Вячеслав Бондаренко

Отец Иоанн (Крестьянкин)

Москва

Молодая гвардия

2019

Издание второе, исправленное и дополненное

Предисловие митрополита Волоколамского Илариона (Алфеева)

Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви

ИС Р19-818-0651

Издано при участии Издательского дома «Познание»

© Бондаренко В. В., 2019

© Митрополит Иларион (Алфеев Г. В.), предисловие, 2019

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2019

© Издательский дом «Познание», 2019

* * *

Предисловие

Феномен старчества уже более столетия привлекает внимание светских исследователей, патрологов и публицистов вне зависимости от страны или вероисповедания. Древнее египетское и палестинское старчество было хорошо изучено целым рядом западных исследователей (И. Осэр, Ф. Шпидлик, Г. Бунге и др.), тогда как русские ученые В. И. Экземплярский, И. М. Концевич, митр. Трифон (Туркестанов) посвятили свои работы русскому старчеству. Уникальный характер последнего связан в первую очередь с тем, что оно было открыто ко всем слоям общества: крестьянству, интеллигенции, дворянству. В Оптину Пустынь совершали паломничества и переписывались с ее старцами И. В. Киреевский, Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский, К. Н. Леонтьев и многие другие. Когда один из священников возмутился, почему старец Лев (Наголкин) столь много времени уделяет церковному люду, то старец ответил, что приходские священники либо их не слушают, либо слушают недолго, а монахи стараются выслушать их полностью.

В XX веке наша страна переживала особенно тяжелые времена. Русская Православная Церковь прошла через горнило многолетних гонений и преследований. Было сметено с лица земли множество храмов, погибли десятки тысяч священнослужителей. Но даже такие беспрецедентные по масштабу гонения не смогли подточить веру в народе. Наоборот, многие в результате гонений пришли от внешнего, формального благочестия к внутренней глубокой вере во Христа. В 1937 году, через двадцать лет после начала гонений, когда проводилась всесоюзная перепись населения, на вопрос о религиозной принадлежности 56 процентов жителей СССР ответили: «православный христианин». И это были уже не те дореволюционные православные, которые воспринимали веру как должное, но те, кто сознавал, что за исповедание Христа можно лишиться жизни.

Отец Иоанн (Крестьянкин), пройдя через многочисленные тюрьмы и лагеря, стал одним из последних звеньев в золотой цепи русского старчества. Мне посчастливилось знать его на протяжении многих лет.

Вспоминаю свое первое посещение Псково-Печерского монастыря. Было мне тогда лет тринадцать, и на зимние каникулы я приехал в Печоры. Каждое утро около шести часов растворялись монастырские ворота и я оказывался в каком-то волшебном царстве, отделенном от внешнего мира высокими и глухими каменными стенами. В этом царстве, наполненном неземной тишиной, всё было необычно, возвышенно, чудесно. Даже воздух казался иным. Долгие монастырские службы, монашеское пение, колокольный звон, иноки в рясах и черных клобуках, бесшумно передвигавшиеся по зимнему снегу, — всё это производило неотразимое впечатление.

В один из сумрачных и морозных дней той далекой зимы я увидел на дворе Псково-Печерского монастыря толпу людей, преимущественно женщин, одетых в теплые пальто и шерстяные платки. Выражение их лиц, сумрачное и озабоченное, вполне соответствовало погоде. Вдруг я заметил, как из дверей братского корпуса вышел пожилой монах невысокого роста, в черной рясе и скуфье, с распущенными серебряными волосами. Как только он появился, толпа ринулась к нему навстречу: люди бежали, обгоняя друг друга, спеша получить его благословение. Лицо старца сияло, подобно весеннему солнцу, и на лицах людей засветилась радость.

Это и был отец Иоанн (Крестьянкин), имя которого уже тогда было окружено всероссийским почитанием. Ради того, чтобы увидеть его, чтобы получить его благословение или совет, тысячи людей со всей России стекались в Псково-Печерский монастырь — один из тех немногих духовных центров, которые остались незакрытыми и неразрушенными в советские годы. Отец Иоанн прожил в этом монастыре несколько десятилетий. Перед дверью его кельи всегда сидели посетители, а когда он шел в храм на богослужение, паломники окружали его плотным кольцом.

Для каждого отец Иоанн находил доброе слово, каждого умел обласкать, утешить, духовно укрепить. Помню беседы с батюшкой в его келье. У него была характерная манера сажать собеседника рядом с собой и во время разговора класть руку на его плечо, а иногда даже упираться лбом в лоб собеседника. От отца Иоанна всегда исходили необыкновенная теплота и энергия. По окончании беседы отец Иоанн помазывал посетителя освященным маслом, давал с собой иконки, антидор, снабжал духовной литературой, которой тогда так не хватало.

Советы отца Иоанна были простыми и здравыми. Не помню случая, чтобы он навязывал какое-либо решение. Он всегда подчеркивал, что каждому человеку Богом дарована свобода, и никакой духовник, никакой старец не могут ее нарушить. Все ответственные решения человек должен принимать сам и за благословением приходить тогда, когда решение внутри уже созрело, когда нет колебаний, сомнений. В своих письмах отец Иоанн говорит: «Никто за нас не может решать наших жизненно важных вопросов, и даже в прежние времена старцы не командовали наследием Божиим. Обдумывать, на что брать благословение, должен сам человек. Приказов в духовной жизни быть не может».

Не помню, чтобы я когда-либо приехал к старцу для решения тех или иных «жизненно важных вопросов» или «проблем»: как правило, я приезжал за духовным советом или просто для беседы. Когда по окончании службы в армии я решил принять приглашение архиепископа Виленского и Литовского Викторина приехать в Литву, чтобы поступить в Свято-Духовский монастырь, я попросил на это благословение у отца Иоанна. У меня не было сомнений в правильности избранного пути, и я не спрашивал отца Иоанна, например, жениться мне или принимать монашество, служить в Церкви или оставаться в миру. В то же время я испытывал трепет перед высотой священнического служения и потому нуждался в духовном укреплении, в молитве и благословении старца. Он дал это благословение без колебаний, сказав: «Ты нужен Церкви». И в последующие годы я постоянно чувствовал его молитвенную поддержку и помощь.

Отец Иоанн был пламенным молитвенником и ревностным совершителем богослужений. Его служение было вдохновенным, молитва проходила через него, заполняя всё его существо, глаза его были устремлены к небу, ничто земное его не отвлекало. Возгласы он произносил громко и внятно. Иногда он даже как будто приподнимался на цыпочки, словно готовый воспарить в небеса. За богослужениями, совершаемыми отцом Иоанном, невольно вспоминался другой всероссийский светильник — святой праведный Иоанн Кронштадтский, которого отец Иоанн глубоко почитал.

Моя последняя встреча со старцем произошла за несколько месяцев до его кончины. Открыла дверь его многолетняя верная помощница Татьяна. Старец сидел в белом подряснике, с белыми распущенными волосами. Во всем его облике было что-то неземное, ангельское, чувствовалось, что его душа уже пребывает на небесах и лишь тело временно задержалось на земле. В то же время он сохранял ясность мысли и какую-то детскую веселость, которая от него передавалась всем, кто с ним встречался. Не было ничего трагического в облике этого почти столетнего старца: наоборот, его благообразный лик излучал тишину, свет и покой. На прощание батюшка попросил у меня благословения и даже громко пропел «Исполла эти дэспота». Я, в свою очередь, попросил благословения у старца, и он осенил меня широким крестом.

«Христианство — это подвиг жизни, это крестоношение, это труд», — пишет отец Иоанн. Его собственная жизнь была подтверждением этих слов. Он был рукоположен в священный сан в год окончания Великой Отечественной войны, но уже спустя пять лет оказался в заключении. После семи лет лагерей и ссылок отец Иоанн двенадцать лет служил на приходах, и за эти годы его шесть раз перемещали с одного прихода на другой. В 1966 году он принял постриг от одного из абхазских пустынников и в 1967 году поступил в Псково-Печерский монастырь. После этого — почти сорок лет подвижнического труда по духовному окормлению сотен и тысяч православных верующих.

Духовная свобода, по словам отца Иоанна, «покупается дорогой ценой страданий». Эту цену заплатили многие тысячи Новомучеников и Исповедников Российских, отдавших жизнь за веру и Церковь в лютую годину гонений. Цену страданий заплатил и сам отец Иоанн. Ему суждено было пройти через тяжелые испытания, но Господь сохранил его жизнь — сохранил для всех нас, чтобы мы «порадовались при свете его» (Ин. 5:35). Он прожил жизнь исповедника и подвижника, и не случайно, что именно в день памяти Новомучеников и Исповедников Российских Господь призвал к Себе Своего верного служителя.

