макс же решил, что ему попросту нужно привыкнуть к Светлане.

«Не полюбить ее, а привыкнуть! Мысли о любви почему-то не приходят ко мне в голову. Почему?» — так и не найдя ответа на этот вопрос, он заснул.

Глава 14

Восьмого марта Маше позвонила Рогнеда Игоревна:

— Машенька, я, зная о том, что ты постесняешься мне позвонить, звоню тебе сама. Я поздравляю тебя с праздником еще раз! Ты там не скучаешь? Как твой малыш? Ты поздравила свою маму?

Маше было очень приятно поговорить с таким замечательным человеком, как Рогнеда Игоревна. Она порадовала ее своим звонком, но и расстроила вопросом о маме.

«Я загнала себя в такой угол, что могу поговорить с любым человеком, кроме самого дорогого и любимого. Настанет время, мамочка, когда я буду тысячу раз просить у тебя прощения за это. Прости меня и сейчас, дорогая моя, но я пока не готова покаяться в том, что я такая, какая есть, и в своих поступках. Я просто ужасная трусиха. Надо иметь смелость, чтобы признаться в своих недостатках дорогому тебе человеку, который воспитывал тебя так, чтобы этих недостатков не было. А они есть, мамочка! Я не идеал и не совершенство, я обыкновенный человек. Я очень не хочу тебя огорчать, но продолжаю делать это, потому что не вижу пока выхода из тупика. Надеюсь, что ты получила мою телеграмму».

Но эти мысли были единственным грустным моментом в эти праздничные дни. Эти дни сами по себе стали для нее замечательным подарком. Она много гуляла, читала, слушала музыку, разговаривала с малышом. Даже соседки по комнате не досаждали ей своим вниманием. Сказав Маше, что уходят в загул, они уехали из Химок на два дня в Москву.

А перемены в жизни, которых так ждала Маша, начались в понедельник. Тяжелый по приметам день был облегчен отсутствием третьей пары. Болезни преподавателя первокурсники Института культуры радовались, как обыкновенные школьники радуются болезни учителя математики. От души желая преподавателю быстрейшего выздоровления, Маша мысленно поблагодарила его за два часа свободного времени.

«За это время я успею съездить в магазин и купить себе обновки», — думала она, направляясь к автобусной остановке.

Адрес магазина она узнала заранее, заранее определила для себя, что будет в нем искать. Но, зайдя в магазин, сразу поняла, что найти то, что она хотела, будет трудно.

«Никогда не думала, что может быть такой выбор одежды для беременных! Я даже не знаю, какой мне размер теперь нужен», — растерялась Маша и замерла у входа в зал.

— Девушка, вам помочь? — В голосе девушки в униформе слышались внимание и участие.

— Да, пожалуйста, я даже не знаю, как теперь определить свой размер, — смущаясь, призналась Маша.

— Свой прежний размер вы еще не забыли? — улыбнулась девушка. — Вот и смотрите на указатели. Кстати, а какой у вас рост? — Девушка как-то излишне внимательно и заинтересованно стала смотреть на Машу.

— Сто семьдесят девять, кажется, — еще больше растерялась Маша.

— Отлично! — обрадовалась девушка. — Давайте я провожу вас в зал. Что бы вы хотели посмотреть?

— Комбинезон, блузки и сарафан, — излишне торопливо произнесла Маша, стесняясь узости своих интересов и скромных финансовых возможностей.

— Хорошо, идите за мной.

Девушка провела Машу по залу и оставила у вешалок, на которых рядами висели комбинезоны. Маша немного успокоилась, стала рассматривать модели, читать ценники и, выбрав понравившуюся вещь, прошла в примерочную кабинку. Померив комбинезон, она готова была уже снять его, как кто-то постучал в дверь ее кабинки.

— Девушка, простите, — услышала Маша голос своей недавней помощницы. — Вы не могли бы выйти сюда в комбинезоне?

Удивившись ее предложению, Маша вышла в зал. Она увидела уже знакомого продавца-консультанта, молодого человека, обвешанного фотоаппаратами, и женщину, стоящую рядом с ним.

— Здравствуйте, девушка, — произнес молодой человек и перевел взгляд на живот Маши, — то есть… женщина, — смутился он. — Простите, не знаю, как вас назвать, — признался он, краснея и смотря уже Маше в глаза.

— Маша, — растерянно произнесла она.

— Очень приятно! — обрадовался молодой человек. — Игорь! — тут же представился он.

— Меня зовут Лариса Дмитриевна, я дизайнер одежды, — представилась и женщина. — Машенька, не могли бы вы показать нам эту модель комбинезона? Пройдитесь, пожалуйста, немного по залу, — попросила она Машу.

Все еще ничего не понимая, Маша кивнула, соглашаясь, сделала несколько шагов, развернулась и вернулась на прежнее место, заметив, что продавец-консультант снова занял свое место в зале.

— Отлично! То, что надо! — воскликнула женщина, продолжавшая внимательно рассматривать Машу.

— Машенька, давайте на минутку присядем и поговорим, — предложил Игорь.

Не зная, что возразить, Маша прошла с ними к окну, села в предложенное кресло.

Вопросов она не задавала и ждала объяснений. Но, даже услышав их, не сразу решилась что-то ответить. Ее спутники не просто интересовались новой моделью комбинезона.

— Маша, вы не могли бы немного поработать манекенщицей? — предложила Лариса Дмитриевна, все еще внимательно присматриваясь к Маше.

— Манекенщицей? Я не ослышалась? — удивилась Маша.

— Вы не ослышались, — успокоил ее Игорь.

— Значит, со слухом у меня все в порядке, а то я уже испугалась. Но тогда у вас что-то со зрением, простите, — улыбнулась Маша своим собеседникам.

— С чувством юмора у вас тоже все в порядке, — усмехнулся Игорь.

— Со всем остальным — тоже! Ты должен был заметить это еще раньше, чем я. Ты, как профессионал, должен был увидеть ее раньше продавца, — упрекнула своего спутника Лариса Дмитриевна.

— Простите, я по-прежнему ничего не понимаю, я пришла сюда за покупкой, — напомнила о себе Маша.

— Маша, мы подбираем манекенщицу для рекламы, — продолжила Лариса Дмитриевна.

— А, так я попала на кастинг моделей? — усмехнулась Маша.

— Маша, я не понимаю, почему вы говорите об этом с таким скепсисом? — удивился Игорь.

— Да все по тому же. — Маша посмотрела на свой живот.

— Маша, речь идет не о показе одежды и дефиле по подиуму, а скорее о фотопоказе, о вашей работе как фотомодели.

— Но я не представляю себя ни манекенщицей, ни фотомоделью! Это не мое! Тем более в моем положении! — искренне возмутилась Маша.

— Но нас ваше положение и интересует больше всего! Маша, всего одна фотосессия! — горячился Игорь.

— Никогда не знала, что есть мода для беременных, — сказала Маша, все еще не зная, что ответить на столь странное предложение.

— Ну раз есть одежда для беременных, значит, есть и мода для будущих мам, — объяснила ей дизайнер. — Разве вы никогда не видели таких журналов?

— Журналов?! — в ужасе воскликнула Маша, которая сразу представила свою маму, листающую такой журнал.

— Этот журнал несколько необычный: не простой глянцевый журнал, а интернет-журнал о моде. Машенька, ваши услуги будут хорошо оплачены, мы не будем вас сильно напрягать, учитывая ваше положение, — уговаривала ее женщина-дизайнер — Все дело во времени. Мы с Игорем не можем сорвать рекламную акцию фирмы, где мы работаем, а моя модель неожиданно отправилась в роддом на сохранение.

— Но почему вы делаете такое странное предложение именно мне?

— А кому? Вокруг же одни маленькие кругленькие колобки! А у нас сроки! — воскликнула Лариса Дмитриевна.

— Но я учусь, после занятий еще работаю, у меня совсем нет свободного времени. Да и, если честно, не представляю себя в роли модели.

— Маша, а вам никогда не помогали почти посторонние люди? — неожиданно спросил Игорь, решив поменять тактику.

— Помогали… — опешила Маша, — помогают…

— И мы с Ларисой Дмитриевной просим вас помочь нам, просто помочь. Мы понимаем, что вам надо подумать, поэтому опять же не будем вас напрягать и сейчас. Позвоните мне вечером, — попросил Игорь, протягивая Маше визитку.

Простившись, они ушли, а Маша, все еще находясь под впечатлением от беседы, забрала свою одежду, висевшую в примерочной кабинке, выбрала себе еще несколько вещей, так и не сняв надетый ранее комбинезон. Не обращая внимания на недоуменные взгляды других покупателей, кассир спокойно сняла ценники у нее с груди и выбила чек.

Несмотря на разговор с фотографом и дизайнером, посещение магазина заняло не так много времени, как показалось Маше, поэтому на работу она приехала даже раньше, чем всегда Уже подходя к детскому саду, услышала, что кто-то стучит в окно. Приглядевшись, увидела в одном из окон второго этажа улыбающуюся Рогнеду Игоревну. Она призывно махала Маше рукой. Улыбнувшись, Маша кивнула ей и помахала в ответ.

— Машенька! Как хорошо, что ты сегодня пришла пораньше! — улыбаясь, встретила ее Рогнеда Игоревна уже у входа на первом этаже. — Пойдем, мне не терпится показать тебе твой новый кабинет. Он здесь, на первом этаже. Тут прежде была методическая кладовая, в которой хранились всякие плакаты, картины. Сегодня с утра здесь все убрали, вычистили. Смотри! — Рогнеда Игоревна открыла ключом дверь кабинета и, пропуская Машу вперед, отошла несколько в сторону. — Эти полки, что здесь были, пришлись как нельзя кстати. Часть из них будешь использовать для белья, часть — для личных целей. Здесь небольшой шкафчик. Сама определишь, для чего он тебе понадобится. Стол, стул и главный инструмент для работы — швейная машинка.

Швейная машинка стояла прямо у окна. Маша внимательно рассматривала довольно большую комнату. Особенно ей понравилось окно, у которого стояла машинка. Рама была не оконной, а балконной. Но в стеклянную дверь можно было выйти не на балкон, а в маленький внутренний дворик. Сейчас там лежал снег и стыли на ветру какие-то кусты.

— Да, вид из окна у тебя будет красивый, — заметила Рогнеда Игоревна. — Весной мы сажаем здесь цветы, ты всегда сможешь выйти во двор подышать свежим воздухом. А на тахте всегда сможешь полежать, когда устанешь. — Рогнеда Игоревна присела на тахту, стоящую у стены. — Маша, что же ты молчишь? Тебе нравится?

— Рогнеда Игоревна, мне очень нравится, только…

— Не надо никаких «только», мы с тобой уже говорили на эту тему, — перебила ее Рогнеда Игоревна. — Да, в шкафчике стоит электрический чайник, немного посуды. — Она распахнула дверцы шкафчика. — Вот, я поставила вазу с яблоками, чтобы ты быстрее осваивалась.

— Спасибо, Рогнеда Игоревна! Не надо…

— Маша! Замолчи, а то я рассержусь. Ты раздевайся, я хочу сама отвести тебя в прачечную. Ты ведь знаешь Риту, что там работает? Она с утра должна была пересмотреть белье.

Маша сняла ставшую уже немного тесноватой дубленку и повесила ее на трехрожковую вешалку, стоящую у дверей.

— Ну-ка, ну-ка! Да у тебя новый наряд! Повернись, дорогая! Пройдись! Очень красиво! — восхищалась Рогнеда Игоревна, любуясь Машей. — Маша, тебе с твоим ростом и фигурой прямая дорога в модели, а не в библиотекари! — воскликнула она.

Маша резко остановилась и недоуменно посмотрела на нее:

— Все сегодня как сговорились, зовут меня в модели.

— Все? А кто еще звал? — заинтересовалась Рогнеда Игоревна.

Пришлось Маше рассказать о том, что приключилось с ней в магазине, и показать визитку фотографа.

— А это не аферисты? Этим людям можно доверять? — забеспокоилась Рогнеда Игоревна. — Надо все проверить, поискать в Интернете этот журнал.

— Не знаю, надо ли проверять, потому что я еще ничего не решила. А в самом начале, когда услышала про журнал, даже испугалась, потому что ясно представила, что будет с мамой, если такой журнал попадет к ней в руки.

— А потом?

— А потом немного успокоилась, потому что мама понятия не имеет, как какой-то там журнал посмотреть в Интернете, а уж модой для беременных она точно никогда не заинтересуется.

— Так может, тебе принять их предложение? Деньги бы тебе пригодились.

— Я еще подумаю до вечера, как и обещала этим людям.

— Конечно, подумай, — согласилась Рогнеда Игоревна, усаживаясь на стул. — Дай я еще на тебя посмотрю, представлю тебя моделью, — улыбнулась она. — Это, кажется, комбинезон называется? А удобно в нем? — отошла она от модельной темы, вернувшись к обсуждению Машиной обновки.

— Знаете, очень удобно! Я как надела его в магазине, чтобы померить, так больше и не сняла. Так и рассчитывалась, стоя у кассы с биркой на груди. На меня там смотрели, как на осколок бедного социализма. Еще я купила сарафан и две блузки, — не выдержав, похвасталась Маша. — За всеми этими разговорами и сногсшибательными предложениями я как-то забыла, что у меня теперь будет швейная машинка. Можно было бы такую блузку и самой сшить. — Маша показала на блузку, которую она надела в магазине под комбинезон.

— Самой? Ты и шить можешь? — искренне удивилась Рогнеда Игоревна.

— Я могу сделать основную выкройку, немного моделировать. А шить — это уже совсем просто, — призналась Маша.

— Маша! Какая же ты умница! Ты талантливая девочка! И теперь я знаю, кто поможет мне с моим маленьким кимоно! — радостно воскликнула Рогнеда Игоревна. — Ты, наверное, этого уже не помнишь, как мы раньше про запас покупали ткани? Я недавно случайно наткнулась в своем шкафу на старые запасы и нашла там настоящий китайский шелк. Представляешь? И так мне захотелось сшить из него маленький халатик! Маша, ты мне поможешь?

— Конечно, с огромным удовольствием! — обрадовалась Маша появившейся возможности хоть чем-то помочь Рогнеде Игоревне.

— Ну и отлично! Пойдем в прачечную!

После того как они с Ритой разобрались с бельем, Маша села за машинку и занялась своей новой работой.

— Маша, ты решила все сразу перечинить? — отвлекла ее от работы пришедшая Рогнеда Игоревна. — Мне не терпится узнать хоть что-то про этот журнал мод. Пойдем поищем его в Интернете, — предложила она.

В Интернете они нашли и журнал, и даже фотографии дизайнера и фотографа, с которыми сегодня встречалась Маша.

— Какое же ты примешь решение, дорогая? — спросила после просмотра Рогнеда Игоревна.

— Можно было бы согласиться, если бы у меня было свободное время. Надо узнать, устроит ли их работа в субботу и воскресенье.

— О времени не думай, соглашайся. Свою работу здесь ты всегда успеешь сделать. Речь ведь идет о временной работе, как я поняла.

И Маша прямо из кабинета Рогнеды Игоревны позвонила фотографу и договорилась о первой встрече у него в студии.

— Какой замечательный был сегодня день! — рассказывала Маша вечером своему малышу. — Богатый на события день. У меня теперь новая работа и одно интересное предложение. О предложении я сама еще толком ничего не знаю, а вот новая работа и интереснее, и легче моей прежней работы. У меня теперь солидный кабинет. И еще, малыш, твоя мама стала выглядеть симпатичнее. У меня такое ощущение, что мир стал ко мне добрее. А все потому, малыш, что все, оказывается, зависит от нас самих, от того, как мы сами относимся к миру. Я поняла: надо открыть душу для добра, тепла и света и тогда мир изменится! Он будет таким, какой станет душа, он будет улыбаться! И поняла я все это только благодаря тебе, малыш. Благодаря тебе разрушились образы одиночества, которые я нарисовала в своем воображении. Я не одинока! У меня есть ты! А ты у меня есть благодаря твоему отцу. Я расскажу тебе о нем. Он красивый, сильный, нежный… Максим… Я давно не произносила его имени. Он даже не знает, что через два месяца ты появишься на свет. Я даже не представляю, как бы он отнесся к этому событию. Но думаю, что он радовался бы, как буду радоваться я. Малыш, я жду тебя! Тебя ждет весь мир! Он будет добрым к нам!

Светлане хотелось запеть, потому что пела ее душа. И она на самом деле начала негромко напевать:

Он придет,

Он будет добрый, ласковый

Ветер перемен.

* * *

Никто не обращал на нее внимания, только ярко-накрашенная блондинка, нервно вышагивающая на остановке, обдала ее ароматом французских духов и окинула насмешливым взглядом.

«Может, и в моей жизни что-то изменится к лучшему. Почему вот таким, как эта длинноногая красотка, которая, похоже, дождалась своего супермена на «шестисотом», всегда везет? Судьба наделяет их щедро, по полной программе: муж-олигарх плюс все удобства. Мне же достался Славик с пельменями. Нет! Со Славиком я покончу сегодня же!» — предавалась размышлениям Светлана, стоя на остановке в ожидании своего автобуса.

Когда за завтраком Максим предложил ей пожить у него, она подумала, что ослышалась.

— Как ты отнесешься к такому предложению и как к этому отнесутся твои родители? — уточнил он тут же, допивая свой кофе.

— Макс, я ведь не маленькая девочка, а почти солидная женщина и имею право сама распоряжаться своей жизнью. Кстати, то же самое я могла бы спросить и у тебя.

— Кстати, я бы ответил тебе то же самое, — улыбнулся Макс. — Стало быть, решили?

— Стало быть, решили! — повторяя, согласилась Светлана.

— Отлично! Тогда давай сразу решим один хозяйственный вопрос. Видишь, на окне стоит огромная рюмка. В ней с сегодняшнего дня будут лежать деньги на наше общее хозяйство. Мне нравится ее прозрачность: я всегда увижу, когда нужно сделать дополнительное вливание. — Максим достал кошелек и, не считая, положил в вазу пачку купюр. — И извини, пожалуйста, что не смогу подвозить тебя на работу — далековато, да и пробки на дорогах.

— Ну что ты! Я и сама прекрасно доберусь. А…

Светлана хотела было спросить про ключи от квартиры, но боялась спешкой все испортить, ей хотелось, чтобы Макс сам вспомнил о них.

— Да! А ключи?! — Он вышел в прихожую и вернулся со связкой ключей. — Вот, держи! Разберешься сама?

— Да, конечно! Мы не опаздываем? — как бы между прочим она перевела разговор на другую тему.

— Все, бежим! Я вечером буду где-то в районе шести-семи. Ты туг не скучай, осваивайся. Хорошо?

Светлана весь рабочий день в подробностях вспоминала это утро.

«Счастливое утро! И такими я должна сделать все последующие дни. Программа минимум выполнена, пора составлять программу максимум! Надо продумать все до мелочей. «Наше общее хозяйство» — вот моя главная забота на первом этапе. Раз Макс — маменькин сынок, значит, этому должно уделяться особое внимание. Кстати, его маменька ведь где-то рядом. Самое главное для нее, конечно, чтобы ее сынок был накормлен, аккуратно одет и обут. У меня же для этого и талантов маловато, и желания особого нет. Надо обойтись малой кровью», — обдумывала Светлана свою программу дальнейших действий.

Она прекрасно понимала, что для осуществления задуманного ей нужно время. Она сопоставила свой двухсменный график работы с рабочим временем Максима и поняла, что ее не устраивает работа во вторую смену. Она долго думала, как можно решить этот вопрос, но ответа не находила.

— Свет, ты чего так долго переодеваешься? С тобой все в порядке? Какая-то ты сегодня задумчивая, раньше я за тобой такого не замечала, — спросила Оксана, пришедшая на смену.

— Ты хочешь сказать, что я такая легкомысленная особа, что не могу и задуматься? — улыбнулась Светлана. — Дело в том, что в моей личной жизни произошли некоторые изменения и меня не совсем устраивает работа во вторую смену. Получается, что мой молодой человек слишком много времени будет проводить без меня. Понимаешь?

— Отлично понимаю! Светка, нас, видно, судьба свела! Меня же, наоборот, не устраивает работа в первую смену! Ты же знаешь, что моей Аленке только два года, чтобы не терять работу, мы наняли няню. А если бы я работала только во вторую смену, то Аленка с няней до прихода с работы мужа была бы всего пару часов.

— Что будем делать? Пойдем к начальству?

— Нет, мы не пойдем, мы побежим! — обрадовалась Оксана.

Положительно решив один важный для себя вопрос, сразу после работы она взялась за решение второго.

«Неужели у меня теперь все будет получаться и Макс — моя счастливая карта? — удивлялась Светлана. — Хоть бы этого короля пельменей дома не было», — размышляла Светлана, подходя к дому Славика.

Меньше всего ей хотелось сейчас встретиться с ним. Но счастье опять не изменило ей: Славика дома не оказалось. Светлана быстро собрала свои вещи, бросила на тумбочку ключи.

— Нет! Просто так я уйти не могу. Последнее слово должно остаться за мной!

Последним ее словом стала записка: «Кончай жрать пельмени! Пора переходить на капусту!»

Проходя мимо дома, где проживала ее знакомая старушка Зинаида Вячеславовна, Светлана уже собралась было повернуть в сторону подъезда, ставшего почти родным, чтобы вернуть ключ, но тут же передумала: «Еще чего! Будем считать, что этот ключ моя собственность, я ведь его купила за бешеные деньги! Мне очень хочется наказать любезную Зинаиду Вячеславовну за жадность».

Светлана достала из кармана ключ и, размахнувшись, забросила его в кусты сирени, обильно разросшейся у подъезда. Все дела, которые она хотела сделать в этом надоевшем ей районе, она сделала. Теперь ей хотелось быстрее попасть в квартиру Максима и в его отсутствие провести предварительную ревизию квартиры, и особенно огромной вазы-рюмки, стоящей на кухонном окне.

В квартире Макса, до которой она добралась сравнительно быстро, был абсолютный порядок. Следов их поспешных утренних сборов не осталось и в помине.

— Отлично! — обрадовалась этому обстоятельству Светлана. — У нас чудная домработница! Мне это нравится!

Порадовали ее и результаты осмотра вазы-рюмки и холодильника.

— Мой новый бойфренд щедр! — обрадовалась она, пересчитав деньги. — Хорошо бы, чтоб так было всегда. А на ужин пойдет это мясо на косточке, — вслух рассуждала Светлана, хлопая дверцами огромного холодильника, — я его просто поджарю на сковородке. Еще можно сделать салат из помидоров. Что же было в том греческом салате, что Макс заказывал в последний раз? Не помню! Ну и обойдемся!

С разбега она бросилась на кровать, раскинулась на ней, лежала и просто смотрела в потолок. Через некоторое время на его белом фоне ей очень ярко представились два огромных сияющих кольца, какие иногда крепят к свадебным машинам.

«Когда же я увижу такую картинку наяву?» — мечтательно думала она.

«Приятно, конечно, возвращаться домой, когда знаешь, что тебя кто-то ждет. И может быть, не так уж плохо, что ждет меня там Светлана. Конечно, речь не идет о любви, страсти. Этого просто нет. Я не могу это придумать. Но я могу придумать тихую семейную жизнь. У меня перед глазами есть яркий пример — мои родители. Правда, у них все было не так. Но сейчас другое время. Другое время — другая жизнь», — думал Макс, подъезжая к дому.

Услышав, что Максим открывает дверь, Светлана выбежала к нему навстречу, обняв, буквально повисла на нем.

— Привет! Я страшно соскучилась!

— Привет! Как ты тут? — Наклонившись, он поцеловал ее в щеку.

— Все отлично! Я приготовила ужин. — Словно котенок, она потерлась носом о его куртку.

— Ужин? А я думал, мы куда-нибудь сходим.

— Мы же вчера были в ресторане. Праздник закончился. Давай сегодня поужинаем дома! — предложила Светлана. — Мне ведь еще надо к этому привыкнуть, — опустив глаза, тихо добавила она.

Макса покоробили ее слова о доме.

«А что же ты хотел? Как она должна была сказать?» — быстро справился он со своими эмоциями.

— Ну, дома, так дома! Тащи свой ужин!

За ужином Светлана рассказала о том, как ей удалось перейти на работу в одну смену, как она прощалась с родителями, которые новость о том, что она переезжает к своему парню, встретили очень спокойно.

— Они у меня продвинутые и очень занятые люди. Они говорят, что если я сама создаю проблемы, то я должна сама их и решать.

Максу же рассказать ей было нечего. Заваривая чай, он из кухни смотрел на Светлану, привыкая к ней, привыкая к мысли, что теперь она всегда будет в его квартире.

«Всегда? Хочу ли я этого? Не поздно ли, друг Максим, задавать себе такие вопросы? Настоящий мужчина не отступится от своих слов, он всегда в ответе за свои поступки. Вот и держи ответ без сожалений и стенаний!» — настраивал себя Максим на тихую семейную жизнь.

Их третья совместная ночь со Светланой не стала для него открытием, она была такой же, как две первые: дежурный секс, дежурные слова. Только Светлана стала другой, она разительно изменилась: куда-то делась застенчивая и неопытная девушка, ее место заняла секс-львица. Макс удивился такой перемене, но никак на нее не прореагировал, ничего не сказал. Но это были все неожиданности, больше сюрпризов Макс не ждал.

Глава 15

На следующее утро после перемен, нечаянно произошедших в ее жизни, Маша проснулась абсолютно счастливым человеком. С этого дня она улыбалась, и мир на самом деле улыбался ей. Улыбались прохожие на улице; улыбались пассажиры в автобусе, уступая ей место; улыбалась природа, отпуская все больше и больше ярких солнечных дней.

— Рогнеда Игоревна! Вы не замечаете, как много появилось улыбающихся людей? — поделилась она своими наблюдениями с любимым директором.

— Машенька, ты сейчас так красива, что у всех, кто смотрит на тебя, светлеют лица! — улыбалась ей и Рогнеда Игоревна.

— Вы мне льстите. Я и в самом деле, наверное, выгляжу смешно. А еще во всем виновата весна! — не соглашалась с ней Маша. — А вы видели, в какой костюм мы нарядим на празднике нашу Весну?

— Маша, это сказочный костюм! Ты большая умница, но ты разбалуешь воспитателей, если будешь выполнять все их желания.

— Мне нравится, что я востребована, — опять не соглашалась Маша со своим любимым директором.

Нужной она чувствовала себя и в фотостудии Игоря. Придя к нему в студию в первый раз, Маша боялась, что не справится.

— Я понятия не имею о том, что такое фотомодель и чем она занимается, — честно призналась она Игорю и Ларисе Дмитриевне.

— Не боги горшки обжигают! — утешили они ее и объяснили, в чем будет заключаться ее работа.

Первая сессия была пробной, Маша очень старалась и очень волновалась. Волновалась и часть следующего дня, пока снова не вошла в студию и не увидела радостные лица ее теперешних коллег по работе.

— Маша! Вы чудо как фотогеничны! Посмотрите, какие классные снимки у нас получились! — восхищался Игорь.

— Маша, вы не просто фотогеничны! У вас есть все данные для модели: рост, фигура, грация, осанка, вы умеете двигаться. Вы этому где-нибудь обучались? — не скрывала своего восхищения и Лариса Дмитриевна.

— Нет, конечно! А фотографироваться я и до беременности не очень любила, а уж беременной — тем более! — рассмеялась Маша. — Я даже только приблизительно знаю о том, что такое макияж.

— Если честно, Маша, то вы и без макияжа хороши, — как-то слишком серьезно признался Игорь, глядя Маше прямо в глаза.

— Я с тобой согласна. У Маши достаточно яркая внешность, и в жизни макияж ей, возможно, не нужен, но нам он нужен для четкости на фотографиях, — пояснила Маше Лариса Дмитриевна.

— Про свою внешность я совершенно другого мнения, особенно сейчас, — не соглашалась с ними Маша.

— Машенька, вы просто поверьте нам, как специалистам! Вот, прочитайте и подпишите свой контракт, иначе бухгалтерия не оплатит вашу работу. И давайте работать, господа! — предложила Лариса Дмитриевна после того, как Маша поставила свою подпись.

Фотограф и дизайнер работали увлеченно, глядя на них, увлеклась и Маша. Надевая очередной костюм, Маша просила несколько минут на то, чтобы привыкнуть к нему.

— Маша, мне нравится ваш подход, — хвалила ее Лариса Дмитриевна. — Жалко, что у меня всего одна готовая коллекция, с вами приятно сотрудничать.

Работая, они забыли о времени.

— Какой ужас! Метро закрылось! — посмотрев на часы, расстроилась Маша.

— Машенька, не волнуйтесь, вам нельзя! Игорь, как истинный джентльмен, не бросит дам в беде! Правда, джентльмен? — улыбнулась Лариса Дмитриевна.

Оказалось, что ей и Маше по пути, и Маша была рада тому, что хотя бы этим они не сильно затруднят Игоря. Втроем в машине ехали весело, перешли на ты, и Лариса Дмитриевна потребовала называть ее только по имени. Но после того как Лариса вышла у своего дома, веселье пропало.

— Маша, расскажи немного о себе, — попросил Игорь.

— Что рассказать? Окончила школу в Сибири, там осталась моя мама, учусь…

— Это я знаю, — перебил ее Игорь. — Ты сейчас одна?

— Да, я сейчас одна, но это ничего не значит. Скоро нас будет двое, ты же знаешь.

Некоторое время они ехали, храня молчание, только иногда Маша называла повороты.

— Все, мы приехали, — вздохнула она, обозначив конечный пункт маршрута.

— Давай посидим минутку, — тихо попросил Игорь. — Целый день в студии суета несусветная. Нет времени остановиться и подумать.

— О чем? — чуть слышно спросила Маша.

— О жизни хотя бы, — вздохнул Игорь и включил в машине свет. — Как ты себя чувствуешь? Ты не устала? — Он внимательно смотрел на Машу.

— Я не устала, — улыбнулась она, — но я пойду, а то уже поздно.

— Да, конечно. Завтра увидимся.

— До свидания. Спасибо, что подвез. До завтра, — уже выйдя из машины, тихо попрощалась Маша.

— Ну тихоня! Колись, кто этот супермен на супертачке? — смеясь, встретили ее девчонки в комнате.

— Супертачка? А по-моему, обыкновенная машина…

— Ты от главного не уходи, — перебила ее Лиза.

— И никакой он не супермен, это мой знакомый, мы вместе работаем.

— Ага, в детском саду, — рассмеялась Тамара.

— Зачем? У него в фотостудии. Он фотограф.

— Он фотограф, а ты там кто?

— А я там фотомодель.

— Иди ты! А где можно увидеть твои фотографии? — не скрывая иронии, улыбались девчонки, посматривая на ее живот.

— Пока нигде, но как закончим фотосессию, то фотографии будут в Интернете, в одном журнале мод, — не обращая внимания на их иронию, объяснила Маша.

Выполнив в первый день основной объем работ, фотосессию завершили на второй день.

— Маша, очень приятно было поработать с тобой, — сказала Лариса Дмитриевна в бухгалтерии, где Маша получила свои первые модельные деньги. — Может, наши пути еще пересекутся, я лично буду очень рада этому.

— Маша, спасибо за помощь, вы нас здорово выручили, — поддержал ее Игорь.

— Ну что вы! Мне приятно было поработать с вами! Мир рухнет, если люди не будут слышать друг друга.

Они обменялись номерами телефонов, и Игорь предложил подвезти Машу до общежития.

— А я еще не еду в Химки, мне нужно заехать на работу, я там три дня не показывалась, поэтому волнуюсь.

— Так я подвезу до работы, — предложил Игорь.

Маша отказывалась, но Игорь настаивал на своем. В машине они молчали. Игорь заговорил, когда они подъехали к детскому саду.

— Маша, очень не хочется прощаться с тобой. Можно я позвоню тебе, — тихо попросил он.

— Игорь, я не знаю…

— Не знаешь, стоит ли со мной общаться? — глядя Маше прямо в глаза, спросил Игорь. — Маша, ты мне нравишься. Скажи честно, я тебе совсем несимпатичен?

— Ну почему же? — смутилась Маша его прямоты. — Очень даже симпатичен, только вокруг тебя есть девушки и симпатичнее меня, а главное, не такие беременные, как я.

— Маш, не забывай, что я все-таки художник и у меня свое видение прекрасного. Но ты не ответила на мой первый вопрос, — заметил Игорь. — У тебя так много друзей, что еще один новый друг будет явно лишним?

— Нет, с друзьями у меня теперь напряженка, — горько усмехнулась Маша. — Если ты предлагаешь мне дружбу, то я разрешаю тебе позвонить мне. Я не думаю, что от дружбы кто-нибудь когда-нибудь отказывался.

— Ну спасибо и на этом, — улыбнулся Игорь, — я обязательно позвоню.

Они попрощались, Маша вышла из машины и направилась к саду. Она не обернулась, но слышала, как отъехала машина Игоря.

В своем кабинете она нашла несколько кусков яркой ткани и записку от музыкального руководителя с просьбой сшить небольшую ширму. На столе Маша нашла подробную инструкцию и куски картона. Сориентировавшись, приступила к работе. Но работа не спорилась. Маша часто останавливала машинку и сидела задумавшись. Такой ее и увидела Рогнеда Игоревна.

— Маша, ты хорошо себя чувствуешь? — заволновалась она.

— Хорошо, спасибо. Просто думы одолели.

И Маша рассказала Рогнеде Игоревне, как рассказала бы своей маме, о предложении Игоря.

— И о чем ты задумалась? Что в этом плохого? — удивилась та.

— Я не знаю, возможны ли между мужчиной и женщиной дружеские отношения? К другим я не готова, и не только из-за моей беременности, — покраснев, призналась Маша.

— Все зависит только от тебя: если ты хочешь, чтобы отношения были только дружескими, то они и будут такими. У тебя так много друзей, что можно отказаться от одного? Ты хотя бы попробуй, — улыбнулась Рогнеда Игоревна.

Улыбнулась и Маша, второй раз за вечер услышав одни и те же слова.

Ночью, лежа в постели, Маша опять думала об Игоре. Ей нравился этот симпатичный синеглазый брюнет, нравился его азарт, его увлеченность своей работой, но она не думала о нем как о мужчине, не могла пока думать о нем и как о друге. Засыпала Маша тревожно. Почувствовав ее тревогу, заволновался и малыш.

— Малыш, у нас с тобой совсем нет друзей. И хотя бы один друг нам с тобой точно не помешает, — шептала она, прижимая ладонь к животу. — Похоже, что он хороший человек, не годится обижать его отказом, — решила Маша за себя и за своего малыша.

Дружно наступала весна. Под ласковым весенним солнцем оживала не только природа. Его лучи отогревали человеческие сердца, уставшие от зимы и одиночества. Солнце согревало не только тело, но и душу, которая в подтаявшем состоянии и впитывала, и отдавала больше любви, тепла, добра и света. Теплый весенний ветер уносил печали и тревоги, веял свежестью и надеждой. Жажда жизни становилась особенно острой.

— Малыш, ты слышишь этот запах новой жизни? — шептала Маша, нюхая размятый в руках клейкий березовый листочек. — Так пахнет весна.

С приходом весны, новой работой, новыми знакомствами Маша окончательно забыла о зимней хандре, прежних страхах и тревогах.

С тех пор как Маша рассталась с ведром и шваброй, ее работа стала приносить ей больше морального удовлетворения. Она шила то какой-то сказочный колпак-невидимку к открытому занятию, то фартук с волшебными карманами, то чудесный мешочек, то костюм для какого-нибудь сказочного персонажа. Еще благодаря Рогнеде Игоревне у Маши появилась возможность небольшого дополнительного заработка. Директор так разрекламировала свое маленькое кимоно, что у Маши появились клиенты.

— Маша, с бельем и костюмами у нас теперь полный порядок, поэтому ты вполне можешь немного поработать на себя. Ты понимаешь, о чем я?

— Я понимаю, Рогнеда Игоревна, но я не могу брать деньги, мы ведь вместе работаем! — искренне возмущалась Маша.

— Это твой труд, Маша, он должен быть оценен и оплачен! Ты должна думать о ребенке, а шитье — дополнительный источник пополнения твоих скудных капиталов! — спорила со своей протеже директор.

Женщин в саду было много, не у всех были мужья, стандартные фигуры, большие зарплаты, поэтому клиенты у Маши были всегда.

К лучшему изменилась и личная жизнь Маши: в ней как-то незаметно, но довольно быстро и прочно утвердился Игорь. В первый раз он позвонил на следующий день после того, как предложил ей дружбу.

— Маш, давай я заберу тебя с работы, заодно и сам проветрюсь, — просто сказал он. — Ты ищешь в этом криминал? — спросил он, когда не получил ответа сразу.

— Но ты ведь будешь тратить на меня свое время, бензин, — засомневалась Маша.

— Какой у меня замечательный друг появился! Наконец-то хоть кто-то будет думать об экономии! — рассмеялся Игорь.

Пришлось Маше принимать его предложение и в этот раз, и в следующие, когда он звонил и предлагал подвезти ее. В первое время они и общались только в машине. Маша чувствовала заботу и внимание Игоря: в машине ее всегда ждал какой-нибудь сюрприз в виде шоколадки, цветка, мороженого. Говорили они обо всем, но никогда о своих семьях, никто не решался первым нарушить это само собой установившееся табу.

— Маш, давай куда-нибудь сходим! — однажды предложил Игорь. — В ресторан какой, что ли.

— Беременные посещают рестораны? — улыбнулась Маша.

— Ну, не знаю, — засомневался Игорь.

— И я не знаю, поэтому рисковать не будем.

— Хорошо, — согласился он и предложил сходить в субботу на выставку известного фотохудожника из Прибалтики.

— Нет, в субботу я не могу, потому что это единственный день, когда я всю вторую половину дня сижу в библиотеке и готовлюсь ко всем семинарам, которые будут на предстоящей неделе, — отказалась Маша.

— А в воскресенье? — тут же предложил он.

— В воскресенье я занимаюсь дома, — начала Маша, но тут же осеклась, заметив искреннее огорчение во взгляде Игоря. — Ну хорошо, часа два-три можно потратить не на учебу, а для души, — тут же успокоила его Маша.

— Отлично! В воскресенье в десять я буду у тебя! — обрадовался Игорь.

В воскресенье же состоялось его первое знакомство с Машиными соседками по комнате.

— Ну наконец-то мы увидим твоего принца! — обрадовалась Лиза, когда Маша утром сообщила о приходе Игоря.

— Сколько можно его прятать? Или ты боишься, что мы отобьем? — как всегда, поддержала ее Тамара.

— Нет, сейчас я боюсь, что вы его испугаете своим неглиже.

— Не боись, сейчас мы будем в полном боевом порядке! — засуетились девчонки.

Маша боялась, что Игорь увидит их снисходительно-пренебрежительное отношение к ней, но девчонки почему-то вдруг резко изменились. Они были приветливыми, дружелюбными, усадили Игоря и Машу пить чай.

— А вы правда работаете в фотосалоне? — поинтересовалась Тамара, мило улыбаясь.

— Конечно, вот моя визитка, рад буду быть полезным и вам! — улыбнулся Игорь.

— И портфолио, и свадебные сессии?! Вы это делаете? — восхитилась Лиза, передавая визитку Тамаре.

— И это, и многое другое, там написано. — Игорь кивнул на визитку, которую теперь читала Тамара.

— Фотосалон «Альфа», это потому что первый, лучший? — спросила та.

— Нет, куда как прозаичнее: «Альфа» — это первые пять букв моей фамилии. Читайте!

— Точно! Игорь Альфанов! Какая красивая фамилия! — воскликнула Тамара.

— Да, когда-то буквы «в» в конце фамилии не было, ее приписал уже после революции какой-то грамотей, решивший, что фамилия написана неправильно. Так итальянская фамилия Альфано стала русской.

— Так вы итальянец?! — в один голос восхитились девушки.

— Ну какой я итальянец! За столько лет итальянская кровь моих предков была многократно разбавлена русской, — рассмеялся Игорь.

— Ты правду сказал о своих итальянских предках? — спросила Маша, когда они, простившись с Лизой и Тамарой, сели в машину.

— Правду, конечно. Об этом часто вспоминает мой отец, сидя на коммунальной питерской кухне, когда ему кажется, что ему налили меньше, чем другим.

— Прости, я не хотела…

— Ничего, — перебил ее Игорь, — я в шестнадцать ушел из дома в подмастерья, это было больше десяти лет назад.

— А я вот никогда не видела своего отца… И малыш мой тоже не увидит своего, — горько вздохнула Маша.

— Но ведь отец не тот, кто… помог… появиться на свет, а тот, кто воспитал, вырастил, — запинаясь, произнес Игорь.

Маша испугалась, увидев в его глазах одновременно и вопрос, и надежду, поэтому не ответила Игорю и решила сменить тему:

— Расскажи мне об этом фотохудожнике, чьи работы мы сегодня увидим.

— Зачем рассказывать, если ты сейчас все увидишь? — горько усмехнулся Игорь, поняв Машину уловку, он замолчал.

Он молчал всю дорогу, не говоря ни слова, стоял за ней возле каждой фотографии на выставке. И Маша почти забыла о его присутствии, околдованная пугающе-откровенными и одновременно загадочно-таинственными работами мастера. Когда услышала за своей спиной его тихое «ну как?», она даже вздрогнула.

— Потрясающе! — восторженно прошептала она.

Погруженные в себя, они медленно, словно нехотя покидали выставку.

— Спасибо, что вытащил меня сюда! Скоро я надолго лишусь возможности посещать подобные места, — вздохнула Маша, стараясь удобнее устроиться в кресле машины.

— Если честно, Маш, то я хотел бы поговорить об этом, — обрадовался Игорь.

— Нет, Игорь, это мои проблемы. Извини, я не хочу о них говорить.

— Хорошо, не хочешь о проблемах, расскажи о планах. Где, например, ты собираешься жить после родов?

— Но это не планы, это тоже проблема, и, возможно, я решу ее, сняв комнату.

— Зачем? У меня есть квартира, ты можешь жить у меня! — почти выкрикнул Игорь.