Книга, которую читатель держит в руках, — не только дань памяти этому великому человеку, но и очень важный вклад в изучение феномена русского старчества. Основываясь на архивных материалах, воспоминаниях современников, многочисленных письмах, словах и проповедях отца Иоанна, в которых его голос сливается с голосами его современников, В. Бондаренко живописует перед читателями цельный и живой образ старца и картину столь непростого для России XX столетия. Надеюсь, что эта книга откроет новые грани личности старца тем, кто помнит и любит его, а у тех, кто впервые узнает о нем, вызовет искренний интерес к жизни и вере этого великого подвижника.

Митрополит Волоколамский Иларион,

3 декабря 2018 г.

~

Посвящаю светлой памяти монаха Лазаря (Афанасьева, 1932–2015)

О, какое же это счастье, ни с чем не сравнимое, — веровать в Бога, любить Его, страдать за Него!

Преподобный Серафим (Романцов)

Православие нельзя рассказать, его можно только показать жизнью.

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

От автора

Читатель держит в руках биографию знаменитого подвижника православной веры — архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Первые шаги для того, чтобы обобщить жизненный и духовный опыт великого старца, были предприняты еще при его жизни. Сначала архимандрит Тихон (Секретарев), наместник Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря, где в 1967–2006 годах подвизался о. Иоанн, попросил близких к нему людей написать о нем воспоминания. Но эта затея потерпела неудачу — все, к кому обратились с просьбой, отказались на том основании, что сам о. Иоанн не одобряет «прославителей и прославительниц». Тогда отец наместник обратился к самому батюшке — и столкнулся с энергичным отпором:

— Какие еще воспоминания? О ком это? О человеке, проведшем всю свою жизнь на ярмарке? Обо мне одно воспоминание — поживе и умре, поживе и умре!

Зная скромность старца, архимандрит Тихон привел другой аргумент:

— Батюшка, писать о Вас всё равно будут непременно, но именно те, кто мало что знает, но много выдумает. И тогда измышлениям о Вашей жизни не противопоставится правда. Да и возможность злонамеренно использовать Ваше имя не исключена.

Отец Иоанн задумался. После долгого молчания он перекрестился и благословил на труд, добавив одно пожелание:

— Только акафистов мне не пишите.

— Может, будет правильно подключить к работе писателя-профессионала?

— Нет, нет, сами пишите, кто был рядом, кто видел меня, и кого знал я.

А келейнице Татьяне Сергеевне Смирновой потом добавил:

— Ну уж раз говорят, что это необходимо, то делай сама, но смотри, чтобы не было выдумок и глазки-то у вспоминальщиков не блестели, но говорили лишь о том, что я дал вам видеть.

Своему духовному чаду о. Тихону (Шевкунову), ныне митрополиту Псковскому и Порховскому, о. Иоанн также дал своеобразный наказ:

— Вот, скоро я умру. Поэтому потрудись, напиши то, что ты помнишь и хочешь сказать обо мне. А то потом вы всё равно будете писать и такого можете надумать, что будет как у бедного отца Николая (о. протоиерея Николая Гурьянова. — В. Б.), который и «котиков воскрешал», и другие небылицы. А тут я сам всё просмотрю и буду покоен.

Так начался сбор материалов для биографии о. Иоанна, впоследствии положенных в основу книг архимандрита Тихона («Земной Ангел и Небесный человек» и «Христов пастырь») и Т. С. Смирновой («Память сердца» и «Божий инок»). Их главные достоинства — личное общение авторов с о. Иоанном на протяжении длительного времени, благоговейная любовь к своему герою, масса бесценных подробностей и документов, опубликованных впервые.

Не менее важным является и другой завет, данный о. Иоанном в одном из писем: «Читайте литературу репринтного издания, а не современную, где много фантазии и даже лжи, да еще без цензуры изданную».

Таким образом, биограф о. Иоанна находится в сложном положении — ведь старец был против изложения своей жизни на бумаге человеком, которого он не знал лично, хотел сам заверить текст написанного и к тому же весьма нелицеприятно отзывался о современной литературе. Однако прав был и архимандрит Тихон: невзирая ни на что, о старце уже писали, пишут и, несомненно, будут писать еще долгие годы. Желание постичь его загадку, осмыслить колоссальное воздействие о. Иоанна на жизнь нашей страны в ХХ и начале XXI века возникает у самых разных людей — и тех, кто общался с батюшкой при жизни, и тех, кто знал его лишь заочно, и тех, кто открыл его для себя после его ухода. Так что появление новых очерков, статей и книг о нем закономерно и неизбежно.

К такого рода попыткам прикоснуться к чуду о. Иоанна относится и настоящая его биография. К сожалению, автор не имел счастья знать своего героя при его жизни и общаться с ним. Поэтому при написании книги была использована вся доступная литература об о. Иоанне, созданная на данный момент, документальные фильмы о нем, материалы архива Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря и других архивов, публикации в прессе и Интернете, устные воспоминания людей, лично знавших старца. В работе автор строго руководствовался рекомендацией самого о. Иоанна — не писать ему акафистов, то есть хвалебных песнопений. Смеем заверить читателя, что эта книга — не акафист, не житие святого, не словесная икона, где изображен некий идеальный образ. Отец Иоанн Крестьянкин шел к себе самому через длинную цепь сложных испытаний — и духовных, и телесных. Тем поучительнее итог его жизни, продолжающей светить нам и сегодня. Нет здесь и фантазий, и лжи, присущих, как с грустью констатировал о. Иоанн, современной литературе: биография — не роман, и придумывать занимательные ходы для пущей «читабельности» непозволительно, тем более что правда о жизни о. Иоанна увлекательна и поучительна сама по себе. Ряд предположений, высказываемых автором в книге, основан на имеющихся в его распоряжении фактах и не претендует на истину в последней инстанции.

Не менее важным оказался завет, данный о. Иоанном издателям его проповедей: «Молчание — тайна будущего века, и я уже ухожу в молчание. Но если кому-то будет польза от того, что говорилось мною ранее, то да благословит вас Господь на дело сие, но не нам, не нам, но имени Твоему даждь славу (Пс. 113: 9). Покажите наше время, жизнь Церкви и дух Ее соборности». Хотя это пожелание и не относится напрямую к биографу, слова «Покажите наше время, жизнь Церкви и дух Ее соборности» были тем камертоном, по которому автор старался настроить повествование.

А вот еще один завет о. Иоанна будущему биографу: «чтобы глазки не блестели», — при всем желании выполнить не удалось. Конечно же, это пожелание неосуществимо — у всех, кто соприкасался с о. Иоанном очно или заочно, так или иначе «глазки блестят» с первых же минут. Как говорил он сам, «тот, кто попал в мою орбиту, попал в нее навсегда». Автор надеется, что с прочтением этой книги число «попавших в орбиту» о. Иоанна увеличится…

Одному из своих корреспондентов, писавших о святом праведном Иоанне Кронштадтском, о. Иоанн советовал: «Молись ему теперь и увидишь, как его предстательством сама напишется работа о нем. Тебе на радость и утешение будет труд этот». Эти слова можно применить к работе над этой книгой — труд был радостным, и особую радость доставляло общение с людьми, которые помогали сделать рассказ об о. Иоанне ярче.

Автор выражает глубокую благодарность Патриаршему Экзарху всея Беларуси митрополиту Минскому и Заславскому Высокопреосвященнейшему Павлу, благословившему его на создание этой книги и поделившемуся своими воспоминаниями об о. Иоанне; наместнику Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря в 1995–2018 годах архимандриту Тихону (Секретареву), благословившему на беседы с насельниками обители; помощнику о. Иоанна в последние годы жизни, благочинному Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря архимандриту Филарету (Кольцову), поделившемуся яркими и эмоциональными воспоминаниями; насельнику Свято-Введенской Оптиной пустыни иеромонаху Платону — за ценные консультации по судьбе И. А. Соколова; насельнице Свято-Введенского женского монастыря (г. Орёл) монахине Анне — за воспоминания об орловских годах семьи Крестьянкиных; насельнику Сретенского мужского монастыря (Москва) иеромонаху Кириллу (Воробью) — за воспоминания об общении с о. Иоанном на рубеже 1980–1990-х годов.

Поистине бесценным было общение с людьми, шедшими по жизни с о. Иоанном долгие годы, его духовными чадами. В первую очередь, это келейница и письмоводитель Татьяна Сергеевна Смирнова (Печоры), хранительница архива и духовного наследия cтарца. Бережно сохранили у себя дома всё, связанное с о. Иоанном, Алексей Борисович и Марина Викторовна Ветвицкие (Москва), чья квартира была «штабом» батюшки во время его наездов в столицу. Алевтина Петровна Мизгирева (Москва) и Антонина Алексеевна Черенкова (Ермишь) рассказали о встречах с о. Иоанном времен его служения на рязанских приходах. Ольга Борисовна Сокурова и Глафира Павловна Коновалова (Санкт-Петербург) — об общении с ним на протяжении 1970–1990-х годов.

Очень важной была добрая, вдохновляющая поддержка со стороны старших коллег по серии «ЖЗЛ» — Юрия Михайловича Лощица (Москва) и Валерия Николаевича Сергеева (Ростов Великий). Выдающийся русский искусствовед, без преувеличения великий знаток иконописи, автор неоднократно изданной в серии «ЖЗЛ» и за рубежом классической биографии «Андрей Рублев» В. Н. Сергеев оказал автору большую честь, специально для этой книги написав обширный мемуарный очерк о своем послевоенном детстве в Измайлове и встречах с о. Иоанном в конце 1940-х годов. К сожалению, этот очерк оказался одной из последних его работ — Валерий Николаевич ушел из жизни 29 апреля 2018 года, за два дня до своего 78-го дня рождения, на следующий день после ухода Печерского старца Адриана (Кирсанова)…

Хочется сказать слова искренней благодарности в адрес земляков о. Иоанна, знатоков истории города Орла и Орловского края — Анатолия Ивановича Перелыгина, Анатолия Константиновича Мищенко, Андрея Валерьевича Дунаева, Дарьи Юрьевны Фурманской, — каждый из которых так или иначе был причастен к появлению этой книги. Особый вклад внесли руководитель Орловского отделения Общества исторического просвещения «Двуглавый орёл» Константин Борисович Грамматчиков и краевед Александр Михайлович Полынкин (поселок городское типа Покровское Покровского района Орловской области), любезно предоставивший в распоряжение автора обнаруженные им в Государственном архиве Орловской области материалы о роде Крестьянкиных. Находки А. М. Полынкина по праву могут считаться генеалогической сенсацией, ведь они вводят в научный оборот новые данные о семье о. Иоанна.

Также автор приносит сердечную благодарность за помощь в работе над книгой Максиму Владимировичу Мисько, Александру Владимировичу Чирко (Минск), Зиновию Александровичу Чеснокову, Денису Глебовичу Подвойскому (Москва), Юрию Вениаминовичу Гераськину, Игорю Васильевичу Евсину, Игорю Николаевичу Гребенкину, Петру Владимировичу Акульшину, Михаилу Евгеньевичу Савостьянову, Елене Феликсовне Яшагиной (Рязань), о. протоиерею Михаилу Аблязову, Николаю Семеновичу Мишину, Надежде Николаевне Игнатовой (село Троица Спасского района Рязанской области), Римме Павловне Ларкиной (село Половское Спасского района Рязанской области), Максиму Ивановичу Кузнецову (село Надежка Ермишинского района Рязанской области), о. протоиерею Петру Сосновикову, Павлу Владимировичу Булгакову (село Борец Сараевского района Рязанской области), Галине Александровне Ларчевой, о. Сергию Правдолюбову, Александре Владимировне Правдолюбовой (Касимов), о. Симеону Правдолюбову (поселок Сынтул Касимовского района Рязанской области), Владимиру Владимировичу Глинскому, Дмитрию Даниловичу Ковалику (Печоры), сотрудникам Центрального архива ФСБ России (Москва), Государственного архива Орловской области, Орловского краеведческого музея, Орловской областной универсальной научной библиотеки имени И. А. Бунина (Орёл), Псковской областной универсальной научной библиотеки (Псков), Странноприимного дома Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря (Печоры).

Отдельные благодарности — почетному настоятелю храма Святителя Николая Чудотворца (Касимов) о. протоиерею Владимиру Правдолюбову, поделившемуся воспоминаниями и сделавшему ряд замечаний по тексту книги; настоятелю храма Живоначальной Троицы (Троицкое-Голенищево) о. протоиерею Сергию Правдолюбову, сделавшему ряд ценных уточнений и оказывавшему автору теплую и очень важную духовную поддержку; председателю Синодального паломнического отдела Белорусской Православной Церкви о. протоиерею Александру Ширитону за помощь в организации паломничества в Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь; дорогому другу, настоятелю храма Святого великомученика и Победоносца Георгия (деревня Слободка Столбцовского района Минской области Беларуси) о. Николаю Куренкову, который, несмотря на тяжелую болезнь, нашел время ознакомиться с рукописью и сделал ряд замечаний; Артему Юрьевичу Ефимову, благодаря которому автор впервые осознанно прикоснулся к судьбе о. Иоанна; Александре Витальевне Чистяковой, благодаря чьей бескорыстной помощи биографию украсил ряд иллюстраций; прихожанке храма Живоначальной Троицы, краеведу Ольге Сергеевне Бируле-Тиханкиной (село Троица Спасского района Рязанской области), предоставившей ценные иллюстрации и множество интереснейших сведений, касающихся служения о. Иоанна на Рязанщине.

Книга носит заглавие «Отец Иоанн (Крестьянкин). И путь, и истина, и жизнь». На наш взгляд, эта цитата из Евангелия от Иоанна (апостола любви, в память которого о. Иоанн принял монашеское имя) как нельзя лучше отражает суть судьбы старца. Его духовный путь, непрестанно постигаемая им истина и прожитая жизнь гармонично сливались в единое целое — вдохновенное служение Господу и людям. И если благодаря этой книге читатель заинтересуется духовным наследием о. Иоанна или откроет для себя какие-либо новые черты в его образе, задачу, которая ставилась в начале работы над биографией, можно будет считать выполненной. Автор надеется, что книга станет скромным вкладом в дело канонизации о. Иоанна (Крестьянкина).

Биографию автор посвящает памяти своего первого духовного наставника и учителя в литературе — монаха Лазаря (Афанасьева, 1932–2015). Упокой, Господи, его душу.

Слава Богу за всё.

Глава 1. Родные места

Наш герой родился там-то в таком-то году — так нередко начинаются жизнеописания. После зачина биограф чаще всего сразу переходит к рассказу о семье своего героя и его детских годах, торопясь привести читателя к тому главному, ради чего и затевалась книга. Мы же не будем торопиться, руководствуясь высказыванием Гёте: «Кто хочет понять поэта, должен идти в страну поэта». Под словом «поэт» Гёте, конечно, понимал «человека духа», «творца», и в таком смысле это высказывание вполне применимо к о. Иоанну Крестьянкину — чтобы понять, кем он стал и почему, нужно для начала взглянуть на карту России и найти на ней город с гордым названием Орёл.

Это середина, срединная Русь. Как писал И. С. Тургенев, «на тысячу верст — кругом Россия — родная земля», и это точное определение: от Орла примерно одинаковое расстояние что до северных пределов страны, что до южных. Для местных жителей равно привычны и родны и бескрайние степи, и могучие дубравы Орловского Полесья, и течение Оки, и виды, открывающиеся с покатых холмов Среднерусской возвышенности. Здесь соединяются, сплавляются воедино все особенности, характерные для русской природы разных краев.

Сейчас Орловщина срединна, но когда-то она была южным пограничьем Руси — здесь проходил поход князя Игоря на половцев, здесь, согласно былине, схватились Илья Муромец с Соловьем-разбойником. И сам город Орёл был основан Иваном Грозным в 1566 году именно как передовая пограничная крепость. К исконным жителям этих мест — потомкам вятичей — добавились городовые казаки, охранявшие Орловщину от набегов степняков. В начале XVII столетия сюда, на окраину, стремились люди, чем-либо провинившиеся перед государством, беглые крестьяне, будущие участники смут. Безудержная лихость и стойкость в обороне, бунтарский дух и сострадание к ближнему, умение не отчаиваться и способность найти общий язык даже с врагом — эти качества вырабатывались в местных людях столетиями.

На редкость разнообразная природа и бурная история, закалившая народный характер… Неудивительно, что именно Орловщина вдохновляла множество писателей и поэтов, самые крупные величины из которых — Ф. И. Тютчев, И. С. Тургенев, А. А. Фет, Н. С. Лесков, Л. Н. Андреев, М. М. Пришвин, Б. К. Зайцев (это только те, кто родился в тамошних местах; писателей, которые какое-то время жили в Орле или рядом, еще больше, и их список по праву возглавляют В. А. Жуковский и И. А. Бунин). Один из них, Николай Лесков, очень точно сказал о своей родине: «Орёл вспоил на своих мелких водах столько литераторов, сколько не поставил их на пользу родины никакой другой русский город». «Плодородное подстепье, где образовался богатейший русский язык и откуда вышли чуть ли не все русские писатели», — вторил ему Иван Бунин. Борис Зайцев: «Место встречи северо-средней Руси с южною, Москвы со степью. К западу заходя в Калужскую, к северу в Московскую, области <…> Орла являются как бы Тосканою русской. Богатство земли, тучность и многообразие самого языка давали людей искусства». В этом смысле именно Орёл вполне может считаться третьей, после Москвы и Петербурга, столицей отечественной литературы, а писатели-орловцы по праву причислены к наиболее тонким и чутким знатокам русского характера и мировосприятия.