— На правах кого? — Маша недоуменно посмотрела на него.

— Да кого хочешь! Все будет так, как ты захочешь! — горячился он.

— Игорь, я не готова к обсуждению этого вопроса.

— Хорошо, я подожду, но ты обещай подумать.

Только ночью Маша разрешила себе вспомнить этот диалог.

«Получается, что Игорь предлагает мне сожительство. Мы общаемся на правах друзей, он не говорит мне о любви, но и я не могу прямо спросить его об этом. Я не хочу вынуждать его говорить о своих чувствах. Я просто не хочу ничего слышать о его любви. Я ничего не знаю об этом, еще не успела узнать, но я почему-то хочу, чтобы на меня смотрели не синие глаза Игоря, а совсем другие глаза: чуточку холодные, чуть равнодушные, серо-стальные… Я знаю, что это невозможно… Невозможна, наверное, и дружба между мужчиной и женщиной!»

Конец мая выдался по-настоящему летним. Заканчивалась весна, приближалось время, когда должно произойти самое главное событие в жизни Маши. В деканате в связи с этим ей дали зеленый свет на досрочную сдачу зачетов и экзаменов.

Наталью Борисовну поджидал сюрприз. И не где-нибудь, а в квартире сына. Она не только не знала, а даже не подозревала о глобальных изменениях, которые произошли в личной жизни Максима. Через пятнадцать минут пребывания в его квартире она уже звонила ему на работу.

— Максим, ты поменял домработницу?

— Мам, с чего ты взяла?

— У тебя полный холодильник продуктов, много овощей, фруктов! Я так давно не была у тебя, а все рубашки чистые! Раньше ведь Инга не стирала рубашки, это была моя прерогатива.

— А, ты об этом! — рассмеялся Макс. — Мам, у меня теперь есть кому стирать рубашки. У меня теперь живет Светлана.

— Светлана?! Что же ты молчал? Мог бы хотя бы предупредить. Я ведь могла смутить ее своим неожиданным визитом.

— Ну, не думаю, что ее можно чем-то смутить. И ты по-прежнему можешь приходить ко мне когда захочешь.

— Макс, но ты предупредишь нас, когда сделаешь Светлане предложение. Или ты его уже сделал?

— Мама, пока речь об этом не идет. — Максим сделал ударение на слове «пока». — Поживем, присмотримся друг к другу…

— Вот этого я как раз и не понимаю. Мне кажется, что раньше такого не было. Раньше сначала была любовь, а потом уж совместная жизнь. А что у вас? Сплошной расчет!

— Ну, не сгущай краски. Может, не все так страшно, как тебе это представилось. Это, так сказать, пробный забег.

— Но ты хоть познакомишь нас?

— Обязательно! Я приглашаю вас на семейный ужин. И вообще, как там в твоем любимом фильме

— «Будем дружить домами»?

— Вот-вот! Жди приглашения, мамуля! Я позвоню тебе, как только переговорю со Светланой.

— Макс! Но…

— Я знаю, для того, чтобы ты хорошо спала, это надо сделать быстрее. Я угадал?

— Угадал…

Изменения, произошедшие в жизни сына, и радовали, и огорчали Наталью Борисовну.

«Он не может прожить такую же жизнь, какую прожили мы. Это не значит, что он поступает плохо, просто он живет своей жизнью, живет по-другому. Сейчас многие поступают так, как он. Сейчас это почти норма», — успокаивала она себя.

Дома Макс рассказал Светлане о разговоре с матерью.

— Отличная идея! — поддержала она его. — Назначай день, а я буду готовиться.

Светлана не знала, чего ей ждать от встречи с родителями Макса, но, как всегда, решила не торопиться.

«Я выплыву, я что-нибудь придумаю, у меня еще есть время. К тому же у меня уже есть наработанная схема. А может, встреча с родителями — добрый знак?» — волновалась она.

Макс в это время уже набирал номер домашнего телефона.

— Мама, звоню, как и обещал! — вместо приветствия сообщил Максим. — Светлана согласна. Ждем вас в пятницу вечером!

— Макс, а лобстер будет? — услышал Макс в трубке голос отца.

— Лобстер? Ну не знаю, но я передам твои пожелания Светлане.

— Лобстер? — спросила и Светлана, когда Макс попрощался с родителями и положил трубку.

— Да, я как-то рассказал родителям о лобстере, которого ты готовила у Генки. Помнишь?

— Помню, конечно. И меня радует то, что это помнишь ты. Но приготовить его не обещаю. Его, как ты понимаешь, надо сначала «поймать». Если это у меня получится, то я его приготовлю, — пообещала она.

Пообещала, но сама решила действовать по наработанной за эти дни схеме: заранее позвонить в ресторан и заказать ужин. Светлана знала, что чуть подогреть горячее, разложить салаты и закуски будет значительно легче, чем все это готовить. Ока теперь заказывала ужин каждый день. Заранее звонила в ресторан, потом ждала во дворе машину, забирала у посыльного еду и шла домой. На кухне она раскладывала продукцию ресторана по кастрюлькам, тарелкам, салатницам и ставила все в холодильник. Одноразовую посуду, в которой была еда, быстро выбрасывала в мусоропровод. Перед приходом Максима красиво сервировала стол, разогревала в микроволновке горячее. За столом Макс не уставая хвалил блюда, превозносил ее кулинарные способности. В пятницу ее заказ был больше, потому что впереди была суббота и воскресенье, когда Макс все время был рядом.

Основательный заказ Светлана сделала и на пятницу, когда в гости должны были прийти родители Максима. Лобстера в ресторане не было, на горячее Светлана выбрала утку в вишневом соусе. Самой готовить лобстера ей не хотелось.

«Это пройденный этап, эту веху на пути к сердцу через желудок мы уже прошли. Зачем же возвращаться? — недоумевала она. — А родителям я всегда найду что сказать». Максим взял на себя вино, предупредил, что родители обязательно придут с тортом и конфетами, а Светлана попросила его купить фруктов и зелени, пообещав взять на себя все остальные продукты, необходимые для праздничного стола, и приготовление самого ужина.

В средствах Светлану никто не ограничивал, и не только при подготовке к первому семейному торжеству. Максим никогда не спрашивал, куда она потратила деньги. Ей хватало на все: на еду, на мелкие покупки, на обновки для себя. Максим, не зная ее гардероба, обновок не замечал. На них уходила теперь и вся ее зарплата. Такой расклад Светлане очень нравился. Располагая достаточными средствами, к первой встрече с родителями Макса Светлана имела вполне приличный, почти респектабельный вид.

Встреча и знакомство начались несколько необычно.

— Где мой лобстер?! — с порога закричал Анатолий Семенович.

— Твой лобстер еще плавает в море-океане, — пришел на выручку Светлане Максим.

— Да, и я не смогла его поймать, — засмущалась Светлана. — Здравствуйте!

— Здравствуйте, Светочка! — улыбалась Наталья Борисовна. — Не обращайте внимания на Анатолия Семеновича. Он известный чревоугодник.

— Ну-ну-ну! Я бы попросил! — со смехом возмутился Анатолий Семенович.

Знакомство состоялось, и Максим пригласил всех к столу.

— А, так вам все-таки удалось кое-кого поймать! — рассмеялся Анатолий Семенович, оглядывая стол.

— Какой шикарный стол! — восхитилась Наталья Борисовна.

— Красиво еще не значит вкусно! Давайте пробовать, — предложил Максим.

За столом мирно потекла беседа. Мужчины говорили о работе, женщины — о здоровом образе жизни. Светлана пригласила Наталью Борисовну к себе в бассейн.

— Надо только начать. Потом, когда процесс пойдет, это войдет в систему, — уверяла она.

— А вот если такое питание войдет в систему у Макса, то его тренировок в клубе будет маловато, чтобы истратить лишние калории, — заметил Бернадский-старший. — Все очень вкусно! Света, вы хорошая хозяйка!

— Ну что вы! Хозяйка я обычная, и мы не питаемся так каждый день, — возразила ему Светлана.

— Пап, мы же тебя ждали! — рассмеялся Макс.

— Молодцы! Старших надо уважать! А я теперь точно знаю, где не дадут умереть с голоду! — разулыбался довольный Анатолий Семенович.

— Толя, Света может подумать, что я тебя не кормлю, — возмутилась Наталья Борисовна.

— Кормишь, конечно, — как бы нехотя тихо согласился Анатолий Семенович. — Но не так! — повышая голос, добавил он.

— Света, вот так всю жизнь! Ни минуты он не бывает серьезным, — улыбаясь, пожаловалась на мужа Наталья Борисовна.

Благодаря Бернадскому-старшему ужин прошел весело. Выйдя из квартиры сына, он сразу высказал свое мнение:

— Мать, ты не находишь, что все было как-то натянуто? Обстановку не назовешь естественной. Мы еще не встали из-за стола, а она уже начала заталкивать посуду в посудомоечную машину. Сейчас так принято?

— Толя, но ведь это была первая встреча! Это нормально, что девочка чувствовала себя несколько стесненно, — возразила ему жена.

— А она так себя чувствовала? — удивился Анатолий Семенович, садясь в машину.

— А ты думаешь, нет? — удивилась Наталья Борисовна, устраиваясь рядом с ним.

— Не знаю, что она чувствовала, но я чувствовал фальшь.

— Фальшь, то есть обман? Не торопись с выводами и не спеши за рулем, к ночи подморозило.

— Нет, скорее именно лицемерие, неискренность, — уточнил Анатолий Семенович. — Я и не спешу.

— Ну не знаю… может, это тебе только показалось?

— Дай-то Бог! Конечно, показалось! — поторопился он успокоить жену, увидев ее растерянность. — Неужели Макс не почувствовал бы, что на самом деле кроется за ее добродетелью?

— Успокоил, называется. Добродетелью тут и не пахнет, они ведь как бы преступили нравственные нормы.

— Ну за ее чистосердечием — может, я не так выразился.

— Ты не знаешь, случайно, когда родители перестают волноваться за детей?

— Смотря какие родители. Такие, как ты, — никогда!

— Да, хорошие у меня перспективы, — вздохнула Наталья Борисовна.

Макс тоже вздыхал. Надевал каждый день чистую рубашку, ел вкусный ужин, ходил со Светланой по выходным в кино или театр, но все равно вздыхал.

«Мне как будто не хватает воздуха. Меня словно затягивает в болото. Это семейная жизнь кажется мне трясиной? Мы прожили вместе только три месяца, а мне кажется, что сто лет. Не могу понять причину такой диспропорции и своего душевного дискомфорта. Нет, я, кажется, знаю причину… Все дело в любви…» — думал он, заметив за собой странную особенность делать частые вздохи.

Не видя во всем этом никакой вины Светланы, он во всем винил себя. Поэтому оказывал ей всяческие знаки внимания: дарил дорогие подарки, водил на модные тусовки, устраивал романтические ужины.

Его частые вздохи заметила и Наталья Борисовна. Она не замечала особого радушия со стороны Светланы, но тем не менее продолжала навещать сына, охотно принимая его приглашения.

— Мальчик мой, как ты планируешь провести свой отпуск в этом году? В прошлом, насколько я помню, ты отдыхал всего две недели, — спросила она в свой очередной приезд к сыну.

— Мама, работы очень много, поэтому про отпуск я как-то не думал.

— Ты же любишь море. Поищи тур, который устроит тебя во всех отношениях, и закажи путевки. Света, вы не против поездки к морю? — обратилась она к Светлане, которая внутренне насторожилась, решив вначале, что речь идет о поездке на море одного Максима.

— Конечно, не против! Я тоже могу взять отпуск! — обрадовалась она, поняв, что Наталья Борисовна не исключает ее участия в планируемой поездке.

— Никто не думал, почему, как только начинается лето, нас тянет на юг? Ведь птицы-то, наоборот, возвращаются с юга в наши места. Так может, у нас все же лучше? — спросил Макс, накрывая стол к чаю и досадуя на то, что этого почему-то никогда не делает Светлана.

— Как же вы похожи с отцом! Не ищи отговорок, а всерьез подумай об отпуске! — настаивала Наталья Борисовна.

— Мамуля, я обещаю подумать, тем более что мне тоже хочется вырваться к морю.

Оглядевшись, словно обозревая то, из чего ему хочется вырваться, он продолжил уже про себя: «Там точно будет в достатке воздуха и больше простора. Там я, возможно, забуду о болоте и трясине».

Вскоре после разговора с матерью у Максима состоялся похожий разговор с Геннадием.

— Макс, дружище! Ты где потерялся? Мы сто лет не виделись! Только не говори, что у тебя много работы!

— А ее на самом деле много.

— Так много, что нельзя вырваться подышать свежим воздухом?

«И этот про воздух!» — удивился про себя Макс, но вслух спросил:

— Ты думаешь, что в твоей квартире больше воздуха, чем в моей? Ты опять приглашаешь меня на пиво с раками?

— Зануда ты, Макс! Неужели ты еще не забыл о нашей последней встрече?

— Не забыл, потому что причина этой встречи, как я предполагаю, живет рядом со мной.

— Не может быть! Светка живет с тобой?!

— А ты не знал? Так все-таки она и есть причина?

— Не обижай меня своим недоверием! И не знал я, что вы вместе!

— Ну узнал, и что тогда?

— Тогда я предлагаю выезд на природу семьями!

— Ты женился?

— Еще нет, но собираюсь.

— А я не собираюсь!

— Ну и не собирайся! Чего ты так раскипятился? Оглянись вокруг! Лето начинается! Хочется на свежей травке поваляться, и при этом не одному.

— С тобой все ясно, старый ловелас! Но, как ни странно, ты прав: на природу съездить действительно хочется. Не туда-обратно, а с ночевкой, на пару дней.

— Отлично! Берем удочки, женщин, палатки и шашлык! Кстати, Светлана, как мне помнится, хорошо готовит, значит, последнее из перечисленных удовольствий будет за ней!

Они договорились еще созвониться после того, как переговорят со своими женщинами.

Светлане, которая отрабатывала последние дни перед отпуском и в мечтах уже была на море, сообщение Макса о каком-то пикнике на природе немного испортило настроение. Но, видя, что Макс сообщил об этой поездке с радостью в глазах, согласилась, боясь своим отказом испортить ему настроение.

— Макс, только поищи в Интернете какой-нибудь интересный рецепт шашлыка. Хочется чего-нибудь новенького, необычного, — попросила она, втайне надеясь, что рецепт не будет очень сложным и она, разобравшись в нем, сумеет сама замариновать мясо.

Максим позвонил Геннадию, потом — родителям, которым сообщил о планах на ближайшие выходные и попросил одолжить шампуры.

— Я привезу их на работу, — пообещал Анатолий Семенович. — А идея выехать на лоно природы у вас хорошая! — одобрил он.

— Макс, а когда вы уезжаете? — поинтересовалась Наталья Борисовна.

— Планируем выехать в пятницу утром. Ты хочешь поехать с нами?

— Нет, конечно, шутник! Я тут купила кое-какие мелочи, ну, например, кухонные полотенца и бумажные, салфетки разные, чай, который любит папа. Я хотела бы завезти все, пока вас не будет. Мне кажется, что эти вещи нужны в вашем хозяйстве, но я боюсь, что Света может подумать, что это уже не мое дело.

— Это что-то новенькое, я уже чего-то не понимаю!

Максим попрощался с родителями с чувством досады на то новое и непонятное для него, появившееся в их отношениях.

Утро пятницы началось с того, что они проспали.

— Ничего страшного, чуть опоздаем, — успокоил Максим Светлану, бегавшую по квартире. — А если быстро позавтракаем и будет мало пробок, то мы приедем почти вовремя.

Позавтракали они действительно очень быстро, и Светлана начала упаковывать поклажу.

— Свет, я отнесу палатку, надувные матрасы и одеяло, проверю машину и вернусь за остальным, — предложил он.

При выходе из квартиры с целой кучей вещей ему неудобно было закрыть за собой дверь. Максим видел, что дверь не захлопнулась, но не стал звать Светлану и не попытался закрыть ее сам. Подумав о том, что он скоро вернется и ничего страшного не случится, если дверь побудет некоторое время приоткрытой, Максим локтем нажал на кнопку лифта.

На улице, уложив вещи в багажник, он проверил колеса, бензин, масло. Пока он возился со своей машиной, то краем глаза наблюдал за рядом стоящим такси. Сравнительно молодая женщина усаживала в машину довольно миловидную старушку.

— Бабуля, никакого ребячества! Помни о своем давлении! Помни, как тебе было плохо после прошлой встречи с твоими старыми подругами.

— Ну не такие уж они и старые! — возмутилась старушка.

— Прости, я хотела сказать с давними подругами. И не вызывай такси, а обязательно дождись Ваню. Он после работы заедет за тобой и привезет тебя домой, — наставляла она старушку. — Шестнадцатая Парковая, дом двенадцать, вы не перепутайте, пожалуйста, номер Парковой и номер дома, — обратилась она уже к водителю такси. — Шестнадцатая Парковая, двенадцать, — повторила она еще раз.

— Хорошо, я понял, у вас нет причин для волнения, — успокоил ее водитель и почему-то весело посмотрел на Максима.

— Ну счастливо, дорогая! — Женщина чмокнула старушку в щеку и, отойдя от машины, помахала рукой.

Макс проводил глазами отъезжающую машину и направился к дому. Что-то в увиденном и услышанном показалось ему странным. Задумавшись, он не вызвал лифт и начал подниматься по лестнице.

— Первая Парковая, Вторая Парковая… — Максим вслух считал ступеньки, поднимаясь на свой четвертый этаж.

Дойдя до шестнадцатой, он начинал нумеровать Парковые снова.

— Тринадцатая Парковая! Я знаю, что на этой улице жила Светлана и сейчас живут ее родители. Что же мне показалось странным? Взгляд водителя? Конечно, ему стало смешно, у него ведь еще нет склероза, и он не запутается в двух числах, как предполагает женщина, — бубнил Максим, шагая по ступенькам. — Взгляд водителя!

Максиму вдруг отчетливо вспомнился взгляд другого водителя. Тот водитель смотрел недоуменно. Почему?

— Да потому, что Светлана сказала, что ее Тринадцатая Парковая последняя из Парковых! А я только что дважды слышал о Шестнадцатой! Но если Светлана давно живет на этой улице, она просто не может не знать, сколько этих самых Парковых рядом. Я, например, почему-то знаю, что рядом с улицей, где живут родители, есть две Брестских улицы и аж четыре Тверских-Ямских. Значит, она меня обманула?! Почему?! Зачем?!

Максим резко остановился. Неожиданно сделанное открытие чуть не сбило его с ног. Связка ключей, которую он в задумчивости крутил на пальце, полетела на пол. Нагнувшись за ней, Максим обнаружил, что стоит перед приоткрытой дверью своей собственной квартиры. Подняв ключи, он не смог открыть дверь. Ноги не шли, почему-то хотелось постоять, подумать, привести мысли в порядок. Голова сама склонилась к дверному косяку, рука ухватилась за приоткрытую дверь, и вдруг Максим отчетливо услышал голос Светланы. Она разговаривала по телефону. И, как понял Максим, разговаривала она со своей подругой Ольгой.

— И чего ты тарабанишь? Мы сейчас выезжаем. Максим уже выносит вещи. Набрали всего, как цыгане.

Светлана замолчала, слушая Ольгу. Максим уже хотел открыть дверь и войти, не в его правилах было подслушивать, но что-то остановило его. Словно боясь упасть, он еще крепче ухватился рукой за дверь.

— Как я его потороплю? — продолжила Светлана, а Максим продолжал слушать, не обращая внимания на паузы в ее монологе. — Он никогда не торопится, всегда такой — ни рыба ни мясо… Конечно! И в сексе он такой же!.. Какая страсть?! Он, наверное, и не знает, что это такое. Я тоже думала, что все хорошо, но мне уже надоело жрачку из ресторана таскать и с его рубашками в химчистку мотаться… Жду, конечно, жду, что мне еще делать?.. Ничего не говорит. Вот его мать говорит, что ей нравится, как я о нем забочусь. Приучила, блин!.. И о любви не говорит, не мычит не телится! Любовь и классный секс у меня иногда бывают с Катиным. Правду говорят, что старая любовь не ржавеет… Да нет, не жмот, как Славик. Подарки дарит, денег дает не считая. Мне на все хватает, я уже и приодеться успела, и на черный день отложить… Зачем я буду брать ночнушку и купальник, если мне его еще совращать и совращать… Ничего с твоим Генкой не случится, если он меня голой увидит. А то давай разыграем сцену, чтобы Макс приревновал… А чем можно мужика привязать!.. Пеленками?! По-моему, ты тормозишь, подруга! Разве можно сейчас мужика привязать пеленками?! Да я и сама не горю желанием возиться с памперсами. Я еще пожить хочу! Ладно, на природе поболтаем, Макс сейчас вернется… Я много чего взяла, даже пироги с мясом, голодными не будете… Еще чего! Я даже не знаю, почему так ловко начинка в тесто попадает. Пироги заказала все в том же ресторане, а с шашлыком пришлось самой мучиться… Мне и самой интересно, что получится… Оль, хорош трепаться!.. Да, ждите, мы выезжаем!

Максим слышал, что Светлана положила трубку, но с места сдвинуться не мог. Он не мог прийти в себя от того, что услышал. Он слышал голос Светланы, но не узнавал саму Светлану. Максиму вдруг показалось, что ее подменили, пока он ходил к машине.

«Нет, это мне подменили мозги, а меня сделали действующим лицом спектакля. А Светлана изменилась не сейчас, а в Генкиной квартире, где, собственно, и начал разыгрываться этот затянувшийся спектакль, в котором у Светланы была главная роль, в котором она была и режиссером, и сценаристом», — сделал выводы Максим из только что прослушанного монолога Светланы.

Конечно, он слышал не монолог, а часть диалога, но и этой части ему хватило с лихвой, чтобы все понять, прозреть и вымазаться в грязи с ног до головы. Именно так он себя сейчас и чувствовал. Он даже отдернул руку от двери, словно боясь вымазать ее. По этой же причине он боялся взяться за ручку, поэтому изо всей силы стукнул дверь ногой. Она резко распахнулась и ударилась о стену. С трудом Максим перешагнул порог собственной квартиры. На шум из ванной выбежала Светлана. Они смотрели друг на друга и молчали.

— Ты все слышал? — пряча свой испуганный взгляд, первой заговорила Светлана. — Тебя не учили, что подслушивать нехорошо?

— А тебя не учили, что лгать — постыдно? Хотя я думаю, что тебе неведомо такое чувство, как стыд. Тебе многое неведомо. Андре Моруа писал, что лицемерие несовместимо со счастьем. Но ты наверняка не читала Моруа… Да, прости за плохой секс. Ты так здорово притворялась, что тебе нравится, что я невольно решил не напрягаться. Но, как я понял, некто Катин не оставлял тебя безутешной и неудовлетворенной…

— Уж не ревнуешь ли ты? — усмехнулась Светлана, успокоенная несколько угнетенным видом Максима.

— Не тешь себя иллюзиями. Я не сомневаюсь в твоей любви, я просто знаю, что ее нет. Но это не страшно, это, наверное, дано не всем. Хорошо бы, если бы еще не было лжи и лицемерия, а то я уже задыхаюсь от их избытка. Этого я простить не могу, как не могу простить и твоего неуважительного отношения к моей матери, поэтому…

— Но мы же собирались к морю, а сейчас мы едем на пикник! — перебила его Светлана.

— Ты что, не поняла, что твой спектакль провалился? Я срежиссирую его финал: вместо моря ты поедешь сейчас на свою Тринадцатую Парковую! Кстати, их немного больше, чем ты как-то сказала.

— И давно ты об этом узнал? — прищурив глаза, ухмыльнулась Светлана.

— Только что. Сегодня не только день открытых дверей, сегодня день открытий! Тебе помочь собраться? Такси вызвать?

— Не надо! Сама справлюсь! — зло выкрикнула она.

— Да, вот тебе компенсация за плохой секс. — Максим вынул из бумажника деньги и бросил их на стол.

— Обойдусь! — огрызнулась Светлана.

— Собирайся основательно, не вздумай что-нибудь забыть и ключи не забудь оставить, — распорядился Максим и, не обращая внимания на ее слова, как подкошенный рухнул на кровать.

Закрыл глаза и стал просто слушать, по звукам стараясь определить, чем занимается Светлана. Он слышал звук падающих на стол ключей, шелест денежных купюр, звуки застегиваемых на сумках молний и с нетерпением ждал, когда же раздастся самый желанный на сегодняшний день звук — звук захлопнувшейся двери.

И когда наконец раздался этот долгожданный звук и Максим услышал щелчок дверного замка, он глубоко, с облегчением вздохнул. Потом еще долго лежал, не открывая глаз, не веря в то, что закрытая дверь отделяет его от Светланы, лжи и лицемерия, пришедших в его дом вместе с ней, от его неудачной попытки семейной жизни. Он долго лежал без движения и просто заснул.

Светлана, приехавшая три месяца назад в дом Максима с одной сумкой вещей, еле вышла из подъезда с тремя огромными сумками. Она поставила их прямо на асфальт, достала из сумочки телефон и вызвала такси.

«Черт! И надо же было позвонить Ольге! Сидела бы и ждала!» — злилась Светлана на подругу, нервно бегая возле своих вещей и высматривая машину.

— Ну нет! Я должна сказать ей, какая она дура! — вслух произнесла она и принялась набирать номер телефона Ольги, не обращая внимания на недоуменные взгляды сидевших на скамейке женщин.

— Ну где вы! — сразу откликнулась Ольга. — Дождемся мы вас сегодня или нет?!

— Нет, не дождетесь! И ты не дождешься, чтобы я когда-нибудь вспомнила, что у меня есть подруга дура.

— Ты что? С ума сошла? Вы поругались? Макс слышал наш с тобой разговор?

— Надо же, какая догадливая! А раньше ты об этом могла догадаться?

— Получается, что я во всем виновата?

— Получается!

— И куда ты теперь? Поедешь к Славику?

— Нет, к нему я не могу вернуться. Я его на прощание почти напрямую козлом назвала.

— Значит, в Мытищи?

— Значит, в Мытищи! — зло повторила Светлана слова Ольги и сунула телефон в сумку.

Заметив подъехавшее такси, она махнула рукой водителю и кивнула на свои вещи.

— На Ярославский вокзал! — бросила она, когда они вместе с ним, уложив ее вещи в багажник, сели в машину.

«Опять Мытищи! Какой черт дернул меня написать Славику эту дурацкую записку?! Сейчас бы вернулась к нему. Ну придумала бы, что сказать. А теперь вот придется все начинать сначала! — досадовала она, посматривая в окно. — Но ничего! У меня есть опыт, я почти цивильно упакована, значит, шансов теперь у меня больше, чем было тогда, когда я вышла на охоту на Макса. И на море я поеду, я ведь в отпуске! И никакой это еще не черный день, тем более что у меня столько бабок!» — окончательно успокоилась Светлана и даже улыбнулась, заметив знакомые башни асимметричного здания некогда нелюбимого ею вокзала.

— И когда уже эта реставрация закончится? — проворчал водитель, останавливая машину.

Светлана не обратила внимания на его слова. В мечтах она была уже далеко от вокзала, от Мытищ и даже от Москвы. Она уже строила воздушные замки на морском берегу.

Максима разбудил звук открываемого дверного замка.

«Нет! Только не это! Ты не можешь вернуться!» — запаниковал он, собираясь закричать.

Через минуту он думал о том, что хорошо, что не сделал этого, потому что увидел и без того испуганную мать, входящую в его апартаменты.

— Макс, вы никуда не поехали? — почти прошептала она.

— Мам, это я никуда не поехал. Говори громко, тебе некого больше стесняться. Светлана уехала навсегда.

— Вы поругались?! — в ужасе воскликнула Наталья Борисовна.

— Нет, мам, мы не ругались, но мы расстались. Не утешай меня, потому что я рад, что это произошло. Я очень рад, мама! Сейчас я ничего не хочу рассказывать, но прошу никогда при мне не упоминать имени этой лгуньи!

— Хорошо-хорошо! Не расстраивайся! Я тут разложу свои покупки, — засуетилась Наталья Борисовна и пошла в сторону кухни.

— Мама, ты можешь делать в моей квартире все, что захочешь! — закричал Максим.

Наталья Борисовна остановилась, испуганно вжав голову в плечи, потом медленно развернулась и посмотрела на сына. Он кричал на нее впервые в жизни. Увидев в ее взгляде и испуг, и укор, Максим пришел в себя. Он сел, свесив с кровати ноги, положил на колени подушку.

— Мама, прости! Давай поедем домой! Прямо сейчас! Я не хочу оставаться здесь! — говорил Максим тихо, но очень эмоционально, нервно сжимая подушку.

— Хорошо, поехали, — быстро согласилась она.

Наталья Борисовна видела беспорядок на кухне, большую кастрюлю, стоящую на столе. Ей хотелось все убрать, но, видя в каком состоянии находится сын, не решилась даже заговорить об этом.

«Я позвоню из дома Инге и попрошу ее сделать основательную уборку», — думала Наталья Борисовна, еле успевая за сыном, спешащим к своей машине.

— Мам, я пока поживу у вас? — уже в машине спросил Максим.

— Макс, ты же знаешь, как я буду этому рада.

Ей было очень жалко сына. В том, что произошло, она винила себя: «Это я во всем виновата! Я сама почти повесила Светлану ему на шею. Никогда, никогда больше не заикнусь о женитьбе! Лучше пусть он останется холостым, чем снова испытает обиду и разочарование!»

Глава 16

— Машенька, может, тебе уже не стоит ездить на работу? Еще родишь в автобусе, — волновалась Рогнеда Игоревна, встречая Машу у главного входа в детский сад.

— Я чувствую себя замечательно! — улыбнулась Маша такому предположению. — Тем более что обратно меня часто увозит Игорь.

— И все же, Маша, надо думать о ребенке. С сегодняшнего дня больше половины наших сотрудников уходят в вынужденные летние отпуска. Оба сторожа ушли и на сессию, и в отпуск, их заменят те, кому остро нужны деньги.

— Рогнеда Игоревна! Я этого не знала! Конечно, я пойду в отпуск!

— Да, это вынужденные меры, я имею в виду не тебя, а остальных. Думаю, на следующий год мы все же снимем или арендуем помещение за городом, и многие родители захотят оставить детей у нас на один или два летних месяца. Пойдем, дорогая, получать отпускные.

Маша, не ожидавшая после выходных стольких новостей, поспешила за директором.

— Садись и рассказывай о своих делах, — приказала Рогнеда Игоревна уже у себя в кабинете.

— Я сдала все зачеты и почти все экзамены. Остался один. Его я думаю сдать в четверг. Ну а к выходным, как сказал врач, будем ждать радостного разрешения от бремени. Хотя, если честно, для меня оно не было бременем в истинном понимании этого слова. Я бы и еще походила беременной, но очень уж хочется с ним встретиться! — Маша, улыбаясь, погладила свой живот.

— Маш, даже я хочу с ним встретиться, — улыбнулась и Рогнеда Игоревна. — Ты заберешь деньги или положишь в сейф?

— У меня же будет стипендия за три летних месяца, так что эти деньги пусть лежат у вас, если можно.

— Ну, Маша! Давай не будем возвращаться к старому вопросу! И давай отметим твой первый отпуск! — улыбнувшись, предложила Рогнеда Игоревна. — Пообедаем вместе, прямо здесь, в моем кабинете. И не возражай! Я знаю, что ты можешь сказать. А вот и обед! — улыбнулась она, услышав стук в дверь.

В дверь вошла их молодая повариха Лена. Она аккуратно поставила на стол принесенный поднос с едой.

— Все, Леночка, спасибо! Дальше мы сами справимся. Руки вымоем в санузле напротив моего кабинета, — предложила она Маше.

Вымыв руки, они вместе сервировали стол, но Маша чувствовала себя несколько смущенно.

— Маша, успокойся, пожалуйста. Мне так хочется, чтобы ты перестала стесняться и смущаться. Мы ведь друзья! Давай отведаем Леночкину стряпню. Мне нравится, как она готовит.

— Наша Лена — человек неравнодушный, она болеет за свое дело, и у нее всегда ровное, хорошее настроение. Наверное, у таких людей все всегда получается, несмотря на их молодость, — поделилась своими наблюдениями Маша.

Вместе они обедали впервые. Когда только Маша пришла в сад, она обедала прямо на кухне, за стоящим в углу столиком, потом стала обедать у себя в кастелянной. Сейчас, сидя за столом с Рогнедой Игоревной и чувствуя на себе ее внимательный взгляд, Маша вспомнила их обеды с мамой. На глаза набежали слезы, которые Маша постаралась унять быстрым морганием.

— Ты вспомнила о маме? — тихо спросила Рогнеда Игоревна, заметив ее попытки остановить слезы.

Маша кивнула, но сказать ничего не смогла — спазмом перехватило горло.

— Ты так ничего и не сообщила ей?

Ярко-синие глаза Рогнеды Игоревны внимательно смотрели на Машу, которая опять только кивнула ей, отвечая, и взяла стакан с соком.

— Я обязательно поговорю с ней, — тихо произнесла она и замолчала. — Только чуть позже, не сейчас, — сделав несколько глотков, будто набравшись сил, продолжила она.

— Конечно! А мне ты обязательно звони, — уходя от неприятной для Маши темы, предложила Рогнеда Игоревна. — Весь июнь мы с Володей будем в Москве, и я все равно каждый день буду в саду. Ты еще не искала комнату?

— Не искала. Я хотела это сделать в четверг, но можно и сейчас пройтись по ближайшим к нашему саду домам.

— И правильно! Не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

— А сегодня я еще хотела бы попрощаться со своей тезкой, — вдруг вспомнила Маша, — ее отвозят на все лето к бабушке на юг.

— С Машенькой Андреевой? — догадалась Рогнеда Игоревна. — Вынуждена тебя огорчить, дорогая: буквально перед твоим приходом я простилась с ней и ее мамой.

— Обидно, но ничего не поделаешь, — вздохнула Маша.

Она тепло попрощалась с Рогнедой Игоревной, пообещав звонить ей каждый день, и пошла к дому, который стоял параллельно детскому саду.

Время было послеобеденное, пошла на убыль полуденная жара, во дворы высыпала прятавшаяся по квартирам ребятня. На приподъездных скамеечках появились их постоянные обитатели. Именно к ним и решила обратиться Маша, чтобы сократить время поисков комнаты. Маше почему-то показалось, что эти женщины знают если не все, то очень многое. Пройдя вдоль двух растянутых до бесконечности домов, она переговорила с десятком таких приподъездных женсоветов. Результатом этих разговоров стали два адреса. Ее даже обрадовала столь быстрая возможность решения квартирного вопроса, который, по словам великого писателя, испортил москвичей. Но радовалась она рано: обитателей ни одной из квартир дома не оказалось.

«Ничего, приеду сюда в четверг, когда сдам последний экзамен», — успокоила себя Маша и отправилась в Химки.

Два дня Маша готовилась к сдаче последнего в сессии экзамена. Много гуляла, по вечерам беседовала со своим малышом, прислушивалась к себе. Ничего нового в своем состоянии она не заметила ни утром в четверг, когда, выпив чая, отправилась в институт, ни через час, когда, сдав на отлично экзамен, вернулась в комнату.

Перед тем как ехать в Москву, она решила воспользоваться отсутствием в комнате соседок и упаковать сумку, которую собиралась взять с собой в роддом. Маша с любовью перебрала детские вещи, которые она потихоньку покупала в последний месяц беременности, укладывая их в отдельный пакет. Потом она собрала свои вещи, документы. Вспомнив о том, что ее никто не навестит в роддоме, она сходила в буфет и купила два больших пакета сока. Уложив все в сумку, посетовала на то, что та получилась очень объемной.

И тут Маше показалось, что она устала. Устала как никогда — отказывались двигаться и руки, и ноги. Она прилегла на свою кровать и закрыла глаза. Закрыв глаза и немного успокоившись, почувствовала боль внизу живота. Боль становилась сильнее, она словно ком росла где-то внутри и, вырастая, тянула все внутренности вниз. Дождавшись, когда окончится первая схватка, Маша, не паникуя, вызвала «скорую». Диспетчеру, принимающему у нее заказ, она рассказала о схватках, назвала адрес общежития и сказала, что будет ждать машину у главного входа.

Маша понимала, что ее отъезд в роддом увидят многие, но решила выйти и ждать машину на улице, пытаясь хоть так сократить число нежелательных для нее зрителей. Машина пришла быстро. Увидев Машу, к ней поспешил молодой мужчина в белом халате.

— Ну что, время пришло? — весело спросил он. — Как вы себя чувствуете? Сами дойдете?

— Дойду, — поморщившись от боли, ответила Маша, — только сумка… — Маша показала глазами на сумку, стоящую на скамейке.

— Не волнуйтесь, сумку я возьму, — успокоил он и, забрав сумку, взял под руку Машу. — Только почему она такая огромная и тяжелая? — удивился мужчина.

— Там все детское и два больших пакета сока. Ко мне некому будет прийти, поэтому я вынуждена все брать сразу, — как бы извиняясь, оправдывалась Маша.

— К такой красавице некому прийти? — удивился он, помогая Маше сесть в машину. — А муж? — спросил он, внимательно присматриваясь к Маше. — Объелся груш? А деньги-то у тебя есть, красавица?

— Да, конечно, возьмите, пожалуйста. Диспетчер предупредил меня. — Она протянула деньги мужчине, понимая, что вопрос о грушах был риторическим.

— Ну и отлично! Все! Поехали! — весело сказал он, усаживаясь рядом с Машей, которая, отклонившись назад, изо всех сил вцепилась руками в мягкое сиденье машины и закрыла глаза.

«Эта боль нужна малышу. Я потерплю… Потерпи и ты, малыш. Осталось совсем немного. Я потерплю, я потерплю…» — твердила она про себя.

Она сосредоточилась на своей боли, не замечала ничего вокруг. Она потеряла связь с миром, перестав ориентироваться во времени и пространстве. Откуда-то издалека до нее доносились слова медиков. Она делала все, о чем они просили, чтобы быстрее вернуться к своей боли, чтобы никто не мешал ей концентрироваться на ней, жить с ней, через нее же дать начало новой жизни.

Маша пришла в себя только тогда, когда услышала крик своего ребенка.

— Ну все, Зоя Космодемьянская! — услышала она. — Ты молодец! Знаешь, у нас тут все кричат, а ты почему-то мучилась молча, только стонала. Ты родила богатыря! Для первых родов все прошло просто идеально! Ты слышишь меня, Зоя?

— Я вообще-то Маша, — попробовала протестовать Маша, стараясь смотреть в лицо врача, стоящего у ее изголовья.

— Отлично, Маша! А теперь поверни голову в другую сторону! Там твоего горластого богатыря обследуют по шкале Апгар, — улыбнулся доктор.

— Почему обследуют? Почему он плачет? Что-то не так? — заволновалась Маша.

— Слишком много вопросов, а ответ один — так надо! И лед не трогай пока, пусть еще полежит. Так надо! Ну что, девчата? Что намерили? — спросил он у женщин, занимающихся ребенком.

— Идеальный ребенок! Девять-десять баллов! Вес — три семьсот, и довольно стройный — ровно пятьдесят семь сантиметров! Неплохое начало, малыш! — откликнулись те.

— Можно я хоть одним глазком взгляну на него? — тихо попросила Маша.

— Конечно! Одним глазком! — рассмеялся доктор.

С замиранием сердца Маша ждала, когда к ней приблизится женщина с живым комочком в руках.

— Ну смотри на своего красавца! Смотри и отправляйся отдыхать! Собственно, и он займется тем же. Думаешь, легко выйти в мир впервые? — улыбнулась ей акушерка.

Со слезами на глазах Маша всматривалась в личико сына. Слезы мешали ей лучше рассмотреть его, но сил вытереть эти слезы радости и счастья у нее тоже не было.

Сквозь слезы она смотрела на мелькавшие перед глазами лампы, когда ее везли на каталке по длинному коридору. Свет, преломляясь на мокрых ресницах, рассыпался на тысячи ярких, сверкающих брызг.

«Как салют, — подумала Маша, — но если горит свет, значит, уже вечер или ночь. Я потеряла целый день… Я нашла целую жизнь…»

Эта мысль была последней. Маше тяжело было даже думать, ей казалось, что ее мыслям трудно продвигаться в той вязкой субстанции, какой стал ее мозг. Веки ее отяжелели, она не смогла открыть глаза. Руки и ноги стали неподъемными, будто к каждой конечности кто-то привязал по огромной гире, которые Маша не видела, но чувствовала. Ей казалось, что, выполнив свое самое главное предназначение — родив ребенка, она окончательно лишилась жизненных сил. Сил не было даже на то, чтобы сделать глубокий вдох. Так и заснула Маша, чуть дыша.

«Где мой ребенок?!» Эта мысль появилась в голове раньше, чем Маша поняла, что проснулась.

Маша резко села на кровати и попыталась сориентироваться в совершенно незнакомом пространстве. Она готова была поклясться, что никогда прежде не видела этой большой комнаты с двумя рядами кроватей. В каждом ряду их было три. На всех кроватях спали женщины. Взглянув на окно, Маша поняла, что ночь ушла и сейчас раннее утро. Возле тумбочки, стоящей рядом с ее кроватью, она увидела свою сумку. Наклонившись, нашла в ее кармашке телефон.

«Пять часов! Еще очень рано и можно поспать, как спят все эти женщины, но у меня это не получится. Я буду изо всех сил ждать первой встречи с моим малышом», — думала Маша, укладываясь на спину и готовясь к длительному ожиданию.

Ей казалось, что время течет страшно медленно, и она обрадовалась, когда увидела, что проснулась одна из ее соседок.

— Привет! — прошептала та, улыбнувшись. — Как ты? Меня Катя зовут.

— Нормально, только с трудом поняла, где я. Я — Маша.

— Я родила позавчера, поэтому уже ориентируюсь в обстановке. Могу точно сказать, что ты в Москве.

— В Москве?! — Маша села на кровати.

— А ты куда ехала рожать? — удивилась девушка.

— Я вообще-то живу в Химках.

— Ну значит, привезли тебя в Москву, не сама же ты пришла.

— Конечно, только я все равно ничего не понимаю…

— А зачем? Скоро детей принесут кормить. Давай готовиться. У тебя есть влажные салфетки?

Маша кивнула, все еще продолжая размышлять, машинально занялась собой. Вдруг дверь их палаты резко распахнулась и показалась большая коляска, которую толкала перед собой, пожилая женщина.

— Мамочки! Подъем! — кричала она, стараясь перекричать плач детей. — Разбирайте молодежь! Канаева! Васько! — продолжала она кричать, раздавая детей.

Маша начала вставать с кровати, одновременно пытаясь сосчитать оставшихся в коляске малышей.

— Миронова? — вдруг услышала она и увидела женщину уже у своей кровати. — А тебе еще рановато вставать, всего шесть часов после родов прошло! Держи своего парня!

— Ой, какая мотя! — рассмеялась Маша, принимая ребенка.

— Это же мальчик! Почему Мотя? — удивилась нянечка. — А, потому что Матвей? — тут же предположила она.

— Нет, потому что замотанный! — улыбнулась Маша.

— Ложись на бок, я положу тебе твоего Мотю. Тебе самой лет-то сколько?

— Восемнадцать, — краснея, тихо ответила Маша.

— Наш человек! Я своего первого в семнадцать родила. Только не красней! Ты жизнь дала новому человеку! — заявила она строго. — Корми уж! — улыбнулась она.

— У меня, наверное, еще нет молока…

— Появится! Главное, чтобы твой Мотя не ленился.

— Но он же будет голодным! — испугалась Маша.

— У нас голодных не бывает! — заявила женщина, направляясь к выходу из палаты.

И Маша, поверив этой доброй женщине, успокоилась и целиком отдалась новому для нее процессу.

Мотя был очень активным. Волнуясь, Маша пыталась рассмотреть его личико, но видела очень мало: закрытые глазки, носик-пуговку, розовую щечку. Ей хотелось размотать этот кулек, найти его ручки и ножки, перецеловать каждый пальчик.

— В платных палатах, где дети лежат вместе с мамами, молодые мамочки все делают сами, — словно подслушав ее мысли, сказала соседка.

— Зато они там совсем не отдыхают, — сказала другая.

— Если ребенок рядом, можно кормить не по часам, а когда он проголодается.

— Сколько мамочек, столько и мнений.

Маша не следила за неожиданно возникшей беседой, она мечтала о том, чтобы ее малыш был рядом с ней всегда. Мечтая и волнуясь, Маша плохо запомнила имена своих соседок по палате, которые представились ей. Ей показалось, что первое кормление завершилось очень быстро. Дружный крик младенцев сменился тишиной.

— До десяти, мамочки! — попрощалась с ними разговорчивая нянечка, увозя малышей.

Знакомство с соседками продолжилось и в столовой, куда Маша отправилась вместе со всеми, отказавшись от предложения ждать завтрака в палате, сославшись на то, что чувствует себя отлично. Она была самой молодой в палате, поэтому ее соседки сразу же взяли над ней шефство.

— Маш, ты ешь давай, не смотри, что невкусно, — настаивали они.

— А здесь есть какой-нибудь буфет? — поинтересовалась Маша.

— Зачем тебе буфет? Вечером родственники придут с передачами!

— Ко мне не придут! — тихо ответила Маша.

— Тогда тем более ешь! — настаивали они.

Немного освоившись в палате, Маша привела себя в относительный порядок и легла, как и все ждать обхода и мечтать о новой встрече с малышом и следующем кормлении.

Когда открылась дверь и в нее заглянула девушка в белом халате, все дружно повернули головы в ее сторону.

— Кто из вас Миронова? — громко спросила она.

Маша откликнулась и подняла руку.

— У вас в карточке не отмечен резус-фактор отца. Пройдите на сестринский пост, — сказала девушка и быстро вышла из палаты.

Пять пар глаз внимательно смотрели на Машу. Она покраснела и поспешила за девушкой, которая уже ждала ее в коридоре.

— Давайте присядем, — попросила она и показала рукой на низкую кушетку, стоящую в коридоре почти рядом с Машиной палатой.

— Я не знаю резуса отца, я уже говорила об этом при поступлении, — не глядя на девушку, объяснила Маша и села на кушетку.

— Вы мне нужны совсем по другому вопросу, а резус — только повод для того, чтобы начать разговор.

— Какой? — удивилась Маша.

— Вы не хотите продать своего ребенка? — почти в упор глядя на Машу, спросила она.

Маше показалось, что от этих нелепых и страшных слов у нее зашевелились волосы на голове. Ей захотелось прижать их руками.

— Что?! Продать?! — обхватив ладонями голову, цепенея от ужаса, прошептала она.

— Вы студентка? Живете в общежитии? Где живут ваши родные?

— При чем здесь мои родные?! — чуть придя в себя, уже громче спросила Маша, опустив руки на колени.

— Ну, вы же говорили, что к вам некому прийти, значит, ваши родные далеко, а отца ребенка вы не знаете, как и его резус?

— Кому говорила?

— Не важно! У вас родился замечательный, здоровый малыш! Вы сможете обеспечить ему нормальные условия жизни?

— Простите, вы о чем? Я ничего не понимаю! Кто вы? — повысила голос Маша, непроизвольно сжав кулаки, словно собираясь драться.

— Успокойтесь! Я врач-педиатр Сухоцкая Жанна Савельевна. Я понимаю, что вам нужно подумать. Может, вы дадите мне свой телефончик? Я перезвоню вам. Нет? Тогда я навещу вас дня через два…

— Никакого телефончика я вам не дам! — зло перебила ее Маша. — И навещать меня не надо! — почти кричала она.

— Да успокойтесь же вы! Чего вы так разволновались? Это же деловое предложение! — Девушка старалась говорить спокойно, но встала и смотрела уже не на Машу, а в сторону выхода из отделения. — Я ухожу! — Она быстро пошла к выходу.

— Уходите и продайте своего ребенка! — вдогонку крикнула ей Маша.

— Я не такая дура, как ты, чтобы рожать в восемнадцать лет! — огрызнулась покупательница детей и скрылась за дверью.

Маша проводила ее взглядом и еще некоторое время сидела на кушетке, привалившись к стене, чтобы не упасть. Вникнув в смысл только что прозвучавшего дикого по своей сути предложения, она пыталась найти выход. С трудом сдерживая себя, чтобы не запаниковать от леденящего душу страха за своего ребенка, она старалась унять дрожь в коленях, до боли вцепившись в них пальцами. Она знала, что в таких ситуациях плохо работает голова, вся надежда только на инстинкт — врожденную способность человека совершать рациональные действия даже неосознанно. И наверное, не что иное, как инстинкт самосохранения и поднял ее с кушетки.

Когда она зашла в палату, ее встретили те же глаза, что и провожали, только теперь в них отражалось не любопытство, а крайняя степень удивления.

— Маша, что случилось? На тебе лица нет.

— Сказать? — Маша вопросительно смотрела на своих соседок, которые дружно кивали головами. — Я скажу, но вы не поверите! — Она замолчала, словно собираясь с духом. — Мне только что предложили продать моего ребенка, — делая паузу после каждого слова, с трудом произнесла Маша.

— Кто? — с ужасом в глазах спросила Катя.

— Вы ее видели, а мне она даже представилась: врач-педиатр Сухоцкая Жанна Савельевна.

Не стараясь вникнуть в реплики, последовавшие со всех сторон, она села на свою кровать. Взгляд ее упал на телефон, сиротливо лежащий на подушке.

«Кому, кому я могу позвонить?! У кого могу попросить помощи?! — кричала ее напуганная до беспамятства душа. — Рогнеда Игоревна! Если не она, то кто? Игорь? Нет, наши отношения слишком неопределенны. Он может понять меня неправильно».

Маша еще не приняла решения, а рука уже сама набирала номер Рогнеды Игоревны.

— Маша! Ну наконец-то! Что случилось? Ты ведь должна была вчера приехать. Где ты? — слышался в трубке ее взволнованный голос.

— Рогнеда Игоревна, я в роддоме… У меня — мальчик… — собирающиеся где-то внутри слезы мешали Маше говорить, — его хотят купить…

— Маша, я ничего не поняла, но мы сейчас приедем. На какой улице в Химках роддом?

— Я не в Химках, я в Москве, но адреса я не знаю. Подождите, — попросила она, заметив, что одна из девушек в палате машет ей и показывает на другую, которая что-то быстро пишет на листке бумаги, — сейчас будет адрес. Пишите! И, Рогнеда Игоревна, возьмите, пожалуйста, мои деньги из сейфа.

— Хорошо, ты не волнуйся! Все! Едем! Максимум через час мы будем у тебя. Я не прощаюсь!

Положив трубку, Маша сидела без движения, уставившись в одну точку.

«Всего несколько часов назад я жила счастьем, а сейчас его поглотил страх», — думала она, пытаясь сосредоточиться.

Как через пелену густого тумана до нее доносились голоса:

— Маша, тебе нельзя волноваться! Маша, очнись! Сейчас принесут детей!

Последние слова вернули ее к действительности.

— А обход был? — тихо спросила она.

— Обхода не было, — услышала Маша. — Кому мы нужны? И ты успокойся, пожалуйста, — обращалась к ней Катя. — Волноваться и в самом деле нельзя, может пропасть молоко. Никто не заберет твоего ребенка! Ну сама подумай!

Второй раз в жизни взяв своего малыша на руки, она попыталась успокоиться, думая о последствиях своего волнения для малыша. Давая ему грудь, с замиранием сердца ждала второго контакта, но ее соседка помешала ей сосредоточиться на своих ощущениях.

— Лидия Ивановна, вы не знаете, случайно, врача-педиатра Сухоцкую Жанну Савельевну? — спросила она у разговорчивой утренней нянечки.

— Да нет у нас в роддоме такого врача, — минуту подумав, ответила Кате Лидия Ивановна. — Я пять лет здесь работаю, а такой фамилии не слышала. А зачем она вам?

— Да так, слышали кое-что о ней, — ответила за свою соседку Маша, давая всем понять, что разговор этот для нее нежелателен.

— Ну понятно. Не отвлекайтесь, накормите деток как следует!

Маше так хотелось остаться с малышом наедине, очутиться под каким-нибудь волшебным колпаком, который надежно защитит их от всех бед и напастей. Слушая тихое дыхание сына, она засмотрелась на его личико, и на какое-то время у нее это получилось.

— Все будет хорошо! Мой маленький, у нас все будет хорошо! — шептала она, стараясь своими словами вселить уверенность и в себя, и в ребенка.

— Миронова! Давай своего Мотю! — неожиданно услышала она голос Лидии Ивановны. — Он ведь уже спит!

— А куда вы увозите детей? — спросила ее Маша.

— Как «куда»? В детскую, конечно, — удивившись, ответила Лидия Ивановна.

Подождав, пока Лидия Ивановна выкатит коляску с детьми, Маша встала с кровати и поспешила за ней. Дверь в детскую находилась в противоположном конце от входа в отделение. Возле этой двери Маша и заняла свой пост. Она решила, что умрет, но никакую Жанну Савельевну в детскую не пустит. Маша долго ходила вдоль большого окна и, случайно бросив в него взгляд, с высоты второго этажа увидела Рогнеду Игоревну, выходящую из большой машины. Сердце ее подпрыгнуло от радости, но от двери детской она не отошла, а издалека стала смотреть на вход в отделение. Рогнеды Игоревны долго не было. Маша уже начала волноваться, когда неожиданно увидела ее входящей в отделение вместе с каким-то мужчиной. Оба были в белых халатах. Маша почти побежала им навстречу. Их встреча произошла возле хорошо знакомой Маше кушетки.

— Машенька! Я тебя поздравляю! Ты молодец! Давайте присядем, а то мы занимаем слишком много места в коридоре. Маша, разреши представить тебе друга моего мужа. Они скорее братья, чем друзья…

— Тогда уж отцы, — рассмеялся мужчина.

— И точно! — рассмеялась и Рогнеда Игоревна. — Моего мужа, как ты знаешь, зовут Владимир Сергеевич.

— А я Сергей Владимирович! — улыбнулся мужчина.

Маша знала мужа Рогнеды Игоревны и помнила, что во всей его внешности выделялся только полный обожания взгляд, с каким он смотрел на свою жену. А Сергей Владимирович был его полной противоположностью и внешность имел очень яркую: большие черные глаза, волнистые черные волосы, зачесанные назад, смуглая кожа, высокий рост.

— Ну, рассказывайте, Маша, кто вас напугал в этом святилище? Только начните с самого начала и ничего не пропускайте, — улыбнувшись, предложил он.

Маша, стараясь унять волнение, рассказала о сегодняшнем происшествии. Рассказывая, она все время смотрела на дверь детской.

— Маша, вспомните, кому вы говорили о том, что к вам некому прийти? — задумавшись, спросил Сергей Владимирович.

— Никому, разве что девочкам из палаты, когда спросила у них про буфет…

— Так, девчонки, следствие забуксовало. Я предлагаю перейти к конкретным действиям. Вы сидите здесь и ждите меня! — приказал он.

— Машенька, ты не волнуйся! Сергей не знает, что такое преграда и трудности, потому что через многое прошел. Давай подождем! — Рогнеда Игоревна ласково накрыла ладонью руку Маши. — Как ты себя чувствуешь? Без живота легче стало?

Маша рассказывала о своих чувствах и ощущениях и, внутренне сжавшись, ждала. Ждала освобождения от какого-то необъяснимого, почти звериного страха за ребенка.

— Маша, где твои вещи? Ты переезжаешь! — заявил появившийся Сергей Владимирович, не заметив, что перешел на ты.

— В палате. — Ничего не понимая, Маша показала на дверь. — Я сейчас!

В палате она быстро собрала сумку и попрощалась с соседками.

— Ты куда? — удивилась Катя. — Вот и «ко мне не придут»!

— Пока не знаю куда, но думаю, что мы еще увидимся, — улыбнулась Маша всем на прощание.

В коридоре сумку у нее забрал Сергей Владимирович и пошел несколько впереди Маши и Рогнеды Игоревны. Посмотрев на него, шагающего впереди с ее сумкой, Маша резко остановилась.

— Я вспомнила! — воскликнула она, волнуясь.

— Сейчас придем в твою новую палату, и ты расскажешь, о чем ты вспомнила, — успокоил ее Сергей Владимирович.

Палата находилась на этом же этаже, только в другом крыле здания. У палаты их встретила дежурная сестра и, мило улыбаясь, познакомила Машу с обстановкой.

— Сейчас принесут вашего мальчика, а гостям лучше надеть марлевые маски, — закончила она.

— Мы с Мотей будем здесь вдвоем? — не веря свалившемуся на нее счастью, прошептала Маша. — А моих денег хватит, чтобы заплатить за эту палату?

— Маша, ты сейчас должна думать о ребенке, а не о деньгах! — не удержавшись, упрекнула ее Рогнеда Игоревна. — Ты уже нашла малышу имя? Ты назвала его Матвеем?

Рассмеявшись, Маша рассказала о своей первой встрече с сыном.

— Ну и где эта Миронова? — прервала ее рассказ появившаяся с ребенком на руках Лидия Ивановна. Увидев в палате посторонних, она на миг смутилась. — Я положу его в кроватку, — предложила она, — он еще спит.

— А можно, я немного подержу его? — смущаясь, попросил Сергей Владимирович.

— А чего же, конечно, можно! — за Машу ответила Лидия Ивановна и аккуратно передала ему ребенка.

— Спит, мужик, — умильно улыбнулся мужчина.

Женщины внимательно смотрели на него.

— Я неправильно его держу? — заволновался он. — Лет тридцать назад я держал на руках свою дочку, все уже забыл. Ладно, кладите его в кроватку, — вздохнул он, передавая младенца нянечке.

Когда Лидия Ивановна положила малыша в кроватку, Сергей Владимирович, взяв ее под руку, предложил:

— Девушка, разрешите вас проводить!

— Ой, меня тоже тридцать лет девушкой не называли, — рассмеялась она.

Вдвоем они вышли из палаты.

— Рогнеда Игоревна, вы присядьте. — Маша показала глазами на единственный в палате стул, а сама села на кровать.

— Так, все в порядке! — улыбнулся вернувшийся Сергей Владимирович, почему-то потирая руки. — Ну, Маша, что ты вспомнила, выкладывай! — предложил он.

— Когда вы несли сумку, я вспомнила врача «скорой», который так же нес мою сумку к машине. Вот ему я говорила, что ко мне некому будет прийти, поэтому я сразу все взяла с собой.

— А какую «скорую» ты вызывала? Почему тебя привезли в Москву? — заинтересовалась Рогнеда Игоревна.

— Я очень боялась, что обычная «скорая» будет долго ехать. У меня был целый список телефонов, я нашла их в Интернете. После начала схваток я стала набирать номера телефонов по порядку. Не помню, какой номер ответил, а бумажку я потом выбросила.

— Ты платила деньги? — спросил Сергей Владимирович.

— Да, этот врач сразу спросил про деньги, — вспомнила Маша.

— Значит, машина «скорой» была от одной из частных фирм. Концы в воду, что называется! Но даже если бы нам удалось найти этого наводчика, который, забирая молодую, красивую, да еще одинокую студентку от общежития, быстро сообразил, что к чему, у нас ведь нет доказательств, что это сделал он. Давайте, девчонки, успокоимся и выбросим все это из головы! — улыбнувшись, предложил он. — Маша, ты теперь постоянно будешь с Мотей. Вам ничего не грозит! Понятно, что мафия эта неместная, а сведения о ребенке они получили, позвонив в справочную роддома. Ты зря запаниковала: никакая мафия без твоего согласия не забрала бы у тебя ребенка.

— «Согласия»? Что вы такое говорите! — возмутилась Маша.

— Маш, прости. Это я так неудачно пытаюсь тебя успокоить…

— Да, Маша, как же ты назовешь малыша? — переключила внимание на себя Рогнеда Игоревна.

— Хорошее имя Матвей! — поддержал ее Сергей Владимирович.

— Да, мне тоже нравится. Как-то само собой получилось, — улыбнулась Маша.

— А по отчеству? — спросил он. — Ой, прости, опять я неловок!

— Ты на своих стройках разучился общаться с женщинами! — укорила его Рогнеда Игоревна.

— Нет, ничего… Матвей Максимович, — тихо сказала Маша и замолчала, как бы примеривая к сыну его имя и отчество.

— Максимович, значит? — как-то сурово-сосредоточенно спросил Сергей Владимирович.

— Нет, не надо думать о нем плохо! Он же ничего не знает обо мне и о… сыне, — тихо попросила Маша.

Сергей Владимирович удивленно посмотрел на нее, но промолчал.

— Маша, знаешь, какая у меня появилась идея?! — радостно встрепенулась Рогнеда Игоревна, опять пытаясь перевести разговор в другое русло. — Можно, мы с Сергеем будем крестными у Матвейки? Сереж, ты не будешь против?

— Я — за! — радостно улыбнулся Сергей Владимирович. — Маш? — Он вопросительно смотрел на Машу и ждал ее ответа.

— Это было бы замечательно! — улыбнулась она.

— Чудесно! На этом приятном моменте я предлагаю и остановиться! — предложила Рогнеда Игоревна, улыбаясь. — Сергей, сходи, пожалуйста, в машину за пакетами. — Да, Машенька, чем увенчались твои поиски квартиры?

Маша рассказала про не очень удачную разведку лишней жилой площади москвичей.

— Ты напиши мне адреса этих квартир, я сама зайду и посмотрю на них, — предложила она. — Может, в одну из них мы и отвезем тебя в день выписки.

Уже окончательно проводив своих гостей, Маша прилегла на кровать. Это первое в жизни ее сына утро было переполнено людьми и событиями. Стоило Маше закрыть глаза, как перед ней вереницей замелькали лица. Среди них было и ненавистное лицо покупательницы детей. Словно испугавшись его, Маша быстро открыла глаза. Взгляд ее упал на лежащего в необычной прозрачной колыбели сына. И тут он, словно почувствовав ее взгляд, завозился в пеленках и открыл глаза. Маша понимала, что это произошло случайно, что он еще не различает ее лица, но какая-то неведомая сила потянула ее к кроватке малыша.

Она здоровалась с ним, называла его по имени, шептала разные глупости, зная, что никто ее не услышит, никто не помешает:

— С днем рождения, мальчик мой! День шестого июня теперь навсегда будет главным днем в твоей и моей жизни. В этот день прервалась наша с тобой биологическая связь, в этот день стала неразрывной наша духовная связь. Я люблю тебя так, что не могу дышать, когда смотрю на тебя. Нежность переполняет меня. Ты проголодался? Как ты сообщишь мне об этом? Твоя мама еще ничего не знает и не умеет, но это не страшно. Я обязательно научусь!

— Ну, «наша Маша», как ты тут? — неожиданно услышала она веселый голос Лидии Ивановны. — Твой отец просил, чтобы я приглядывала «за нашей Машей». Как понимаешь, отказать такому мужчине, который к тому же назвал меня девушкой, я не могу. А вы с ним похожи, — приглядываясь к Маше, заметила она и рассмеялась.

— Ну что вы! Мне неудобно отвлекать вас от работы, — смутилась Маша.

— Я свою работу знаю, ты за нее не волнуйся! И не смущайся! За все уплачено! Поэтому своим опытом я поделюсь с тобой с удовольствием. Бери мальчика, и пойдем к пеленальному столику, — распорядилась она.

Лидия Ивановна по-своему поняла смущение девушки. Маша же пришла в замешательство от того, что Лидия Ивановна назвала Сергея Владимировича ее отцом и нашла их похожими.

«Я бы не отказалась от такого замечательного отца», — мельком подумала Маша, вынимая ребенка из кроватки.

— Разворачивай! Посмотрим, какие сюрпризы он нам приготовил! — командовала Лидия Ивановна.

Во все глаза Маша смотрела на сына. Она очень волновалась, но присутствие незнакомого человека, неумение сделать все хорошо как бы гасили ее эмоции, заставляли сосредоточиться и заняться обыденными делами.

С этого дня Маша старательно выполняла все распоряжения Лидии Ивановны и при этом была ей безмерно за это благодарна. Лидия Ивановна научила ее правильно кормить ребенка, пеленать, заботиться о своей груди.

— Лидия Ивановна! Почему Мотя так много спит? — волнуясь, спрашивала Маша у своей помощницы.

— Поел хорошо и спит! Расскажу тебе историю из жизни. Мы с соседкой по коммуналке родили своих первенцев почти в один день. Как и ты, ничего-то мы не умели и не знали. Я покормлю своего, он спокойно спит часов пять, а соседка покормит, у нее через час-два дите снова плачет. Ну и предложила я покормить ее пацана. Все равно остатки молока надо было сцеживать. Ну и покормила! Шесть часов кряду проспал ее мальчишка! Соседка уже начала меня ругать, — смеясь, вспоминала Лидия Ивановна. — А все почему? Не догадываешься? Молоко у меня было питательнее!

В делах, заботах и волнениях быстро промелькнули пять дней, в течение которых о Маше неустанно заботилась и Рогнеда Игоревна. Она же приехала забирать Машу с сыном из роддома. На этот раз ее привез муж, но сопровождал ее, как и в первый раз, Сергей Владимирович. Благодаря его участию все прошло очень торжественно. Он никого не оставил без внимания и, конечно, не забыл и Лидию Ивановну. Сделали фотографию на память. Маша держала сына на руках.

— А можно, я сфотографируюсь со своим будущим крестником? — попросил Сергей Владимирович.

И Владимир Сергеевич сделал еще одну фотографию на крыльце роддома.

— Маша, в какое замечательное время родился Мотя! Какая чудесная пора стоит! — восхищалась Рогнеда Игоревна. — Маша, что-то ты не очень веселая? — заметила она.

За эти дни ни в одной записке, ни в одном телефонном разговоре Рогнеда Игоревна ни разу не вспомнила о квартире. Спросить же Маша стеснялась, потому что считала, что Рогнеда Игоревна и так сделала для нее очень много. И вот теперь ее волнение достигло кульминации.

«Ну ничего, я с Мотей на руках зайду в те квартиры, а потом позвоню Игорю, и мы съездим с ним за моими вещами в Химки», — мысленно успокаивала себя Маша.

Волнение мешало ей присоединиться к всеобщему веселью.

— Маша, мы с тобой сядем в нашу машину, а Сергей поедет на своей, — услышала она голос Рогнеды Игоревны. — Но перед этим давай пять минут погуляем на свежем воздухе и поговорим. Я догадываюсь, чем ты озабочена. Я ходила по двум адресам, что ты мне дала. Это не квартиры, а притоны. Там живут обыкновенные пьяницы, которые живут тем, что сдают жилплощадь. Даже речи не может быть о том, чтобы вы с Мотей там жили! Зная о твоей проблеме с моих слов, свой вариант предложил Сергей Владимирович.

— Позволь, Рогнеда, я сам расскажу, — попросил он. — Маша, у меня огромный дом! Огромный пустой дом! Вы запросто могли бы жить у меня!

— Не думаю, что запросто, — возразила Маша. — Спасибо, Сергей Владимирович, но я не могу принять ваше предложение.

— Я так и знала! Но может, это и правильно! — поддержала Машу Рогнеда Игоревна. — От предложения хоть некоторое время пожить у нас ты, конечно, тоже откажешься. Тогда у меня есть один запасной вариант. Но о нем я расскажу уже в машине, теперь нам Сергей не нужен.

Они попрощались с Сергеем Владимировичем. Он обещал вскоре заехать проведать Мотю. Удобно устроившись на заднем сиденье машины, Маша с тревогой ждала продолжения разговора.

— Маша, ты выслушай меня внимательно, не перебивай. Может, мое предложение покажется тебе вначале даже диким, но я прошу тебя хорошо подумать. Начну издалека. Этой осенью я планирую открыть в своем саду одну ясельную группу и одну круглосуточную. Есть у нас и сторожа. То есть люди у нас в саду будут постоянно.

Есть у нас в саду и свободные помещения. Маша, вы с Мотей могли бы занять одно из них. Вы всегда будете с людьми, со своими людьми, вы никого не стесните, потому что места в саду много. Маша, ты ведь все равно хотела работать, да иначе вам будет не прожить. Вот и будешь выполнять свою прежнюю работу, распределяя свое время по-своему, а скорее, по Мотиному усмотрению. В саду есть кухня, прачечная, душ. А кухня вам пока и не нужна, потому что я поставлю тебя на полный пансион, а Моте прикорм нужен будет где-то через полгода. Маша, этот вариант, как мне кажется, самый лучший! Вы с Мотей будете всегда у меня на виду. Никто не сможет вас обидеть.

Маша сидела низко опустив голову и смотрела на сына. Услышав последние слова Рогнеды Игоревны, она резко вскинула голову. Именно последний аргумент из всех перечисленных ею показался Маше самым весомым. Она еще не забыла тот страх, который испытала, услышав предложение о продаже ребенка.

— Давай хотя бы попробуем! — настаивала Рогнеда Игоревна.

— Я очень вам благодарна, и… я согласна, — с трудом произнесла Маша.

Она боролась со своими слезами, своей скромностью, безысходностью.

— Маша, я не хочу тебя облагодетельствовать, я помогаю тебе не из милости, а по дружбе, просто потому, что люди вообще-то должны помогать друг другу. Этим мы тоже отличаемся от зверей, если ты помнишь. Ты пойми это, успокойся и смотри на все проще!

— Маша, может, вам все же послушать мою жену? — улыбаясь, спросил Владимир Сергеевич, до этого молчавший всю дорогу. — Она у меня мудрая! — добавил он, останавливая машину.

Маша улыбнулась в ответ и тревожно посмотрела на здание детского сада.

— Все будет хорошо! — успокоила ее Рогнеда Игоревна. — Пойдем, вас с Мотей в твоем кабинете ждет сюрприз.

Распахнув двери, Рогнеда Игоревна пропустила Машу вперед. Маша увидела радостных, улыбающихся немногочисленных в летний период сотрудников сада.

— По-здрав-ля-ем! — вполголоса проскандировали они.

Двое их них держали детскую ванночку, наполненную игрушками и детской одеждой.

— Маша, прими от нашего коллектива этот скромный подарок. — Выступила вперед Лилия Викторовна. — Рогнеда Игоревна, — обратилась она к директору, — мы одним глазком взглянем на малыша и разбежимся по группам.

Улыбаясь, Маша поблагодарила сотрудников и с радостью показала им сына.

— Это первая часть сюрприза, перейдем ко второй, — предложила Рогнеда Игоревна и распахнула дверь Машиного кабинета.

Маша просто ахнула от увиденной красоты: вся комната была в цветах, шарах и игрушках. Рядом с тахтой стояла детская коляска, в которой сидел большой голубой заяц.

— Это подарок от Сергея Владимировича. — Рогнеда Игоревна, взявшись за ручку коляски, немного ее покатала.

Маша, потрясенная увиденным, сначала замерла на месте, но постепенно приходила в себя и осматривалась, словно впервые видела эту комнату. Яркие детские вещи преобразили ее до неузнаваемости.

— Рогнеда Игоревна, а можно мы с Мотей останемся здесь. Мне будет уж совсем неудобно занимать еще какую-то комнату, — тихо попросила Маша.

— Маша, но к тебе же сюда приходят люди, а человеку нужен уголок, где он может уединиться.

— А мы переставим шкаф, отгородим им угол с тахтой, — предложила Маша.

— Тогда надо поставить рядом два шкафа и сделать импровизированную дверь из ширмы! — тут же загорелась идеей Маши Рогнеда Игоревна. — А кроватку для Моти? — испугалась она.

— А нам пока не нужна кроватка, ею нам послужит коляска. Я буду протирать ее после прогулок.

— Ну, дорогая, смотри сама! — согласилась Рогнеда Игоревна. — Я, пожалуй, уже оставлю вас. Вы осваивайтесь. Ужин твой на кухне! Не забудь, пожалуйста. Перед уходом загляну к тебе, чтобы помочь выкупать Мотю, и принесу постельные принадлежности для тебя, ибо у Моти уже все есть. На днях съездим за твоими вещами в Химки.

Рогнеда Игоревна ушла, а Маша в изнеможении села на тахту, все еще держа сына на руках.

— Солнышко мое, — глядя в личико спящего малыша, шептала она, — вот мы и дома. Ты прости меня, что он такой нестандартный, но я постараюсь, чтобы и в таком доме тебе было хорошо.

Маша аккуратно положила ребенка на тахту и занялась наведением порядка. Ей удалось передвинуть и развернуть шкаф. Протерев в нем полки, она разложила детское белье, расставила игрушки и переложила сына в освободившуюся коляску. Затем, чтобы окончательно обжиться, решила заварить чаю. Ее чаепитие прервал стук в дверь.

— А бабушку Рогнеду здесь угостят чаем? — улыбалась входившая Рогнеда Игоревна.

Маша не могла не улыбнуться ей в ответ, потому что впервые видела своего директора в домашнем халате.

— Как вы тут? — Она огляделась. — Молодец! — похвалила, заметив перемены. — А Мотя все еще спит? Давай я начну подготовку к купанию. Я уже все продумала: отнесу сейчас ванночку в душевую бассейна, все приготовлю, а когда проснется Мотя, нальем воды и выкупаем его. Кстати, там и термометр есть, и столик, на котором стоят песочные часы и всякие мелочи, — вспомнила она. — Я все уберу. Главное, ты не бойся! Вдвоем мы обязательно справимся! Все у нас получится!

— А чай? — вспомнила Маша.

— Чай? — удивилась Рогнеда Ивановна. — Про чай я уже и забыла, потому что увлеклась более важным делом, — рассмеялась она.

И все у них получилось. Через час выкупанный и накормленный Мотя спал в своей новой коляске, Маша ужинала, а рядом с ней сидела Рогнеда Игоревна и с умиротворенной улыбкой на лице пила чай.

— Маш, я впервые купала ребенка, как и ты, — призналась она. — Не могу передать свои ощущения, но душой я помолодела на энное число лет. И за это я благодарна тебе, дорогая.

— Ну что вы, Рогнеда Игоревна! Это у меня не хватает слов, чтобы выразить вам свою благодарность!

— Маша, ты выкажешь свою благодарность, когда позволишь мне стать крестной мамой твоего Моти. Договорились?

Проводив Рогнеду Игоревну, Маша сама сбегала в тот же душ, где мыли Мотю и который находился от ее комнаты буквально в пяти шагах. Выходя из душа, встретила сторожа, которым сейчас была одна из младших воспитателей.

— Как устроились? — улыбнулась она. — Можете спать спокойно, все двери закрыты, я — у телефона.

Пожелав ей спокойной ночи, Маша вернулась в свой кабинет, неожиданно ставший им с сыном домом. Мотя спокойно спал. Маша поставила коляску рядом с тахтой и легла сама.

«Вот и началась новая эра в моей жизни — Мотина эра. Малыш, ты рядом! Для меня теперь это и есть необходимое и достаточное условие для счастья», — думала она.

Уже засыпая, она снова открыла глаза, чтобы убедиться, что коляска вполне различима и в комнате хватит света, чтобы без помех прийти на зов сына. Убедившись в этом, заснула, улыбаясь своему большому счастью, спящему в маленькой коляске.

Глава 17

В школе отзвенел последний звонок для десятиклассников. Он возвещал пока еще старшеклассникам не только о том, что заканчивается их школьная жизнь, он звенел о том, что закончилось детство, обозначал момент перехода беззаботного детства в полную надежд и планов юность. Он был тем рубиконом, который разделял эти две поры жизни. Все это было причиной одновременно и радости, и грусти.

Глядя на выпускников, грустила и радовалась Наталья Николаевна Миронова. Время последнего школьного звонка, выпускных экзаменов она любила больше всего. Особый колорит этому времени придавали цветущий во дворе школы шиповник, блестящие глаза выпускников, слезы на глазах учителей. Наталья Николаевна уже сбилась со счета, сколько последних звонков слышала она за те годы, что работает в школе. В этом году грусти в ее глазах было больше, чем всегда.

— Есть новости? — первым делом спрашивала ее подруга при встрече.

Они обе знали, о чем идет речь. Раиса Васильевна сама знала, как сдали литературу два их десятых класса, сколько человек пришли на консультацию по русскому языку, знала все школьные новости. Главными же новостями теперь и для нее стали новости от Маши.

— Ну ничего, она занята. Сейчас же во всех институтах идут экзамены, — утешала она подругу.

— Да, я знаю и с нетерпением жду конца июня, — вздыхала Наталья Николаевна.

В конце июня она опять получила телеграмму. Маша сообщала о том, что у нее все хорошо и сессию она сдала на отлично. Все это радовало Наталью Николаевну. Насторожили ее слова «приехать не смогу» без объяснения причин.

— Рая, раньше она так не писала, — волнуясь, рассказывала она верной подруге, — раньше она ссылалась на работу.

— Значит, сейчас дело не в работе, — сделала вывод Раиса Васильевна.

— Спасибо, утешила!

— А ты бы хотела, чтобы Машка соврала?

— Пусть бы уж лучше соврала! — В глазах Натальи Николаевны закипали слезы. — А я купила ей туфли, — неожиданно вспомнила она и ухватилась за эту мысль, как утопающий за спасательный круг. — Знаешь, она ведь немного комплексует из-за своего роста. Она в этом, конечно, не признается, но я-то знаю, что она комплексует. А где ты видела приличные туфли на низком?

Наталья Николаевна с увлечением рассказывала подруге о том, где она нашла эти туфли, как примеряла.

— У вас с Машкой одинаковый размер обуви? — удивилась Раиса Васильевна, две недели назад уже слышавшая историю о покупке туфель для Маши, но напомнить об этом подруге она бы не согласилась за все земные блага.

— Я вот думаю, что бы еще такого купить ей в подарок на день рождения? Ты не замечала, что Машка у меня какая-то непривередливая? Она никогда ничего не попросит, как это обычно делают другие дети.

— Может, это ты предугадываешь ее желания? — предположила Раиса Васильевна.

— А вот уже и предугадать не могу, — горько вздохнула Наталья Николаевна.

— Купи ей приличный костюм, чтобы и в бой, и в строй, что называется.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну наверное, брючный костюм, в нем и в ресторан можно пойти, и на занятия в институт.

— Не смеши! Машка пойдет в ресторан? Она понятия не имеет, что это такое!

— Надо же когда-то начинать! — уже начинала спорить Раиса Васильевна, готовая развивать хоть самую фантастическую тему, лишь бы отвлечь подругу от грустных мыслей.

В начале июля Наталья Николаевна ушла в отпуск и готовилась отметить день рождения дочери, пригласив на праздничный ужин семейство Глумовых. С приподнятым настроением она ходила по магазинам, составляла меню. В канун дня рождения, проходя мимо почтовых ящиков, она заметила, что в ее ящике лежит какая-то корреспонденция.

— Интересно, я ведь сегодня уже вынимала почту, — удивилась она и, открыв ящик, вынула из него большой конверт.

Никаких адресов на конверте не было. Но именно эта его первозданная чистота и напугала Наталью Николаевну больше всего. На одном дыхании она поднялась на второй этаж, но долго не могла открыть дверь квартиры. Чуть не плача от досады и страха, она заставила себя успокоиться и только тогда смогла открыть замок. Она бросила сумки с продуктами у порога и поспешила в свою спальню, где оставила на тумбочке очки. Надев их, пошла искать ножницы, чтобы аккуратно вскрыть конверт, понимая, что могла бы просто разорвать его, как это сделала бы ее подруга. Но не зря говорят, что привычка — вторая натура, и Наталья Николаевна продолжила поиски ножниц. Она нашла их в Машиной комнате, они так и стояли в стаканчике канцелярского набора, как их и поставила когда-то Маша. Аккуратно обрезав край конверта, Наталья Николаевна вынула из него сложенные вдвое большие белые листы. Вначале ей показалось, что и внутри листы тоже белые, но, развернув один из них, застыла от ужаса. С картинки, напечатанной на цветном принтере, на нее смотрела Маша. Маша была и на других картинках, только в другой одежде. Но, глядя даже на одну из них, можно было с уверенностью сказать, что Маша беременна.

— Не может этого быть! Это не Маша… Может, это какой-то монтаж? Или живот у нее искусственный? — разговаривала Наталья Николаевна сама с собой.

Словно отвечая на ее вопрос, среди картинок ей попался один лист с текстом, в котором указывался сайт, где можно лично убедиться в подлинности этих снимков.

Не зная, что делать, чтобы не сойти с ума, Наталья Николаевна бросилась к телефону.

— Рая! Беда! Ты мне очень нужна! — прокричала она в трубку.

Тут ее взгляд упал на сумки, валяющиеся у порога. Словно в забытьи, она положила трубку рядом с телефоном, не обращая внимания на гудки, идущие из нее, стала поднимать с пола сумки. С ними она прошла на кухню. Вспомнив, что к праздничному столу купила мороженого, достала ведерко с пломбиром из сумки, но не поставила его в холодильник, как хотела, а открыла, взяла большую ложку и начала есть. За этим занятием ее и застала Раиса Васильевна.

— Наташка, меня напугала, а сама мороженое ешь? — удивилась она. — Почему у тебя дверь открыта?

— Там… в Машиной комнате… — Наталья Николаевна смотрела на подругу ничего не видящими глазами.

— Так! Не пугай меня! — уходя из кухни, попросила Раиса Васильевна. — Ничего себе! — раздался ее голос уже из комнаты Маши.

Вскоре она вернулась. Держа снимки в одной руке, другой рукой взяла ложку и, не проронив ни слова, тоже начала есть мороженое. Они делали это так сосредоточенно и целеустремленно, что казалось, что нет в мире дела важнее.

— Все! — подытожила Раиса Васильевна.

— Что «все»? — не поняла Наталья Николаевна.

— Мороженого больше нет!

— А Маша?

— А Маша, думается мне, беременна. Где ты это взяла? — Раиса Васильевна потрясла рукой, в которой все еще держала снимки.

— В почтовом ящике! Где же еще? — недоуменно пожала плечами Наталья Николаевна, продолжая облизывать ложку.

— Брось!

— Что?

— Брось, пожалуйста, ложку. И какой негодяй отравил тебе это?

— Разве это главное?

— Нет, конечно, но мне интересно… Слушай! Наташка! Это значит, что у тебя будет внук или внучка! — Она опять потрясла снимками.

— Ну если эти снимки не липовые, а настоящие, то это так и есть. А что-то мне подсказывает, что это так и есть.

— Что ты заладила «так и есть», «так и есть»?! Ты радуешься или посыпаешь голову пеплом? По-моему, ты должна радоваться! А потом, это бы объяснило Машкино молчание! Она не может врать тебе, но не может и правду сказать! — воодушевилась пришедшей в голову догадкой Раиса Васильевна.

— Но почему?!

— Потому что боится. Она боится всеобщего осуждения, но в то же время боится, что ты не поймешь ее и встанешь на сторону осуждающих.

— Она думает, что я откажусь от нее? Что я предам ее? — с ужасом в глазах прошептала Наталья Николаевна. — Да она для меня дороже всех жителей планеты, вместе взятых!

— Так будет всегда? Ты не откажешься от своих слов?

— Рая! Ты же знаешь меня! Когда я отказывалась от своих слов?!

— Отлично! Значит, никакой паники! Будем считать, что мы получили самое приятное известие, какое только может получить человек! Мы не будем об этом трубить, но если эта сволочь… Прости, подруга, эмоции зашкаливают так, что уже не до великого и могучего… Если она растиражирует все это, мы ничего отрицать не будем. Будем делать вид, что давно все знали и очень этому рады. Впрочем, мне даже не придется делать вид.

— Почему?

— Турок! Потому что я и в самом деле рада! Слушай, а у тебя нет в этих сумках селедочки?

— Селедочки?!

— Да нет, ты не о том подумала! Меня не тянет на солененькое, просто я много мороженого съела, а мне после сладкого всегда хочется чего-нибудь полярного.

Порывшись в сумках, Наталья Николаевна достала лоток селедки:

— На, полярница!

— Мировой закусон, ты не находишь? У тебя коньячок с прошлого лета еще остался? Надо стресс снять и попытаться вычислить этого почтальона.