Не менее интересна и духовная история здешних мест. Вятичи принимали православие медленно и как бы этапами: сначала киевский князь Владимир Святославич крестил их «лучших мужей», а главную миссию по обращению племени в христианство выполнил иеромонах Киево-Печерского монастыря Кукша — по одной из версий, бывший вождь вятичей, плененный и постриженный в монахи Владимиром Мономахом, а затем вернувшийся к своему народу уже проповедником. Киево-Печерский патерик сохранил сведения о многих чудесах, творимых Кукшей, — он «бесов прогна, дождь с небесе сведе, езеро иссуши» (имеется в виду священное озеро язычников). По легенде, которая передавалась в Орле в начале ХХ века, креститель края жил в лесу недалеко от деревни Карандаково, в десяти верстах от Мценска. Там он выкопал колодец, получивший в народе название «Страдальческого святого» и сохранившийся по сей день. Там же и оборвалась его земная жизнь — в ночь на 27 августа 1113 года язычники напали на Кукшу и его ученика Никона, долго мучили их, а затем отвели к болоту и обезглавили.

Семена, брошенные священномучеником Кукшей, прорастали трудно и медленно. Несмотря на то что местная знать приняла православие, в землях вятичей новая вера долго соседствовала с язычеством, а проповедники часто становились жертвами разбойников, населявших леса. Дополнительные трудности создавала и отдаленность Чернигова, в епархию которого входила будущая Орловщина. В итоге на момент Батыева нашествия земли вятичей так и не были полностью христианизированы, а век спустя, в 1365-м, они были захвачены Литвой. Только в 1500 году великий князь Московский Иван III закрепил западные города будущей Орловщины за Русью; 66 лет спустя был основан сам Орёл. И хотя край еще долгое время восстанавливался после литовского владычества и набегов татар, Орловщина постепенно становилась южным форпостом православия. В 1500 году в крепости Мценск уже существовал Петровский монастырь; сразу после основания Болхова в 1554-м был создан Оптин монастырь Рождества Богородицы, появились свои обители в Орле (Богоявленская), Ливнах (Сергиевская), Кромах (Троицкая). Смутное время начала XVII века сильно ударило по церковной жизни края, но не прервало ее ход: разоренные монастыри восстанавливались под новыми названиями (мценский Архангельский стал Вознесенским, Петровский — Петропавловским) или переносились в другое место (так, орловский Богоявленский монастырь в 1640-х годах был переведен в Острог, а сорок лет спустя — на Взвозную гору с переименованием в Успенский). В конце столетия были основаны новые обители — Введенский женский монастырь недалеко от Орла, Николаевский женский в Ливнах, Троицкий Свято-Духов мужской и Ильинский женский в Новосиле.

Монастырским краем Орловщина перестала быть лишь при Екатерине II. Согласно штату 1764 года сохранялись только два орловских монастыря — мужской Успенский и женский Введенский; монастыри Мценска, Болхова и Новосили были выведены за штат (то есть на собственное содержание), а прочие упразднены. Но одновременно росло число приходских храмов: если в 1755 году в Орле было 11 церквей, то в 1787-м — 22. В 1778 году в Севске заработала духовная семинария, а в Брянске и Карачеве — духовные училища. 15 сентября 1779 года такое училище было создано и в Орле, год как ставшем губернским городом. Под него был выделен третий этаж каменного корпуса Успенского мужского монастыря. Всё это причудливым образом сочеталось с отголосками лихой орловской жизни прежних времен — Орловщина была родиной скопчества, там прочно укоренилось старообрядчество (один из иерархов, побывав в Орле, писал, что «здесь почти всё дышит расколом»), время от времени возникали ереси, а священство и монашество страдало от разбойничьих шаек, с которыми не могли сладить местные воинские команды.

В 1788 году была создана Орловская епархия, причем до 1819 года орловские архиереи имели место пребывания в Севском Спасском монастыре. В пределах епархии насчитывалось 824 храма. С конца XVIII столетия почти все древние каменные церкви в Орле перестраивались, закладывались и новые. Так, в день коронации Павла I в 1797 году епископ Орловский и Севский Аполлос (Байбаков) заложил собор во имя Павла Исповедника (постройка этого храма затянулась до 1841 года; с 1861-го он именовался Петропавловским, в 1923-м был закрыт, в 1940-м — уничтожен; сейчас на его месте монументальное здание Орловской областной универсальной научной библиотеки имени И. А. Бунина, фасадная и боковая колоннады которой «позаимствованы» у собора), а в 1801–1817 годах на правом берегу реки Орлик был построен красивейший храм во имя Успения Пресвятой Богородицы с приделами Святого Архистратига Михаила и Святого Иоанна Воина — он, к счастью, сохранился и радует глаз по сей день.

Дальнейшее развитие церковной жизни Орла и губернии было плавным. В 1819 году епископ Орловский и Севский перенес резиденцию в Орёл, в 1827-м туда же переехала семинария. 1843 год ознаменовался гибелью в пожаре Введенского монастыря, который после этого был воссоздан на юго-восточной окраине Орла; хранившийся в нем список с иконы Божьей Матери Балыкинской с 1858 года почитался как чудотворный. Появлялись в губернии и новые монастыри — в 1875-м Богородично-Всехсвятский, в полуверсте от Болхова, а в 1884-м — Марии Магдалины в селе Никольском. Большими событиями для орловцев стали прибытие 25 августа 1895 года в город написанной в Киево-Печерской лавре иконы священномученика Кукши и освящение 13 октября 1902 года храма Иверской иконы Божьей Матери, заложенного в честь коронации Николая II. А 6 мая 1904-го государь встретил в Орле свой день рождения. Это посещение императором Орла превратилось в народный праздник, описание которого выглядело так:

«К приезду Царя Орел украсили флагами, гирляндами, вензелями. Места по маршруту следования Царя были заранее распределены между учащимися, представителями сословий и корпораций. Визит Императора превратился в грандиозную демонстрацию верноподданнических чувств.

В Орле Его Величество изволил принимать депутации от города, дворянства, прочих сословий и правительственных учреждений. После приема депутаций Государь Император отбыл в церковь 51-го Черниговского драгунского полка, где слушал Литургию и молебен. Пели полковые певчие и ученики местной церковной школы, а „Верую“ и „Отче наш“ были исполнены общим пением солдат и присутствующим в храме народом. По окончании богослужения священник отец Митрофан Сребрянский имел счастье обратиться к Государю Императору с приветственными словами. Поблагодарив за приветствие, Николай II милостиво расспрашивал отца Митрофана о состоянии местной церковной школы, о певчих, выразив особое свое одобрение общему пению.

Из церкви Черниговского полка Его Императорское Величество в сопровождении Государя Наследника и Великих князей изволил отбыть в Кафедральный собор, восторженно приветствуемый по всему пути тысячными толпами народа. При входе в собор Императора встретило соборное духовенство во главе с ректором семинарии протоиереем В. А. Сахаровым со Святым Крестом. Приложившись ко Кресту, Государь изволил проследовать вперед и выслушать краткое молебствие с многолетием. После этого настоятельница Орловского Введенского монастыря игумения Антония удостоилась поднести Его Величеству икону Балыкинской Божией Матери. Император Николай с благодарностью принял подношение.

Затем, из собора, Государь отбыл на станцию „Орел“ для дальнейшего следования».

Меньше чем через месяц, 3 июня, Орёл посетила также великая княгиня Елисавета Федоровна с мужем, великим князем Сергием Александровичем. Они провожали на японский фронт 51-й драгунский Черниговский полк, августейшим шефом которого была великая княгиня. А 20 августа 1904 года в Орёл прибыл знаменитый на всю Россию о. Иоанн Кронштадтский. Это был уже третий его приезд в город, раньше он бывал там в октябре 1893-го и сентябре 1897-го. Заутреню и Божественную литургию он служил в Петропавловском кафедральном соборе, который не смог вместить всех орловцев, желавших увидеть легендарного пастыря. 21 августа о. Иоанн посетил также Введенский женский монастырь и уехал в Москву в час ночи…

Так что к началу ХХ столетия орловцы по праву могли считать свой край не только литературным, но и духовным средоточием России. Именно Орловщина дала стране таких выдающихся иерархов, как митрополит Киевский и Галицкий Филарет (Амфитеатров, 1779–1857), архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий (Борисов, 1800–1857) и епископ Владимирский и Суздальский святитель Феофан Затворник (Говоров, 1815–1894). Уроженцами Орловской губернии были великие русские старцы XIX столетия — преподобные иеросхимонахи Лев (Наголкин, 1768–1841) и Макарий (Иванов, 1788–1860) и их наследники в ХХ веке, иеромонах Нектарий (Тихонов, 1853–1928) и архимандрит Исаакий (Бобраков, 1865–1938). Глубоко верующим было всё окружение будущего о. Иоанна Крестьянкина. Как он сам вспоминал, до четырнадцати лет — то есть до 1924 года — он не встречал в Орле вообще ни одного неверующего человека.