— Коньяк к селедке?

— А что рифмуется со словом «селедка»?

— «Водка»!

— Тоже хорошо! Давай по каплюшке! Ты кого хочешь, внука или внучку? — спросила Раиса Васильевна как бы между делом, отпив полрюмки водки и потянувшись за селедкой, боковым зрением наблюдая за подругой и боясь, что та раскроет ее игру.

— Рай, я как-то еще не верю… моя Машка, и вдруг беременна… Может, надо найти этот сайт?

— Чтобы увидеть там эти же фотографии? Нет, почтальон не посылал бы липу. Он хотел досадить тебе, сделать тебе больно, лишить тебя покоя. Но он просчитался! Наташка, скажи, что он просчитался!

— Рай, ты пьяная? Как-то странно ты разговариваешь. — Наталья Николаевна подозрительно посмотрела на подругу.

— Нет, я трезвая, — успокоила ее Раиса Васильевна, поняв, что, стремясь отвлечь подругу, поддержать ее, она уже слегка переигрывает, — ты скажи, чтобы я знала, что этот подлый человек не достиг своей цели!

— Ну хорошо! Он просчитался! Он принес мне потрясающую весть! Я его за это благодарю от всего сердца!

— Отлично! — обрадовалась Раиса Васильевна. — А теперь постарайся вспомнить, кому из детей из последних двух выпусков ты подпортила аттестат?

— Как «подпортила»?

— Хорошо, скажу по-другому! Кто из детей последних двух выпусков не только не открыл «Войну и мир», а вообще в глаза не видел этой книги и при этом ему за это совсем не стыдно?

— Если ты так ставишь вопрос, то тут только один ответ — Леночка Сонина. Она училась с Машей в одном классе. Я ей тройку на экзамене, закрыв глаза, рисовала.

— Так это уже зуб! Но есть ли у Леночки такая техника, чтобы выдать на-гора такую продукцию? — засомневалась Раиса Васильевна.

— Рая, зачем нам это надо? Может, и мне стресс снять и поесть селедочки?

— Я не слышала о такой методике, но попробуй, — согласилась Раиса Васильевна, на самом деле думая совсем о другом. — Наташка, ты не понимаешь! Вычислив врага, мы всегда сможем его разоружить! Мы можем начать уже прямо сейчас! Надо выяснить, не беременна ли сама Леночка Сонина. Зачем-то же она залезла на этот сайт.

— А она вообще большая модница, может, она журналы мод смотрела и случайно набрела на Машины фотографии, — предположила Наталья Николаевна.

— Логично! Может, и мне еще селедочки? В рыбе вроде фосфор есть, который помогает мыслительной деятельности. — Раиса Васильевна быстро сделала себе бутерброд. — Лучшее средство защиты — это нападение! Не помню, кто это сказал.

— На кого мы будем нападать?

— У нас пока только одна подозреваемая.

— Мы будем нападать на Леночку?! — испуганно воскликнула Наталья Николаевна.

— Успокойся, радость моя! У нас же нет автоматов и гранат! Мы будем действовать очень даже мирно. Хотя действовать, похоже, буду я одна, ибо действовать надо хитро и цинично, а ты в таких делах плохой помощник. Я начинаю операцию под кодовым названием «Найти и обезвредить!», а ты продолжаешь подготовку ко дню рождения Машки. Все, я ушла!

— Ураган «Раиса», — улыбнулась Наталья Николаевна вслед умчавшейся подруге.

Кое-как убрав со стола, она поспешила в свою спальню, не забыв захватить с собой конверт со снимками. Ей хотелось в тишине и покое еще раз посмотреть их. Но посмотрела она их не раз, а несчетное число раз, любуясь дочерью, изучая совсем незнакомую Машу, привыкая к мысли о ее ребенке, о своем внуке.

— Срок у нее здесь очень приличный, — решила Наталья Николаевна. — Значит, она либо скоро родит, либо уже родила! Значит, я — потенциальная бабушка? Маша, но это же счастье! Как мне сообщить тебе об этом? — Наталья Николаевна вглядывалась в снимок, словно ждала ответа. — Анализируя твои действия, я думаю, что мужа у тебя нет. Но тогда как же ты там одна с маленьким ребенком на руках?

Эта мысль не давала ей заснуть всю ночь, поэтому встала Наталья Николаевна очень рано. Приведя себя в порядок, с нетерпением посматривала на телефон, думая о том, прилично ли звонить подруге в семь утра. Выдержала еще час и волнуясь набрала номер ее телефона.

— Рая, я должна ее найти!

— Ты о Леночке?

— Рая, ты проснулась или нет? Я говорю о Маше!

— У тебя есть конкретные предложения?

— Рая, давай позвоним в деканат! Только я прошу тебя помочь мне. Боюсь, что разволнуюсь и не смогу говорить.

— Когда это я кому-нибудь отказывала в помощи, тем более единственной подруге?!

Я приду часа через два, потому что уже запустила маховик. Все! Жди!

Наталья Николаевна недоуменно посмотрела на трубку и аккуратно положила ее на место.

— Не могу я сидеть и ждать. — Воодушевленная идеей, Наталья Николаевна разговаривала сама с собой. — У Маши где-то должен быть «Справочник для поступающих в вузы», там может быть номер телефона деканата.

Справочник Наталья Николаевна нашла сразу, но ей не пришлось даже листать его. Из книги сразу выпал лист, отпечатанный Машей на принтере, с полной информацией о ее факультете. Подойдя к телефону, Наталья Николаевна набрала первый из написанных Машей номеров. В Химках трубку сняли мгновенно; Наталья Николаевна растерялась, запинаясь, начала объяснять свою просьбу.

— Простите, но я ничем не могу вам помочь, — ответил ей женский голос. — Все сотрудники в отпусках, на месте только замдекана, но он куда-то вышел. А я совершенно посторонний человек.

В Химках положили трубку, а Наталья Николаевна все держала ее, слушая короткие гудки. Разочарованная неудачей, она не сразу пришла в себя.

— Ничего, позвоню еще раз! А лучше пусть позвонит Рая, она у нас везучая, — вслух успокоила себя Наталья Николаевна и села на кухне у окна, из которого был виден вход в ее подъезд.

Она ждала, словно четки перебирала появляющиеся в голове мысли о Маше, о Москве, о внуке.

«Почему о внуке?! Почему я ни разу не подумала о Машином ребенке как о внучке? — остановила она себя. — Потому что я уверена, что у меня будет внук!»

Посчитав этот ответ на свои вопросы единственно возможным, а значит, правильным, Наталья Николаевна снова сосредоточила свое внимание на двери подъезда и вскоре заметила появившуюся там подругу.

— Рая, у меня или уже есть, или скоро будет внук! — радостно сообщила она запыхавшейся Раисе Васильевне, встречая ее в прихожей. — Я это точно знаю!

— Об этом уже добрая половина поселка скоро будет знать, — выпалила Раиса Васильевна.

Немного отдышавшись, она отчиталась Наталье Николаевне о проведенной операции. В помощники себе она взяла лучшую Машину подругу Женю Фадееву.

— Женька рассказала, что Сонину не видела сто лет, что компьютера и другой техники у Сониной нет, но все есть у ее парня. Еще она сказала, что, по слухам, Сонина уже сильно беременна, но ее парень вроде бы не хочет жениться. Не ухмыляйся, это ее слова. Видишь, не подводит меня моя логика.

— Рассказывай дальше, мисс Марпл, — поторопила Наталья Николаевна.

— А дальше Женька вспомнила, что Сонина сто лет назад взяла у нее кассету, которую давно пора вернуть. Она позвонила Сониной и назначила ей встречу в магазине. В магазин срочно собралась и я. Девчонки встретились прямо в зале, где я стояла за контейнером с чипсами. Женька поздравила Сонину и сказала, что она у них в классе первая станет мамой. Сонина тут же обиделась и заявила, что она-то как раз вторая, а первой будет гордость нашей школы — Капитанская Дочка. Женька и тут не растерялась. Она тут же уточнила срок беременности Сониной и весело сообщила той, что Машка станет мамой на месяц позже Сониной, уступая, таким образом, ей пальму первенства. Сонина просто рассвирепела, а Женька еще попросила посоветовать ей, что купить Маше с младенцем в подарок. Женька — отличная подруга, не зря Машка с ней дружит.

— Дружит? — повторила Наталья Николаевна.

— Конечно! Не беда, что они расстались, дружба-то между ними осталась! — заверила Раиса Васильевна. — Мне сделать выводы о ходе проведенной операции, или ты сделаешь их сама?

— Вообще-то мне не очень ясна вся подоплека Леночкиного поступка. Ну что у нее есть давняя обида на меня, это понятно, но зачем Леночка все это затеяла?

— Объясню! Сонина думала, что ты скрываешь Машино интересное положение. Бросив тебе снимки в ящик, она тем самым обвинила тебя во лжи. Она решила указать тебе на то, что ты, воспитывая чужих детей, проглядела свою дочь, а скрывая сей факт, не позволяя дочери приезжать домой, ты обманываешь всех и не хочешь признать свой педагогический брак. А о том, что ты сама ничего не знаешь, она, конечно, не догадывалась. Но, узнав, что Женька в курсе Машиных новостей, Сонина поняла, что просчиталась. Она-то думает, что если знает Фадеева, то знает половина поселка, то есть интересный факт совсем неинтересен. Все ясно? Наташка, ларчик-то просто открывался!

— Знаешь, это вчера у меня был шок, когда я впервые увидела эти фотографии, а сегодня я даже благодарна Леночке Сониной. Теперь бы узнать адрес Маши! Как только мы его узнаем, я начну собираться в дорогу.

— А как мы его узнаем? — заинтересовалась Раиса Васильевна. — А может, сначала чайку выпьем?

— Чай мы с тобой каждый день пьем! — возмутилась Наталья Николаевна и рассказала о своем неудачном звонке в деканат.

— Посторонний человек! Зачем же тогда она трубку брала?! — возмутилась Раиса Васильевна. — И ты тоже хороша! А окажись этот замдекана на месте, что бы ты ему сказала? Что у тебя дочь потерялась? — упрекнула она подругу. — Давай номер телефона!

Раиса Васильевна перешла к активным действиям: основательно устроилась на стуле в прихожей, поставила на колени телефон, набрала номер. Соединение опять прошло очень быстро, но быстрый ответ не смутил Раису Васильевну. Наталья Николаевна затаив дыхание слушала ее. Чем больше слушала, тем больше удивлялась.

Она узнала, что ее подруга является организатором юбилейного вечера-встречи выпускников их школы. Она разыскивает золотую медалистку, выпускницу прошлого года Миронову Марию Ивановну, адрес которой потерялся из-за переезда ее родителей в другую местность. Потом Раиса Васильевна замолчала, сначала ждала, приложив палец к губам, а потом внимательно слушала. Наталья Николаевна тоже ждала, когда она возьмет ручку, лежащую рядом, и начнет записывать адрес. Но ручку она не взяла, а поблагодарив своего собеседника, повесила трубку.

— Что? Не молчи, пожалуйста, — прошептала Наталья Николаевна.

— Не волнуйся, ничего страшного не случилось. Наша Маша перевелась на заочное отделение «в связи с рождением ребенка» и в общежитии теперь не живет. В общежитии теперь никто не живет, там идет ремонт. Все! Приплыли! — вздохнула Раиса Васильевна. — Но еще не вечер! — тут же заявила она, заметив, как поникли плечи ее любимой подруги. — Еще не вечер! Еще в запасе время есть у нас с тобой! — пропела она. — Так утверждает моя любимая Лайма Вайкуле. Зато мы знаем, что Машка уже родила! Ну подумай сама, куда она поедет с малым ребенком?

— Я бы сама поехала. — Наталье Николаевне не удалось сдержать слезы.

— Это-то конечно, но давай рассуждать здраво. Маша приедет, вернется домой обязательно! Тебе надо только ждать! Не ныть, не опускать руки, ходить с гордо поднятой головой. А если кто-то спросит, как дела у Маши, не прятать голову в каску, как пожарный, а отвечать, что все хорошо и… кто там у тебя?

— У меня внук! — укоризненно взглянув на подругу, улыбнулась Наталья Николаевна. — Как ты могла такое забыть?!

— Внук? Значит, так оно и есть!

— Ой, Раечка, а если кто-то спросит, как его назвали? — испугалась Наталья Николаевна.

— А ты рассказывай, какой он хороший и красивый, будто не слышишь вопроса, или переводи разговор на другую тему. Мы чай сегодня будем пить?!

За чаем они уже говорили о подарках для Маши и малыша, а Раиса Васильевна предложила день рождения Маши отметить выездом на природу. И Наталья Николаевна успокаивалась, приходила в себя.

«Это моя жизнь! Я должна пройти через все трудности достойно, чтобы потом не опускать глаз перед дочерью и внуком!» — думала она, снова оказавшись в одиночестве после ухода подруги.

Глава 18

— Мам, какое сегодня число? — перед тем как отправиться спать, спросил Максим.

— С утра было шестое июня! — вместо Натальи Борисовны Максиму ответил отец.

— Ты почему спрашиваешь? Ты купил путевку? — заволновалась Наталья Борисовна.

— Ну и какая между этим связь? Никогда не понимаю, как у женщин работает голова, — возмутился Анатолий Семенович и подмигнул Максиму.

Наталье Борисовне совсем не хотелось отвечать на вопрос мужа, тем самым задевая больную на сегодня тему, поэтому она никак не прореагировала на его слова и терпеливо ждала ответа сына.

— Нет, мам, путевку я не купил, я хочу знать, с какого конкретно числа у меня начинается новый этап жизни. Значит, начинается он шестого июня, но вот каким он будет, я пока не решил.

«У нас он тоже начинается», — вздохнула Наталья Борисовна и опять промолчала.

— Начни его с поездки на море, — предложил отец.

— А знаешь, я бы, пожалуй, съездил, только в какие-нибудь дикие места, — неожиданно согласился с отцом Максим. — Ты не знаешь таких?

— Нет, потому что интересы нашей мамы кардинально противоположны твоим. Но завтра на работе я поспрашиваю народ. Помнится, Вселдыч о таком месте рассказывал.

— Вы не нудистские пляжи, случайно, имеете в виду? — заволновалась Наталья Борисовна, чем вызвала приступ гомерического хохота мужа и сына.

— Мать, разве можно на ночь вспоминать такие страшилки? — отсмеявшись, упрекнул жену Анатолий Семенович. — Присниться ведь может! — опять рассмеялся он и бросился от закипающей от негодования жены в спальню.

Отсмеявшись, Максим с улыбкой смотрел им вслед.

«Ну вот! Так-то лучше! Все встало на свои места, все прежнее, все настоящее», — отметил про себя Максим и пошел в свою комнату.

Максим знал, что отец слов на ветер не бросает, и когда тот в качестве консультанта привел к нему Вселдыча, не удивился.

— Опять тебе экстрима захотелось? — подозрительно глядя на Максима, спросил Вселдыч. — Ну тогда слушай, — не дождавшись ответа, начал он. — Места эти зовутся Арабатской стрелкой. Цивилизация туда шла-шла, но затормозила, и начался обратный процесс. Доедешь симферопольским поездом до Новоалексеевки, там сядешь в автобус и поедешь уже прямиком в Стрелковое. Народу там не так много, он рассеивается по дороге вдоль косы, до Стрелкового уже мало кто доезжает.

— А что там? — почти равнодушно поинтересовался Максим.

— Как «что»?! Море, конечно! Море, солнце, фрукты. Фрукты, правда, самые дорогие на косе, потому что привозные. Да, рыбалка там тоже неплохая, особенно на пеленгаса. Есть там такая интересная местная рыба, есть там и места интересные.

— А почему ты называешь эти места дикими? Там еще первобытный строй?

— Нет, конечно, но люди живут там как бы временно, а к природе относятся прямо с каким-то первобытным цинизмом.

— Вселдыч, и откуда столько познаний? — с иронией поинтересовался Максим.

— Это не у меня познания, это ты жизни не знаешь! — парировал Вселдыч.

— Повторяешься! — усмехнулся Максим.

— Вот доживешь до моих лет, и знать все будешь, и что такое склероз узнаешь! — рассмеялся Вселдыч.

Все, о чем рассказывал Вселдыч, Максим увидел через неделю. Через неделю он начал узнавать жизнь, что называется, изнутри. В вагоне от снующих по составу менял Максим услышал о трудностях обмена валюты на вокзале в Новоалексеевке и у них же решил поменять российские рубли на украинскую валюту. Только сойдя с поезда и уже сидя в автобусе, он обнаружил, что каждая из купюр достоинством в десять гривен самым волшебным образом трансформировалась в купюру достоинством в одну гривну. Вспомнив о манипуляциях менялы с пачкой украинской валюты, он понял механизм лохотрона и под впечатлением от поистине сказочного обмана до конечной остановки на косе не доехал, а сошел в поселке с красивым названием Счастливцево. Максиму вдруг стало интересно посмотреть, что понимают здесь под этим самым счастьем.

Пределом мечтаний для жителей поселка, в котором центральная улица тянулась вдоль шоссе и называлась улицей Ленина, был удачный гостиничный бизнес. Под одну крышу хозяин собирал много маленьких каморок, которые и сдавал приезжему люду. Такую каморку снял и Максим. Татарин с почти русским именем Дима и его жена Зарема за небольшие деньги готовы были не только дать временный кров, но еще и напоить, накормить и развлечь. Трудилось семейство Сулеймановых день и ночь, стремясь за короткий курортный сезон заработать на жизнь в межсезонье.

На море Макс убегал рано утром, съев горячий чебурек Заремы и выпив большую чашку горячего, крепкого и ароматного кофе, приготовленного Димой. Чтобы вдоволь наплаваться, Максиму приходилось сначала минут пять брести по воде. Когда вода доходила до пояса, он нырял и плыл дальше в море. Почувствовав, что руки теряют силу, Максим возвращался на берег. Загорал он тоже по максимуму: лежал на солнце до тех пор, пока хватало сил сопротивляться жаре или пока ему не начинали досаждать красавицы в бикини.

Осматривая местные достопримечательности, Максим сходил по косе на холодный и горячий источники, побывал на озере Сиваш и высохшем соленом озере, покрытом слоем соли. Места были интересные и целебные, но по-настоящему дикие — запущенные, неухоженные. Поразила Максима и дикость, с какой обращались с природой приезжие. По всей косе, где она была свободна от санаториев и пансионатов, в пяти метрах от моря стояли машины и палатки. По номерам Максим определил, что отдыхают таким способом в основном украинцы, то есть, по сути, хозяева этих уникальных территорий. Хозяева эти, уезжая, оставляли после себя на косе горы мусора и туалеты, сделанные из четырех колышков и полиэтиленовой пленки. Когда Макс проходил мимо таких диких кемпингов, у него невольно закрывались глаза, словно они не хотели видеть этой почти первобытной дикости.

Отдыхали глаза в открытом море, куда Максим уходил на лодке, которую брал напрокат у татарина Димы. Ловил бычков, пеленгаса, но рыбу сразу выбрасывал в море. Жившие рядом с Максимом отдыхающие рыбу приносили в свои каморки и не только жарили, но и солили, вялили, сушили и увозили запасы домой. Не видя улова Максима, татарин Дима решил для себя, что рыбак он плохой. Но, получая всякий раз лодку чистой, стал давать ее Максиму охотнее.

Макс, решив, что море здесь тихое, мелкое и соответственно неопасное, утратил бдительность. Однажды он ушел в море так далеко, что потерял из виду других рыбаков.

Бросив якорь, забросил снасти. Порыбачив с полчаса, Максим вдруг понял, что его резиновая лодка дрейфует. Он схватился за якорный трос и по его легкости сразу понял, что якоря на нем попросту нет. С берега дул сильный ветер, увеличивая скорость лодки, он сносил ее в открытое море. Вот тут Максим испугался. Испугался по-настоящему. Остро, до боли в сердце и рези в желудке, ему захотелось жить. Не видя берега, он начал грести в сторону, противоположную той, куда его сносило. Сильный ветер уменьшал скорость лодки, волны откатывали ее назад, почти у игрушечных весел при большой волне и сильном ветре коэффициент полезного действия был близок к нулю. Максим греб больше часа, натер на руках кровавые мозоли и почти потерял надежду увидеть берег. Второе дыхание пришло, когда он наконец заметил первую лодку с рыбаками и понял, что выгребет.

«Да, только в форс-мажорных обстоятельствах начинаешь ценить жизнь! Только пожив в дикости, хочешь вернуться к цивилизации. Это не та дикость, которую я видел в Сибири. Там дикость первозданная, а здесь дикость людская. В те места мне хочется вернуться, от этой дикости хочется бежать. Но Вселдыч прав, свой опыт я должен накопить сам, — рассуждал Максим, отдыхая на песке, стараясь унять боль в содранных ладонях и бешено стучащее сердце, слыша рядом с собой счастливый смех и громкие разговоры. — А ведь в этом Счастливцеве и вправду все счастливы! — сделал Макс неожиданный для себя вывод. — Счастлива эта беззастенчиво целующаяся молодая пара, лежащая рядом со мной; счастлив хозяин Дима, продав сегодня на пару бутылок вина больше, чем вчера; счастлива его жена Зарема, отправляющая свою красавицу дочь поступать в университет, но уже видящая ее адвокатом. Значит, счастье не зависит от места и условий. Тесть Вселдыча Пашка вообще считает себя самым счастливым человеком в мире. Счастье внутри каждого из нас! Но вот поселяется оно там не у всех и не всегда, как и не всегда бывает полным. У меня чудесные родители, хорошая работа, друзья, я живу в Москве, у меня приличные возможности. Я счастлив? Не могу сказать, что нет, но счастье не распирает меня, не плещет через край. Почему? Потому что в моем счастье нет одной важной составляющей. Она есть в счастье Пашки, татарина Димы, этой парочки на берегу. Это любовь! У меня нет любви! Но мне кажется, что она у меня уже была бы, если бы я не потерял незнакомку. Что-то же нас толкнуло друг к другу? То, что случилось между нами, было настоящим! Чувства не были рисованными, придуманными, сыгранными! Они были самыми что ни на есть настоящими!»

Сделав главные для себя выводы, Максим понял, что может ехать домой, что в принципе он не зря ездил в Счастливцево. Еще он решил, что не будет торопить время.

«Мне нужно научиться ждать, не размениваясь по мелочам. Это, пожалуй, будет труднее, чем выиграть битву у моря, ветра и собственного страха, но я попробую это сделать», — думал Максим о своей программе максимум на ближайшее будущее.

Жизнь Маши изменилась не только из-за появления в ней Моти, но и из-за смены места жительства. Как и предполагала Рогнеда Игоревна, Маша теперь почти никогда не была одна: ее с сыном навещали врач, повариха Леночка, приходили воспитатели, приезжал Сергей Владимирович, часто заходила Рогнеда Игоревна. Даже гуляли они с Мотей вместе с детьми, которые и летом ходили в сад. Ощущая на себе повышенное внимание, Маша уже не страдала от этого, а принимала все с благодарностью, потому что видела, как искренни и добры окружающие ее люди.

Рогнеда Игоревна официально оформила ей отпуск. Маша не вникала, как и какой, но зная, что летом в саду работы мало, с чистой совестью сосредоточила все свое внимание на сыне. Малыш только радовал ее. Вначале Маша переживала, что он слишком много спит. Успокоила ее врач Алла Леонидовна, которая на четверть ставки работала у них в саду, сказав, что первые месяцы ребенок в целом может спать до двадцати часов в сутки.

Сергей Владимирович без их с Мотей участия получил Мотино свидетельство о рождении. Но свои дела в институте Маша должна была сделать сама, поэтому через неделю после выписки из роддома Маша отправилась с сыном в первое путешествие. Для этого ей пришлось позвонить Игорю и попросить отвезти ее в институт.

— Маша, что случилось? Я тебе уже раз двадцать звонил, а ты все время недоступна! — с обидой в голосе спросил он.

— Игорь, если ты приедешь, то все и узнаешь, — не желая ничего объяснять по телефону, ответила ему Маша.

Когда Игорь подъехал, Маша гуляла с Мотей во дворе сада. Она заметила, как засверкали радостью глаза Игоря, когда он увидел ее. Без слов было понятно, что он рад встрече.

— Ну и почему ты не отвечала на звонки? — улыбаясь, он поцеловал ее в щеку.

— А ты ничего не замечаешь? — улыбнулась Маша.

— Маша… живот… а это… — растерялся Игорь.

— А это мой сын! — улыбаясь, Маша показала рукой на коляску, смотря при этом в его глаза. — Не думал же ты, что я буду вечно беременной?

Она знала, что глаза не обманут, но глаза Игоря остались равнодушными. Его взгляд лишь скользнул по коляске и снова остановился на Маше.

— Что-то не так? Ты погрустнела.

— Нет, все в порядке, — успокоила она его, про себя отметив, что кривить душой ей совсем не нравится. — Ты свозишь нас в институт? Дел у меня там немного, но их надо сделать.

— Да-да, конечно! — засуетился Игорь. — Коляску будем брать?

— Да, верхняя часть ее снимается, а нижнюю оставим здесь.

Уже в дороге Маша почувствовала некоторую напряженность.

— Ты о чем-то хотел меня спросить?

— Да, если честно. Как я понял, ты теперь живешь в саду?

— Да, так получилось, но нам хорошо.

— Хорошо жить в людях? — усмехнулся Игорь.

— Хорошо хоть ты Горького вспомнил, а не «Дети подземелья» Короленко. Там дети тоже вынуждены были жить в необычных условиях. Помню, я рыдала в детстве, когда читала про девочку Марусю. Мы с сыном тоже не от хорошей жизни поселились в саду, но у нас другие условия, уверяю тебя! Да, они необычные, нестандартные, но это не значит, что они плохие!

— Речь не об условиях! Жить в детском саду — это само по себе уже нонсенс!

— Не вижу здесь большой несообразности, потому как ничто не противоречит здравому смыслу!

— Да это просто нелепо, странно! Я еще раз предлагаю тебе переехать ко мне! — повысил голос Игорь.

Маша, слыша это «тебе», вспоминая его равнодушие при виде ее сына, хотела спросить о цели его предложения прямо, но промолчала, потому что знала, что никогда не примет этого предложения, и знала почему.

У института она с большой неохотой оставила малыша с человеком, который даже не спросил, как она назвала сына. В деканате Маша написала заявление о переводе на заочное отделение, получила в бухгалтерии пособие на ребенка. Выйдя из института, заметила стоящую на скамейке коляску с Мотей и Игоря, сидящего рядом и увлеченно читающего какую-то газету.

— Мне подняться с тобой? — спросил Игорь, когда они подъехали к общежитию.

— А как же Мотя? — удивилась она.

— Мотя? — Игорь вопросительно посмотрел на Машу.

— Матвей, Матвей Максимович, — ничего не желая объяснять, почти с вызовом произнесла Маша и, взяв из машины пустую сумку, направилась в общежитие. — Я скоро! — бросила через плечо. — И хорошо, что он Максимович, а не Игоревич, — добавила она, но Игорь уже не расслышал ее слов.

Девчонок в комнате не оказалось, но Маша была рада этому. Быстро собрав все свои вещи, вернулась в машину.

— Ты же уходила с одной сумкой, а вернулась с тремя. Ты сюда больше не вернешься? — удивился Игорь.

— Сюда я точно не вернусь! Я перевелась на заочное отделение, хотя сначала хотела взять академический отпуск, но Рогнеда Игоревна уговорила меня не терять год, обещала свою помощь на период сессии.

— У вас с ней полное взаимопонимание?

Маша увидела досаду в его глазах.

— Не надо так, — попросила Маша. — Она очень много для меня делает, без нее я бы просто пропала.

— Значит, ее помощь ты можешь принять, а мою — нет?

— Я принимаю и твою помощь!

— Я о другом!

— Игорь, давай не будем говорить об этом сейчас.

— А когда мы будем говорить об этом?

— Давай подождем. Вот подрастет Мотя…

Словно услышав свое имя, малыш завозился и заплакал. Маша вынула его из коляски и взяла на руки.

— Игорь, я покормлю Мотю, ты не обращай на нас внимания, пожалуйста.

— Может, мне остановиться? — предложил Игорь.

Маше очень хотелось, чтобы их путешествие поскорее закончилось, поэтому останавливаться она не захотела. Устроившись удобнее, дала сыну грудь и улыбнулась ему, видя с какой жадностью он начал сосать.

— Маш! Как я жалею, что не взял камеру! — услышала Маша восторженное сожаление Игоря. — Как ты сейчас красива!

— Смотри на дорогу! — почти резко сказала Маша. — Это в тебе говорит профессионал, и смотришь ты на меня профессиональным взглядом.

Маша хотела добавить, что она бы предпочла, чтобы он смотрел на нее как человек и видел в ней не модель, а прежде всего человека, женщину, и заметил бы наконец, что она не одна, что красота ей дарована материнством, этим маленьким человечком, лежащим у ее груди. Но она промолчала, понимая бесполезность подобных заявлений.

Подъехав к саду, Игорь помог ей занести вещи, коляску с ребенком она несла сама.

— И это, значит, твой дом? — с иронией заметил Игорь, оглядывая уже известную ему комнату. — Обстановка немного поменялась.

— Ровно настолько, насколько это нам с Мотей нужно! Спасибо тебе большое за помощь, — сказала Маша, делая ударение на последнем слове.

— Маш, ну не сердись! Я же хочу как лучше! — улыбнулся он. — Ты, пожалуйста, не отключайся, — на прощание попросил он.

Маша не очень уверенно пообещала отвечать на его звонки и с облегчением вздохнула, когда Игорь ушел.

Она, как и обещала, отвечала на его звонки, он иногда приезжал к ней в сад, но Маша чувствовала, что с его появлением исчезает та идиллия, в которой живут они с сыном. Видела, что Игорь по-прежнему никак не воспринимает малыша, он его попросту не замечает. Душа ее протестовала, но сама она молчала, только становилась все холоднее и равнодушнее к его посещениям и старалась свести их к минимуму.

Других огорчений в их с сыном жизни больше не было. Были прекрасная летняя погода, внимание и забота окружающих, но окончательно счастливой Машу делала возможность постоянно быть рядом с сыном. Сразу после роддома Маша отказалась от пеленок и надела распашонки и ползунки, которые не стесняли свободы малыша. Она часами могла рассматривать его спящего, заниматься с ним, когда он бодрствовал, отмечая, как он меняется день ото дня. Его часто осматривала Алла Леонидовна, и именно она заметила, как Мотя играет своими ножками, засовывает их в рот, наблюдает за ними.

— Ах, какие мы молодцы! — восхитилась она. — Обычно дети делают это в шесть-семь месяцев! Это говорит о том, что ваш малыш хорошо развит, — объяснила она Маше, которая не придавала этому умению Моти никакого значения, как и тому, что к концу лета Мотя начал самостоятельно переворачиваться. Она думала, что так и надо, но похвала доктора была ей очень приятна. Она уже начинала не только радоваться успехам сына, но и гордиться ими.

В начале сентября Маша с этими же чувствами впервые показала малыша своей тезке. Машенька Андреева наконец-то вернулась из своего большого летнего отпуска и сразу пришла навестить Машу.

— Маша, к вам с Мотей гости! — Постучавшись, воспитательница пропустила Машеньку вперед. — Можно?

— Машенька, заходи! — обрадовалась Маша.

— Здравствуйте, Мария Ивановна! — четко выговорила девочка.

— Маша! Ты научилась! Молодец! Я тебя поздравляю! — искренне радовалась Маша победе своей тезки над трудной для нее буквой. — Ты хочешь посмотреть малыша? — улыбнулась она.

Девочка только кивнула и как-то тревожно-вопросительно посмотрела на Машу, которая подкатила к ней коляску со спящим в ней сыном.

— Он такой засоня! Видишь, он опять спит. Но ты можешь его потрогать, — разрешила Маша, увидев, что руки девочки спрятаны за спину.

— Вот! Это мои подарки для вас! — Она вытащила руки из-за спины, и Маша увидела в одной ее руке альбом, в другой — книгу.

— Маша! Ну зачем?!

— Это подарки на рождение, — объяснила девочка. — Его Мотя зовут? — Маша просто кивнула, не решаясь перебить девочку. — Этот альбом для Моти, там надо писать про его успехи. Так мама сказала, — пояснила она. — А эта книга для вас.

Маша, взяв подарки и поблагодарив, прочитала название книги. Это была «Женщина в белом» Уилки Коллинза. Маша немного удивилась странному выбору девочки, но тут же подумала, что Синеглазке скорее всего просто понравилось название, которому она, как и той коробке с духами, придала какое-то ей одной ведомое значение.

— Маша, вы с Мотей теперь будете здесь жить? — тихо спросила девочка.

— Да, Машенька, — улыбнулась Маша, заметив, что девочка обратилась к ней так, как обращалась до своего стремительного летнего взросления, — так уж получилось. Иногда в жизни не все выходит так, как хочешь.

— Но принц не найдет тебя в детском саду! Он ведь не знает, что принцессы могут жить здесь! Принцессы не живут в детском саду! — с каким-то отчаянием в голосе утверждала девочка, укоризненно глядя на Машу.

— Машенька, ты считаешь, что я Золушка? — Маша даже сама удивилась неожиданно пришедшей в голову догадке, которая объясняла и духи для Золушки, и даже сегодняшнюю «Женщину в белом». — А под белым платьем ты имеешь в виду свадебное? — Маша решила еще раз убедиться в своей догадке.

Девочка в ответ только кивнула, положила свои руки на ручку коляски и продолжала вопросительно смотреть на Машу.

— Машенька, вообще-то у меня уже есть принц. Он хоть и засоня, но…

— Нет! Он твой сын! — перебила девочка. — Он может быть принцем для меня, для другой девочки, но не для своей мамы!

— Да, Машенька, ты, кажется, права! — вздохнула Маша и на секунду задумалась, подыскивая слова для ответа. — Но не всегда же мы с Мотей будем жить в детском саду, — пыталась успокоить она свою тезку. — Все еще может измениться! Мы с Мотей справимся со своими трудностями, как ты справилась с трудной буквой, и переедем во дворец! Как ты думаешь, может такое быть?! — уже весело спросила она.

Девочка опять кивнула, но уже улыбнулась в ответ, и в глазах у нее засветилась надежда.

Но Маша пока не задумывалась о будущем всерьез, потому что настоящее дарило ей много необычайного и прекрасного.

— Если счастье может уменьшаться и увеличиваться, то мое счастье растет вместе с тобой, радость моя! — улыбалась Маша, укладывая малыша, который уже узнавал ее и весело улыбался.

Осенью Маша поняла, что у ее сына будут глаза его отца. Следя за изменением их цвета, Маша вначале отметила, что глаза сына стали немного светлее, потом к их осветленной нежной синеве добавился слегка зеленый, словно цвет неба смешался с цветом морской воды, и неожиданно это сочетание стало серым и еще более темным по самому краю радужной оболочки.

«Не видя тебя, я всегда буду видеть твои глаза!» — с замиранием сердца думала Маша, взволнованная сделанным открытием.

В общем и целом жизнь Маши в детском саду проходила размеренно и почти безмятежно. С началом учебного года все в саду встало на свои места: группы, воспитатели, сторожа. Маша старалась организовать свой быт рационально, так чтобы никому не мешать. Многое она делала ночью, когда в саду оставались только дежурный воспитатель с детьми из круглосуточной группы да сторож. Дружеских отношений с ними Маша не поддерживала по причине всегдашней ее занятости.

— Ну покажись, какой ты стала без живота! — остановил ее как-то в коридоре сторож Илья. — А ты ничего!

Маша, только что вышедшая из душа, не была настроена на беседу и хотела молча пройти мимо него.

— Куда ты спешишь, курочка? К своему цыпленку? — Илья больно схватил ее за руку. — Давай пообщаемся! У тебя же это классно получается! Давай сделаем еще одну беби для нашего сада! — развязно кривлялся он.

— Я тебе сделала что-то плохое? Почему ты так разговариваешь со мной? Отпусти руку, мне больно! — Маша изо всех сил рванулась в сторону, но Илья еще сильнее сцепил пальцы на ее руке.

— Ой-ой-ой! Какие мы недотроги! Что же ты раньше такой не была?

Маше хотелось закричать, но она не могла этого сделать, помня о детях в круглосуточной группе.

— Отпусти, а то пожалеешь! — зло прошептала она.

— А что ты сделаешь? Наябедничаешь своей мамочке Рогнеде? Не наябедничаешь, не в твоих интересах рассказывать ей, чем ты тут по ночам занимаешься, — нагло рассмеялся он.

Маша не знала, что предпринять. Впервые в жизни столкнувшись с хамством и сексуальным домогательством, на какой-то миг она растерялась. Но тут она услышала плач сына. Он будто подстегнул ее, помог собраться и сконцентрироваться.

— Я тебя предупредила! — громко сказала она и, сосредоточившись, изо всех сил ударила ногой своего обидчика в пах, вложив в удар и обиду, и злость, и отвращение.

Он тут же отпустил ее руку, согнувшись пополам, взвыл от боли:

— Сссу-у-у-ка-а-а-а-а!

— Рекомендую держаться от меня подальше. Я не буду никому ничего говорить, а просто вызову милицию, — стараясь казаться спокойной, выдавила она из себя и почти спокойно пошла к себе в комнату.

Захлопнув за собой дверь, несколько раз повернула ключ в замке, с грустью вспоминая слова Рогнеды Игоревны о том, что в саду их никто не сможет обидеть. Здесь же у двери она оставила гнев, страх, слезы, обиду и грусть и поспешила на ставший уже требовательным зов сына. Занимаясь неотложными делами, она постаралась забыть о том, что произошло. Меняя сыну распашонку, сочиняла оду изобретателю памперсов.

— Мотя, когда ты вырастешь и станешь богатым, я уговорю тебя поставить памятник Виктору Миллзу. Без его изобретения нам с тобой жилось бы значительно труднее! А еще нам бы легче жилось, если бы нас было кому защитить.

О ночном происшествии Маша никому не собиралась рассказывать. Рогнеда Игоревна сама случайно заметила синяк на ее руке и сама же сделала правильные выводы, результатом которых стал контракт с охранной фирмой, увольнение сторожей и появление в саду вооруженной охраны.

— Давно надо было это сделать, — объяснила Маше свои действия Рогнеда Игоревна, — родители даже настаивали на этом, а Володя так просто требовал. И не красней, пожалуйста! Ты тут ни при чем, и деньги у нас на это есть!

Относительно спокойная жизнь Маши продолжалась до Нового года, который полугодовалый Мотя весело встречал с детьми из ясельной группы. В эту группу он был определен на время Машиной сессии. Вместе с Рогнедой Игоревной и Аллой Леонидовной они разработали целую стратегию, как сохранить Маше молоко и сам процесс кормления грудью.

— Соски на бутылочках должны быть тугими, чтобы Мотя не почувствовал легкости и не отказался потом от груди, — объясняла Алла Леонидовна.

Сорок дней первой заочной сессии стали для Маши самыми тяжелыми днями в ее жизни. Уже через пять дней она готова была все бросить и взять академический отпуск, но ее отговорила Рогнеда Игоревна:

— Маша, ты меня обижаешь! Я так стараюсь тебе помочь! Почему ты мне не доверяешь? Мотя же чувствует себя замечательно, и зубик у него еще один лезет!

Свою помощь предлагал Маше и Игорь. Маша с большим нежеланием принимала ее, хотя всегда торопилась и на машине добираться до сада было значительно быстрее, чем на общественном транспорте. Ей не хотелось подавать Игорю никакой надежды, но взгляд его стал веселее, чем был сразу после почти трехмесячной разлуки, когда Маша не соглашалась на встречи, ссылаясь на занятость. С этого времени его визиты в сад стали почти регулярными.

На Восьмое марта огромным букетом роз, который он подарил Маше, восхищался весь сад, кроме самой Маши. Зато она восхищалась неожиданным подарком, который сделал Мотя. Перед самым праздником Маша сидела за машинкой и в спешке дошивала костюм фрекен Бок, а Мотя ползал на ковре у ее ног, собирая кубики. Отложив шитье, Маша залюбовалась сыном. Мотя посмотрел на нее, улыбнулся и неожиданно встал в полный рост.

— Мотя! Солнышко мое! — нежно шептала Маша, боясь испугать малыша и готовясь броситься ему на помощь.

— Ма-ма-о-о-о! — почти удивленно воскликнул малыш и шлепнулся на попу.

— Да, это «о-о-о»! — рассмеялась Маша и бросилась к нему. — Мотя, скажи «ма-ма»!

Об этом подарке вскоре тоже знал весь сад. Быстрое распространение вестей и слухов — это закономерность в любом женском коллективе.

Без поддержки Мотя пошел почти перед самым днем своего рождения, осчастливив этим Машу. С этого дня их вечерние прогулки по длинному садовскому коридору стали традиционными. Маша шагала рядом с сыном и почти наяву слышала, как поет ее душа.

«Топ-топ, топает малыш», — пела она почему-то голосом Элиты Пьехи.

— Маша, клиент готов, то есть вырос! Давай определим его в ясли! — смеясь, предложила как-то Рогнеда Игоревна.

Маша была категорически против этого, пока не началась ее сессия. Процесс определения Моти в ясельную группу повторился. Свою сорокадневную сессию Маша сравнивала с сорокадневным Рождественским постом по степени тяжести и моменту окончания, когда обязательно наступает праздник: у христиан — Рождество, у Маши — возвращение к сыну.

Во время Машиной сессии активизировалась помощь со стороны Игоря. Он почти постоянно стал встречать ее после занятий.

— Маш, скажи, пожалуйста, как долго ты собираешься жить в саду? — спросил он как-то.

— Игорь, ничего нового я тебе не скажу, — нехотя ответила ему Маша. — Я не хочу говорить на эту тему.

Буквально на следующий день Маше позвонил охранник и сказал, что к ней пришли гости. Через минуту с Мотей на руках она встречала у входа Игоря и Ларису. Маша, стараясь скрыть свое удивление, пригласила их в комнату.

— Машенька, я к тебе по делу! — сразу сообщила Лариса на предложение Маши присесть. — Для тебя есть работа, и не временная, а постоянная работа в нашей фирме.

— Нет, я не могу! У меня ведь ребенок! — Маша опустила сына на пол, тот с удовольствием занялся машинкой, которую ему вручила гостья.

— Ребенок у тебя уже большой! Ходит же он в ясли, когда у тебя сессия! — возразил Игорь.

— Вынужденно ходит! — поправила его Маша.

— Можно ведь и няню нанять, — предложила Лариса.

— Сюда? В сад? — рассмеялась Маша.

— И из сада можно переехать! — настаивал Игорь.

— Маша, ну что это у тебя за работа такая? Мы предлагаем тебе заняться серьезным делом, а ты отказываешься! — с упреком в глазах смотрела на нее Лариса Дмитриевна.

— Маш, тебе не надо делать портфолио, участвовать в кастинге! Все это стоит и денег, и нервов, и времени. Тебе надо просто выйти на работу! — горячился Игорь.

— Это не мое! — не сдавалась Маша.

— Да любая девчонка бы бегом побежала, предложи мы ей такое! — не удержался от упрека Игорь.

— Вот и предложи это любой девчонке, а у меня — Мотя!

— Ты просто прикрываешься Мотей! А на самом деле ты ждешь его отца! «Максимович»! Чем ты гордишься?! Не понимаю! Кстати, а ты точно знаешь, что он Максимович?! Что ты знаешь об этом Максиме?! — не сдерживая эмоций, забыв о присутствии в комнате ребенка и Ларисы, кричал Игорь.

Удивляясь тому, что Игорь запомнил имя, оброненное ею вскользь, услышал тогда ее вызов, Маша закрыла глаза, глотнула ртом воздух, но полный вдох сделать не смогла, словно поперхнулась. Прерывисто вздохнув, села на тахту. Лариса с ужасом смотрела на Игоря.

— А знаешь, ты почти прав, — побледнев, тихо сказала Маша.

— Маш, прости, я дурак, самый настоящий идиот! — Уже сожалея о своих словах, Игорь умоляюще смотрел на Машу.

— Машенька, мы пойдем, а ты подумай, пожалуйста. — Лариса участливо смотрела на Машу и тянула за рукав Игоря. — Надумаешь, позвони.

— Маша… — начал Игорь.

— Игорь, не надо, — перебила его Маша и удивилась, что Игорь послушался ее и, махнув рукой, вышел вслед за Ларисой.

Закрыв за ними дверь, Маша села на ковер рядом с сыном, обняла его и заплакала:

— Защитник мой, когда же ты вырастешь?

Еще один неприятный для Маши разговор состоялся в день рождения Моти. В этот день Мотю окрестили и крестный отец пригласил всех к себе в гости. В огромном доме Сергея Владимировича Маша чувствовала себя неуверенно и неуютно, это сразу заметила Рогнеда Игоревна. Она-то и предложила накрыть стол в беседке. Прекрасная погода, воодушевление, которое все испытывали после посещения церкви, сделали свое дело, и двойное празднование прошло очень душевно. Мужчины много играли с мальчиком, Владимир Сергеевич много фотографировал.

— Маш, а переезжайте вы с Мотей в мой дом! Дом огромный и пустой, а вы ютитесь в какой-то каморке, — неожиданно предложил за чаем Сергей Владимирович. — Я, конечно, понимаю, что надо соблюдать приличия… Ну давайте я вас усыновлю или удочерю, как там…

— Серый, ну ты даешь! — упрекнул друга Владимир Сергеевич.

Маше больше всего хотелось заплакать, но она сдержала слезы до приезда домой. Уложив Мотю спать, дала волю слезам: «Неужели я так нестандартно живу, что все хотят мне помочь, не беря во внимание мои чувства? Куда от этого спрятаться? Где найти шапку-невидимку?»

Еще больше взволновали ее и без того мятущуюся душу слова Машеньки Андреевой, которая перед отъездом на летние каникулы зашла попрощаться.

— А вы все время будете в саду? — спросила девочка.

— Мы еще над этим не думали, — улыбнулась Маша.

— Разве у Моти нет бабушки? У всех детей должны быть бабушки!

Маша увидела в глазах Синеглазки такое искреннее удивление и огорчение, что растерялась.

— Машенька, конечно, у Моти есть бабушка!

— Значит, Моте надо ехать к бабушке! — радостно сообщила Машенька.

— Возможно, ты и права, Синеглазка! Мотя, поедешь к бабушке?

— Ба! — радостно ответил малыш, который уже выучил это слово с бабушкой Рогнедой.

Маша с девочкой рассмеялись. Смех Синеглазки был искренним, а Маша смеялась, чтобы успокоить девочку, скрывая за смехом свои сомнения и переживания.

Глава 19

Новость, которую Наталья Николаевна получила в день рождения Маши, стала подарком для нее самой. Она чувствовала, что в этот день что-то словно перевернулось в ее душе, меняя ее внутренний настрой. При мысли о дочери и внуке на душе у нее светлело, расстояние до Москвы казалось не таким уж и огромным, время тянулось не так медленно. На августовской конференции коллеги увидели ее помолодевшей, повеселевшей, полной планов и идей. Раиса Васильевна наблюдала за подругой со стороны, не узнавала ее, но очень гордилась ею.

Перед Новым годом, наряжая большую елку в Машиной комнате, Наталья Николаевна сетовала подруге на то, что не заметила, как промелькнули две школьные четверти. Елка стала кульминацией праздника, который воцарился в ее душе. Поздравительная телеграмма от Маши была не такой, как всегда. Хотя она, как и прежние телеграммы, была немногословной, но она была другой по своей сути. В конце послания Маша писала: «…Я люблю тебя мамочка очень скучаю».

— Доченька моя, а как же я скучаю! — прочитав телеграмму, со слезами на глазах призналась она Машиной фотографии. — В эту новогоднюю ночь я не лягу спать. Я встречу Новый год и загадаю самое большое свое желание! Оно большое, но в принципе очень скромное: я хочу увидеться с тобой, поговорить, я хочу увидеть малыша.

Очень похожие телеграммы Наталья Николаевна получила на Восьмое марта и свой день рождения.

— Ну все! Финиш! Машка готова капитулировать! Помяни мое слово! — прокомментировала их Раиса Васильевна.

— Твои слова да Богу в уши! — улыбнулась Наталья Николаевна. — Будем ждать и надеяться! Тем более что скоро весна. Весной и жить, и надеяться легче.

— Знаешь, что-то мне подсказывает, что надо опять дождаться Машкиного дня рождения.

— Это тебе твоя логика подсказывает или твоя интуиция? — рассмеялась Наталья Николаевна, вспомнив историю с подметным письмом.

— Я рада, что ты смеешься, и готова смешать логику с интуицией, чтобы вселить в тебя еще большую уверенность в счастливом завтра, — улыбнулась Раиса Васильевна.

Наталья Борисовна отметила для себя, что Максим вернулся из поездки на Арабатскую стрелку каким-то успокоенным. Рассказы его были немногословны и лишены каких бы то ни было эмоций.

— Какая там хоть природа? — старалась она растормошить сына.

— Я бы сказал, что это не песчаная коса, а приморская степь. Такого причудливого разнотравья я еще не видел. Очень много птиц.

— И ни одной пальмы в бикини? — рассмеялся Бернадский-старший.

— Толя! — предостерегающе одернула мужа Наталья Борисовна.

— Мама, все в порядке! Я не зверею при упоминании о девушках, — улыбнулся Максим.

— А кто здесь говорил о девушках? — удивился Анатолий Семенович.

— Как всегда, никакой серьезности! — махнула рукой Наталья Борисовна.

— Мам, а может, так и надо? Кто-то из великих сказал, что юмор — это спасательный круг на волнах жизни.

— Мать! Раз наш сын цитирует великих, значит, поездка явно пошла ему на пользу! — подвел итог Анатолий Семенович.

Раз и навсегда, сделав выводы и приняв решение, Максим больше не думал о сделанных ошибках, не боялся их повторить, надеясь на то, что после всего случившегося с ним приобрел какой-никакой иммунитет. Он решил не копаться в себе, анализируя свои поступки и взращивая комплексы, а идти вперед, распахнув душу в ожидании лучшего. Он много работал, свободное время проводил с пользой для души и с еще большей пользой для тела. Немного скучал, когда родители, влекомые жаждой освоения новых мест и всего нового, на некоторое время покидали его. Летний отдых Наталья Борисовна, опасаясь оставить Максима одного, перенесла на декабрь. Новый год родители Максима встретили в Индии, а потом целый месяц делились с сыном впечатлениями и сожалели о том, что он не поехал с ними:

— Встретил бы свой день рождения на слоне под пальмой, а не на диване у телевизора!

— Нет, на диване мне гораздо спокойнее! — смеялся Максим, радуясь тому, что с возвращением родителей все вернулось на круги своя.

Как-то незаметно зиму вытеснила весна, она еще больше оживила и без того оживленную столицу, будто и в ее сердце впрыснула она свой весенний адреналин. Затем, день ото дня теплея и расцветая, весна незаметно перешла в лето. Максим наблюдал за изменениями вокруг него, радуясь, что в его жизни ничего не меняется. Теперешняя его жизнь ему положительно нравилась.

— Вам не кажется, что мы давно никуда не выезжали семьей? — спросила как-то Наталья Борисовна, когда вся семья, отужинав, собралась у телевизора. — Мы давно не отдыхали на природе.

— Ты имеешь в виду саванну, горы или альпийские луга? — сразу откликнулся Анатолий Семенович.

— Нет, я имею в виду Подмосковье! И не иронизируй, пожалуйста! — обиделась Наталья Борисовна.

— Извини, просто я думал, что ты давно забыла, что такое Подмосковье. А как тогда было хорошо: костер, палатка, каша с тушенкой, чай с дымком! — вздыхая, вспоминал Анатолий Семенович.

Максим видел, как при этом посветлело его лицо.

— Пап, ты вздыхаешь об этом, как о чем-то невозможном.

— С нашей мамой легче собраться на остров Пасхи, чем выехать на родную природу, — опять вздохнул Анатолий Семенович.

С улыбкой Максим отметил для себя, что в этот раз отец вздохнул уже не мечтательно, а как-то обреченно.

— Интересно! — тут же возмутилась Наталья Борисовна. — А кто начал разговор о Подмосковье?!

— Неужели это была ты, дорогая? — рассмеялся Бернадский-старший. — И неужели ты не шутила, а мы с Максом можем собирать удочки?

— А почему бы и нет?! — повеселела Наталья Борисовна. — Завтра ведь суббота, у вас впереди два выходных дня, давайте проведем их на природе, как в старые времена!

— Отлично! Я иду собираться. Продуктов докупим по дороге, — обрадовался Анатолий Семенович.

Рано утром Максим с отцом грузили вещи в машину.

— Можно подумать, что мы едем на неделю, — ворчал еще сонный Максим.

— А вдруг дождь или похолодает? Кстати, и ты возьми какую-нибудь куртку, — предложил Анатолий Семенович.

— Да у меня здесь ничего походного нет, — вспомнил Максим.

— Придется заехать к тебе, потому что мои кольчужки тебе маловаты будут.

Услышав слова отца, Максим внутренне насторожился. Он не был в своей квартире почти год и не планировал появляться там и в ближайшее время.

«Но когда-то же надо будет туда вернуться, так пусть уж это будет сегодня. Несколько минут пребывания в квартире не выбьют меня из колеи. За год дух Светланы уже должен был выветриться», — думал Максим, настраивая себя на решительные действия.

Согласившись с отцом, который уже жалел о пропавшей утренней рыбалке, Максим посвятил в их планы вышедшую из дома мать. Наталья Борисовна слушала, настороженно приглядываясь к сыну.

— Мам, все нормально, — заметив ее волнение, успокоил ее Максим.

— Тогда посмотри заодно, как там Инга хозяйничает, — попросила она. — Она должна была хотя бы раз в неделю появляться там и делать уборку.

Хоть и настраивал себя Максим, но в квартиру свою входил с опаской. Отметил какую-то почти идеальную чистоту и удивился большому букету сирени в вазе, стоящей на журнальном столике. Присев на диван, постарался сориентироваться и вспомнить, где может висеть его старая кожаная куртка. Куртка не висела, упав с плечиков, она лежала на дне шкафа. Обрадовавшись, что все-таки нашел пропажу, Максим тут же надел ее и сунул руки в карманы. В одном из них что-то странно зашуршало. Собрав содержимое кармана в горсть, он вынул руку и, разжав пальцы, увидел на своей ладони горстку сухих ягод.

Максим некоторое время бессмысленно смотрел на сморщенные оранжевые ягодки, потом прошел к дивану и сел. Он смотрел на ягоды, а перед глазами вставали картины давно минувшего: незнакомка, ее глаза, рябиновые бусы. Он облизнул губы и почти явно ощутил горечь тех ягод. Не думая, он снял с нитки одну ягодку и положил ее в рот. Раскусив ее, уже в действительности почувствовал на губах легкий вкус горечи. Почти два года пролежав в куртке, ягоды горчили, как и тогда, только эта горечь была мягче. Так на нее подействовало время. Но оно не подействовало на горечь, которая осталась в душе Максима: горечь разлуки, горечь утраты чего-то жизненно важного, горечь необратимости произошедшего с годами стала острее, болезненнее.

— Я не должен был уезжать! Уехав, я совершил самую большую ошибку в своей жизни!

— Макс, ты с кем разговариваешь? Мы тебя зажда… — Наталья Борисовна, вошедшая в комнату, увидев бледного и взволнованного сына, замолчала на полуслове.

— Мама, как звали капитанскую дочку у Пушкина?

Наталья Борисовна непонимающе смотрела на сына, пытаясь самостоятельно вникнуть в суть вопроса.

— Макс, прости, но я не помню. Кажется, Маша, — заволновалась Наталья Борисовна.

— Маша? И все? Ты знаешь, сколько Маш в России?! Как я ее найду?

— Кого?

— Ее! — Максим, разжав ладонь, показал матери горстку сухих ягод.

— А давай поищем в книге! — предложила Наталья Борисовна, по-прежнему ничего не понимая.

Наталья Борисовна успела заметить всплеск радости, мелькнувшей в глазах сына, прежде чем он бросился к книжному шкафу. Максим, просмотрев глазами полки, уверенно достал стопку книг и поделил ее на две части.

— Ищи! — приказал он. — Оба принялись судорожно пролистывать книги, ища оглавление. — Оно в конце. Ищем прозу.

— Есть! — радостно воскликнула Наталья Борисовна.

— Все, сосредоточься, пожалуйста, — почти жалобно попросил Максим.

— Что?! Я их жду, а они… — Шутка, готовая слететь с языка вошедшего в комнату Анатолия Семеновича, так и не слетела, он с недоумением всматривался в лица жены и сына, которые не обращали на него никакого внимания.

— Вот, почти в конце: «…брак с Марьей Ивановной…»! — радостно воскликнула Наталья Борисовна.

— А кто женится? — удивился Бернадский-старший.

— Толя, подожди! Сядь! — распорядилась Наталья Борисовна.

— Хорошо, я сяду. Может, сам чего пойму, — согласился Анатолий Семенович.

— Мама, я помню какое-то письмо Маши. — Максим забрал из рук матери книгу и стал листать страницы. — Вот! Глава «Разлука» и письмо подписано: «Марья Миронова»!

— Миронова Мария Ивановна! — радостно и вместе с тем недоуменно воскликнула Наталья Борисовна.

Со стороны это было похоже на то, что она, радуясь, как бы не понимает причину этой радости. Так это видел Анатолий Семенович. Максим же обрадовался по-настоящему:

— Миронова Мария Ивановна! Капитанская дочка! Как все просто! Почему я не подумал об этом раньше?!

— Макс, но могут ведь быть и другие варианты, — боясь огорчить сына, начала Наталья Борисовна. — Ну подумай сам. Она может быть и Машей, и Мироновой в отдельности, но может не быть Мироновой Машей. Отчество, я думаю, рассматривать совсем не стоит.

Радость в глазах Максима постепенно, пока до него доходил смысл слов, сказанных матерью, сменилась на отчаяние, которое тут же сменилось надеждой:

— Что-то из найденного варианта должно же быть правильным! А если нет, то я знаю, где она училась, еще ее мама работает в школе. Я найду ее!

— Это ж когда было? Пугачевский бунт, да и она… — заговорил Анатолий Семенович, испуганно поглядывая на своих близких.

— Пап, успокойся! Крыша у нас на месте! — успокоил Максим отца. — Мам, ты помогала мне сейчас искать ту, которую я потерял два года назад, — объяснил он наконец и матери. — Я лечу прямо сейчас!

— Как «лечу»? Мы же на природу едем! — дружно прореагировали на его заявление родители.

— Лечу в Сибирь. Чтобы прилететь туда рано утром и успеть хоть что-то сделать, надо вылететь из Москвы поздно вечером. У меня еще вагон времени, — рассуждал вслух Максим.

— Замечательно! Значит, у тебя найдется пять минут для нас, чтобы хоть что-то объяснить! — не спрашивала, а утверждала Наталья Борисовна.

— Мам, не могу я пока ничего объяснить, — развел руками Максим. — Я хочу попытаться найти Миронову Марию Ивановну.

— В Сибири? — с иронией в голосе спросил Анатолий Семенович.

— Так это тот самый привет из созвездия Персея? — вопросительно посмотрела на сына Наталья Борисовна и кивнула на томик Пушкина, который Максим все еще держал в руках.

— Нет, мам, это Пушкин, — улыбнулся Максим, удивляясь, что мать все еще помнит когда-то мельком оброненную им фразу. — Пап, ты извини, что я сорвал поездку.

— Да ладно! Сочтемся, свои ведь люди!

В этот раз, сидя в самолете и слушая стюардессу, Максим четко знал, куда летит и зачем, Полет прошел в полусне, как и дорога от Новокузнецка до Таштагола. Поджидая каких-то пассажиров, опаздывающих куда-то летчиков, автобус из аэровокзала выехал с опозданием, и Максим опоздал и на поезд, и на электричку, которая ушла еще раньше поезда. Поэтому ехать пришлось автобусом, на котором Максим добрался до Таштагола быстрее, чем в прошлый раз, когда ехал с Андреем и Вселдычем поездом. В час дня он уже подъезжал на такси к Машиной школе.

«Сегодня воскресенье, школа, должно быть, закрыта», — думал Максим, рассчитываясь с водителем.

Макс чувствовал, что волнение холодком осело где-то в груди; ощущал лишнюю тяжесть в ногах, которая мешала идти; слышал свое сердце, которое работало толчками, словно дающий сбои мотор. Но он шел, медленно приближаясь к школе. Двери ее, вопреки опасениям Максима, были распахнуты настежь, из открытых окон первого этажа слышались голоса. Поднявшись по ступенькам крыльца, он открыл дверь и сразу попал в большой пустой холл, в котором тоже звучали голоса. Осмотревшись, Максим заметил на одной стене яркий заголовок «Ими гордится школа», под которым рядами висели фотопортреты.

«Если ей все говорили, что она умная, значит, я сейчас найду на этой стене ее портрет», — подумал Максим, волнуясь.

Он узнал ее издалека, а подойдя ближе, убедился, что школа гордится и Марией Мироновой. Застыв как завороженный, он смотрел на фотографию Маши, вполне осознавая, что нашел не Машу, а всего лишь ее образ. От образа, который был в его памяти, он отличался только тем, что был зримым.

«Теперь бы так же быстро найти оригинал», — мечтательно подумал Максим и неожиданно услышал звук бежавших детских ног.

Обернувшись, Максим увидел рыжеватую девчушку лет десяти, мчащуюся мимо него.

— Стой! — крикнул Максим.

От неожиданности девочка чуть не упала, но Максим успел придержать ее.

— Эй, вы чего! — возмутилась она.

— На минутку остановись, пожалуйста, — стараясь держаться дружелюбнее, попросил он. — Ты знаешь эту девушку? — Максим рукой показал на фотографию Маши.

— Это не девушка, это Машка, она подруга моей сестры Женьки, — с гордостью, прямо в соответствии с заголовком, произнесла девочка.

— А тебя как зовут? — улыбнулся Максим.

— А кто как! — Она беспечно махнула рукой.

— А учительница как тебя называет?

— Ругает она меня как Фадееву, а хвалит как Юлю, но чаще меня называют Юлой.

«Да, в этой школе надо усилить борьбу с кличками!» — улыбаясь, подумал Максим, а вслух спросил:

— Юля, ты не знаешь, где сейчас Маша? Я приехал из Москвы и очень хотел бы ее найти.

— Из Москвы?! — От удивления девочка даже присела. — Так Машка же в Москве!

— Ты это точно знаешь? У твоей сестры есть ее адрес? — заволновался Максим, услышав такую новость.

— Нет, они вообще потерялись, — огорченно вздохнула девочка.

— У нее мама учитель литературы? Она работает у вас в школе?

Юля что-то ответила ему, но Максим не расслышал, потому что из кабинета напротив вышли старшеклассники. Они смеялись, громко разговаривали с учительницей.

— Все, мои дорогие! Не проспите экзамен! До завтра, и ни пуха ни пера! — попрощалась она с ними.

— Прости, я не расслышал, — извинился Максим, а девочка как-то странно на него посмотрела.

— Да ладно, — засмущалась она. — Я сказала, что Гончарова работает у нас в школе.

— Гончарова? — удивился Максим.

— Юля! Как тебе не стыдно! Не Гончарова, а Миронова Наталья Николаевна! Через год я буду вызывать к доске Юлу, ты не будешь обижаться? — присоединилась к разговору Юли и Максима проходящая мимо учительница.

— Здрасте, Раиса Васильевна! Это я нечаянно! Вот, — обратилась она к Максиму, — у Раисы Васильевны все узнаете, я пойду. До свидания, Раиса Васильевна!

— Спасибо! — улыбаясь, крикнул вслед убегающей девочке Максим и встретился с внимательным взглядом карих глаз учительницы, удивительно молодых в сравнении с приличным возрастом самой женщины. — Здравствуйте, — сказал он, потому что надо было что-то сказать.

— Беда в школе с этими кличками! Наверное, сказывается кандально-ссыльное прошлое Сибири. Здравствуйте, молодой человек! — поздоровалась она и замолчала, ожидая его ответа.

— Я ищу Машу Миронову и хотел бы найти и Наталью Николаевну. Я приехал из Москвы…

— Из Москвы?! — перебила его Раиса Васильевна.

Максим отметил, что ее удивление было еще большим, чем у Юли.

«Как-то странно здесь реагируют на название столицы».

— Простите, ради Бога! Как вас зовут? — заволновалась женщина.

— Да, извините, я не представился! Максим Бернадский! — отрекомендовался он.

— Максим! Как я вам рада! Как вам сейчас обрадуется Наталья Николаевна! Мы сейчас же пойдем к ней!

Ничего не понимая, Максим еле поспевал за женщиной. На бегу она позвонила Наталье Николаевне и предупредила, что ведет к ней гостя из Москвы. До дома Маши они добрались довольно быстро.

«Однако! Это какую же надо иметь подготовку, чтобы в ее годы на одном дыхании одолеть два пролета лестницы?!» — с восторгом думал Максим, бегом поднимаясь на второй этаж.

Боясь отстать, он почти перестал волноваться, а волнение и неловкость первых минут встречи двух незнакомых людей исчезли под натиском бурного темперамента Раисы Васильевны. Она за минуту успела представить их друг другу и рассказать о ее встрече с Максимом. Он смотрел на Наталью Николаевну, искал общие черты с Машей, но не находил их.

— Вы ищете Машу? — удивленно глядя на Максима, спросила она.

Этот взгляд несколько смутил Максима, и он, не найдя слов, смог только кивнуть в ответ. Его выручила Раиса Васильевна:

— Наташка, у тебя есть чего поклевать? Максим же с дороги и как пить дать не завтракал, а уже время обедать.

Максим хотел было отказаться, но вспомнил о темпераменте Раисы Васильевны.

— Максим, правда, вы ведь в гостях у сибиряков, — поддержала ее Наталья Николаевна. — Садитесь обедать, а мы вам расскажем о своей беде. Я говорю «мы» и делю беду на двоих, потому что нет у меня человека ближе Раи.

— Нет, перед обедом тебе лучше было бы сказать «я». Лучше для меня, так как я бы с удовольствием присоединилась к Максиму и пообедала! — запротестовала Раиса Васильевна.

Она же отвела Максима в ванную, где они, сменяя друг друга, вымыли руки. За это время Наталья Николаевна накрыла на стол.

— Максим, у нас без церемоний, все просто, поэтому не стесняйтесь. Еда у нас тоже простая. — Раиса Васильевна пыталась снять некоторую напряженность, возникшую за столом.

— Но очень вкусная! Спасибо! — поблагодарил он и попросил рассказать о Маше подробнее.

Наталья Николаевна рассказала о том, как почти два года назад ее дочь уехала учиться в Институт культуры и связь между ними оборвалась почти через месяц. Волнуясь, Наталья Николаевна показала Максиму телеграммы, рассказала о своем звонке в деканат, о том, что Маша перевелась на заочное отделение.

— Ну вот, собственно, и все. Максим, я вас умоляю: помогите мне найти дочь! Химки и Москва ведь где-то рядом? Ой, Максим, вы нас простите! Мы все о своем, но вы ведь тоже ищете Машу?

— Да, — подтвердил он и на некоторое время замолчал, не зная, что сказать, — я хотел передать ей этот конверт. — Максим вынул конверт из кармана и положил его на стол. — Вы передадите? Вдруг мы в Москве где-то с ней разминемся…

— Конечно-конечно, вы не беспокойтесь!

Собственно, отдавать Наталье Николаевне рябиновые бусы Максим не собирался, но, застигнутый врасплох ее вопросом, растерялся и сказал первое, что пришло в голову.

Обратная дорога показалась Максиму еще короче, потому что всю дорогу он систематизировал факты и составлял план действий, да и с транспортом ему везло. Вылетев из Новокузнецка в восемь вечера в воскресенье, он вскоре был уже в Москве.

«Время работает на меня. Но сколько же времени я упустил! Два года я просто проспал. Хватит спать! Пора начинать новую жизнь! Опять новую? — поймал себя на мысли Макс. — И опять шестого июня? Просто мистика какая-то!»

В аэропорту, садясь в такси, Максим назвал адрес своей квартиры, чему даже сам удивился. Из машины позвонил родителям и сообщил, что он уже дома. Разговаривал он с отцом, но слышал, как запричитала мать, узнав, что он едет не к ним, а в свою квартиру, и как отец успокоил ее, сказав, что так надо. Слова отца очень понравились Максиму, который был решительно настроен на поиск, на поиск не только Маши Мироновой, но и на поиск чего-то главного в жизни, утраченного в тот далекий августовский вечер.

Глава 20

После ухода Максима стародавние подруги долго молчали. Первой нарушила тишину Раиса Васильевна:

— Интересно, откуда он знает Машу и почему искал ее в школе?

— Это говорит мисс Марпл или моя подруга?

— Почему мы не спросили его об этом? — словно не слыша слов Натальи Николаевны, продолжала рассуждать вслух Раиса Васильевна.

— Меня будто загипнотизировало слово «Москва», а в голове сразу начал складываться план, по которому он мог бы найти Машу.

— А почему мы ничего не сказали ему о ребенке? — вспомнила Раиса Васильевна.

— Но ведь он в принципе и не терялся, потерялась только Маша, — пожала плечами Наталья Николаевна.

— Оно-то конечно, но может, позвоним ему и дадим дополнительные сведения, — предложила Раиса Васильевна.

— А куда позвоним? Я дала ему номер своего телефона, он обещал звонить, как только хоть что-то узнает о Маше, но своего номера он мне не дал. — На лице Натальи Николаевны особенно четко проявились огорчение и растерянность.

— Ну ладно, ты была загипнотизирована, но где была я?! — искренне возмутилась Раиса Васильевна. — Да, теперь нам ничего не остается, как только ждать!

— Помнится, у тебя были какие-то предчувствия по поводу Машиного дня рождения, — виновато вздохнула Наталья Николаевна.

— Так ведь еще не вечер! До Машкиного дня рождения целый месяц!

К началу лета в саду осталось всего две группы детей. Рогнеда Игоревна очень рассчитывала на то, что к этому времени завершится ремонт летней резиденции сада, купленной мужем совсем недавно. Но ремонт затянулся из-за непредвиденных обстоятельств, если выход из строя древнего, как сама Москва, водопровода можно назвать непредвиденным. Но именно по этой причине переезд детей за город отсрочился на неопределенное время.

Через несколько дней после дня рождения сына Маша написала заявление на отпуск, зная, что работы у нее летом почти не будет, а синекура не устраивала ее по морально-этическим соображениям. Подписывая заявление, Рогнеда Игоревна внимательно присматривалась к Маше.

— Маша, что-то случилось? Ты как-то изменилась в последние дни. Это из-за Сергея? Но, уверяю тебя, он сделал свое предложение от чистого сердца, жалея тебя и Мотю.

Маша постаралась разуверить ее и рассказала о своих беседах со своей тезкой.

— Ты думаешь про уста младенца, которыми глаголет истина? — внимательно выслушав ее, спросила Рогнеда Игоревна.

— Синеглазка — не простой ребенок, а почти родственная душа, поэтому говорит она искренне и от души, по-настоящему сопереживает, сочувствует мне, хотя и подгоняет это под свою теорию. Она искренне считает, что бабушка должна быть у каждого ребенка. Получается, что это я лишаю Мотю бабушки, ее любви, радости общения с ней. Я лишаю его не только бабушки, но и родного дома. Даже у ребенка вызывает удивление, что мы с Мотей живем в саду. За что же я наказываю сына? Он-то в чем провинился? Почему он должен платить по моим счетам? Рогнеда Игоревна, я, наверное, перепишу заявление… Может, я покажусь вам неблагодарной, но я боюсь, что уходит время… время, когда я должна признать свои ошибки, признать и повиниться сейчас, чтобы не отворачиваться от непонимающего взгляда сына потом, чтобы потом не бояться его «почему?», не сожалеть еще больше о своей глупости.

Смущенная своим неожиданно прорвавшимся красноречием, Маша замолчала и взволнованно смотрела на Рогнеду Игоревну.

— Машенька, ты хочешь уехать домой? А как же учеба? — заволновалась она. — Хотя, конечно, ты права! Мне очень не хочется расставаться с вами, я к вам так привязалась! Но ведь ты будешь приезжать на сессии?! — радостно вспомнила она. — Ты уже купила билет?

— Собственно, это решение… я долго думала, но решение приняла только что. Я еще даже не звонила маме, мне еще нужно отважиться на этот звонок…

Через несколько часов, уложив сына спать, она долго ходила по комнате, не решаясь набрать домашний номер. А когда наконец осмелилась сделать это, то от волнения, охватившего ее, несколько раз сбивалась, мешали и слезы, которые застилали глаза.

— Никогда не думала, что так трудно сделать первый шаг. Но я должна сделать его! Ради сына, ради мамы, ради себя… — шептала она и нажимала кнопки телефона снова и снова.

— Алло! — услышала она наконец родной голос.

— Мама, это я! — ответила она, собравшись с силами. — Прости меня, пожалуйста…

— Маша! Это ты прости меня! Доченька моя, где ты?!

— Я в Москве, но я не одна, — каждое слово давалось Маше с огромным трудом.

— Маша, я все знаю…

— Знаешь? Откуда?

— Маша, я неправильно выразилась, я не все знаю… У тебя сын или дочь?

— Мама, у меня сын Мотя, то есть Матвей… Он родился в день рождения Пушкина.

— Замечательно, я так и знала! Ну а как же нам без Пушкина?! Говори быстрее адрес, я немедленно выезжаю!

— Мама, адрес тебе уже не нужен, я думаю послезавтра выехать домой, — сообщила Маша, один день оставляя себе на сборы.

— «Выехать»? Ты хочешь ехать поездом? Но ведь это почти трое суток?! Малыш сможет так долго находиться в замкнутом пространстве купе? Летите самолетом! Я сейчас же отправлю вам денег на билет.

— Нет, мама, мы поедем поездом, — твердо сказала Маша. — Я позвоню в день выезда.

— Я буду встречать вас у вагона! — вынужденно согласилась Наталья Николаевна.

Маша понимала, что, решив ехать поездом, она опять смалодушничала: взяла себе дополнительную передышку почти на трое суток дороги. Ожидая, пока проснется сын, она мысленно продолжила беседу с матерью: «Мамочка, я уже давно нахожусь в замкнутом пространстве и в прямом, и в переносном смысле! Ты просто не знаешь этого. И три дня пути в ограниченном пространстве нам совсем нестрашны, потому что они разрушат этот замкнутый круг!»

Через день Машу с сыном провожали Сергей Владимирович и Рогнеда Игоревна с мужем. Они помогли Маше разложить вещи в купе.

— Машенька, ну зачем на поезде? Как же ты справишься? — волновалась Рогнеда Игоревна.

— Ничего! Нам не привыкать! Как всегда, нас выручат влажные салфетки и памперсы! — смеялась Маша.

Прощание вышло трогательным. Маша прощалась со всеми, как с родными.

Максим решил начать действовать прямо на следующий день после приезда из Сибири. Он отпросился с работы и, волнуясь, приступил к выполнению первого пункта своего плана. Адрес факультета у него был. Немного поторчав в пробках и поволновавшись, он все же успел в деканат до закрытия. В деканате ему сообщили, что Миронова Мария Ивановна является их студенткой-заочницей и в общежитии не живет.

— Но у нее ведь была регистрация, когда она училась на дневном? — предположил Максим.

— Конечно, была, про это вы лучше узнаете по месту регистрации, — успокоила его секретарь — миловидная кудрявая шатенка бальзаковского возраста.

— То есть у вас есть ее прежний адрес?! — обрадовался Максим.

Адрес он получил и уже через двадцать минут, окрыленный первой удачей, стучался в дверь бывшей Машиной комнаты. Открыв дверь после дружного «Да!», прозвучавшего из-за дверей, он увидел двух сестер-близнецов. Наверное, девушки увидели удивление в его взгляде, потому что одна из них сразу заявила:

— Мы не близнецы! Лиза! Тома! — назвала она себя и свою соседку.

Максим тоже представился и рассказал о цели своего визита.

— Вы не знаете ее нового адреса?

— Она уехала отсюда примерно год назад, мы как раз были на экзамене. Она даже записки не оставила, — с ноткой обиды в голосе сообщила Лиза.

— А вы не знаете, случайно, где она работала? — боясь поверить в неудачу, Максим решил проверить еще одну свою версию.

— Она работала в каком-то частном детском саду, — вспомнила Тома, — но адреса мы не знаем.

— Машка, кажется, говорила, что там место такое интересное: за оврагом виден другой город. Помнишь, Том?

— Помню, но его она, кажется, не называла. А может, называла, да я не помню.

Максим уже понял, что беседа, как и вся поездка, будет безрезультатной. Он поспешил завершить ее и на прощание, оставив свою визитку, попросил позвонить, если девушки вдруг что-то вспомнят.

— Везет же, блин, этой Машке! — услышал он уже за дверью.

Услышанное удивило его, но он не стал думать над словами показавшихся ему легкомысленными девчонок. Всю дорогу до дома он старался найти хоть крупицу полезного из услышанного и увиденного сегодня, что пригодилось бы в его дальнейших поисках.

— Ясно, раз за оврагом был виден другой город, то садик находится где-то на окраине Москвы. Но сколько у Москвы окраин? Нет, за эту ниточку дергать бесполезно! А сколько в Москве частных детских садов? — спрашивал он себя вслух. — Много, конечно, но количество их будет явно счетным!

Последняя мысль даже взбодрила Максима. С приподнятым настроением он входил в свою квартиру.

— Макс, а я ужин приготовила! — радостно встретила его Наталья Борисовна, а Анатолий Семенович, улыбаясь, просто пожал сыну руку.

— Мама, знаю я твой ужин! — усмехнулся Максим. — Но я страшно рад, что вы заехали!

— Конечно, рад, у тебя же в холодильнике даже мороза нет, не то что продуктов. Как же мы могли допустить, чтобы наш единственный горячо любимый сын умер с голоду?! — рассмеялся Анатолий Семенович.

За семейным ужином, который из-за активности Натальи Борисовны никак не мог быть тихим, Максим рассказал о своей поездке.

— Значит, вы правильно вычислили? — удивился Анатолий Семенович. — Я лично сомневался в ваших выводах, — признался он.

— Как же так получилось, что девушка потерялась? — не обращая внимания на слова мужа, удивлялась Наталья Борисовна. — А может, нам надо пойти на передачу «Жди меня»? — радостно предложила она.

— Мам, нам надо не наломать дров!

— Хорошо, — согласилась она, — тогда давай звонить по детским садам. Где у тебя телефонный справочник?

— Наташ, прости, что я останавливаю тебя в полете, но уже ночь, — заметил Анатолий Семенович.

— Мам, отец прав. Я начну звонить завтра с утра, — удивляясь тому, как незаметно родители прониклись его проблемой.

Огорченная Наталья Борисовна засобиралась домой.

Утром Максим обзвонил все частные детские сады, номера телефонов которых значились в справочнике. Результаты были неутешительными: в некоторых садах просто никто не брал трубку, а в других — никогда не работала Миронова Мария Ивановна. Максим решил использовать в своих поисках Интернет. Информация, выуженная во Всемирной паутине, объяснила, почему пробуксовывает его вариант с телефонным справочником. Многие сады вывозили детей на лето за город.

— Придется ждать, когда все сады вернутся на зимние квартиры, — объяснил Максим матери причины вынужденной приостановки поисков.

— Сейчас еще многие люди в отпусках, — вспомнила Наталья Борисовна, — надо в системе прозванивать телефоны, и удача улыбнется нам раньше. — Она пыталась хоть как-то утешить огорченного сына.

Наталья Николаевна никогда не думала, что радостное известие может лишить сил. Поговорив с Машей по телефону, она не могла сойти с места и еще долго стояла в прихожей, сжимая в руках трубку и слушая гудки, идущие из нее. Она боялась разжать пальцы и положить трубку, словно боялась разорвать только что установленную связь с дочерью. Чтобы отдалить этот момент, привыкнуть к мысли о том, что Маша нашлась, она другой рукой нажала на рычажок и стала набирать номер.

— Рая! Я только что говорила с Машей! Они с Мотей послезавтра выезжают из Москвы и едут домой! — закричала она в трубку, услышав, что подруга отозвалась.

— С Мотей?

— Ну да, с Матвеем, с внуком, то есть с сыном, ну, Маша с сыном, — от волнения путалась она.

— Все. Успокойся. Я все поняла. Я очень рада! А быстро же он нашел ее! Молодец! Видишь, мои предсказания сбываются даже раньше дня рождения Машки!

— Теперь у нас будет настоящий день рождения! — радовалась Наталья Николаевна, не обращая никакого внимания на упоминание о Максиме. — Рая, как мне заказать такси до Новокузнецка и обратно? Я не хочу ехать поездом или автобусом!

— У тебя на радостях что-то с головой? Какое такси? А Глумов? Он же редко какой день не бывает по своим делам в Новокузнецке, он и отвезет тебя! И попробуй только сказать о неудобствах! Я тогда не приду смотреть на твоего внука!

— Рая! Как ты можешь такое говорить?! Ужас какой!

— А на тебя сейчас только шоковая терапия может подействовать!

— Не знаю, как шоковая, но что-то успокоительное мне на эти дни точно нужно.

* * *

Почти трое суток, проведенные в поезде, промелькнули как один миг. В купе Моте было попросту тесно, и если он не спал и не ел, то Маша вышагивала с ним по коридору, идя сзади и держа его за подтяжки, чтобы занимать меньше места в недостаточно широком проходе. Если Мотя успокаивался и засыпал, она засыпала рядом с ним. В постоянных заботах о сыне Маша совсем забыла о волнении, у нее не было на это ни сил, ни времени.

— Мотя, завтра утром ты увидишь свою бабушку, — рассказывала она сонному сынишке, мечтая хоть немного поспать.

Разбудила ее суета соседей по купе, крики проводника.

«Мама! — молнией вспыхнула мысль в просыпающемся сознании. — Она уже на вокзале!»

Тревога, страх, вина тут же собрались где-то внутри холодным комочком. Но чувство облегчения от того, что неопределенность, боязнь за сына, униженность существования скоро останутся позади, растопило этот холодок.

— Маша, все уже вышли! Я так волновалась! — услышала Маша голос матери и, подняв глаза от сонного сына, которому ей никак не удавалось надеть курточку, увидела ее саму, стоящую в дверном проеме.

Наталья Николаевна бросилась к ним, раскрыв объятия. Маша только успела поставить ребенка на стол, на котором он сидел. Одной рукой она придерживала сына, а другой обняла мать.

— Мама, прости меня! Я была не права, — прошептала она.

— Машенька, это ты прости меня, это я была не права!

Они плакали, от этих слез становилось легче на душе, от этих слез светлели их лица.

— Привет, девчонки! — услышали они веселый мужской голос. — И мальчишки — тоже, — добавил, рассмеявшись, Алексей Иванович Глумов. — Давайте быстренько десантироваться!

— Здравствуйте, Алексей… — начала Маша.

— Ты опять?! Ты забыла, что Алексей Иванович был у тебя на уроке истории в седьмом классе, а потом он стал просто…

— Привет, дядь Леша! — рассмеялась Маша.

— Так-то лучше! — улыбнулся он. — Маша, бери малыша, а мы — вещи и бегом на выход! Ты заметила, Наташ, как хорошо отпускать детей из дома: они обязательно возвращаются с довеском. Наш Антон вернулся с женой, твоя Машка — с сыном. Все в дом, все в дом! Так и богатеем! — смеялся по дороге Алексей Иванович. — Устраивайтесь удобнее. Маша, возьми подушку и плед, пусть малыш на заднем сиденье рядышком с тобой еще поспит. Он, по-моему, так еще и не проснулся, — распоряжался он у машины.

— Маша, положи Мотю слева, так мне будет удобнее смотреть на него, — попросила Наталья Николаевна.

Маша улыбнулась и выполнила просьбу матери.

— Дядь Леш, а чем вы еще богатеете, джинсы дают приличный доход? — Маша обвела рукой богатый салон машины.