Символами напряженной духовной жизни города были его многочисленные православные храмы. К 1912 году их насчитывалось в Орле 42, из них 15 приходских, 12 домовых, пять кладбищенских, пять в Архиерейском доме, четыре во Введенском монастыре. Отдельностоящими зданиями были 28 храмов, из которых до наших дней дошли 10. Из 18 погибших храмов шесть были разрушены в 1920–1930-х годах, четыре — во время Великой Отечественной, семь — с 1946 по 1991 год; последней, в октябре 1996-го, сгорела деревянная кладбищенская церковь Воскресения Христова. Но даже сейчас, после всех перенесенных утрат, в Орле можно любоваться как архитектурой старинных храмов, так и их расположением: в центре города, кажется, нет такой точки, откуда не был бы виден хоть один золотой крест над куполом.

А в остальном Орёл начала ХХ века тоже являл собою характерное для тех мест смешение возвышенного и земного, мило-провинциального и почти столичного. Во многом это был один из самых передовых городов России — в Орле появились один из первых в стране водопроводов (1863), телефонов (1881), телефонных станций (1892); 4 ноября 1898-го пошел по улицам новенький трамвай — пятый в империи после киевского, нижегородского, курского и витебского. Железная дорога прошла через Орёл еще в 1868-м и в начале века воспринималась уже как нечто само собой разумеющееся, а Орловско-Витебский вокзал — очень красивый, внешне напоминавший старинный замок, — был городской достопримечательностью. На улицах еще преобладали керосиновые фонари (950 против 66 электрических), но электричество с каждым годом завоевывало новые позиции. Действовали многочисленные, хотя и небольшие заводы и фабрики (на 1886-й — 104, на 1913-й — 178); были построены изящные металлические мосты: Мариинский через Оку и Александровский через Орлик; возводились дома, которые отлично смотрелись бы и в столицах — дом-башня Похвалинского, дом Серебрянниковых, гостиница «Берлин», Северный банк. Особенно быстро город развивался при городских головах Д. С. Волкове (1887–1893) и Н. И. Чибисове (1894–1901). Именно на переломе столетий начался резкий рост населения Орла. Если на протяжении XIX века в городе жило в среднем 25–30 тысяч человек, то в 1897-м — 69 700, а в 1914-м — уже 96 200. При этом «местными уроженцами», то есть коренными орловцами, не являлись почти 36 тысяч человек, а 44 процента населения относили себя к крестьянам. Затем численность горожан резко сократится и снова выйдет на дореволюционный уровень только в середине 1930-х.

В самом начале столетия Орёл успел пройти через бурные события. На протяжении трех дней, с 7 по 9 октября 1905-го, по Болховской улице с пением «Марсельезы» двигались демонстрации под красным флагом. Бастовали почтово-телеграфная контора, служащие станции Орёл, типография; в здании Дворянского собрания можно было найти листовки антиправительственного содержания… Но дальше этого дело не пошло. И если не считать этого эпизода, жизнь провинциального города была размеренной и спокойной. Орловцы гуляли по плавно спускавшейся к реке главной улице — Болховской, торговали на Кромской площади, по праздникам веселились в Шредерском саду, названном в честь губернатора Николая Шредера, и в саду «Дворянское гнездо», где в 1903-м открылся бюст Тургенева, брали книги в библиотеке «Орловского вестника», фотографировались на память у Эрдмана или Вареника, покупали ткани у братьев Толстиковых, ноты — в музыкальном магазине Петикова, а лекарства — в аптеке Косовского, провожали родных в последний путь на Крестительском кладбище…

Вот в таком городе, где сливались воедино русский север и русский юг, самое современное и седая старина, где рядом мирно существовали потомки казаков и разбойничьей вольницы, «бунташных людей» и раскольников, а над ними, напоминая о жизни иной, вечной, вздымали кресты сорок храмов, жила обыкновенная семья Крестьянкиных. Эта фамилия довольно часто встречается в метрических книгах орловских храмов. Так, известный краевед Александр Михайлович Полынкин обнаружил множество Крестьянкиных в метриках храма Смоленской иконы Божией Матери «Одигитрия». Там встречаются, например, сведения о рождении в 1852 году сына Ивана у 28-летнего купца 3-й гильдии Василия Ивановича Крестьянкина и его жены Марии Ивановны Лямцевой; о присоединении в том же году из раскола к православию 22-летнего купца 3-й гильдии Ильи Ивановича Крестьянкина и его женитьбе на Евдокии Олимпиевне Никитиной; о рождении в 1853-м у братьев Василия и Ильи Крестьянкиных детей — соответственно Дмитрия и Елизаветы. Скорее всего, все орловские Крестьянкины доводились друг другу родственниками и свойственниками. И, как видно, были людьми практическими, приземленными — и, в любом случае, небогатыми, не входившими в число «первых лиц» города и губернии. Кто-то из них выходил в низшую, 3-ю, гильдию купечества (в 1863-м ее отменили), но большинство состояло в мещанском сословии.

Сейчас слово «мещанин» звучит с осуждающим обертоном, обозначая человека, живущего узкими, корыстными интересами, ограниченного и бездуховного. Но в XIX веке никакого отрицательного смысла это понятие не несло. Тогда оно обозначало целое сословие — под «мещанами» понимали горожан, занимавшихся мелкой торговлей и ремесленничеством, владевших недвижимостью. Сословие это было наследственным, но пополнялось также за счет отставных солдат, бывших крепостных и государственных крестьян, обедневшего купечества. В свою очередь, разбогатевшие мещане переходили в купеческое сословие, после чего могли за особые заслуги получить и личное (а позже — потомственное) дворянство. По данным переписи 1897 года, в России проживало 13 миллионов 386 тысяч мещан, то есть предки о. Иоанна Крестьянкина входили во вторую по численности социальную группу страны после крестьянства.

15 марта 2018 года А. М. Полынкин сделал в фондах Государственного архива Орловской области настоящее открытие — он обнаружил ранее бывшую неизвестной исследователям запись о рождении отца героя этой книги, Михаила Дмитриевича[1]. До этого считалось, что М. Д. Крестьянкин родился в 1860 году, однако, как следует из архивных данных, дата его рождения — 15 октября 1862 года. Таинство Крещения в тот же день совершили о. протоиерей Николай Тихомиров (1811–1867; его перестроенный дом сохранился в Орле по сей день) с диаконом Иоанном Гедеоновым и причетниками Сергием Морозовым и Сергием Соломиным; спешка, с которой крестили младенца, скорее всего, была связана с его слабым здоровьем. Имя Михаил Крестьянкин получил в честь святителя Михаила, первого митрополита Киевского и всея Руси. Восприемниками были мещанин Василий Петрович Немытов (его родной дядя по материнской линии) и купеческая жена Мария Ивановна Мещеринова.

Родителями М. Д. Крестьянкина — и, соответственно, дедом и бабушкой о. Иоанна Крестьянкина по отцовской линии — были орловский мещанин Дмитрий Федорович Крестьянкин и купеческая дочь Анна Петровна Немытова. Венчались они 8 ноября 1861 года в Смоленском храме, поручителями по жениху были орловские мещане Петр Михайлович Черепенинов и Петр Афанасьевич Цыцын, по невесте — орловские мещане Стефан Иванов и Александр Афанасьевич Цуканов. Венчал деда и бабушку о. Иоанна тот же священник, который крестил его отца, — о. протоиерей Николай Тихомиров[2]. Кроме Михаила, в семье Крестьянкиных были также сыновья Илья (год рождения которого неизвестен) и Иван, родившийся в 1865 году, а в 1896-м женившийся на семнадцатилетней орловской мещанке Елизавете Ивановне Белоусовой.

Дед о. Иоанна, Дмитрий Федорович, родился в 1829 году, а вот дата его смерти пока неизвестна. Супруга его Анна Петровна родилась в 1844-м и скончалась 11 сентября 1908 года в возрасте 64 лет («от старости», уточняет метрическая книга). В записи о смерти она названа вдовой. Значит, дедушка и бабушка воспитанием будущего о. Иоанна заниматься, увы, не могли.