— Нет, Манюня, джинсы у меня были как тоска по бесштанному детству, бедной юности, когда за хорошие джинсы надо было месяц вагоны разгружать. Это был мой старт, когда я ушел из педагогики.

— Довольно удачный старт! — заметила Наталья Николаевна.

— Да, но торговля — это не мое. Подешевле купил — подороже продал! Это же чистой воды спекуляция! Я ушел в настоящий бизнес и занялся производством мебели.

— А это чем навеяно? — улыбнулась Маша.

— А тоже, как ни странно, детскими воспоминаниями. Отец у меня работал с деревом, делал приличную по тем временам мебель. Мне всегда нравилось ему помогать, с той поры запах свежей стружки для меня — лучший запах в море ароматов!

Меняя темы беседы, они ни о чем не спрашивали Машу, она тоже ничего не рассказывала о себе. Наталье Николаевне и Маше хотелось о многом поговорить, но присутствие постороннего человека, пусть даже очень близкого, сдерживало их. Лишь однажды за всю дорогу в ответ на замечание Алексея Ивановича о том, что ни шум мотора, ни их громкий разговор не могут разбудить Мотю, Маша сама упомянула о своей жизни:

— А он привык к шуму, он спал за шкафом, а я в это время строчила на швейной машинке, да и жили мы в достаточно многолюдном месте.

После этих ее слов приподнялись плечи Алексея Ивановича, вздрогнула и посмотрела на внука полными слез глазами Наталья Николаевна, а сама Маша занялась проснувшимся сыном. В машине состоялось знакомство бабушки и внука. Малыш совсем не стеснялся новых для него людей, что-то весело лопотал на своем языке. У тех, кто был рядом с ним, слушал его, наблюдал за ним, светлели лица. С такими лицами они и подъехали к дому.

С чувством легкой тревоги входила Маша в родную квартиру. Она с трудом узнала свою комнату из-за обилия игрушек и стоящей в углу детской кроватки. Вначале это привело ее в некоторое замешательство, но видя, как весело осваивает новое пространство сын, она улыбнулась.

Наталья Николаевна кормила завтраком дочь и внука, не отрывая от них глаз, любовалась ими.

— Никогда не думала, что завтракать в обществе внука так приятно! — смеялась она, открывая в себе новые чувства и привыкая к ним.

Разговор, которого так ждала Наталья Николаевна и которого немного побаивалась Маша, состоялся в Машиной комнате, куда их привел Мотя. Наталья Николаевна села на диван, а Маша — прямо на ковер. Так за игрой с сыном, усаживая в машинку клоуна, строя домик для щенка и башню из кубиков, Маша поведала матери о своей жизни без нее, о своей жизни с сыном.

— Доченька моя, все, что мы пережили с тобой за эти два года, — это наша жизнь, — с чувством облегчения вздохнула Наталья Николаевна. — Осознанные ошибки — трудный опыт, а такой опыт самый ценный. Я очень рада, что все трудности у нас позади! Как бы я хотела познакомиться с Рогнедой Игоревной и лично сказать ей спасибо за тебя и внука! С ужасом думаю, что бы было, если бы она не встретилась на твоем пути. Значит, ты счастливая, доченька! А с тобой и я! А счастье наше уже засыпает на ковре, клади его в кроватку, — светло улыбнулась она.

Уложив Мотю, они почти буднично занялись приготовлением праздничного обеда, на который были приглашены Глумовы.

Максим был очень огорчен тем, что почти удачно начавшийся поиск, остановился. Он периодически звонил в детские сады, в которые не смог дозвониться в первый раз, но и эти попытки были безрезультатными. Тупиковость ситуации вызывала раздражение, а найти Машу стало навязчивой идеей. С его состоянием души гармонировала даже погода: сыростью, ветрами и прохладой лето стало напоминать осень.

Неожиданный звонок соседок Маши по общежитию внес сумятицу в установившуюся гармонию: на улице было пасмурно, а в душе Максима посветлело от появившейся там надежды на то, что не все еще потеряно.

— Максим, это Лиза. Помните, вы приходили к нам в общежитие и искали Машу?

— Конечно, — коротко бросил Максим, не желая говорить о том, что только об этом он сейчас и помнит.

— Мы тут с Томой были на свадьбе. Девчонка из нашей группы выходила замуж. А на свадьбе работал фотограф. Ну, знаете, это такой атрибут любой свадьбы, — продолжила она, а Максим закипал от нетерпения. — И мы, глядя на него, вспомнили, что у Мироновой был мэн, он работал фотографом, — наконец-то она сказала то, в чем было некое рациональное зерно, и Максим насторожился, словно охотничья собака, почуявшая дичь. — У него есть свой фотосалон, который называется «Альфа», это не потому, что он первый, как он нам объяснил, а от его фамилии. Он нам даже визитку оставлял, но она где-то затерялась, а фамилию мы не вспомнили… не то Альфаров, не то Альфанов, но зовут его Игорь, это точно.

Выслушав Лизу, Максим от всей души поблагодарил ее. Он и в самом деле был искренне признателен соседкам-двойняшкам, не отягощающим свою память подробностями из жизни человека, с которым они прожили почти год в непосредственной близости, но которые все же не совсем потеряны для общества, раз вспомнили о том, что этого человека ищут, и захотели помочь в поисках. Он был благодарен даже той девчонке, которая выходила замуж, несмотря на стойкую непогоду.

Его насторожило то, что рядом с Машей неожиданно обозначился мужчина.

«А вдруг она вышла замуж? Но почему не пригласила на свадьбу своих подружек? А может, никакие они и не подружки?» — мысленно дискутировал Максим сам с собой.

Но желание найти Машу, с честью дойти до заветной цели было сильнее сомнений, и Максим незамедлительно приступил к дальнейшему поиску.

Имея на руках такие факты, он без труда нашел адрес фотосалона. Обладая новыми сведениями, понял, что не может думать о работе. Отец, к которому Максим зашел отпроситься, увидел, что потухшие было глаза сына вновь сияют, без лишних разговоров взял его неотложную работу на себя. В спешке переписав адрес из справочника в свою записную книжку, Максим почти бегом направился к своей машине. Особо не задумываясь, поехал в сторону Ленинградского шоссе, действуя скорее по старой памяти, в которой была еще свежа его поездка в Химки. Нервничая, стоял в пробках, несколько раз доставал карту и нашел Никольский тупик почти под вечер. Никольский тупик был, но никакого фотосалона в доме, номер которого он списал из справочника, не было. В панике Максим стал набирать номер телефона отца.

— Пап, ты еще на работе?

— Да, Макс, потому что работы у тебя тут выше крыши!

— Прости, пап, я отслужу! Я так понял, что ты в моем кабинете. Посмотри, пожалуйста, тот раскрытый справочник, что лежит у телефона, и найди адрес фотосалона «Альфа». Нашел? Читай!

— Никольский переулок…

— Что? Переулок? Это точно?

— Точно, а ты где?

— Пап, я в тупике!

— В смысле, в безвыходном положении?

— Надеюсь, что нет. Это всего лишь Никольский тупик.

— Это где? Рядом с Никольской улицей?

— Нет, это рядом с Химкинским водохранилищем, а рядом с Никольской и будет Никольский переулок! — радостно сообщил Максим, разглядывая карту. — Никольскую и я знаю!

Максим не был коренным москвичом, поэтому в отличие от них слабо ориентировался в одноименных переулках, улицах, тупиках и проездах, во множестве имеющихся в столице. В центр он добрался уже с наступлением темноты и очень волновался, что салон будет закрыт! Неоновая вывеска с названием и свет в окнах обрадовали его. Войдя в салон, Максим увидел черноволосого парня, который убирал камеры и разговаривал с некой юной особой и женщиной средних лет:

— На сегодня все! Разоблачайся, дорогая! Лариса, а тебя подвезти?

Довольно симпатичная голубоглазая шатенка ответила ему отказом, сказав, что ей надо заскочить еще на фирму, а девушка ушла в другую комнату.

— Простите, пожалуйста, — громко произнес Максим, видя, что на него никто не обращает внимания и каждый из присутствующих в салоне продолжает заниматься своим делом. — Можно мне увидеть Игоря?

— Я и есть Игорь! — откликнулся брюнет.

Поздоровавшись, Максим рассказал о цели своего визита.

— Машу?! Ты ищешь Машу?! — воскликнул фотограф и стал бесцеремонно рассматривать Максима. — Значит, ты все же существуешь?! Ты есть на самом деле?! — зло выкрикнул он. — Ты Максим?!

— Я Максим, но я ничего не понимаю. — Максим недоуменно смотрел на молодого человека, лицо которого перекосила гримаса злобы, отметив про себя, что они с ним одногодки.

— А тебе и не надо ничего понимать! Тебе надо понять только то, что ты козел! — кричал он, брызгая слюной.

— Что? Я бы…

— Да! Ты самый настоящий козел, потому что таких девчонок, как Маша, не бросают! И я ничего тебе о ней не расскажу! Все! Проваливай! Проваливай, пока я не выкинул тебя!

Максим понял, что этот агрессивно настроенный фотограф и в самом деле ничего не скажет ему и в своей злобе способен на многое, от досады махнул рукой и вышел из салона. Он медленно брел к стоянке, думая о том, что и Никольский переулок опять оказался тупиком, когда услышал, что его кто-то зовет.

— Максим? Я правильно поняла? — К нему подошла та самая женщина из салона, которую фотограф называл Ларисой. — Я хочу извиниться за Игоря. Не знаю, что на него нашло, я его таким никогда не видела. Скорее всего вы задели его больное место. Мы немного работали втроем, после Маша и Игорь остались друзьями, — женщина замолчала, собираясь с мыслями, — вернее, оставались друзьями до некоторого времени, — поправилась она. — Потом Маша отказалась снова возобновить с нами работу, но отказала и Игорю. В последнее время он ничего о ней не говорит и, по-моему, не встречается с ней. Вы проводите меня до метро, пожалуйста, а то я очень спешу.

— А вы не знаете, где живет Маша, — с надеждой в голосе спросил Максим, подстраиваясь под ее быстрый шаг.

— Я знаю, что еще недавно она жила в детском саду.

— В детском саду?! — удивляясь, повторил за ней Максим.

— Да, я и сама сначала удивилась, но в жизни и такое бывает, оказывается.

— А где находится этот детский сад?

— Адреса я, к сожалению, не знаю, Игорь вез меня туда на машине; но помню, что это самое начало МКАД, а рядом, прямо через овраг, уже Реутов.

Поблагодарив добросердечную женщину, Максим вернулся к машине. Много непонятного и удивительного принес ему этот вечер.

«Откуда он знает мое имя? Почему он говорит, что я бросил Машу? Почему он так зол на меня? — Вопросы в голове Максима следовали один за другим, словно выстраивались в очередь. — Второй раз всплывает этот овраг, но сейчас он определяет ту самую окраину Москвы, искать которую я не захотел в самом начале моих поисков. Слава Богу, отпадает и надуманное мной замужество Маши. Соединив все имеющиеся у меня факты: адреса частных детских садов, начало МКАД, город Реутов поблизости, я, пожалуй, приду к какому-нибудь результату. Отрицательный результат — тоже результат, но не будем о грустном…»

Тряхнув головой, словно прогоняя грустные мысли, Максим наконец-то заметил, что все еще сидит в машине в центре города. Ему отчаянно захотелось прямо сейчас отправиться к началу МКАД и во что бы то ни стало найти этот загадочный детский сад, который по непонятным причинам стал домом для девушки. Только заведя мотор и автоматически включив фары, Максим понял, что в городе уже вовсю хозяйничает ночь, а это является довольно веской причиной для временного прекращения поисков.

Уже из дома он позвонил родителям. Рассказав о событиях сегодняшнего дня, предупредил, что с утра на работе не появится. Во сне он стоял перед портретом Маши, который висел в ее школе, и, прося прощения за то, что бросил ее, плакал горючими слезами. Несмотря на то что он плакал, просыпаться Максиму не хотелось, даже когда прозвенел школьный звонок и со всех сторон его окружили дети. Он хотел видеть Машу, хотя бы ее фотографию. Наяву школьный звонок был звонком будильника, но Максим этого так и не понял, спутав сон с явью, он элементарно проспал.

Злясь на себя и свою безалаберность, детский сад он нашел около десяти утра. Оставив машину в непосредственной близости от нужного ему объекта, Максим зашел на его территорию. Улыбнулся, услышав смех и крики детей. На детской площадке, оборудованной несколькими мини-аттракционами, Максим увидел небольшую группу детей и двух женщин.

— Молодой человек, — окликнула его одна из них, — мы можем вам помочь?

— Да, я хотел бы поговорить с заведующей или директором, не знаю, как теперь это называется, — сказал Максим.

Мелькнувшая было мысль расспросить этих женщин о Маше показалась ему несуразной.

— Если вы по поводу ребенка, то вы пришли вовремя, потому что Рогнеда Игоревна только сегодня после небольшого отпуска вышла на работу. Я провожу вас, пойдемте.

Максим не стал говорить ей о причине своего прихода, а просто пошел рядом. Зайдя в помещение, на несколько секунд остановился, ему показалось, что он вернулся в свое детство: запахи, звуки, обстановка — все было похоже. Увидев, что женщина, оглянувшись, ждет его, Максим поспешил присоединиться к ней. Поднявшись на второй этаж, они подошли к директорскому кабинету.

— Рогнеда Игоревна, я к вам папочку привела, — постучав, сообщила женщина в приоткрытую дверь.

От такого представления Максим несколько растерялся и недоуменно смотрел на директора.

— Проходите, — приветливо пригласила она, — сколько лет ребенку, у вас мальчик или девочка?

— Нет, простите, — смутился Максим, — я по другому вопросу.

— Я вас слушаю. — Приветливость в глазах женщины сменилась удивлением.

— Я ищу Машу Миронову. Вы не поможете мне? Она все еще работает у вас? Я знаю, что она работала у вас, и не только…

— Вы ищете Машеньку?! — К удивлению в ее голосе добавилась тревога.

— Да, я объясню… Дело в том, что… меня попросила об этом Наталья Николаевна…

— Ах вот как! Вы меня, признаться, напугали, я подумала, что с Машенькой что-нибудь случилось, — с облегчением вздохнула Рогнеда Игоревна. — Но дело в том, что они уехали.

— Как «уехали»? Куда?

— Они уехали домой, то есть к Наталье Николаевне.

— Они?

— Да, Маша с Мотей уехали около двух недель назад. А когда вы видели Наталью Николаевну?

Максим почти физически ощутил, как перед его носом захлопнулась дверь, в которую только что ушла Маша, а он оказался не в тупике, а в конечной точке своего маршрута. Глубокое разочарование, появившееся у него на лице, не осталось незамеченным Рогнедой Игоревной, которая очень внимательно, изучающее смотрела на Максима и ждала ответа.

— А, да, — очнулся Максим, — я виделся с Натальей Николаевной шестого июня.

— В день рождения Моти? — удивилась Рогнеда Игоревна.

— Маша вышла замуж?

— Молодой человек, я не уполномочена что-либо и кому-либо рассказывать о Маше, — строго сказала она и замолчала, продолжая изучать Максима, — но то, что у Маши есть сын, знают все. Мотя, то есть Матвей, — сын Маши.

— Сын?! — Удивленно и потерянно смотрел Максим на сидевшую перед ним красивую женщину и не верил своим ушам.

«О сыне я слышу впервые. Почему о нем ничего не сказала Наталья Николаевна, даже Игорь, наконец? Есть сын, значит, возможно, есть и муж? Отказала же она по какой-то причине Игорю?» — уйдя в себя, думал он.

— А что вас так удивило? — вернул его к действительности голос Рогнеды Игоревны. — Маша — замечательная мать!

— Нет-нет, ничего, спасибо вам большое, — поблагодарил Максим, боясь показаться навязчивым, — похоже, я, как всегда, опоздал! — разочарованно улыбнулся он и направился к двери.

— Максим, подождите, я могу показать вам последние фотографии Маши с сыном, — остановила его Рогнеда Игоревна. Она открыла ящик стола, за которым сидела, и достала из него две фотографии. — Вот, возьмите!

Максим взял их и принялся внимательно рассматривать. На первой фотографии Маша стояла на коленях рядом с малышом перед небольшим столиком, на котором стоял торт с одной свечкой. Судя по их надутым щекам, ее-то они и пытались задуть. На заднем плане виднелись какие-то люди, ажурная стена беседки. На второй фотографии, где Маша с мальчиком сидела в шезлонге, мальчик весело улыбался, а улыбка Маши была грустной.

— Спасибо. — Рассмотрев фотографии, Максим протянул их Рогнеде Игоревне.

— А вы можете оставить их себе, у меня есть еще! — улыбнулась она и как бы в доказательство своих слов приоткрыла ящик стола.

Еще раз поблагодарив, Макс вышел из кабинета. Словно в полусне он шел по коридорам, которые теперь не навевали воспоминаний детства, а напоминали запутанные проходы лабиринта. Максим вышел на улицу и, сев на первую попавшуюся на глаза скамейку, стал снова рассматривать фотографии.

«Я все время иду по твоим следам, но все время их теряю. Я узнаю о тебе все больше, а моя уверенность в целесообразности моих поисков становится все меньше. Что же мне делать?» — в мыслях обращался он к Маше.

То же самое, оставшись одна в кабинете, делала и Рогнеда Игоревна, только она говорила вслух:

— Машенька, ты прости меня, пожалуйста. Я вмешиваюсь в твою личную жизнь, но очень уж тоскливыми и потерянными были его глаза, когда он узнал, что вы уехали. Его глаза — это глаза нашего Моти. По ним я и узнала, что передо мной его отец. Я назвала его Максимом, а он даже не обратил на это внимания, видно, в расстройстве забыл, что не представился. А как странно получилось, что Лилия Викторовна назвала его папочкой! Сама не знаю зачем, я дала ему ваши фотографии…

Глава 21

Позвонив отцу, Максим сказал, что на работу не выйдет. Он не мог рассказать ему о том, что не просто расстроен, а почти убит результатами своих же трудов и собирается отлеживаться на диване, зализывая свои душевные раны как побитая собака. Не мог он сознаться отцу, который всю жизнь учил его быть мужчиной, в своей слабости.

«Уж лучше бы я не нашел ее, тогда бы у меня была хоть слабая, но надежда на то, что исполнится мое желание, которое я загадал», — думал он, лежа на диване и посматривая на фотографии, которые выставил на журнальном столике.

Максим вспоминал свою встречу с директором детского сада и что-то тревожило его.

— Максим! — услышал он голос матери, входящей в квартиру. — Ты дома?

— Максим?! Откуда она узнала, что меня зовут Максимом? Что же это такое делается: вся столица знает, как меня зовут!

— Максим, сынок, это же я! Я сама дала тебе такое имя. — Наталья Борисовна с недоумением и тревогой смотрела на сына.

— Мама, это я не тебе. Меня так назвала директор детского сада, но я ей при встрече не представился, я точно это помню!

— Так ты нашел этот сад?! — обрадовалась Наталья Борисовна.

— А я уже и не рад, что нашел, — честно сознался Максим. — Собственно, я нашел Машу, но тут же снова потерял, она все время ускользает от меня.

— Максим, кто это? — Как-то странно побледнев, Наталья Борисовна смотрела на фотографии.

— Это Маша и Мотя, то есть Матвей, ее сын.

— Сын? — Наталья Борисовна широко раскрытыми глазами по-прежнему смотрела на фотографии. — Макс, где альбом с твоими детскими фотографиями, который я сама оформляла?

Максим, ничего не понимая, поднялся с дивана и на книжной полке быстро нашел альбом, о котором говорила мать. Наталья Борисовна перевернула всего две его страницы и замерла, пораженная увиденным. Затем она вынула фотографию из альбома, взяла одну фотографию со стола и положила их рядом.

— Смотри! — волнуясь, потребовала она. — Ты ничего не видишь?

— Слушай, — обрадовался Максим, — а я еще думал, что где-то видел такую картинку! Почти один к одному, только мы с тобой задуваем свечу на фоне елки, а они — на фоне какой-то беседки.

— И все? Ты больше ничего не видишь? — по-прежнему волновалась Наталья Борисовна.

— Нет, как будто… ну, фотография у них цветная… — засомневался Максим.

— Я не о том! Какое здесь число отпечаталось на фотографии? Шестое июня? Значит, Моте исполнился годик шестого июня? Дай мне твой кулон! — приказала она. — Так, двадцать третье плюс неделя, сентябрь, октябрь… — волнуясь, считала она, загибая пальцы. — Девять! Все сходится! Макс! Мотя — твой сын! — радостно сообщила она.

— Мама, этого не может быть, потому что это из серии фантастики. — От явной абсурдности материнской идеи Максим не знал, как ей возразить.

— А ты посмотри, как мальчик похож на тебя! Сравни фотографии! Прямо одно лицо, и никакой фантастики! — волновалась Наталья Борисовна. — А это? — Она потрясла кулоном. — Тоже фантастика?!

— Мама, дети, наверное, все в этом возрасте похожи…

— Макс, я тебя умоляю, поверь мне! — Она опять не дала договорить сыну. — Поверь моему сердцу и найди моего внука! Я хочу его видеть!

— А если это не твой внук, то есть не мой… сын?

— Так позвони Маше и спроси ее об этом!

— Каким образом? Как ты себе это представляешь? Маша запросто может сказать, что не знает меня. Разве такие вопросы решаются по телефону? — Максим пытался остудить пыл матери своими сомнениями.

— Я не хочу вмешиваться в твои личные дела, но мой внук — это уже не только твое личное! Согласись и сделай хоть что-нибудь, чтобы успокоить меня! Зачем-то же ты искал Машу?! — Наталья Борисовна почти перешла на крик.

— Обсуждение злободневных вопросов закончилось потасовкой? — смеясь, вошел в квартиру Анатолий Семенович.

— Толя, сядь и выслушай меня, пожалуйста, — почти жалобно попросила его Наталья Борисовна.

Вместе с отцом ее слушал и Максим. Приводимые ею доводы не казались ему теперь такими уж фантастическими. Отец долго молчал, пристально вглядываясь в фотографии.

— Макс, ты же хотел найти Машу, вот и доведи дело до логического завершения, — вздохнув, предложил он. — Слетай в Сибирь, интересное кино может получиться! Ты не находишь?

Самолет набрал высоту и взял курс на Западную Сибирь.

«Меня скоро будут приветствовать здесь как постоянного пассажира, — думал Максим, собираясь заниматься этим всю дорогу. — Да, слишком все фантастично складывается. На то чтобы что-то понять, разобраться в том, что накрутила жизнь, мне не хватит даже самого длительного космического полета».

Согласившись с отцом в необходимости проведения рекогносцировки на местности, Максим перед вылетом, по словам отца, должен был провести разведку боем из собственной квартиры. Он даже хотел ему лично в этом помочь, но Максим справился сам, потому что к телефону подошла Наталья Николаевна. Именно у нее Максим решил уточнить, дома ли Маша.

— Максим, как я рада, что вы позвонили! Я должна была поблагодарить вас, но номера вашего телефона у меня не было. Как быстро вы ее нашли! Большое вам спасибо за Машу. Я просто счастлива! Маша с Мотей сейчас гуляют, а то она бы сейчас сказала вам то же самое! — радостно сообщила ему Наталья Николаевна. — Но они с минуты на минуту должны вернуться!

Максим собрался было оспорить свою роль в процедуре возвращения Маши, но когда услышал о ее возможном скором возвращении с прогулки, быстро попрощался.

«Я боялся звонить, боялся, что к телефону подойдет Маша. Я не знал бы, что ей сказать. Я не знаю, что сказать ей при встрече. Если бы мы встретились на следующий день после той фантастической ночи, я бы, наверное, смутился, но нашел в себе силы улыбнуться и сказать самые банальные слова приветствия. Сейчас же, сбитый с толку своим возможным отцовством, я не смогу произнести даже их. Интересно, наш самолет никто не собирается угнать в какие-нибудь Эмираты? — Максим вздохнул и на всякий случай оглядел спящих пассажиров. — Слышал бы сейчас мои мысли отец! Ему бы стало стыдно, что он воспитал не настоящего мужчину, а трусливого, безответственного человека. Нет, пап, я постараюсь с честью выйти из создавшейся ситуации!»

В этот раз, находясь в дороге, он испытывал двойственные чувства: хотел поскорее увидеть Машу, но в то же время хотел, чтобы дорога длилась бесконечно. Но полет прошел по расписанию, и задержек с наземным транспортом тоже не произошло. Целый час он ходил кругами возле ее дома, не решаясь зайти, мечтая сначала увидеть ее хотя бы издалека. Поняв, что этот процесс может длиться бесконечно, решил идти напролом, преодолевая свою неуверенность и трусость.

— Да! Рая, входи, открыто! — услышал он после того, как отпустил кнопку звонка.

Максим понял, что войдет сейчас в дом вместо ожидаемой Раисы Васильевны, открыл дверь и вошел.

— Бабушка Рая, кто говорил, что своя ноша не тянет? Еще как тянет! Да, Мотя? — спрашивала Маша, выходя из комнаты в коридор.

По коридору она передвигалась боком, делая шаг одной ногой, потом приставляла другую, на которой в позе обезьянки сидел смеющийся малыш. Таким способом она дошла до небольшой прихожей и остановилась в дверном проеме. Только тогда она подняла глаза на вошедшего. Максим не отрываясь смотрел на нее, понимая, что, кроме крайней степени удивления, ничего и не может увидеть на ее лице. Но он просчитался, потому что через мгновение на лице Маши явственно читался ужас.

Оцепенение и страх на лице дочери увидела и выглянувшая из кухни Наталья Николаевна.

— Рая, что случилось? — начала она и осеклась, вместо своей подруги увидев Максима. — Мотя, детка, иди ко мне, — тихо попросила она, через силу улыбнувшись внуку.

Малыш слез с ноги матери и пошел к бабушке. Маша же, будто с уходом сына она лишилась опоры, прислонясь спиной к косяку, начала тихо оседать на пол. Максим не мог вымолвить ни слова, он смотрел на оседающую Машу, на него и на нее смотрели Наталья Николаевна и Мотя.

— Вот, дорогая, ты хотела быть честной перед сыном, ты хотела, чтобы он знал имя своего отца… Матвей Максимович… Может, тебе лучше было сделать так, как в свое время сделала я, дав тебе самое распространенное отчество, зато я навсегда вычеркнула твоего отца из своей памяти.

Мать упрекала дочь, а Максим был благодарен ей за эти слова, потому что он теперь знал все. Но это знание не давало ему сил.

«Своим приходом я до смерти напугал их. А чего же я хотел? Чтобы они бросились ко мне с объятьями?» — думал Максим, глядя на выглядывающие из джинсов босые ноги Маши.

Ее тонкие лодыжки и узкие ступни выглядели как-то очень уж беспомощно и сиротливо и вызывали у него острое чувство жалости.

— Я не отдам тебе сына! — делая паузу после каждого слова, неожиданно четко произнесла Маша.

— Маша! Нет! Ты неправильно меня поняла… Прости, мне, наверное, не нужно было приезжать, я только перепугал вас. Ты успокойся, пожалуйста, я сейчас уйду. Могу я что-нибудь оставить на память… сыну? — спросил он. — Только что? У меня же ничего здесь нет, — тут же запаниковал он. — Может, это? — Он торопливо снял с шеи кулон. — Это скорее больше его, чем мое. — Подойдя к Наталье Николаевне, все еще державшей малыша на руках, Максим через голову надел кулон мальчику на шею. — Прямо как в индийском фильме, — грустно улыбнулся он, с нежностью глядя на мальчика. — Прости, малыш, я виноват… Я буду помогать, — каким-то изменившимся голосом произнес он и, не прощаясь, вышел.

Он спускался по лестнице и жалел, что квартира Маши находится всего лишь на втором этаже и у него слишком мало времени на то, чтобы прийти в себя, прежде чем он выйдет на улицу и столкнется с людьми. Ему хотелось оказаться на необитаемом острове. Горечь большой утраты согнула его плечи, непролившиеся слезы жгли глаза и делали пространство вокруг расплывчатым и нечетким, спазм сжимал горло и мешал дышать. Обрадовавшись пустой скамейке, как дорогому другу, Максим сел на нее и несколько раз глубоко вздохнул. Звонок собственного телефона воспринял как нечто потустороннее.

— Макс, как твои дела? Ты встретился с Машей? Что она сказала? Ты видел Мотю? Скажи, что Мотя на самом деле мой внук, то есть прежде всего он твой сын, конечно.

— Да, мама, Мотя — мой сын и, естественно, твой внук, но больше я ничем не могу тебя обрадовать. Я уже еду домой. Приеду, тогда все расскажу, не звони мне больше, я отключаю телефон.

Максим понимал, что поступает с матерью жестоко, но на сантименты у него просто не было сил. Только что с ним безжалостно расправилась его судьба.

«Может, на мне висит какое-то проклятие? Оно не только не дает сбыться моим мечтам, но и не дает искупить свою вину. Как с этим жить?» — думал он, нетвердой походкой направляясь к остановке.

— Не думала, что его второй визит будет таким. Маша, все в порядке, он уже ушел. Похоже, что он человек интеллигентный и понял, что его посещения нежелательны, — стараясь привести в себя дочь, рассуждала вслух Наталья Николаевна.

— Мама, почему «второй визит»? Что ты имеешь в виду? Первым ты считаешь тот визит, когда я в первый и последний раз встретилась с ним? — Маша непонимающе смотрела на мать, все еще сидя на полу.

— Нет, Маша, об этом визите я не знала тогда, когда Максим был здесь перед самым вашим с Мотей возвращением.

— А почему ты мне ничего не сказала об этом?

— Сначала я забыла, на радостях, что называется. А потом, когда узнала отчество Моти, посмотрев его свидетельство о рождении, я подумала, что у вас в Москве ничего не сложилось, поэтому ты и приехала домой. Я не захотела лишний раз напоминать тебе о пережитом. Поэтому я не отдала тебе тот конверт, что он оставил в прошлый раз.

— Конверт? Ты не выбросила его? — заволновалась Маша.

— Нет, конечно, пойдем, он в твоей комнате, в столе. Удивляюсь, как ты до сих пор не нашла его.

Наталья Николаевна опустила внука с рук на пол, помогла подняться дочери, и они втроем направились в Машину комнату. Малыш опять что-то весело лопотал, увидев на полу машинку, занялся ею. Наталья Николаевна достала из ящика письменного стола конверт и отдала дочери. Маша села на диван и нерешительно смотрела на него, ощущая пальцами нечто крупно сыпучее. Наконец она решительно надорвала конверт и высыпала себе его содержимое на ладонь.

— Что это? — удивилась Наталья Николаевна.

— Рябиновые бусы… высохшие от времени рябиновые бусы, — задумчиво произнесла Маша.

Она смотрела на сморщенные ягодки, почти явственно слышала слова известной песни. Маше подумалось, что эти бусы и в самом деле принесли ей и радость, и беду.

— Пойдемте обедать, — вздохнув, почти обыденно предложила Наталья Николаевна. — Моте уже пора спать.

Вспомнив о своих материнских обязанностях, Маша занялась сыном, сама же пообедала кое-как. Это не осталось незамеченным Натальей Николаевной.

— Маш, может, нам надо было его хотя бы выслушать? — виновато спросила она, думая о том, что расскажи она дочери о Максиме раньше, отдай она сразу этот конверт, то и сегодня все могло пойти по-другому. — По-моему, мы неправильно вели себя с ним.

— Мама, что теперь об этом говорить? — Маша досадливо махнула рукой. — Он уже уехал. — И, как будто желая в этом лишний раз убедиться, она подошла к окну. — Нет, только не это! Мама, это же Красавчик! Жених валом пошел, — горько усмехнулась она. — Может быть, скажешь ему, что меня нет? Хотя учить тебя лгать уже поздно, да и куда бы я могла уйти с ребенком. Мама, что мне делать?

— Не паниковать прежде всего. К тебе в гости идет твой одноклассник. Что в этом такого? Ты поставь чайник, а я пойду уложу Мотю. Маша! Ну поговорить-то ты с ним можешь? — уговаривала дочь Наталья Николаевна, втайне надеясь на то, что Маша отвлечется от грустных мыслей. — Да сними с Моти эту цепь, еще запутается, — вспомнила она о подарке Максима.

Маша выполнила ее просьбу и положила кулон на кухонный стол, а через минуту впустила в квартиру Красавчика.

После той давней августовской встречи в клубе они виделись впервые.

— Привет, Капитанская Дочка! — улыбнулся Красавчик своей знаменитой голливудской улыбкой.

— Привет, Красавчик! — рассмеялась Маша. — А ты еще подрос или просто возмужал?

— Армия добавила мне не только мозгов, но и мышечной массы. А ты стала еще красивее. Чаем напоишь?

— Чайник уже вскипел, проходи на кухню, посидим по-домашнему.

— Как хорошо ты сказала! Собственно, помогла мне сразу сказать о главном, зачем я пришел.

— А зачем ты пришел? — удивилась Маша.

— Я свататься пришел! — торжественно объявил Красавчик.

— Что?! — рассмеялась Маша. — Садись, жених, за стол!

— Маш, не смейся, пожалуйста. У меня место на рынке есть, я думаю расширяться.

— А, так тебе нужна рабочая сила?! Ты меня в торговки сватаешь?

— Ну зачем ты так? Я же рассказываю тебе о моих возможностях. Что ты обо мне сейчас знаешь? У меня, например, есть и машина.

— Это та, на которой ты приехал?

— Да, пока «копейка», но я уже присматриваю иномарку.

— Значит, ты богатый жених?

— Не такой богатый, как хотелось бы, вот еще квартиры пока нет, но родите…

— А ты знаешь, — оборвала его на полуслове Маша, — какая богатая невеста я? Знаешь о моем приданом? Не могла Леночка Сонина не порадовать себя и не рассказать тебе о моем сыне.

— Засоня — дура, а парень твой затеряется среди наших, когда они пойдут, да так и вырастет, как трава.

«Мой сын не трава!» — мысленно протестовала Маша, вспоминая, какими глазами смотрел на Мотю Максим.

Красавчик все говорил и говорил, попивая чай. Она смотрела на него, а сама думала о Максиме. Много раз она представляла себе его глаза, вспоминала его руки, его губы, мечтала о встрече, а когда эта встреча нежданно-негаданно состоялась, просто испугалась. В руках у Маши случайно оказался лежащий на столе кулон, случайно на него упал ее взгляд. От неожиданности она чуть не вскрикнула, но сдержала себя и подумала о том, что такая же точно дата выгравирована, наверное, у нее в сердце.

«Значит, он помнил обо мне? Значит, он искал меня? Значит, мама права и я могла бы его выслушать! Разве он в чем-то виноват? Как я могла так поступить с человеком? Я думала, что все страхи за сына я уже пережила, но они вернулись ко мне совсем некстати.

Я сижу и слушаю Федьку, а Максим сейчас покупает билет. Сейчас он сядет в поезд, и я больше никогда его не увижу. Никогда не узнаю, зачем он искал меня».

— Федь, а слабо съездить на твоем авто до вокзала и обратно? — прервав самовосхваления Красавчика и свои мысли, неожиданно спросила она.

— А чё, класс! Давай покатаемся! — обрадовался Федор. — Только ты не ответила мне.

— Федь, я на деле должна убедиться в том, какой ты у нас крутой парень, — ушла от прямого ответа Маша. — Ты выходи, заводи машину, я сейчас!

Провожая Красавчика до двери, она машинально надела кулон себе на шею.

— Мама, я попробую вернуть Максима, пожелай мне удачи, — шепотом попросила она мать, сидевшую у Мотиной кроватки и смотревшую на спящего внука.

Тревожно посмотрев на дочь и увидев, какой решимостью горят ее глаза, она ободряюще улыбнулась:

— Футболку надень поприличнее!

На ходу Маша сменила футболку, надела босоножки, собрала заколкой волосы. Улыбаясь, садилась она в машину Красавчика.

— Глазам не верю! Маш, это ты? Это не сон? Ты рядом со мной?! Это еще повторится?! — вопрошал он в восторге.

— Это будет в первый и в последний раз, если ты не очнешься и не будешь смотреть на дорогу!

— Не волнуйся, все будет в лучшем виде! — успокоил ее Федор.

Маша старалась выглядеть безмятежной, но тысячи вопросов, на которые она не знала ответов, не давали ей успокоиться.

«Может ли девушка со всех ног бежать за парнем, к которому она неравнодушна, пользуясь при этом услугами другого парня, который неравнодушен к ней?» — Этот вопрос из тысячи был, пожалуй, самым глупым, но это в самом деле волновало ее.

После ухода дочери Наталья Николаевна не находила себе места, пока не остановилась у телефона.

— Рая, у нас был Максим! — сообщила она подруге.

— Не слышу в твоем голосе радости! — заметила Раиса Васильевна.

— А радоваться-то и нечему! Мы повели себя отвратительно и, похоже, напугали его. Он ушел и скоро уедет, если уже не уехал на автобусе.

— Немедленно задержать! У тебя же нет его телефона! Вы потом всю жизнь об этом будете жалеть!

— Мы тоже поняли это, только, наверное, уже поздно.

— Мы его и в Новокузнецке догоним! Все равно он поедет в аэропорт!

— Нет, Рай, на Фединой «копейке» Маша может и до нашего вокзала не доехать.

— При чем здесь Федькина «копейка»?! Мы едем на джипе! Ты собирайся, через пять минут мы будем у тебя!

— А Мотя? Он спит и ему бы еще полчаса поспать надо…

— Ты хочешь, чтобы Мотя проспал своего отца? Он ведь и в машине может поспать. Все! Выходите!

Наталья Николаевна в панике надела брючный костюм, туфли, подошла к кроватке внука и не решилась его разбудить. Она быстро собрала в сумку его одежду, одеяльце, бутылку с соком, а мальчика осторожно вынула из кроватки и, не переодевая, прямо в пижаме устроила у себя на плече. Когда она вышла из дома, машина Глумовых уже стояла перед подъездом. Раиса Васильевна помогла устроить малыша на заднем сиденье.

— Глумов, заводи «мустанга»! — скомандовала она, когда Наталья Николаевна заняла свое место. — Вперед!

— Если ваш Макс не уехал на такси или каком-нибудь автобусе, мы можем найти его прямо у поезда. Давно я не участвовал в погоне, вернее, никогда не участвовал! Прямо как в индийском кино!

— А ты видел хоть один индийский фильм? — рассмеялась Раиса Васильевна.

— Давно не смотрел, а может, никогда не смотрел! — улыбнулся Алексей Иванович.

— Странно, но про индийское кино я слышу сегодня уже второй раз, — подала голос Наталья Николаевна.

— А от кого в первый? — удивилась Раиса Васильевна.

— От Максима, — вздохнула Наталья Николаевна.

— Наш человек! — рассмеялся Алексей Иванович.

— Эй, ребята, мы только что обогнали машину Федора! — заволновалась Наталья Николаевна.

— Ты слышала про рожденного ползать? Пока они доползут, поезд уйдет, у нас нет времени, чтобы забирать Машу. Подождем ее на вокзале, — успокоила ее Раиса Васильевна.

Максим ехал на вокзал в рейсовом автобусе, который, передвигаясь со скоростью черепахи, останавливался на каждой остановке, меняя одних пассажиров на других. Он подумал, что такая скорость его вполне устраивает, потому что торопиться ему больше было некуда. По этой же причине Максим решил, что поедет не автобусом, а поездом. Заметив у одной девушки, севшей на сиденье впереди него, мокрые волосы, он посмотрел в окно. Стекло было забрызгано каплями дождя, но дождя на улице уже не было. Не видя самого дождя, Максим заметил только его недолговременные следы: теплый летний дождь прибил пыль на дороге, оставил в воздухе легкую свежесть.

«Кто сказал, что дождь в дорогу — к счастью? — думал Максим, отрешенно глядя в окно. — Получается, что если я не заметил дождя, то я проспал и свое счастье? Вот это очень похоже на правду».

Выйдя на железнодорожном вокзале, он с удивлением огляделся и не узнал его. В свой прошлый приезд Максим здесь не был, а в его воспоминаниях двухгодичной давности вокзал был другим. Так как следов строительства не было видно, то Максиму представилось, что волшебник-великан поменял старый вокзал на новый. Купив билет, Максим еще долго сидел на перроне и наблюдал за воробьями, резвящимися в оставшейся после дождя лужице. Увидев киоск, где продавалась всякая мелочь, купил сигарет и закурил. От этого на душе стало еще гаже. Он смял сигарету и пачку, швырнул все в мусорку и нехотя отправился на посадку. В вагоне, забросив свой баул в верхний багажный отсек, сел у окна и стал наблюдать за пассажирами, бегающими по перрону.

— Провожающие, прошу покинуть вагон! Поезд отправляется! — прокричал проводник.

Внезапно Максиму остро захотелось остаться, не уезжать не только сегодня, никогда не уезжать. Он быстро взял свой багаж и, не раздумывая больше ни минуты, выскочил из вагона.

— Молодой человек?! — услышал он вдогонку голос проводника, в котором было не то удивление, не то возмущение.

— Поезд еще стоит, — заметила Наталья Николаевна, когда они подъехали к вокзалу. — Рая, я пробегу вдоль состава, а ты посиди, пожалуйста, с Мотей.

Выйдя на перрон, Наталья Николаевна увидела, что поезд тронулся и, медленно набирая ход, удаляется. С отчаянием она смотрела на мелькающие перед ней вагоны и не могла сдвинуться с места.

— Конечно, я уже не могу ничего исправить, как не могу остановить на ходу этот поезд, — вслух сказала она и, отведя взгляд от движущегося состава, посмотрела на перрон.

То, что она увидела, заставило ее вздрогнуть и широко открыть глаза: по перрону навстречу ей шел Максим.

— Максим! — обрадовалась она и бросилась к нему навстречу. — Как хорошо, что я нашла вас! Вы простите нас, пожалуйста. — Она почти вплотную приблизилась к Максиму и умоляюще смотрела на него. — Я даже не могу объяснить, почему мы так вели себя сегодня. Сначала испугалась Маша, а глядя на нее — и я. Маша тоже едет сюда, мы с Мотей обогнали ее по дороге. Максим, ну скажите же хоть что-нибудь!

— Здравствуйте, Наталья Николаевна! — улыбнулся Максим, у которого после ее слов потеплело на душе.

— Здравствуйте, Максим! — улыбнулась она. — Пойдемте к Моте и вместе подождем Машу.

То, что она опоздала, Маша поняла, когда Красавчик остановил машину у закрытого переезда.

— Поворачиваем назад? — весело спросил он.

— Нет, давай доедем до вокзала, я ведь еще не видела нового здания, — тихо попросила она, имея в виду совсем другую причину, по которой ей хотелось пройтись по перрону.

Она уже не надеялась на чудо, но хотела лишний раз убедиться в крахе своих надежд, хотя и боялась этого.

— По-моему, мы только что проехали мимо джипа Алексея Ивановича, — заметил Федор.

— Останови здесь, — не сразу, а когда они уже отъехали от джипа на некоторое расстояние, попросила Маша. — Я выйду на перрон.

Маша вышла из машины и направилась к вокзалу, но что-то заставило ее остановиться.

Она резко развернулась и увидела картину, которая вначале показалась ей странной: у машины с Мотей на руках стояла ее мама, от джипа навстречу ей шел высокий мужчина в ярко-голубой рубашке и светло-бежевых джинсах. Он улыбался, но взгляд его был тревожным. Маша, минуту назад боявшаяся, что Максим уехал, что их встреча никогда не состоится, теперь отказывалась верить своим глазам.

«Почему Мотя в пижаме?» — Эта мысль первой пришла ей в голову.

Словно затем, чтобы выяснить это, она поспешила к джипу. Она слышала, как ее о чем-то спрашивает Красавчик, но смысл слов не доходил до нее. Она шла навстречу своей мечте.

Максим остановился, Маша прибавила шагу и остановилась буквально в сантиметре от него.

— Здравствуй, — прошептала она и замолчала, подняв на него глаза.

«Ради этих глаз можно было спрыгнуть с поезда на ходу. В них больше нет страха, а счастье, кажется, выплескивается через край», — думал Максим, боясь поверить собственным глазам.

Ему страстно хотелось обнять Машу, изо всех сил прижать ее к себе, чтобы убедиться в реальности происходящего, но он никак не мог решиться на это. На помощь ему пришли потусторонние силы, в роли которых выступили сумасшедшие старенькие «Жигули», на большой скорости врезавшиеся в лужу. Брызги волной летели на Машу, стоящую спиной к ней. Максим быстро обхватил плечи Маши, слегка приподнял ее над землей, прижав к себе, развернул на сто восемьдесят градусов. Он чувствовал, что стала мокрой его рубашка, пострадали и джинсы, но объятий своих не разжимал.

— Федор! Чума ты этакая! — услышал он голос Раисы Васильевны и улыбнулся, потому что был безмерно благодарен этому неизвестному Федору за помощь.

— Кажется, я только что потеряла жениха, — усмехнулась Маша.

— А я не подойду? — тихо спросил Максим, касаясь губами ее волос и не разжимая объятий, удивляясь тому, что в такой необыкновенный момент еще может шутить.

— Надо подумать, — улыбнулась она, — только не на улице, конечно. Да и Мотя наш почему-то встречает тебя в пижаме.

Услышав эти простые слова, Максим разволновался. Ради этих слов он готов был снова пережить все горести и разочарования последних лет.

— Пойдем, тебе надо переодеться, — прошептали ее губы, касаясь его щеки, и он, вздохнув, не решился ослушаться приказа, отданного в такой очаровательной форме.

У машины произошло достаточно сдержанное знакомство мужчин, затем все суетливо расселись по местам.

— Дамы, вы не находите, что погоня как-то быстро завершилась? В Болливуде бы просто не приняли эту версию, — усмехнулся Алексей Иванович.

— Дядь Леш, при чем здесь индийская киностудия? — удивилась Маша.

— А ни при чем! Просто хорошее кино у нас сегодня получилось! Хотя еще ведь не конец фильма, как я понимаю? Ну-ка напомните мне, как человеку несведущему, чем заканчиваются индийские фильмы?

— А, ну это по-разному бывает! — рассмеялась Раиса Васильевна. — Иногда — свадьбой. — Она замолчала и, развернувшись, хитро посмотрела на Машу и Максима. — А иногда — битьем излишне любопытного дядюшки.

— Это за мою-то доброту? — похохатывая, возмутился Алексей Иванович. — Да, а если без шуток, то я бы отметил это дело как следует!

— Леш, давай немного отложим это, — предложила Наталья Николаевна. — У нас все впереди, а ребятам надо хотя бы поговорить.

«Ребятам надо хотя бы привыкнуть к тому, что можно быть рядом», — мысленно продолжил ее слова Максим.

Он не мог разобраться в чувствах, которые буквально нахлынули на него. Рядом сидела Маша, периодически на колени к нему садился его сын. Скорость, с которой стали разворачиваться события, присутствие большого количества малознакомых людей в небольшом пространстве салона машины доводили концентрацию его чувств до критического состояния. Как привыкнуть к тому, что на тебя смотрят твои же глаза? Как заставить сердце биться ровнее, когда в руках ты держишь маленькую ладошку, подобную твоей собственной? Как не пропустить всего того, о чем говорят ее глаза?

Маша видела волнение Максима, понимала его, потому что сама не могла быть спокойной, сама не знала, как себя вести. На выручку своим растерявшимся родителям пришел их маленький сын, и они оба сосредоточили свое внимание на нем, с радостью включаясь в предлагаемые им игры. Сначала малыш закрывал свои глазки ладошкой, а они должны были его «искать». Потом сорока-ворона варила кашу то на Машиной ладони, то на ладони Максима. А «по кочкам» малыш прыгал то на одних коленях, то на других.

Со стороны они смотрелись замечательно дружной семьей. Это заметили и окружающие. Глумовы бросали на них глубокомысленные взгляды, Наталья Николаевна от всей души хотела, чтобы это так и было. Максим с Машей, понимая всю двусмысленность ситуации, хотели быстрее сменить обстановку и вздохнули с облегчением, когда машина подъехала к дому.

С Глумовыми они простились легко, но смена салона машины на домашнюю обстановку не принесла им особого облегчения. Волнительным для них было все, что происходило уже в квартире: мытье рук, встреча взглядов, переодевание Максима, обычные слова.

— Маша, ты покорми Максима, а я поиграю с Мотей, — предложила Наталья Николаевна.

За обедом разговора у них не получилось. Маша ждала, Максим не мог решиться. Потом Максим сидел за столом и смотрел, как Маша кормит Мотю.

— Посидишь с мамой, или пойдем вместе уложим Мотю спать? — неожиданно спросила Маша.

— А я не помешаю? — Максим с тревогой посмотрел на нее.

— Нет, конечно, — успокаивая его взглядом, улыбнулась Маша.

В бывшей Машиной комнате, которая с появлением в ней Моти снова стала именоваться детской, Максим сел на предложенный Машей стул.

— Мы можем говорить, Моте это не помешает, если он хочет спать, ему ничего не может помешать. В Москве мы жили с ним…

— Я знаю, — перебил ее Максим, боясь услышать от нее страшную правду об их странной жизни в детском саду. — Если можешь, Маша, прости меня, — глядя на нее полными мольбы глазами, попросил он. — Я виноват, я очень виноват перед тобой, перед сыном…

— Нет! — твердо сказала она. — Никто не виноват! Хотя, знаешь, я иногда чувствую себя виноватой в том, что Мотя обязан своим появлением на свет не… любви и глубокому и вдумчивому планированию и ожиданию, а простому случаю и стечению обстоятельств. Это потом я ждала его с любовью и радостью…

— Случай помог нам встретиться, но все, что случилось в тот августовский вечер, не было случайным. Я был околдован, очарован тобой по-настоящему. Теперь, по прошествии этих двух лет, о которых у меня сохранились не только приятные воспоминания, я знаю совершенно точно: все случившееся с нами было настоящим, без притворства, лжи, фальши. Это дорогого стоит, поверь мне!

— Я верю тебе, — стараясь казаться спокойной, тихо сказала Маша.

Она еще не была готова говорить о тех своих чувствах, о переживаниях, о том, что она чувствует теперь.

— Я ведь мог в то утро не пойти в гостиницу, тем более что ноги мои совсем не хотели туда идти, а послушать свое сердце и остаться ждать тебя у твоего подъезда, а потом поехать за тобой на край света. Сердце, оказывается, бывает иногда умнее головы, и надо его слушать! Представь, сколько бы трудностей я разделил с тобой?

— Макс, я не жалуюсь, я приобрела ценный опыт, потому что многому научилась.

— А что теперь? И сердцем, и разумом сейчас я хочу одного: быть рядом с вами. Ты позволишь мне? — Максим умоляюще смотрел на Машу.

В ответ на его мольбу она только кивнула, не нашла слов, чтобы сказать, что она давно мечтает об этом. Но в их семье не принято было бурно выражать свои чувства, и она еще никогда и никому не говорила о них. Максим же был рад даже такому сдержанному согласию Маши.

— Маша, согласись, что случай наш не назовешь ординарным. Нам надо как бы перемотать ленту нашего фильма на два года назад и начать все сначала. Ты согласна?

И опять Маша только кивнула, но Максим понял ее, считая, что Маша имеет право говорить или не говорить о своих чувствах.

— Маша, тогда я приглашаю вас ко мне в гости.

— В Москву? — разочарованно спросила она.

— Маш, ты, пожалуйста, пойми… Мое мужское самолюбие не позволит мне сидеть на шее у твоей мамы, несмотря ни на какие законы сибирского гостеприимства. И потом, в счастливом конце нашей истории заинтересованы и другие лица. Это мои родители. Они все пережили вместе со мной, а своего внука узнали на фотографиях раньше, чем я в Моте узнал своего сына. А разве Мотя не имеет права знать всех своих бабушек и дедушек?

— «На фотографиях»? — удивилась Маша.

— Да, их дала мне Рогнеда Игоревна. Но я не зря вспомнил о своих родителях. Они всегда мне помогали, помогут и сейчас…

Маша смотрела на него непонимающим взглядом, а Максим достал телефон и набрал домашний номер.

— Максим, где ты? — услышал он взволнованный голос матери.

— Мама, я сижу у кроватки Моти, — улыбнулся Максим, посмотрев на спящего сына.

— Как «у кроватки Моти»? Ты же ехал домой?! — кричала она, а Максим испуганно прикрыл трубку рукой, словно ее крик и впрямь мог разбудить малыша.

— А теперь уже не еду, так получилось, долго рассказывать.

— А где Маша?

— И Маша рядом со мной. Можешь пригласить ее в гости. Передаю ей трубку.

Маша от неожиданности отпрянула, но, глядя на улыбающегося Максима, трубку хоть и нерешительно, но взяла.

— Здравствуйте, — сказала она своей невидимой собеседнице.

— Машенька, дорогая, здравствуйте! Машенька, я вас приглашаю… нет, я вас умоляю показать нам Мотю.

Слов матери Максим не слышал, но читал все, что отражало в момент разговора с ней лицо Маши, а когда услышал Машино согласие, одарил Машу своей чарующей улыбкой.

«Никогда не думала, что от улыбки могут бежать мурашки по коже», — подумала Маша и улыбнулась ему в ответ.

Этими улыбками они сказали друг другу больше, чем могли бы сказать словами. Эти улыбки говорили о том, что они понимают друг друга без слов.

Улыбаясь, они вместе с проснувшимся Мотей вышли к Наталье Николаевне, которая волновалась и мучилась в ожидании. По их глазам, их улыбкам и она все поняла без слов. Вместе они провели замечательный семейный вечер. Сообщение о том, что завтра дети улетают в Москву, немного огорчило Наталью Николаевну, но, подумав о счастье дочери, она быстро справилась с легким приступом материнского эгоизма.

Глава 22

Всю дорогу от своего дома до дома Максима Маша волновалась за сына. Малыш, то засыпая в транспорте, то просыпаясь при его смене, совсем выбился из своего режима. Маша, наблюдая за сыном, очень нервничала. Это не позволяло ей полностью отдаться своим ощущениям. Изредка, когда Мотя засыпал, она успокаивалась и наблюдала за их троицей как бы со стороны. Со стороны они смотрелись красивой, молодой семьей; Максиму удавалась роль заботливого отца и мужа, которого Маша даже в мыслях боялась назвать мужем и тем более мужем любящим.

Максим понимал, как нелегко Маше далось решение ехать с ним в Москву на непонятно каких правах, видел, как она волнуется за сына, поэтому старался сдерживать свои эмоции. Хотя на самом деле его переполняло чувство радости оттого, что они вместе, а чувство гордости прямо распирало его. Хотелось всем и каждому рассказать, что этот чудесный малыш его сын, что эта красивая девушка не только мать его сына, что именно ее, и только ее, он видит своей женой. Чувства кипели у него внутри, словно лава перед извержением вулкана, но Максим усмирял их напор, боясь силой своих страстей напугать Машу. Сам себе он казался гордым горным орлом, принесшим добычу в свое гнездо, только не видел он, что нежность, разлитая в его взгляде, несколько не соответствует гордому виду птицы, возникшей в его воображении.

Только после полуночи они вошли в квартиру Максима. Маша рада была тому, что утомительное для сына путешествие наконец закончилось. Она отказалась от какого бы то ни было ужина, попросила разрешения помыться и лечь спать.

— Маша, конечно, и тебе не надо спрашивать разрешения, — разволновался Максим от такой простой, казалось бы, просьбы Маши и тут же, показывая Маше родительскую спальню, начал сокрушаться, что у него, конечно, нет детской кроватки.

Но Маша успокоила Максима:

— Мне кажется, что рядом со мной Моте будет спокойнее в незнакомой обстановке.

Уложив своих необычных гостей, Максим принял душ и, все еще волнуясь, долго слонялся по квартире. Волнение не давало ему уснуть, несмотря на прошлую бессонную ночь, он долго ворочался с боку на бок в своей огромной кровати, привыкая к мысли, что Маша рядом, что завтра утром он снова увидит ее и сына.

Проснулся он, как ему показалось, от звука захлопнувшейся двери. Машинально взглянув на часы, отметил, что еще довольно рано, а московская погода опять не радует.

«Почему так тихо? Такая тишина бывает, когда я дома один. Но сегодня я не один! Я ведь не один сегодня?» — путался он в непонятных для него ощущениях, среди которых была и тревога.

Она подняла его с постели и погнала в прихожую, заставила открыть шкаф, в который он этой ночью повесил одежду Маши и Моти. Тревога трансформировалась в панику, потому что их одежды в шкафу не было.

«И разбудил меня звук захлопнувшейся двери, в которую ушло мое счастье, — горестно вздохнул он, пытаясь вспомнить, был ли этот звук реальным или он был звуком из его сна. — Если он был реальным, значит, они ушли только что! — обрадовался он. — Значит, я могу еще догнать их!»

В панике он забегал по квартире, ища свою одежду. На глаза попались джинсы и рубашка. Он попытался надеть все сразу, но быстро запутался и сосредоточился на джинсах, не застегнув рубашку, на босу ногу надел туфли. Посчитав себя одетым, выскочил из квартиры, сунув в карман брюк ключи от квартиры. Паника нарастала, поэтому, не дожидаясь лифта, он бросился вниз по лестнице.

Выскочив из подъезда, остановился, стараясь восстановить не только дыхание, но и мыслительную деятельность.

«Куда они могли пойти? В какую сторону мне бежать?» — думал он, озираясь по сторонам.

Случайно его взгляд остановился на детской площадке, на которой по причине раннего утра еще никого не должно было быть. Но по этой же причине было хорошо видно и слышно, что площадка обитаема: по краю песочницы, смеясь, шел малыш в ярко-желтой курточке, за руку его держала высокая девушка в джинсах и легкой белой куртке, улыбаясь, она просила малыша ступать осторожно.

Боясь поверить своим глазам и ушам, Максим сначала замер на месте, а потом изо всех сил рванулся к ним.

— Маша! — кричал он на бегу. — Что вы здесь делаете?

Подбежав к ним, подхватил на руки малыша, посадил его на одну руку, другой — прижал Машу к себе.

— Я подумал, что вы уехали… Как же вы меня напугали! Боже, как же я вас люблю! Я просто умру без вас… — шептал он, целуя их мокрые щеки, — вы плакали?

Его тихое откровение оглушило ее. Она слышала признание в любви не ей одной, но именно поэтому это признание было ей еще дороже. О его любви говорили не только его слова. Под своей ладонью, лежавшей на его голой груди, она слышала громкий стук его сердца. Она сильнее прижала ладонь к его груди, пытаясь унять этот сумасшедший стук, восстановить нарушенный ритм. Его волнение передалось и ей, она не могла вымолвить ни слова, она не была готова ни к его признанию, ни к своему ответу.

— Нет, просто идет дождь, — придя в себя, прошептала она.

Ее тихие слова снова вызвали у него панику:

— Вы же вымокли! Что вы делаете на улице? Пойдемте домой! Маша, объясни мне хоть что-нибудь!

— Да ты прости нас, мы не хотели тебя напугать, — поспешно начала объяснять Маша, подстраиваясь под быстрый шаг Максима, направляющегося к подъезду. — Ой, а продукты?! — вспомнила она и побежала назад, где возле песочницы одиноко лежал пакет с продуктами.

— Какие продукты? — не понял Максим.

— Слоеное тесто, курица, бананы… Мы же в магазин с Мотей ходили, — продолжила Маша, снова присоединяясь к Максиму и сыну.

— Зачем? — по-прежнему ничего не понимал Максим.

— Мотя спал очень плохо, наверное, переутомился в дороге, поэтому по сибирским меркам он встал чуть позже, чем всегда, но по московскому времени он все равно встал очень рано. — Маша продолжила свое объяснение в лифте: — Мы не хотели тебя будить, поэтому долго возились в своей комнате. Мы нашли там много игрушек, поэтому нам было чем заняться. Потом Мотя попросил «ам», то есть захотел кушать, но если бы мы вышли на кухню, то обязательно разбудили бы тебя. Поэтому мы пошли туда, где можно купить поесть, заодно и погуляли.

— Под дождем?

— Ничего страшного, он же несильный. Макс, мы правда не хотели тебя испугать, прости.

— Маш, я не истеричка, но я очень боюсь потерять то, что с таким трудом обрел. А продуктами, я думаю, мама нас обеспечила с ее размахом не на один день. Сейчас посмотрим.

Зайдя в квартиру и поставив на пол малыша, изъявившего желание встать на ножки, он глубоко вздохнул.

— Чтобы прийти в себя, я должен чем-то заняться! Самое лучшее сейчас — приготовить завтрак. А вы осваивайтесь, чувствуйте себя, пожалуйста, как дома.

Завтрак был необычным не только для Максима. Маша впервые видела, что Мотя может капризничать.

— Ничего не понимаю. Может, на него влияет разница во времени? Вот сейчас ему уже пора спать. Может, уложить его? — волновалась Маша.

— Маш, а положи Мотю здесь. — Максим показал на свою кровать. — Чтобы я не волновался, — виновато улыбнулся он.

Маша согласилась и посетовала на то, что, уезжая из дома в спешке, не взяла с собой детских книжек.

— Да, мама что-то про это тоже не подумала, — заметил Максим. — О, легка на помине, — рассмеялся он, услышав телефонный звонок. — Да, мама, мы уже дома, — начал он свой разговор уже с матерью.

Маша внимательно следила за ним, боясь, что он снова даст ей трубку.

— Нет, с вашим приездом, я думаю, стоит повременить, потому что малыш трудно перенес перелет и разницу во времени. Пусть адаптируется, освоится. Теперь они уже никуда не денутся. — Максим вопросительно смотрел на Машу, которая улыбкой отвечала на его взгляд и правильно принятое решение.

Маша с малышом устроились на кровати Максима, а через минуту к ним присоединился и он сам.

— Детских книжек у меня нет, но давай почитаем эту, — предложил он и лег рядом с Мотей.

У Маши сначала екнуло сердце, но, видя, что Максим ведет себя спокойно и естественно, она успокоилась. Максим начал читать:

— «Долгое время у тебя было лишь одно развлечение: ты любовался закатом. Я узнал об этом наутро четвертого дня, когда ты сказал:

— Я очень люблю закат. Пойдем посмотрим, как заходит солнце.

— Ну, придется подождать.

— Чего ждать?

— Чтобы солнце зашло.

Сначала ты очень удивился, а потом засмеялся над собой и сказал:

— Мне все кажется, что я у себя дома!

И в самом деле. Все знают, когда в Америке полдень, во Франции солнце уже заходит. И если бы за одну минуту перенестись во Францию, можно было бы полюбоваться закатом. К несчастью, до Франции очень, очень далеко. А на твоей планетке тебе довольно было передвинуть стул на несколько шагов. И ты снова и снова смотрел на закатное небо, стоило только захотеть…» — Максим замолчал и закрыл книжку.

— А Моте понравился «Маленький принц», — улыбнулась Маша, — он уже спит. Это одна из моих любимых книг.

— А я помню тот закат, как в книжке Чуковского, — прошептал Максим. — Помню, как попросил падающую звезду о встрече с тобой…

— Можно? — волнуясь, попросила она и протянула руку за книгой.

Взяв книгу, случайно раскрыла ее на переднем форзаце и прочитала вслух:

— «Любимому внуку от деда и бабушки в день шестнадцатилетия. Покидая детство навсегда, не забудь свою маленькую планету взять с собой и найди для нее место в своей душе».

Максим улыбнулся своим воспоминаниям, а Маша вздохнула:

— А у меня никогда не было бабушки и дедушки, то есть они-то, конечно, были, но я их не знала. Так получилось…

— Вот видишь, поэтому хорошо, что у нашего Моти будет много дедушек и бабушек, потому что у него есть даже прадедушка и прабабушка. Но ведь ты хотела прочитать что-то другое?

— Да, сейчас. — Маша стала перелистывать страницы. — Вот! Слушай, — смутившись, предложила она. — «Она кашлянула. Но не от простуды.

— Я была глупая, — сказала она наконец. — Прости меня. И постарайся быть счастливым.

И ни слова упрека. Маленький принц был очень удивлен. Он застыл смущенный и растерянный, со стеклянным колпаком в руках. Откуда эта тихая нежность?

— Да, да, я люблю тебя, — услышал он. — Моя вина, что ты этого не знал. Да это и не важно. Но ты был такой же глупый, как и я. Постарайся быть счастливым… Оставь колпак, он мне больше не нужен.

— Но ветер…

— Не так уж я простужена… Ночная свежесть пойдет мне на пользу. Ведь я — цветок».

Маша стеснялась открыто признаться в своей любви, даже о любви розы к маленькому принцу она читала с трудом, но надеялась, что Максим поймет ее. Она чувствовала на себе его проницательный взгляд и еще больше смутилась.

— Разреши, — попросил он. — Хотя эти слова я помню наизусть: «…моя роза… я за нее в ответе. А она такая слабая! И такая простодушная. У нее только и есть что четыре жалких шипа, больше ей нечем защищаться от мира…»

Их руки встретились, образуя над головой сына живую арку, пальцы переплелись, образуя самое прочное в мире соединение, освященное сном их ребенка. Маша закрыла глаза, но это не остановило поток слез, хлынувших из них.

— Еще недавно мне это было так необходимо…

— Машка, родная, не плачь. Теперь у нас все будет хорошо…

Максиму страстно хотелось собрать ее слезы губами, найти ее губы и целовать до тех пор, пока она не забудет про все на свете. Его сдерживало не только присутствие рядом спящего сына, но и боязнь все испортить своим нетерпением и спешкой.

— Вы поспите, а я займусь обедом, — прошептал он и нехотя поднялся с кровати.

Занимаясь домашними делами, он не упускал из виду Машу и сына, хваля себя за смелую планировку квартиры.

Маше казалось, что день тянется бесконечно. И обед, и ужин сопровождались плачем и капризами Моти. Немного повеселел он в ванной. Маше же казалось, что вода прохладная, потому что она измеряла ее температуру локтем, а не термометром, который в спешке забыла дома. Максим впервые купал сына, временами замирая от восторга, постоянно ловя себя на мысли, что это ему просто снится. Пожелав друг другу спокойной ночи, они разошлись по комнатам.

Максим опять не мог уснуть, мысли и эмоции переполняли его, мешали сосредоточиться, наметить хоть какой-то план действий. Он думал о том, как будет просить разрешение на усыновление Моти, мечтал о том, как сделает предложение Маше. Полусонный он не сразу понял, что слышит плач Моти. Включив верхний свет, он тревожно смотрел в сторону комнаты, откуда доносился плач. Через секунду дверь ее открылась. Маша прижимала к себе плачущего сына и была очень напугана.

— Максим, у Моти температура… У меня даже термометра здесь нет. Что делать?

— Маша, у меня есть термометр… я думаю, что есть, потому что мама собирала аптечку и периодически ее чистит, потому что я не болею.

Через минуту он уже нес Маше градусник, а еще через пять — испугался сам.

— Почти сорок, — непослушными губами прошептала Маша.

— Так, не волнуйся, мы же в Москве! Сейчас вызовем «скорую».

После его слов Маша испугалась еще больше:

— Ты думаешь? Хорошо… Только ноль три! Никаких частников! Я умоляю!

— Хорошо, хорошо, не волнуйся, я уже набираю.

Качая на руках сына, Маша не отрывала испуганного взгляда от лица Максима, пока он разговаривал с диспетчером.

— Что? Что они сказали?!

— Все, они едут, я иду встречать. Вы ждите здесь, здесь больше света, — одеваясь, предложил он.

Уже выходя, он вернулся, зачем-то пошел в ванную. Маша с недоумением наблюдала за ним.

— Вот, — он протянул ей свой махровый халат, — надень, пожалуйста.

— О Боже! — Покраснев, она поняла, что в своей почти прозрачной ночной рубашке выглядит неподобающим образом. — Спасибо… — Положив сына на кровать, она торопливо надела халат.

В лифте перед его глазами все еще стояла прекрасная до умопомрачения Маша с распущенными волосами, в прозрачной сорочке, через тонкую ткань которой просвечивало ее смуглое тело. Он мотнул головой, прогоняя видение, втайне радуясь, что в действительности это видение находится в его квартире и совсем не думает, как выглядит в данный момент, потому что есть нечто более важное, чем ее внешний вид. Вспомнив о больном сынишке, он тут же устыдился своих крамольных мыслей и сосредоточился на ожидании машины.

Подбежав к подъехавшей «скорой», засуетился, в лифте неловко протянул одной из двух приехавших на вызов женщин деньги.

— Молодой человек! Мы не частники! — довольно резко напомнила она и укоризненно посмотрела на его руку.

— Да, я помню, простите, — смутился Максим, — только для своего сына я хочу сделать все, что возможно.

— Мы и сделаем все, что возможно! — уверила его врач. — А вы почему так волнуетесь? В первый раз сынишка заболел? — неожиданно улыбнулась она.

— Да, в первый, у меня сейчас все в первый раз, — вздохнул он и, открыв дверь квартиры, пропустил медиков вперед.

— Ничего, поможем вашему сынишке! Сейчас вымоем руки и поможем.

— Да, конечно, я провожу, — волновался он, отгоняя от себя мысли о том, что эти люди сейчас могут увезти от него самое дорогое.

Застыв, он наблюдал за действиями медиков, слабо понимая, о чем они говорят и что делают.

— Скажите, это не пневмония? — Маша со страхом смотрела на фонендоскоп доктора. — Я очень боюсь, потому что в детстве сама чуть не умерла…

— Успокойтесь, пожалуйста! У вас даже не бронхит. Хрипов нет, легкие чистые, а вот горлышко у малыша красное. Кашель есть?

Выслушав Машу, врач сделала назначения и выписала рецепты.

— Сейчас мы сделаем малышу укол, а вы внимательно следите за температурой: не допускайте, чтобы она поднималась до тридцати девяти. Делайте получасовые обтирания, как можно чаще давайте малышу пить. В аптеке возьмите жаропонижающие свечи и комплексное средство для лечения ОРВИ. Когда температура спадет, можно будет делать компрессы. А сейчас, если в доме ничего нет, лучше проехать в круглосуточную аптеку. Мы можем подвезти до Ясенево, аптека там прямо у метро.

— Спасибо, я на машине, — подал голос Максим, который уже успел успокоиться.

— Хорошо. И не волнуйтесь, наблюдайтесь по месту жительства и выздоравливайте.

Проводив медиков, Максим заметил, что немного успокоилась и Маша. Она тут же деловито и сосредоточенно приступила к выполнению рекомендаций врача.

— Маш, я быстро. Это не очень далеко, да и пробок в это время суток нет.

Когда Максим вернулся, Маша сказала, что температура спала. Через четыре часа они вместе давали Моте суспензию, ставили свечу. Малыш заснул. Они, как и днем, лежали по обе стороны от него.

— Я плохая мать! Наверное, температура у Моти была уже утром, а я потащила его гулять. — Пережитые волнения Маши выливались слезами. — Наверное, и купать его нельзя было, — плакала она.

— Маша, ты замечательная мать! И купание было Моте на пользу, поскольку температура воды была ниже температуры тела. Это было почти как обтирание, — успокаивал ее Максим, стараясь приводить более веские доводы. — Все дети болеют, тут еще и наследственность… Кстати, я в детстве почти не болел, как и потом, собственно.

— А я болела… Господи, хоть бы он пошел в тебя! — все еще плакала она.

Он улыбнулся ее словам. Ему хотелось взять ее на руки и качать, как она недавно качала Мотю. Протянув руку над головой сына, он только гладил ее по голове, перебирал пальцами ее шелковистые волосы, досадуя на себя за то, что не умеет, не может ей ничем помочь.

Ночью она почти не спала, тревожно прислушивалась к дыханию сына, поила его, меняла памперсы. Под утро, дав Моте лекарство, неожиданно заснула. Разбудил ее почти барабанный бой. Ничего не понимая, она резко села на кровати. Барабан бил в стороне кухни. Прогоняя остатки сна, Маша постаралась разобраться в ситуации. Благодаря планировке квартиры Маше даже со своего места было отлично видно все, что происходит на кухне.

Мотя сидел в компьютерном кресле. Максим сидел на корточках напротив, обеими руками держась за подлокотники. На его голове никелированными боками сверкала большая кастрюля. В руке Моти была огромная пластмассовая черная ложка. Именно ею он стучал по кастрюле, надетой на голову Максима.

Через минуту Маша уже стояла рядом с Мотей.

— Мотя, папе же больно, не стучи!

— Па? — спросил малыш. — Па? — повторил он еще раз, будто чего-то не понимая.

— Да, у папы заболят ушки. Давай снимем с него кастрюлю, и ты будешь барабанить дальше.

— Не надо снимать с папы кастрюлю, — неожиданно заговорил Максим, — у папы будет очень глупый вид, потому что он поглупел от счастья: его впервые назвали этим самым папой.

— Ничего, мы переживем твой счастливый глупый вид, зато сохраним твою голову.

— А сохранять-то и нечего! — радостно заявил Максим, снимая с головы кастрюлю.

— Почему? — улыбнулась Маша.

— А потому, что голову я потерял два года назад!

— Но почему ты сообщаешь об этом так весело?

— А потому, что я, потеряв голову, нашел сначала тебя, а потом и Мотю! Маша, можно я усыновлю его? — неожиданно спросил он.

— Ну… конечно, а как же по-другому? Не понимаю…

— Маш, выйди, пожалуйста, за меня замуж! — Он умоляюще, полными любви и нежности глазами смотрел на Машу. — Я очень этого хочу. Я не представляю своей жизни без вас!

Маша растерянно смотрела на него, пытаясь собраться с мыслями.

— Вы уже позавтракали? — тихо спросила она, увидев остатки каши на тарелке.

Маша была не только растеряна, но и напугана той скоростью, с которой начинала меняться ее жизнь. Ее мысли путались, не подчинялись логике: «Вчера он говорил о любви… Его признание было необычным, как и сегодняшнее предложение, словно он не словом, а делом хочет доказать свою любовь. И если я поверю ему, он убедится и в моей любви… Все в нашей жизни необычно, начиная с первой встречи…»

— Да, Мотя хорошо поел, — услышала она.

— Ты хочешь, чтобы у нас была семья? — пытаясь рассуждать логично, спросила она.

— Я только об этом и мечтаю!

— Даже после сегодняшней ночи?

— Особенно после сегодняшней ночи! Я хочу быть рядом с вами всегда и жалею о том, что многое уже пропустил…

— Но семья должна жить вместе…

— Маш, ты о чем? Конечно, вместе! Какие тут могут быть варианты?

— Мы… не можем быть вместе, — слова шли с выдохом, словно из глубины души, и Маша сама ужаснулась безысходности, которая была в них, — потому что я не смогу жить в Москве…

— Как ты меня напугала! Ты думаешь, что я к Москве привязан цепями и канатами? Ты думаешь, что у человека нет ничего священнее Москвы? Это новое мерило общечеловеческих ценностей? Знаешь, почему мы все-таки встретились на вокзале? Я уже сидел в вагоне, но перед самым отправлением вышел, потому что решил остаться. Навсегда остаться! Понимаешь? Я ничего конкретно еще не планировал, я сошел с поезда, чтобы быть рядом с вами.

Маша непонимающе смотрела на Максима и одновременно старалась удержать термометр под рукой сына.

— Я влюбился в твой край два года назад, — продолжил Максим. — Ты тоже к этому причастна. Я, как и ты, хочу, чтобы наш сын дышал чистым горным воздухом, ел картошку, которая вкусно пахнет, когда варится. Я хочу, чтобы мой сын бегал по чистому снегу, жил в доме, который не рухнет от злого умысла или чьей-то безалаберности. Я хочу вместе с ним купаться в бассейне, который построю собственными руками, думая не о барышах, а о нашем здоровье. Знаешь, — улыбнулся он, — я страшно люблю машину, но в Москве я уже давно не получаю удовольствия от езды на ней. Я родился и большую часть жизни прожил в Подмосковье и, наверное, так и не стал москвичом. «Москва, как много в этом звуке!..» Когда это было? Сейчас в этом звуке есть и взрывы, и выстрелы… Я точно знаю, что буду счастлив и без Москвы, если вы будете рядом со мной, если сумею сделать счастливыми вас. Я понимаю, почему ты не хочешь жить в Москве.

— Нет, это не совсем те причины… я не сумела полюбить ее… так складывалась моя жизнь, хотя с тобой я тоже согласна.

— А еще? На что ты согласна? Согласна ли ты и в горе, и в радости, пока…

— Да, я согласна! Только не говори этого страшного слова!

— И не буду! Перед нами вся жизнь! — рассмеялся он. — Маш, можно я тебя поцелую? — неожиданно тихо попросил он. — Я жду этого уже два года…

— Почти… два года, — тихо поправила Маша.

Их губы встретились, и совсем как тогда, они забыли обо всем на свете. Только требовательный стук сына вернул их к действительности.

— Если бы я не знал, что впереди у нас еще много интересного, я бы уже умер прямо сейчас, потому что уже узнал настоящее блаженство, — прошептал Максим.

— Давай самое интересное оставим до свадьбы, — краснея, попросила она.

— Ты думаешь, что я могу отказать тебе? Да, мне будет трудно, но ради тебя я готов и на большее! — улыбнулся он и снова поцеловал ее.

В этом его поцелуе было больше нежности, чем страсти, этот поцелуй уже был поцелуем ожидания. Его прервал телефонный звонок.

— О, мы не одни! — рассмеялся Максим. — Я уже было начал думать, что мы на необитаемом острове. Это отец!

— Макс! Если ты немедленно не разрешишь маме приехать, то она, не зная, куда себя деть, начнет ремонт в квартире! Ты представляешь себе последствия?

— Пап, я не знаю, Мотя заболел…

— Как Мотя заболел? — успел спросить Анатолий Семенович, а дальше инициативу перехватила Наталья Борисовна.

Максиму пришлось подробно рассказывать матери о событиях вчерашнего дня и прошедшей ночи.

— Мы немедленно выезжаем! Я прямо сейчас заварю в термосе шиповник! И не спорь со мной! — решительно заявила она.

— Они едут? — тихо спросила Маша, после того как Максим положил трубку.

— Маша, да ты не волнуйся. У меня отличные предки!

— Ты поиграешь с Мотей? Ему уже лучше. — Маша дала сыну лекарства и передала его Максиму. — А я займусь обедом. У нас ведь будут гости.

— Маша, это совсем не обязательно!

— Но ведь обед все равно нужно готовить?

— Ну в общем-то… знаешь, я еще не привык к семейной жизни…

— Значит, не отвлекайте меня! — уже по-боевому распорядилась Маша. — Займитесь делом!

— Мотя, а где наше дело? Куда мы с тобой пойдем?

Малыш взял его за палец и потянул в сторону комнаты, где было много игрушек. Маша изучила содержимое холодильника и занялась обедом, стараясь не думать о предстоящей встрече с родителями Максима.

Через два часа о ее начале известил дверной звонок.

— У них же есть ключи! — возмутился Максим и пошел открывать дверь.

Маша, взяв сына на руки, встала в проеме двери, с тревогой ожидая появления родителей Максима.

— Где наш внук?! Немедленно покажите его нам! Почему его от нас прячут?! — едва переступив порог, начал возмущаться Анатолий Семенович.

Услышав его слова, Маша побледнела. Забытые страхи вновь вернулись к ней. Слезы брызнули из глаз. Она сильнее прижала сына к себе, собираясь удерживать его изо всех сил, если его будут отнимать.

— Боже! Посмотрите! Это же маленький Максим! Даже вихор у него такой же, а глаза… Макс, я же говорила, что у Моти твои глаза, — причитала Наталья Борисовна. — Маленький мой, как же я тебя ждала, — уже плакала она. — Наш золотой звездный мальчик…

— Почему «звездный», мам? — улыбнулся Максим.

— А ты не догадываешься? — сквозь слезы улыбнулась Наталья Борисовна.

— Так, встреча вышла радостной! — подвел итог Анатолий Семенович.

— Маша, чего ты испугалась? Отец шутит, он у нас вообще шутник-профессионал.

— Маша, ради Бога, простите, если я вас напугал. Дети, давайте пройдем в ваши покои и все успокоимся, — предложил Анатолий Семенович. — А чем это так вкусно пахнет? Мать! В доме нашего сына наконец-то запахло пирогами!

— Нет-нет, — слабо запротестовала Маша, — это не пироги, это слойки с бананом и шоколадным кремом.

— Да? — удивился Анатолий Семенович. — Наконец-то мы отведаем слоек, а то прежде тут все больше лобстером угощали. Наша мама его просто обожает. Машенька, вы умеете готовить лобстера?

— Я смутно представляю, что это такое, но можно поискать рецепт, — смутилась Маша.

— Папа! — возмутился Максим.

— Толя! — Наталья Борисовна умоляюще смотрела на мужа.

— Нет, Машенька, не надо ничего искать! Часто свое счастье мы ищем не там, где оно нас ждет, — улыбнулся он. — Позвольте обнять вас вместе с внуком и сказать вам спасибо.

— Да, Машенька, спасибо вам за внука! — опять заплакала Наталья Борисовна. — Вы ведь могли и не сохранить его.

— Нет! Я не могла не сохранить его! — почти резко возразила Маша.

— Да, конечно, простите, — смутилась Наталья Борисовна.

— Нет, ничего, — улыбнулась Маша, — давайте лучше обедать!

Она понимала, что при первой встрече в их достаточно необычной ситуации неизбежны какие-то недоразумения, и придавала значительно больше значения делам, чем словам.

«А сделали они много! И для сына, и уже для внука. Мы обязательно поймем друг друга», — думала Маша, накрывая на стол.

Максим взялся ей помогать, Наталья Борисовна занялась внуком. Анатолий Семенович устроился на диване и наблюдал за всеми.

— Максим, ты не представляешь, как я рад встрече с потомком! — радостно сообщил он проходящему мимо Максиму.

— Да, так рад, что чуть все не испортил! — заметил Максим.

— Да ладно тебе, зануда! А вообще, сын, ты молодец! Ты долго искал, но, по-моему, нашел то, что надо! Хотя я в тебе и не сомневался, все-таки ты мой сын!

За обедом во главе стола в компьютерном кресле, между подлокотниками которого был натянут ремень, восседал Мотя. Разговоры были только о нем. Наталью Борисовну интересовало все, что касалось ее внука.

— Бабушка, какая ты у нас любопытная! — смеялся Максим.

— Ба? — спросил Мотя, услышав знакомое слово.

Наталья Борисовна просто растаяла от удовольствия, а Анатолий Семенович тут же взялся учить с Мотей новое для него слово «дед», но еще успевал нахваливать и Машины блюда.

— Правда, Маша, все очень вкусно, — поддержала мужа и Наталья Борисовна.

— Ну что вы! Я два года не готовила, немного отвыкла, — смутилась Маша. — А готовить люблю.

За чаем обстановка стала еще более непринужденной.

— Почему я никогда не ел таких слоек с начинкой?! — возмущался Анатолий Семенович.

Все смеялись, а Маша, заметив, что малыш трет глазки, решила уложить его спать. Лекарство ему дала бабушка, отваром шиповника напоил дедушка.

— Вот и состоялось твое знакомство с родственниками, — улыбалась Маша, поглаживая сына по спинке. — Ты спи, радость моя, и выздоравливай поскорее.

Убедившись, что малыш уснул, она вернулась в гостиную, где на диване сидели родители.

Увидев, что Максим убирает посуду, решила помочь ему.

— Смотри, — тихо шепнул ей Максим и глазами показал в сторону дивана.

Родители на цыпочках, друг за другом крались в комнату, где спал Мотя. Максим усмехнулся, но ничего им не сказал.

— Маш, мы заставили тебя поволноваться. Ты прости нас, но это было неизбежно. Я еще ничего не сказал родителям о том, какое решение мы с тобой приняли. Пусть поживут немного в идиллии. Кстати, пойдем глянем одним глазком на святое семейство, — улыбаясь предложил он.

Стараясь не шуметь, они подошли к открытой двери и замерли, пораженные увиденной картиной: родители на коленях стояли по обе стороны кровати, на которой спал их внук, и неотрывно смотрели на него.