Благодаря тем же метрическим книгам нам известны даты жизни прадеда героя этой книги по отцовской линии — мещанин Феодор Васильевич Крестьянкин родился 8 мая 1800 года, а скончался 9 декабря 1860 года от чахотки. Почти ровесник Пушкина, он был свидетелем тех же исторических событий, что и великий поэт, — Отечественной войны 1812 года, вступления на престол Николая I (которого, возможно, видел воочию — император бывал в Орле пять раз). Согласно ревизской сказке за декабрь 1857 года, жил Феодор Васильевич «в 1-й части в собственном доме», то есть на южной окраине Орла, и, судя по автографу в конце документа, был не слишком «письменным» человеком («Орловский мещенин Феодор Васильев Крестьянкин руку преложил»[3]). Жену Феодора Васильевича звали Евдокией Ивановной (1808–1861); кроме Дмитрия, у них были еще дети — Василий (родился в 1834-м), Мария (родилась в 1835-м) и Петр (родился в 1838-м). Где похоронен Ф. В. Крестьянкин, в точности неизвестно, но скорее всего на Крестительском кладбище Орла, где погребалось большинство прихожан Смоленского храма, — собственного погоста у церкви не было.

Прапрадеда о. Иоанна, появившегося на свет, видимо, в 1760-х годах, звали Василием Ивановичем. Кроме Феодора, у него были также дети Ольга (родилась и умерла в 1798-м), Иван (родился в 1799-м, умер в 1805-м), Николай (брат-близнец Феодора, родился и умер в 1800-м), Петр (родился и умер в 1803-м), Ксения (родилась в 1804-м). Единственным выжившим, кроме Феодора, ребенком был Михаил (родился в 1791-м, умер 3 мая 1856-го «от горячки»). Его сын Иван Михайлович был женат на Хионии Никитиной и стал отцом пятерых детей — Татьяны (родилась в 1854-м), Марии (родилась в 1856-м), Екатерины (1859–1863), Пелагеи (родилась в 1863-м) и Александра (родился в 1866-м). Все они доводились троюродными сестрами и братом Михаилу Дмитриевичу Крестьянкину и, соответственно, четвероюродными тетками и дядей о. Иоанну.

Самым ранним точно известным нам предком о. Иоанна по отцовской линии был его прапрапрадед — купец Иван Семенович Крестьянкин, умерший в Орле 10 июля 1805 года в возрасте восьмидесяти лет. Следовательно, родился он в год смерти Петра Великого — 1725-м и застал девятерых императоров и императриц. А его отец Семен Крестьянкин, свидетель петровского преобразования России, появился на свет в самом начале XVIII столетия либо в самом конце XVII.

Все эти записи, как уже было сказано выше, относятся к метрическим книгам храма Смоленской иконы Божией Матери «Одигитрия». Храм был возведен в Орле в 1770-х годах и функционировал до 1874 года, когда рядом с ним, на территории церковного фруктового сада уже вовсю шло строительство нового Смоленского собора, украшающего собой Орёл и поныне. Возможно, Крестьянкины, в том числе и прадед о. Иоанна Феодор Васильевич, присутствовали при закладке его фундамента, состоявшейся в 1857 году. Старый же храм был разрушен перед началом Великой Отечественной войны (колокольню снесли еще летом 1928-го). В середине 1950-х на его месте (тогдашний адрес — улица 1-я Песковская, 23а) заработал кинотеатр «Комсомольский»…

Но вернемся к Крестьянкиным. Отец героя этой книги, Михаил Дмитриевич, всю жизнь занимался прасольством — оптовой торговлей скотом, весьма распространенной в XIX веке. Такие торговцы покупали у крестьян коров или овец за наличные, при необходимости откармливали их на пастбищах, перегоняли в города и продавали на тамошних рынках — естественно, дороже, чем купили. Схема получалась выгодной для всех сторон: крестьян она избавляла от необходимости затратных, а зачастую и попросту невозможных в разгар сезона поездок на ярмарки и приносила «живые» деньги, прасол получал хороший процент от сделки, а клиенты на рынке — парное мясо.

Уже один выбор профессии говорит о том, что Михаил Дмитриевич Крестьянкин был человеком незаурядных качеств, ведь прасольство требовало, помимо купеческих талантов, и мужества, и лихости, и выносливости. М. Ф. де Пуле так писал о старых русских прасолах: «В занятиях и образе жизни прасола было много увлекательного, выдающегося, много было трудов и опасностей, одно преодоление которых уже закаляло характер человека. В прасольстве было много казацкого, удалого, что так нравится русскому человеку. Прасол прежде всего лихой наездник. Он вечно на лошади, на лихом донском коне, который смело перепрыгивает через овраги, плетни, через всякую деревенскую огорожу и несется вихрем в степях. <…> Он и одет по-казацки — в черкеске и в широких шароварах, опоясан ременным поясом с серебряными украшениями, на голове у него барашковая шапка. У него и походка и фигура чисто казацкие: сутуловатый, он ходит увальнем, с перевалкой и как бы вывернутыми ногами». «Прасол — поясом опоясан, сердце пламенное, а грудь каменная» — такую поговорку сложили о торговцах скотом в России.

И еще одно выражение есть в русском языке: «работать на дядю». Так вот Михаил Дмитриевич Крестьянкин работал на дядю в прямом смысле слова — на своего родного дядю по материнской линии, купца Дмитрия Петровича Немытова, брата Анны Петровны Крестьянкиной. В коммерческом плане Немытовы были неизмеримо более удачливы, нежели Крестьянкины, они по праву входили в купеческую элиту города. Призванием этого рода была мясная торговля — одна из самых успешных в Орле, что позволило семейству со временем обзавестись салотопельным, мыловаренным и свечным заводами и пенькотрепальной фабрикой, неоднократно занимать выборные должности в городском магистрате, а позднее — в управе. Благодаря изысканиям жительницы Орла Анастасии Ивановны Гринкевич, происходившей из рода Немытовых и восстановившей его генеалогию, сейчас мы хорошо знаем о предках о. Иоанна по этой линии. Его бабушка Анна Петровна Немытова (1844–1908), в замужестве Крестьянкина, была дочерью купца Петра Ивановича Немытова, а тот, в свою очередь, — сыном знаменитого в городе купца 1-й гильдии Ивана Михайловича Немытова (1786–1875). На его личности стоит остановиться подробнее, так как в истории Орла Иван Михайлович оставил светлый и неизгладимый след, поразительным образом перекликающийся с судьбой его праправнука…

В молодости Иван Немытов более чем успешно занимался мясной торговлей — он стал одним из самых богатых людей города и губернии, его состояние исчислялось миллионами рублей. Но известен он был не только и не столько своими успехами на ниве коммерции, сколько богобоязненным и благочестивым образом жизни. Протоиерей Петр Полидоров так описывал его: «Иван Михайлович со всем жаром посвятил себя житию благочестивому, стал проводить жизнь свою в молитве, посте, трудах, бдении, воздержании, мало говорил, избегал праздности, упражнялся в чтении Священного Писания и отеческих книг, ежедневно посещал общественные молитвы. <…> Он не терпел роскоши, держался во всем умеренности и простоты и обычаев старины относительно платья, мебели, экипажа и проч.». Еще в молодости его духовным отцом стал ученик преподобного Паисия (Величковского) — схимонах Афанасий (Захаров), в 1815–1825 годах бывший насельником Площанской Богородицкой Казанской пустыни; после его кончины духовное водительство Немытова осуществляли великий старец Брянской Белобережской Иоанно-Предтеченской пустыни Моисей и великие Оптинские старцы — преподобные иеросхимонахи Лев (Наголкин) и Макарий (Иванов), под руководством которых Иван Михайлович упражнялся в умносердечной молитве. Усердию Немытова в совершении молитвенного подвига дивился даже старец Макарий; преподобный Амвросий Оптинский так пишет об этом: «Батюшка отец Макарий недоумел, что и отвечать ему, когда мирянин, ради получений совета, рассказывал старцу нашему разные состояния молитвы: и батюшка отец Макарий мог ему только сказать: „держитесь смирения, держитесь смирения“. И после с удивлением об этом нам говорил». Купец славился своей благотворительностью, щедро помогал храмам и одаривал нищих, за все успехи и неудачи в делах равно благодарил Господа, любил принимать в доме паломников, проезжавших через Орёл, сам неоднократно совершал паломничества по русским монастырям. В Орле и окрестностях купец пользовался огромным уважением и почитанием, люди шли к нему за советом, как к старцу. В возрасте 88 лет, за три недели до кончины, Иван Михайлович Немытов принял монашеский постриг и 5 мая 1875 года мирно отошел ко Господу. Отпевал его епископ Орловский и Севский Макарий (Миролюбов) с сонмом орловского духовенства, а после смерти И. М. Немытов удостоился упоминания в «Русском биографическом словаре» А. А. Половцова, содержавшем справки о наиболее выдающихся людях России. Сам преподобный Амвросий Оптинский в одном из писем назвал Ивана Михайловича Немытова «великим молитвенником».

Удивительна, непостижима незримая связь между поколениями!.. Оказывается, прямым предком о. Иоанна (Крестьянкина) был человек, не просто известный в миру своим благочестием, но ученик святых, достигший в духовной жизни небывалых высот, то есть праведник. Духовным отцом И. М. Немытова был старец о. Афанасий — наследник преподобного Паисия (Величковского), основателя русского старчества. Прапрадед о. Иоанна сподобился благодати неоднократных бесед с великими старцами Моисеем, Львом и Макарием, учился у них. По свидетельству современников, ему была доступна умносердечная молитва — один из высших молитвенных подвигов. И даже мирские имя-отчество у него были те же, что и у о. Иоанна, — Иван Михайлович. Совпадения?.. Совпадений у Бога не бывает. Можно сказать, что жизнь И. М. Немытова — труднопостижимый, Промыслительный намек на будущую жизнь его праправнука.

Память о купце-праведнике бережно сохранялась в городе, и, конечно, будущий о. Иоанн в детстве не раз слышал от родных рассказы о своем благочестивом прапрадеде. А первым точно известным предком о. Иоанна по линии Немытовых был его прапрапрадед, купец Михаил Сергеевич Немытов, родившийся около 1761 года. Он тоже был прасолом, гонял скот из малороссийских губерний в Орёл, Москву и Петербург. Впоследствии он стал купцом 3-й гильдии и на 1793 год держал в Орле, как и трое его братьев, «менную лавку».

А вот для отца героя этой книги прасольство долгое время оставалось единственным средством заработка. Для закупок скота Михаил Крестьянкин тоже ездил главным образом в малороссийские губернии — тамошних овец и быков можно было приобрести за хорошую цену, а продать намного дороже. Эти «командировки», насколько можно судить по воспоминаниям орловских прасолов, были утомительными, а часто и опасными. Допустим, настиг в дороге проливной ливень, а укрыться негде, кругом голая степь, вот и ночуй на мокрой земле. Или весь гурт скота падет от неожиданной хвори (иной раз путь на протяжении сорока верст был завален тушами павших животных). А то и разбойники грабили прасолов, отбирая и скот, и выручку. Словом, рискованное, но азартное, интересное дело, доступное далеко не каждому.

Супружескую жизнь Михаил Дмитриевич начал в возрасте тридцати одного года; видимо, до этого он становился на ноги, чтобы содержать семейство. И избранницей его стала девушка, как тогда говорили, «из простых». 10 января 1894 года М. Д. Крестьянкин женился на дочери государственного крестьянина, семнадцатилетней Евдокии Васильевне Сорокиной, уроженке деревни Монастырская Сухая Орлица (ныне — Сухая Орлица, деревня, вплотную примыкающая к западной окраине Орла, но не входящая в городскую черту). Запись о венчании сделана в метрической книге храма Святого Илии Пророка — подробнее о нем будет сказано в следующей главе; это тот же южный край города, что и приход Смоленской «Одигитрии», где венчаались и крестились предыдущие поколения Крестьянкиных. Венчал молодых священник о. Андрей Левитский с диаконом о. Алексеем Орловым и псаломщиком Иваном Богдановым. Поручителями по жениху были мещане Петр Васильевич и Дмитрий Петрович Немытовы, по невесте — мещанин Александр Михайлович Овсянников и крестьянин Покровской слободы Николай Николаевич Кошеверов.

7 декабря 1894 года у пары родился сын Александр. Но радость в молодой семье сменилась горем — восемнадцатилетняя Евдокия Васильевна не перенесла тяжелых родов и спустя одиннадцать дней ушла из жизни. Похоронили ее на Крестительском кладбище. Михаил Дмитриевич остался вдовцом с младенцем на руках. А через полгода — новая трагедия, смерть сына: Александр умер 11 июня 1895-го.

Но жизнь всё же взяла свое, и 18 сентября 1895 года Михаил Дмитриевич женился вторично. На этот раз его избранницей стала двадцатилетняя «дочь отставного рядового из мещан города Орла» Елизавета Илларионовна Кошеверова. Венчал молодых священник о. Иоанн Жаворонков с диаконом о. Алексеем Орловым и псаломщиком Иваном Богдановым. Поручителями по жениху были его родной дядя по материнской линии (и работодатель) Дмитрий Петрович Немытов и мещанин Иван Александрович Москвитин, а по невесте — мещане Павел Ильич и Николай Илларионович Кошеверовы, соответственно ее племянник и брат. Особо стоит обратить внимание на то, что вторая жена М. Д. Крестьянкина была орловчанкой, тогда как во всех посвященных о. Иоанну публикациях местом рождения его матери назван город Болхов. На деле же семья Кошеверовых к Болхову никакого отношения не имела — в сохранившихся на данный момент метрических книгах пятнадцати болховских храмов эта фамилия не встречается ни разу. Зато она была хорошо известна в Орле и Мценске. Так, Ивана Сергеевича Тургенева в 1818 году крестили в Борисо-Глебском соборе, который построил орловский помещик Борис Матвеевич Кошеверов (этот храм был разрушен в октябре 1941-го). Братья Сергей и Алексей Кошеверовы были вхожи в московские театральные круги 1840-х, именно они познакомили своего племянника Прова Садовского с А. Н. Островским, а сын Сергея Александр Кошеверов (1874–1921) сам стал известным актером. В ХХ веке фамилию прославила кинорежиссер Надежда Николаевна Кошеверова (1902–1989), автор одной из лучших советских киносказок «Золушка».

Отца Елизаветы Илларионовны Кошеверовой (и, соответственно, деда о. Иоанна по материнской линии) звали Ларионом Григорьевичем. В ревизской сказке орловских мещан за ноябрь 1857-го он упоминается как «рекрут 1854 года»; поскольку в то время призывным возрастом был 21 год, можно заключить, что родился Ларион Григорьевич в 1833-м. Армейская его служба выпала как раз на время Крымской войны, правда, участвовал ли он в боевых действиях — неизвестно. Из той же ревизской сказки следует, что у Л. Г. Кошеверова были брат-близнец Николай, младшие братья Илья (1840 года рождения) и Иван (1844-го). Их отцом — прадедом о. Иоанна по материнской линии — был мещанин Григорий Степанович Кошеверов, рожденный в 1809 году. Жену его звали Марией Алексеевной (1814 года рождения); одним домом с братом жила также его незамужняя сестра Татьяна Степановна (1819 года рождения). Своего угла Кошеверовы к ноябрю 1857 года не нажили — ютились вшестером «в 1 части на квартире в доме мещанина Горшешникова»[4], то есть на той же южной окраине Орла, что и Крестьянкины.

У Елизаветы Илларионовны Кошеверовой-Крестьянкиной были братья Николай и Илья (у которого родились дети Павел, Илья, Михаил, Пелагея, Василий, Лидия, Александра и Антонина — двоюродные братья и сестры о. Иоанна) и сестра Прасковья, в замужестве Овчинникова. К сожалению, метрические книги Ильинского храма за 1875 год не сохранились и какого числа и месяца появилась на свет мать о. Иоанна, мы не знаем.

Жили Крестьянкины на левом берегу Оки, в двух кварталах от реки, на длинной улице Воскресенской (в 1929–1961 годах она называлась улицей Безбожников, а с 21 апреля 1961-го носит имя Юрия Гагарина). Впервые на планах Орла Воскресенская улица появилась в 1842-м. Она была названа по храму Воскресения Господня, находившемуся в начале улицы (в конце 1930-х он был снесен, сейчас на его месте магазин «Бежин луг»). Улицу населяли в основном купцы (в начале Воскресенской находился, да и сейчас находится, самый большой в городе рынок) и старообрядцы (на соседней улице Черкасской с 1842-го высился храм Успения Божией Матери, возведенный на месте старообрядческой церкви). Ныне застройка улицы Гагарина разномастная, но в начале ХХ века это было безраздельное царство каменно-деревянных двухэтажных и деревянных одноэтажных домиков, чьи фасады и наличники украшала затейливая резьба, выполненная методом пропиловки. Множество таких домиков в разном состоянии — отличном, хорошем, удовлетворительном и умирающем — сохранилось на улице и в окрестных кварталах и сейчас. А вот маленький, ничем внешне не примечательный одноэтажный дом Крестьянкиных в два окна, увы, не уцелел — как рассказала автору этих строк двоюродная племянница о. Иоанна, монахиня Свято-Введенского женского монастыря матушка Анна, его снесли в 1980 году. Согласно воспоминаниям о. протоиерея Иоанна Троицкого (1930–2010), «в Орле мое семейство и отца Иоанна Крестьянкина были соседями. Его дом стоял там, где теперь на улице Гагарина расположен нынешний магазин „Апельсин“». Бывший супермаркет «Апельсин» ныне называется «Перекресток» и находится по адресу Гагарина, 51, на первом этаже построенной в 1980-м девятиэтажки.