— Как ты думаешь, стоило нам ради такого момента приезжать в Москву? — тихо спросил Максим. — А здорово мама придумала про золотого мальчика. Родная моя, спасибо тебе за настоящего маленького принца. — Он прижал Машу к себе, поцелуем украв улыбку с ее губ. — Теперь я знаю, что такое счастье…

Глава 23

О болезни внука Наталья Николаевна узнала только через два дня, когда сама, потеряв всякое терпение, позвонила Маше.

— Маша, я уже боюсь самого слова «Москва»! Это какой-то Бермудский треугольник! Вы опять пропали?

— Мама, прости, пожалуйста, так получилось. А треугольник не Бермудский, а Бернадский. Максим усыновляет Мотю и сделал мне предложение. Вот и будет еще двое Бернадских…

Маша вкратце рассказала о событиях последних дней. Болезнь Моти взволновала Наталью Николаевну больше, чем сообщение о свадьбе и скором их отъезде из Москвы.

— Так что, мамочка, ты потерпи еще немного, скоро мы вернемся, и с Москвой нас будет связывать только то, что здесь останутся родители Макса, крестные Моти да мой институт. И не волнуйся, Мотя поправляется, радует нас и новую бабушку, которую тоже зовут Наташа.

Через минуту после разговора с дочерью Наталья Николаевна уже звонила подруге:

— Рая! У меня много новостей!

— Так сейчас новости могут быть только у тебя. Готовь ведро мороженого, я уже иду!

Наталья Николаевна щедро делилась со своей лучшей подругой радостью. Она словно хотела реабилитировать себя в ее глазах за те два года, когда делилась с ней только унынием и печалью. Раиса Васильевна первая узнала о том, что Мотя выздоровел. В следующий раз Наталья Николаевна с волнением рассказывала ей о том, как Максим по телефону просил у нее руки Маши, как романтично дети отметили Машин день рождения. Раиса Васильевна знала о том, когда молодые подали заявление, какое кольцо Максим подарил Маше, какое у нее будет платье, почему свадьба будет не в ресторане, а в квартире родителей Максима.

— Все из-за Моти, конечно, — объясняла Наталья Николаевна Глумовым. — Маша считает, что он уже и на регистрации устанет, а о том, чтобы его кому-нибудь оставить, и слышать не хочет. Поэтому свадьба будет малочисленной, но лично мне это даже нравится. Вы же знаете, что я человек непубличный.

— Я понимаю, что дети в школе — не публика. А что же ты, «непубличный человек», собираешься на Машину свадьбу, как на свою собственную. Сколько ты костюмов купила? А обуви? А сколько мы с тобой журналов мод пересмотрели?

— Рай, я не могу ударить в грязь лицом. Все думают, что если провинция, то костюм от Шанель обязательно сшит в соседнем подвале. Но это же не всегда так! Мы сейчас тоже кое-что можем. Тем более есть стимул, — несколько расстроенная критикой подруги, оправдывалась Наталья Николаевна.

— Наташ, успокойся, ты все делаешь правильно. Ты же знаешь, что я еще та язва! — смеялась Раиса Васильевна.

— Как же я люблю, когда ты занимаешься самокритикой! — смеялся и Алексей Иванович.

Он на своей машине вез Наталью Николаевну в Новокузнецк, а Раиса Васильевна настояла на том, что поедет провожать подругу до самого аэропорта.

— Наташка, может, передумаешь и остановишься у свата со сватьей? Вы же не чужие теперь! Зачем тебе эта гостиница?

— Рая, все уже решено! Дети уже заказали мне номер. Ты можешь представить, что я на глазах того же свата могу зайти в его туалет?

Усмехаясь про себя, Алексей Иванович слушал подруг, но в разговор их предпочитал не вмешиваться, понимая, что одна из них не может не волноваться перед ответственной для нее поездкой, а другая не может не волноваться за подругу.

«Они точно сестры. Бывает, меж родными сестрами нет такого понимания, как между этими подружками», — с улыбкой думал он.

По причине раннего прилета в аэропорту Наталью Николаевну встречал только Максим. Всю дорогу до дома он рассказывал ей об успехах Моти, которыми очень гордился. Наталья Николаевна нашла внука подросшим, поумневшим и не могла на него налюбоваться. Узнав, что в квартире родителей Максима сейчас полным ходом идет подготовка к свадебному ужину, вызвалась помочь.

— Мама, Рогнеда Игоревна попросила нам помочь нашу садовскую повариху Леночку. Она не отказалась немного заработать. Ей помогают Наталья Борисовна и бабушка Таня.

— Еще один помощник не помешает! — заявила Наталья Николаевна. — И пора уже познакомиться с новыми родственниками!

Знакомство и адаптация прошли легко и непринужденно благодаря Моте. Он был своего рода катализатором, ускорившим этот процесс. Целый день, проведенный вместе, сблизил новых родственников настолько, что Наталье Николаевне уже не хотелось ехать в гостиницу. Но от задуманного она не отступила. А утром следующего дня Анатолий Семенович отвез всех женщин в парикмахерскую.

— Девчонки, вы все такие красивые! Зачем вам парикмахерская? — смеялся он.

Гости с Машиной стороны должны были приехать сначала на квартиру Максима, поэтому после парикмахерской Наталья Николаевна закрылись с Машей в спальне. Максим еще не видел Машу в свадебном платье. Когда Маша царственной походкой, стараясь шуткой замаскировать свое волнение, вышла из комнаты, он смотрел на нее затаив дыхание. Смотрел и видел сказочное видение, посетившее его в том далеком августе. Он почти отчетливо слышал вальс Штрауса, эту музыку молодости и любви, и понимал, что наяву Маша еще изящнее и трогательнее. Она стала еще стройнее, еще красивее. Глаза ее сияли, но от волнения она была немного бледна. Увидев Мотю, которого Максим облачил в настоящий смокинг, не удержалась от смеха. Этот смех окрасил ее щеки легким румянцем. Наталья Николаевна видела тот восторг, с которым Максим смотрел на ее дочь, радовалась за нее и гордилась ею. Только приход гостей вывел всех из легкого оцепенения.

Приехали Рогнеда Игоревна с мужем и Сергей Владимирович. Маша принялась всех знакомить:

— Мама, а это наш кум Сергей Вла…

Сергей Владимирович не дал Маше договорить и повел себя несколько странно:

— Серж, — представился он сам, коротко кивнув головой, и поцеловал руку, протянутую Натальей Николаевной.

— Натали, — рассмеялась она, с удивлением глядя в его цыганские глаза, которые с изумлением смотрели на нее.

— Володя, что это с Сергеем? Он же сейчас загорится! — тихо спросила мужа Рогнеда Игоревна, общавшаяся с Мотей.

— Не знаю, давно не видел у него такой реакции на женщин. Может, он наконец-то встретил свою королеву? Ты же знаешь, как пренебрежительно он относится к принцессам.

— Да, она похожа на королеву, — улыбаясь, согласилась Рогнеда Игоревна.

— И где мой крестник? Мотя, ты еще не забыл меня? — прервал их тихую беседу Сергей Владимирович. — Вы посмотрите! Мотя — точная маленькая копия Максима! — Его восторг был встречен дружным смехом. — Машенька! Как ты прекрасна! Ты теперь совершенно не похожа на ту насмерть перепуганную мафией, торгующей детьми, девчонку с двумя косичками, которую я встретил в роддоме. И я очень рад этому.

— Маш, это он о чем? — шепотом спросил Максим, привлекая Машу к себе.

— Я тебе потом расскажу, как-нибудь в другой раз. — Маша умоляюще посмотрела на него и оставила на его губах легкий поцелуй.

Не вовремя вспомнил Сергей Владимирович о роддоме и о мафии, но Максим был благодарен ему. И без объяснений Маши он понял теперь, почему она так реагировала на него и его родителей, почему Маша не оставляет Мотю ни на минуту и всю свадебную церемонию подстраивает под него. Родители, например, просто умоляли ее оставить Мотю после свадебного ужина у них, но Маша была непреклонна. Понял, почему, когда заговорили о свидетелях, Маша чуть не заплакала, сказав, что в Москве у нее нет подруг. Тогда только слова Максима о том, что им не нужны свидетели, раз рядом с ними на регистрации будет живое доказательство их любви, успокоили ее.

«Я должен сделать все, чтобы она забыла свои страхи! Я должен так изменить ее жизнь, чтобы она забыла про свое одиночество!» — думал он, сидя рядом с Машей и Мотей на заднем сиденье машины Андрея Дробышевского, который вез их в загс.

Свадебная церемония вызвала умиление у всех присутствующих, а кое-кого растрогала до слез. Главной причиной этого был, конечно, Мотя. Маша и сама еле сдерживала слезы. Она волновалась, но помнила, что все еще не сказала Максиму самых главных слов. Она слушала распорядителя и ждала удобного случая, чтобы сказать их. И такой случай ей представился. Перед тем как надеть кольцо на палец Максима, она подняла на него глаза и встретилась с его глазами, полными любви.

— Я люблю тебя, — чуть слышно прошептала она.

Он не услышал, а скорее прочитал по ее губам то, что давно хотел услышать. Он на секунду прикрыл глаза, давая понять, что понял ее, и тихо повторил эти слова сам. В душе у него по-прежнему звучал венский вальс.

Свадебный ужин не был похож на свадьбу. Это был, скорее, день рождения. День рождения семьи. Обстановка была по-домашнему уютной. За столом вместе с Мотей сидели всего пятнадцать человек. И если кто-нибудь из них, кроме Моти, произносил тост, то говорил по-настоящему от души. Было и «горько!», но не бравурное, а умеренно-тактичное. Никто не хотел криками напугать малыша. Анатолий Семенович организовал даже танцы, но начало им положил Андрей Дробышевский.

Загадочно улыбаясь, он подошел к магнитофону со своей кассетой. Почти никто не обратил внимания на песню, которая зазвучала. Только Маша и Максим с первыми ее аккордами как по команде посмотрели друг на друга.

— «Рябиновые бусы», — прошептала Маша.

Тогда Максим шел к ней. Сейчас он встал и ожидающе смотрел на Машу. Она поднялась со своего места и протянула ему руку:

— Макс, я давно не танцевала…

— Это наш танец, наша песня. Ты положись на меня…

И совсем как тогда, Маша не думая пошла за ним. И совсем как тогда, он вел умело и уверенно. Маше казалось, что танцует сейчас одно ее тело, а душа витает высоко в облаках. Не вернулась она к ней и с последними аккордами музыки, после которых раздались аплодисменты и возобновились оживленные разговоры за столом.

— Андрюха, неужели и ты помнишь? — удивился Максим, подводя Машу к столу.

— Конечно, думаю, что и сегодня все присутствующие тоже запомнят ваш танец. Это было здорово! Пусть ваш танец длится долгие-предолгие годы! — Андрей поднял бокал. — За вас!

— Максим, а если бы ты тогда не поддался моим уговорам и не поехал с нами в Сибирь? — держа на весу бокал, улыбался Вселдыч.

— А если бы ты не поддался моим уговорам и не пошел тогда на танцы? — в тон ему продолжил Андрей.

— Да! Тогда не было бы ни того танго, ни этого, ни этой свадьбы! Страшно подумать, но тогда бы не было и нашего Моти! Я ваш должник на всю жизнь! — без тени улыбки на лице ответил Максим. — И вы оба будете навечно занесены в анналы истории нашей семьи! — уже улыбнувшись, добавил он.

— А насчет долга ты здорово заметил. Будешь отдавать его частями, когда мы будем застревать в вашем Спасске из-за плохой погоды по дороге к моей любимой теще, — смеясь, успокоил его Вселдыч.

— Вселдыч, не сыпь нам соль на раны! — улыбаясь, попросил Анатолий Семенович. — Мы с Наташкой все еще не можем привыкнуть к мысли, что дети уезжают.

— Ничего! Самолеты летают каждый день, и даже не по одному! Будете летать на уик-энд в Горную Шорию. Там же такая красота! — успокоил своего старого друга Вселдыч.

Их разговор, набирая обороты, постепенно захватил всех.

Молодые, ссылаясь на то, что Моте пора спать, упросив всех не расходиться и продолжать веселиться, покинули праздничное застолье около девяти вечера. Малыш заснул по дороге к дому.

— Даже не знаю, что лучше: нести на руках молодую жену или маленького сына? — улыбался Максим, выходя из машины.

— Нет! Не шути так! Ты же несешь наше общее счастье, поэтому эта миссия почетнее.

— Мотя, твоя мама не только первая красавица, но еще и первая умница.

— Не знаю, красавица или умница, знаю, что я — счастливица, — уже в квартире ответила на реплику Максима Маша.

Укладывая сына, она, смущаясь, достала из прикроватной тумбочки небольшую коробку.

— Макс, ты не знаешь, как это работает? Я не успела прочитать инструкцию.

— А я успел! — рассмеялся Максим, доставая точно такую же коробку, только из платяного шкафа.

С удивлением Маша смотрела на него.

— Я радуюсь не второй «Радионяне», а тому, что ты думала о том же… Ты думала о том, что Мотя будет спать один, потому что…

Он не успел договорить, его объяснение прервал Машин поцелуй.

— Конечно, я не могла не думать о нашей первой брачной ночи…

— Нет, милая, о второй, — целуя ее, возразил Максим.

— Но та же ночь не была брачной, — прошептала Маша.

— Была. Нас повенчали судьба и звездная августовская ночь. В ту ночь у нас даже свидетели были.

— Как?! Кто?!

— Море ярких августовских звезд и луна, — шептал он, неся ее на руках.

И снова он видел эти звезды в ее глазах, искал ее губы, дышал ею и не мог надышаться, жил ею и умирал от любви… И она вспоминала нежность его рук, его губ, растворялась в нем, и готова была как растение, которое цветет раз в жизни и гибнет, отцветая, отдать ему свою любовь и умереть…

— Ты что-то сказала мне в загсе? Ну, только мне одному…

— Да, тебе одному…

— Скажи еще…

— Я скажу, но я боюсь… Мне кажется, что если часто повторять эти слова, то они потускнеют, уменьшится их значимость… Говорить о любви это… как молиться: ты обращаешься к любимому как к некому верховному существу и хочешь быть услышанной только им одним. Но человек ведь не молится всуе… поэтому я не буду твердить о своей любви ежечасно, я просто буду любить тебя. Я люблю тебя, Макс. Люблю, наверное, с первой минуты, с нашего первого танго… Если бы ты не нашел меня, я бы никогда не вышла замуж, я бы любила тебя в твоем сыне… Просто я такая есть, я не могу быть другой…

— Ты настоящая, ты моя жизнь…

И, словно боясь потерять связь с жизнью, он снова приник к ее губам…

Весь вечер Наталья Николаевна ощущала на себе взгляд его цыганских глаз и, волнуясь словно девчонка-школьница, изо всех сил старалась не смотреть в его сторону, боясь встретиться с этим взглядом. Решив уйти, попрощавшись только с хозяевами, не привлекая к себе внимания остального общества, она не увидела, а скорее почувствовала, что он рядом.

— Натали, разрешите проводить вас? — услышала она за своей спиной голос Сергея Владимировича.

Резко развернувшись, она встретилась с его излучающим нежность взглядом.

— А разве нам по пути? — тихо спросила она.

— Что-то мне подсказывает, что это так и есть, — глубокомысленно подтвердил он.

Наталья Николаевна понимала, что в его ответе есть подтекст, но боялась думать об этом.

— Буду вам очень признательна, — улыбнулась она, первой выходя из квартиры Бернадских-старших.

В лифте они молчали, чувствуя некоторую неловкость.

— Какая у вас огромная машина! — удивилась она. — Прямо целый дом!

— А это и есть мой дом, — улыбнулся Сергей Владимирович. — Дом на колесах, — добавил он, распахивая дверцу и помогая Наталье Николаевне сесть. — Я не сижу в офисе, постоянно мотаюсь по объектам.

Ехали они медленно. Наталья Николаевна смотрела в окно, за которым проплывали яркие огни ночного города, кипела непонятная ей чужая жизнь. Она слушала, но не слышала Сергея Владимировича, вспоминая прожитый день. Никогда прежде она не видела так много счастья. Счастье светилось в глазах дочери, немного поглупел от счастья Максим. Счастье присутствующих на торжестве других семейных пар хотя и было немного другим — выдержанным, устоявшимся, но оно тоже было видимым, явным.

«Я тоже счастлива, потому что счастлива моя дочь… Но почему мне не хочется покидать эту машину? Мне хочется, чтобы эта дорога никогда не заканчивалась… Во всем виноват мой спутник. Он смотрит на меня так, как сто лет никто не смотрел. Я тоже хочу смотреть на него, меня тянет к нему. Может, я поддаюсь гипнозу его цыганских глаз? А если он пригласит меня в гости? Я этого и боюсь, и хочу…» — стараясь определиться в своих чувствах, думала она.

— Натали, вы не слушаете меня? Я предлагаю вам посмотреть мой настоящий дом. Вы согласны?

Она ждала этого предложения, но внутренне вздрогнула, услышав его, запаниковала, не зная ответа.

— Да, — ответила она, когда поняла, что пауза несколько затянулась.

— Замечательно! По дороге заскочим в магазин, я куплю чего-нибудь вкусненького, чего нет в моем холостяцком холодильнике.

— Зачем? Мы же едем со свадьбы, — улыбаясь, возразила она.

— И не спорьте, я должен соблюсти законы гостеприимства. Вы пойдете со мной или отдохнете в машине?

— Да, спасибо, я лучше посижу тут…

После ухода Сергея Владимировича в магазин она продолжала терзать себя: «Я сошла с ума. Что я делаю? Я ведь представляю себе последствия этого ночного визита… Зачем? Зачем мне это минутное счастье почувствовать себя женщиной? Хотя бы желанной женщиной…»

Она продолжала терзать себя всю дорогу. Ходя за ним по его огромному дому, ока не только ничего не слышала, но и ничего не видела.

— А давайте выпьем шампанского! Сегодня же непростой день и для вас, и для меня. Сегодня я увидел вас… Натали, поскучайте десять минут, я что-нибудь приготовлю, — попросил он и усадил ее на удобный светло-желтый диван.

«Десять минут… Это много или мало? За это время человек может родиться, может умереть, может наделать кучу ошибок, может изменить жизнь», — думала Наталья Николаевна, немного успокаиваясь.

Увидев на журнальном столике канделябр и зажигалку, она зажгла одну свечу.

— Я не очень долго? — улыбнулся Сергей Владимирович, ставя на стол большой поднос, уставленный угощениями.

— Клубника со сливками, тарталетки с икрой… Когда вы успели? А как все красиво! — искренне восхитилась Наталья Николаевна.

— Знаете, я очень люблю готовить. Только почти не занимаюсь этим, потому что некогда, да и готовить мне некому. — Он задумался, наливая в бокалы шампанское. — У меня почему-то все так и получается в жизни. Я люблю готовить, но не готовлю. Я мечтаю о семье и детях, но жена ушла от меня, они с дочерью живут теперь аж в Австралии. У меня огромный дом, но он пустой и безрадостный. Я в душе сугубо штатский человек, а двадцать лет прослужил в армии. Мне уже видится в этом нечто роковое. Возможно, эти противоречия связаны с явным несоответствием моей внешности и моей фамилии. Как вы думаете, какую фамилию может носить человек с такой внешностью, как у меня?

— Ну, если вы так спрашиваете… — Она на секунду задумалась. — Может быть, Белый?

— Почти в яблочко! — рассмеялся он. — Как это вам удалось? Белов и Белый — очень похожие фамилии! Может, будь я Чернов, то все бы в моей жизни шло гладко. Натали, останься со мной, — неожиданно предложил он, — не только сегодня. Останься навсегда.

Он смотрел на нее умоляюще, она, пораженная услышанным, молчала.

— Серж, ты, то есть…

— Нет, хорошо! Продолжай, пожалуйста.

— Мы ведь даже не малознакомы, мы совсем незнакомы…

— А вот тут ты ошибаешься! Я знаю твою дочь! Знаю, что ты растила ее одна, а значит, никто ничего не корректировал. Значит, я смело могу провести аналогию и предположить, что, зная Машу, я знаю и тебя. Я вижу тебя… Останься…

— Хорошо, — неожиданно для себя самой согласилась она. — Я останусь… сегодня…

Ей показалось, что он все сделал в один миг: встал, шагнул к ней, притянул ее к себе и поцеловал. У нее закружилась голова, она не знала, чего хочет больше: сесть снова на диван или остаться в его объятиях.

— Где у тебя ванная? — прошептала она.

Он, не разжимая рук, слегка отклонив назад голову, внимательно смотрел ей в глаза, словно искал в них то, о чем она промолчала. Молчание затягивалось.

— Да, конечно, прости, я очень волнуюсь, — произнес он, вздохнув. — Там все халаты и полотенца чистые.

По дороге в ванную в сумочке, лежавшей в прихожей, она нашла свой телефон и не ответила на недоуменный взгляд Сергея. Зайдя в ванную, нашла в себе силы восхититься ее красотой, но, вспомнив о телефоне, быстро набрала почти родной номер.

— Рая! Я себя не узнаю! — сообщила она подруге, едва услышав, что соединение произошло.

— Ты предлагаешь мне вылететь на опознание?

— Нет, конечно! Я прошу тебя помочь мне!

— Прямо сейчас?

— Ну не завтра же!

— Подожди, я сейчас отползу от Глумова, пока он не проснулся. Ты хоть знаешь, который сейчас час?

— Рая, почему ты всегда меня об этом спрашиваешь?! У тебя в доме нет часов?

— Нет, это у тебя нет мозгов!

— Ну почему? Еще же только одиннадцать вечера!

— Одиннадцать вечера где?

— Как «где»? Рая, я же в Москве!

— Слава Богу, что ты хоть об этом помнишь! А о разных часовых поясах ты забыла, конечно…

— Ой, прости, дорогая!

— Так, со временем мы определились. Теперь давай определимся с обстановкой. Ты где?

— Я — в ванной!

— Интересное кино! Наручники на тебе есть? А кляп?

— Рая, это ты о чем?

— Ну да, если бы был кляп, ты бы не говорила. А раз ничего не знаешь о наручниках, значит, их на тебе нет.

— Конечно, нет! Я сама добровольно зашла в эту ванную.

— Так, опиши ее!

— Кого?

— Не «кого», а что! Ванную, конечно.

— Ну, это огромная комната размером с мой зал с огромной же угловой ванной… Очень красивый кафель, все сверкает, есть душевая кабинка…

— Достаточно! Ты во дворце?

— Нет, скорее, в замке.

— Так чего же ты хочешь от меня? Не можешь найти кран с горячей водой?

— И это — тоже! Но главное, я потеряла голову!

— Обратись в бюро находок!

— Рая!

— Что «Рая»? Тебе давно уже надо было ее потерять!

— А если я натворю глупостей?

— Отлично! Будет хоть о чем вспомнить!

— Рая! Осенью я ухожу на пенсию!

— Ну, по твоему внешнему виду об этом никогда не догадается ни одна команда знатоков в «Что? Где? Когда?», ни один из игроков в «Своей игре». А если бы эти умники слышали наш диалог, то тебе не дали бы и восемнадцати. Чего ты боишься? Кстати, а кто он?

— А как ты догадалась?

— Я всегда дружу с логикой.

— Даже ночью?

— Скорее уж ранним утром. Мне повторить актуальный вопрос?

— Мотин крестный! Я уехала с ним и не приехала в гостиницу. Что люди обо мне подумают?

— Наташка! Ты всю жизнь об этом думаешь! Какая разница, что они подумают! Тебе ведь не придется убеждать их в обратном!

— Нет, конечно…

— Вот и прекрати думать, мудрая ты наша! Как я еще помню, ночью меня разбудил крик о помощи. А чем я могу тебе помочь по телефону? Только советом!

— Каким советом?

— Может, тебе надо искать не кран с горячей водой? Айсберги тают не только от горячей воды… Все! Пока!

В глубокой задумчивости Наталья Николаевна положила телефон на мраморный столик и начала медленно раздеваться. В душевой кабинке она еле разобралась с краном и долго стояла под холодным душем, борясь со своими мыслями, комплексами и предрассудками.

— Да, я веду себя глупо, даже смешно. Мне уже три раза по восемнадцать. Я не хочу, чтобы Серж смеялся, я хочу видеть его улыбку, — шептала она, растирая себя белым пушистым полотенцем.

— Натали! С тобой все в порядке? — услышала она за дверью его голос.

— Ну все! Иди! — приказала она себе и, открыв дверь, шагнула ему навстречу.

В слабо освещенном коридоре он обнял ее.

— Знаешь, я уже успел соскучиться…

— Извини, я звонила подруге.

— «Звонила подруге»? — удивился он. — А, ну да, конечно. Ты не хочешь перекусить? А выпить?

— Если только сока…

— Пошли на кухню, — предложил он. — Подожди, ты же босая.

Не долго думая он поднял ее на руки.

— Серж, не надо, — тихо попросила она. «Не надо носить на руках старуху», — мысленно продолжила Наталья Николаевна.

Эта мысль испугала ее, от ужаса, мелькнувшего перед глазами, она закрыла глаза.

— Надо! Не волнуйся, пожалуйста. Это всего лишь кухня, — успокоил он ее и посадил прямо на большой стеклянный стол. — Яблочный подойдет? — отойдя к холодильнику, спросил он.

Она кивнула и, взяв из его рук стакан, отпила немного сока.

— А теперь закрой глаза и доверься мне полностью, — прошептал он, снова поднимая ее на руки.

И руки, которые несли ее, как ей казалось, к месту падения, представились ей самыми сильными и самыми надежными во всем мире, в целой вселенной. И она вверила им себя и доверилась ему, как он и просил, целиком: она отдала ему душу, тело и остатки, жалкие крохи меркнувшего сознания…

— Натали, Натали, как вас любил поэт! Тысячи строк он посвятил вашей красе, Натали, — услышала она, когда ее рассудок, пробравшись через руины сознания, ожил, и она поняла, что может мыслить.

«Моя душа соизволила наконец вернуться в мое бренное тело, но я почему-то не очень этому рада. Я предпочла бы подольше оставаться в том бессознательном состоянии, в котором была. Не только из-за того, что я не хочу выходить из состояния блаженства, в котором все еще нахожусь, но еще и потому, что вместе с моим сознанием проснулась и моя совесть, которая уже начинает мучить меня», — думала она, боясь открыть глаза, боясь пошевелить даже пальцем.

— Давным-давно я пел эту песню… Тогда у меня не было Натали… Сейчас есть, но я не могу найти таких красивых слов. Наташа, но они есть! Они у меня в сердце! Прошу тебя, прочти их. Я знаю, ты сможешь. Прочти их и поверь им! Ты сможешь? — шептал он, обжигая своим дыханием и горячими губами ее щеку.

— Я не знаю…

— Прочти, — настаивал он, — и не пропусти таких: я полюбил тебя с первого взгляда, будь моей женой.

— Ты не можешь говорить это серьезно! — собрав в себе остатки сил, возмутилась она.

— Я серьезен как никогда!

— Сергей, мне… Я почти на пенсии…

— Замечательно! Мне не надо будет делить тебя с твоей работой.

— Сережа, у меня есть внук!

— Прекрасно, он же мой крестник, а тут я его еще и увнучу.

— Нет такого слова…

— Зато есть такое дело!

— Сережа, ты можешь испугаться однажды утром, увидев мою седину, которую я не успею закрасить…

— А вот у нас в роду седеют поздно. Но чтобы успокоить тебя и на сей глупый счет, я могу перекрасить волосы в седой цвет, а потом мы уже вместе будем думать о краске… Да, мы уже немолоды, но жизнь ведь длинная… Мы еще успеем побыть счастливыми. За свои пятьдесят шесть я этого просто не успел. Служба, война, борьба за существование…

— Может быть, ты и прав. Я совсем не соображаю… На меня столько разом всего навалилось: Маша, внук, ты… Может, ты поймешь меня, если я признаюсь тебе… Ты мой первый мужчина за последние двадцать лет…

— Наташа!

— Ничего не говори! Я понимаю, что я ненормальная.

— Нет! Ты святая!

— Нет! Только не это! Я устала быть айсбергом…

— Нет, ты скорее вулкан, чем айсберг. — Он привлек ее к себе. — Спорим!

Но они не стали спорить. Им нечего было делить. Они просто стали одним целым…

Ее разбудило солнце. Не открывая глаз, она старалась навести порядок в своем распавшемся на части теле, рассыпавшейся на атомы душе, разобраться с поднявшей голову совестью.

— Натали, открой, пожалуйста, глаза. Я чувствую, что ты проснулась, — нежным шепотом попросил он.

— Сережа, принеси мне, пожалуйста, мою сумочку, — не узнавая своего голоса, попросила она.

— Не волнуйся, я принесу тебе твою сумочку. Но знай, что ты и так выглядишь прекрасно!

Все еще не открывая глаз, она слышала, как он ушел, потом услышала его приближающиеся шаги.

— Вот, держи. — Он положил сумочку на одеяло. — Чтобы не смущать тебя, я иду варить кофе.

Поняв, что он вышел из комнаты, она села в постели, быстро надела халат и постаралась хоть немного привести себя в порядок.

— Ну вот! Сок, кофе? — Улыбаясь, он вошел в комнату, держа в руках поднос с напитками.

«Кофе черный, как ночь, горький, как вся моя жизнь… Это то, что нужно! Горький кофе и сладкий сон! Кто кого? Нет, горечь кофе не поможет мне забыть сладостных минут… А я и не хочу их забывать! И кофе тоже не хочу!» — думала она, отпивая маленькими глотками кофе из изящной кофейной чашки.

— Знаешь, а я вот не люблю кофе. Не научился его любить… Я, наверное, многому еще не научился, — вздохнул он.

— Я тоже не люблю кофе, — улыбнулась она.

— Да?! — обрадовался он. — Так что же ты молчишь?!

— Сергей, отвези меня в гостиницу, — неожиданно попросила она.

— Что? — Он непонимающе смотрел на нее, словно мучительно искал связь между ее просьбой и кофе. — Почему?

В этом коротком вопросе были недоумение, горечь, разочарование. Пламя, бушующее в его цыганских глазах, было погашено страданием.

— Серж, прости. Я не смогу жить в Москве. Я сибирская сосна. Я тут завяну…

Больше они не сказали друг другу ни слова. Даже собравшись, она просто посмотрела на него, давая понять, что они могут идти.

Молчали они и всю дорогу от его дома до гостиницы. Он помог ей выйти из машины. Она отвела глаза и тихо сказала:

— Прощай!

— Мне не нравится это слово, — горько улыбнулся он. — В нем много трагизма, которого не приемлет моя душа…

Она смотрела на него, ждала продолжения, и, поняв, что его не будет, развернулась и пошла в гостиницу.

В этот же день Максим перевез Наталью Николаевну в свою квартиру. Целую неделю они занимались сборами. Максим продал только машину. Продажей квартиры после их отъезда должны были заняться Бернадские-старшие. Помогая дочери со сборами, Наталья Николаевна часто и подолгу останавливала свой взгляд на телефоне: «Почему я жду? Чего я жду после такого прощания?»

На душе ее было тревожно. Она знала, что ожидание ее бессмысленно, но все равно ждала.

Первым покидал Москву Максим. Он уезжал на только что купленной машине с Андреем Дробышевским, который взялся помочь другу. Когда Наталья Николаевна впервые увидела эту машину, у нее сжалось сердце. Машина Максима была точной копией машины Сергея Владимировича.

— Только такая машина справится с сибирскими дорогами, — пояснил Максим свой выбор. — Сейчас ей предстоит сдать главный экзамен.

Находясь в дороге, он постоянно звонил, но самый радостный звонок был из Новокузнецка:

— Все! Мы на месте. Я посажу Андрея в самолет и буду ждать вас в гостинице аэропорта. Я очень-очень соскучился.

Наталью Николаевну, Машу и Мотю провожали грустные Бернадские-старшие и Рогнеда Игоревна. Прощаясь со своим любимчиком, Рогнеда Игоревна тоже не выглядела веселой.

— Скоро мы приедем на сессию, — успокаивала всех Маша. — Знаете, Рогнеда Игоревна, перед отъездом я хотела сделать в Москве одно важное дело, но человека, с которым я бы хотела встретиться, нет в городе. Отвечу на ваш недоуменный взгляд и скажу, что это Машенька Андреева. Я ей многим обязана. Передайте ей, пожалуйста, эту свадебную фотографию. Тут мы втроем. Я подписала фото печатными буквами. Может, за это лето Машенька уже и читать научится. А если нет, то прочтет потом. — Маша передала Рогнеде Игоревне фотографию. — Вы тоже можете прочесть. Это не какой-нибудь секрет.

Рогнеда Игоревна взяла фотографию, надела висевшие на груди очки и прочла вслух: «Маша, ты права! Принц обязательно должен найти свою Золушку!»

— Это не секрет, но это то, что понятно только вам с Машенькой, — улыбнулась Рогнеда Игоревна. — Я обязательно передам ей эту фотографию. Ты не волнуйся.

Наталья Николаевна почти не слушала их разговора. Увидев, что провожать Машу с Мотей приехала Рогнеда Игоревна, она глазами искала рядом с ней другого человека, на которого была возложена точно такая же почетная миссия, как и на нее. Но Рогнеда Игоревна была одна, и приехала она с Бернадскими-старшими. А когда Наталья Борисовна спросила о том, где же Мотин крестный, не дыша выслушала краткий ответ Рогнеды Игоревны:

— Он вместе с моим мужем в поездке по области. Сергей Владимирович просил пожелать всем счастливой дороги.

Даже идя на посадку в самолет, Наталья Николаевна все еще ждала чуда. Но чуда не произошло…

В тот же день, к всеобщей радости, семья Бернадских-младших воссоединилась. Наталья Николаевна наблюдала за Машей и Максимом и грелась в лучах их счастья.

«Я буду жить их счастьем! Я буду жить для них, для моего Моти», — успокаивая себя, решила Наталья Николаевна.

— Ты какая-то не такая вернулась из Москвы, — заметила ей любимая подруга.

— Рая, мне кажется, будто я что-то там потеряла… или не нашла… Не знаю…

— Я рада, что ты так думаешь, что беспокойство такого рода появилось у тебя в душе. Значит, поездка все же была удачной.

На пенсию Наталью Николаевну проводили, но тут же упросили остаться завучем на полставки. Она сама искала себе занятия, нагружала себя работой, уменьшая тем самым время для раздумий. Его стало больше, когда дети уехали в Москву на зимнюю сессию. Маша сдавала экзамены; Максим занимался созданием филиала фирмы отца в Таштаголе; Мотя радовал московскую бабушку Наташу.

Сибирская же бабушка Наташа в это время отчаянно скучала и была на седьмом небе от счастья, когда дети наконец-то вернулись. Они прекрасно жили большой дружной семьей в их старой трехкомнатной квартире. Но Максим почти с первого дня приезда в Спасск начал заниматься будущим домом, претворяя в жизнь их общие с Машей мечты. На окраине поселка, в живописном месте он купил дом и занялся его перепланировкой и ремонтом. Работы в доме шли непрерывно и завершились почти перед самым отъездом семьи Бернадских-младших на Машину весеннюю сессию.

Наталья Николаевна обещала присматривать за домом и рабочими, которые заканчивали благоустройство территории. Свое обещание она выполняла честно и добросовестно. Однажды, руководя посадкой деревьев, случайно бросила взгляд на коттедж, который строился в дальнем конце соседнего участка. Мужчина, который стоял на крыльце дома, показался ей смутно знакомым. Он стоял к ней спиной и вскоре зашел в дом. От волнующих душу воспоминаний, от горечи утраты у нее сжалось сердце. С частотой пульса заметались в голове мысли: «Я же никогда не видела Сергея со спины… Но облик… Если бы на нем не было этого странного берета… Где Москва, а где этот дом? Как Сергей мог здесь оказаться? Нет! Такого просто не может быть! Как долго я буду помнить его? Буду помнить… Просто буду помнить, и все!»

Побродив по огромному пустому дому, полюбовавшись сверкающей новизной обстановкой, Наталья Николаевна немного успокоилась, а выйдя из дома, очарованная увиденной красотой, забыла про все на свете.

Перед самым закатом солнце повисло над вершиной горы, будто напоследок решило еще раз окинуть все вокруг своим солнечным взглядом. Гора была расцвечена всеми оттенками красно-золотой гаммы, будто с вершины до подножия была накрыта тончайшим прозрачным покрывалом, сотканным из предзакатных лучей, сквозь которое просвечивали деревья и скалы. Постепенно скрываясь, солнце меняло цвет горы, будто стягивало с нее это красочное покрывало, утаскивая его за собой, тем самым превращая гору из сказочной в обыкновенную.

«Если старость — закат зрелости, которая уходит за горизонт, значит, и старость может быть такой же прекрасной, как закат? Может, такая аналогия покажется кому-то странной, но меня она устраивает. Но не упустила ли я свой шанс?» — вздохнула Наталья Николаевна, посмотрев на соседний участок.

Вернувшись домой, она тут же по телефону рассказала подруге о своих странных чувствах:

— Я его не узнала, нет. У меня просто сердце екнуло, как будто оно его узнало, само узнало, отдельно от меня…

— А чего же это оно у тебя не екнуло там, в Москве?

— И там оно екало, но во всем виноват, наверное, мой возраст…

— Во всем виновата твоя трусость! Екало у нее! Что толку теперь изводить себя?

— Да, ты права…

Сердце ее снова замерло от волнения, когда Маша сообщила по телефону, что они летят домой с целой кучей гостей, чтобы отпраздновать и новоселье, и Мотин день рождения. Маша перечислила всех гостей. Наталья Николаевна слышала, что среди них была и Мотина крестная, но имени крестного она не услышала.

«Ну и хорошо. Зачем мне лишние волнения? У меня сейчас забот полон рот, стольких гостей надо достойно встретить!» — успокаивала она себя.

Вопреки заверениям Маши в том, что они все сделают сами по приезде, Наталья Николаевна начала активно готовиться к торжественному приему.

Но прием не получился торжественным, а вышел скорее сумбурным. Москвичи шумно и весело осматривали дом и окрестности, а по окончании осмотра уходить с улицы отказались наотрез. Поэтому столы для праздничного ужина решили накрыть на открытой террасе. В разгар шумной подготовки к ужину, когда женщины уже выставили на столах свои кулинарные шедевры, а мужчины под руководством Алексея Ивановича дожаривали шашлыки, у Максима зазвонил телефон.

Не отдавая себе отчета, почему она это делает, Наталья Николаевна стала прислушиваться к тому, что говорит зять.

— Ты же говорил, что придешь пораньше… А ты настройся. Мы скоро садимся за стол. Я понимаю, что идти тебе недалеко, но дело ведь не в расстоянии, да? Мы не можем начать без тебя, поэтому выходи, Леопольд! — рассмеялся Максим.

— Максим, мы еще кого-то ждем? — тревожно вглядываясь в лицо Максима, поинтересовалась Наталья Николаевна.

— Да, будет еще один гость. — Максим отвел взгляд в сторону. — Самый дальний, — добавил он, улыбнувшись.

Наталье Николаевне показалось, что в его последних словах прозвучала некая ирония. Чтобы унять непонятно почему возникшее волнение, она тут же уверила себя в том, что это ей и в самом деле показалось. Но через пять минут она поняла, что убеждала себя напрасно, потому что сердце и в самом деле не обманешь.

— Серый! Ну наконец-то! — услышала она громкий голос Владимира Сергеевича.

К его голосу тотчас же присоединились голоса всех присутствующих, кроме голоса Натальи Николаевны. Встреча нового гостя прошла очень оживленно. Максим виновато посматривал на Наталью Николаевну, лицо которой отличалось от остальных радостных лиц крайней степенью неверия и непонимания.

— Здравствуй, Натали, — услышала она рядом с собой. — Не ожидала? — улыбнулся Сергей Владимирович, пытаясь за улыбкой спрятать свое волнение.

«Не ожидала, но ждала», — мысленно ответила ему Наталья Николаевна.

— Здравствуй, — с трудом произнесла она вслух и глубоко вздохнула. — Проходи, пожалуйста.

Сергей Владимирович по случаю новоселья и дня рождения крестника одарил подарками все семейство Бернадских-младших. Наталья Николаевна наблюдала за ним, привыкая к тому, что он рядом. Рядом они оказались и за столом, поскольку все сидели парами.

— Может, пройдемся? — предложил он, когда веселье за столом пошло на спад. — Здесь так красиво.

Она уже не думала, что скажут окружающие, она ни о чем не могла думать. Не торопясь они дошли до соседнего участка. Сергей Владимирович открыл калитку. Наталья Николаевна прошла через нее первой, но внезапно резко развернулась:

— В каких войсках ты служил?

— «В продуваемых всеми ветрами»…

— Значит, это был ты…

— Ты о чем?

— О ком. Я о мужчине в голубом берете. Сердце подсказывало мне…

— В доме заканчивали покраску, а прикрыть голову мне было нечем, поэтому ты видела меня в берете. И я видел тебя.

— Но почему? Зачем? Я ничего не понимаю…

— Тогда ты сравнила себя с сибирской сосной. Ну а я — перекати-поле. Знаешь, есть такое растение? Только меня гнал сюда не ветер, меня тянуло к тебе. Почему ушел в подполье? Я хотел на деле доказать, что и перекати-поле может прочно обосноваться на земле…

Его сбивчивое объяснение прервали несколько последовавших друг за другом громких хлопков, похожих на выстрелы. От неожиданности Наталья Николаевна вздрогнула. Сергей Владимирович инстинктивно быстро прижал ее к себе — не видя опасности, он стремился оградить ее, заслонив собой. Вокруг посветлело. Закинув голову, она удивленно и восторженно смотрела в небо, где гасли и снова вспыхивали тысячи ярких звезд.

— Цветы из звезд! Как это красиво… — прошептала она.

Улыбнувшись, он ослабил силу своих объятий, будто добавил в них нежности, и смотрел на нее точно таким же взглядом, каким она смотрела на расцветающие в небе сказочные цветы.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Надежда Неделина
Рябиновое танго

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23