Орловчанка Зинаида Васильевна Петрова, бывавшая в доме у Крестьянкиных, запомнила, что он был очень чистым и уютным. Сначала небольшая передняя, затем комната с печкой, которую топили дровами. В красном углу — старинные иконы Спасителя и Знамения Божией Матери. На покрытой скатертью столе лежал молитвослов с истертыми, зачитанными страницами. Другая комната — чисто убранная спальня.

К началу ХХ века лихая прасольская молодость Михаила Дмитриевича Крестьянкина уже оставалась в прошлом. По меркам той эпохи в свои 47 лет был он уже почти в начальном старческом возрасте и занимался коммерческими делами в самом Орле, принимая и оценивая купленный другими скот на рынке (в автобиографии о. Иоанна 1989 года должность отца указана как «товаровед»). К сожалению, фотографий его не сохранилось; та, что опубликована в сборнике воспоминаний «Пастырь добрый», атрибутирована, увы, ошибочно — на самом деле на ней изображены не М. Д. Крестьянкин с женой, а болховский священник о. Николай Коссов (1888–1929) с супругой Глафирой.

В семье родились уже семеро детей — для того времени не редкостное исключение, а обычная картина. Правда, ранние годы семейной жизни Крестьянкиных были печальными. Первой 24 июля 1896 года появилась на свет дочь Серафима, но уже 30 октября того же года она умерла («слаба родилась», особо отмечено в метрической книге). Вторая дочь, Мария, прожила еще меньше — родилась 7 июля 1897 года, а умерла 17 августа того же года, также «от слабости». Третьим 28 августа 1898 года появился на свет сын Александр; он всю жизнь жил в Орле, работал продавцом, имел троих детей и умер в 1965 году. Второго сына 15 мая 1900 года назвали Константином, и ему суждено было вписать яркую страницу в историю орловского театра — он стал известным художником-гримером и скончался в 1985-м. 12 января 1903 года (а не 1905-го, как сказано во всех открытых источниках) родилась дочь Татьяна, которая в раннем детстве из-за неудачного падения стала горбатенькой. Она также прожила жизнь в родном городе, работала счетоводом в Горснабе, замуж не вышла и после смерти матери поселилась с двоюродной сестрой Марией Николаевной Овчинниковой (1890–1969), принявшей монашество с именем Евгения. Умерла Татьяна Михайловна в 1954-м и была похоронена на Крестительском кладбище Орла в одной могиле с матерью. Затем у Крестьянкиных родились сыновья Павел (27 июня 1906 года) и Сергий (25 июня 1908-го); Павел выжил, но прожил недолго, скончался в юношеском возрасте, а Сергий умер еще ребенком.

А 29 марта 1910 года (по новому стилю, введенному восемь лет спустя, — 11 апреля) в семье родился восьмой ребенок, которого назвали Иваном. Был тогда понедельник пятой седмицы Великого поста, день преподобного Иоанна Пустынника — древнего отшельника, десять лет проведшего в заброшенном колодце. В его честь и назвали младенца. Но в тот же день отмечается также память преподобных Марка и Ионы Псково-Печерских. Так в самом начале жизни Вани Крестьянкина блеснуло ему его будущее, пока никем еще не разгаданное. А еще оно было заложено в самих имени и фамилии. Крестьянкин — это ведь от «крестьянки», а в этом слове так же явно звучит «христианка», как и в простом мирском «воскресении» — Воскресение Христово, как в «спасибо» — «спаси Бог». А «Иван» в переводе значит «Благодать Божия».

Срединная русская природа, сочетание старины и новизны, непостижимый на первый взгляд сплав разнообразных черт национального характера, сложная и богатая история духовной жизни, благочестивые семейные традиции — вот та основа, на которой возрастал будущий отец Иоанн, вот что сделало его в итоге воплощением русского человека, живущего для Бога и людей.

Глава 2. Орловские годы

В день рождения Вани в доме Крестьянкиных отмечались чьи-то именины — возможно, младшего брата Михаила Дмитриевича, 45-летнего Ивана. Ждали к столу и Елизавету Илларионовну, но тут как раз начались роды, и один из гостей недовольно пошутил:

— Ну и не вовремя мальчик-то родился…

На третий день, 31 марта, Ваню понесли крестить в храм Святого Илии Пророка, или, как его называли в народе, Николы на Песках. Идти было минуты две — храм стоял на той же Воскресенской улице, что и дом Крестьянкиных, шагах в пятидесяти правее. На фотографиях эта церковь не производит впечатление особенно большой и высокой, но воочию поражает величественными размерами. Она была построена в Екатерининские времена, когда Орёл уже был губернским городом. Ее заложили в 1775 году на месте бывшего выгона, где стояла часовня в память о первой деревянной церкви Воскресения с приделом Пророка Божия Илии, выстроенной здесь в 1560-х годах, во время основания Орла. В 1776-м первым освятили южный придел Святителя Николая Чудотворца (отчего и пошло народное название храма), а главное здание было готово к 1790 году. 19 сентября 1858 года, когда Орёл сильно горел, пострадали трапезная и колокольня, но вскоре они были обновлены. В 1874-м в храме установили резной золоченый иконостас, в 1898-м вокруг возвели железную ограду на кирпичном фундаменте, а чуть позднее построили две каменные часовни, до наших дней не дошедшие. На начало века прихожанами храма были 924 мужчины и 900 женщин, из них 600 мужчин и 200 женщин были грамотными; в их число входили и родители Ивана.

Наиболее чтимыми в храме являлись иконы пророка Божия Илии, святителя Николая Чудотворца и святителя Митрофана Воронежского; все они являются покровителями семьи и брака, потому в народе храм часто называли «венчальным». Начиная с 1811 года ежегодно 20 июля, в Ильин день, в храм из всех городских церквей совершался крестный ход. «Какие замечательные крестные ходы были у нас в Орле, особенно пасхальные, — уже в старости вспоминал о. Иоанн (Крестьянкин). — Кругом разливалось море огня, благовестил торжественный колокольный звон. Это были настоящие торжества».

При советской власти храм был закрыт, но, к счастью, не снесен. На цветной фотографии, сделанной немцами в оккупированном Орле, видно, что в 1940-е годы малых куполов на церкви уже не было. После войны в ней размещалась швейная фабрика № 2, с 1963-го — филиал производственного объединения «Радуга». 4 июля 1995 года храм был возвращен приходской общине, в сентябре начались богослужения, а с марта 1996-го купола вновь украсили золоченые кресты. После открытия о. Иоанн подарил своему первому храму облачения, богослужебные книги и утварь; особо берегут в храме подаренное им Евангелие, которое ныне хранится в специальном киоте рядом с крестом, находившимся в гробе священноисповедника Георгия Коссова (о нем еще будет речь ниже).

Храм высится на углу улиц Гагарина (бывшей Воскресенской) и Нормандия-Неман (бывшей Николо-Песковской). Сейчас вокруг разномастная застройка: с левой стороны магазин «Перекресток», с правой — через улицу старинные, но уже обновленные частные домики, над которыми возвышаются два бело-бежевых с голубыми вставками высотных «столбика», порождение уже нашей эпохи; позади храм полукольцом охватывают девятиэтажки брежневских времен. А в начале ХХ века это была одноэтажная, деревянная южная окраина Орла. Если пойти от храма вперед, то путник проходил мимо стоящего в глубине квартала 2-го Орловского духовного училища (сейчас в его перестроенном здании — средняя школа № 29), величественного собора Смоленской иконы Божией Матери, освященного в 1895 году, — «родного» храма для старших поколений Крестьянкиных, — и минут через восемь достигал рыночной Кромской (сейчас Комсомольской) площади, на которой теперь разбит разрезанный дорогой пополам парк; еще дальше — маленькая Щепная площадь, ныне застроенная многоэтажками, а левее располагалось Крестительское кладбище, окруженное стеной и усаженное в 1896 году тоненькими деревцами, — уже в конце XIX века этому погосту было сто лет. Если же идти от Николо-Песковской вниз, то всего через квартал начиналась коротенькая Задняя Песковская (сейчас — просто Песковская) улица, а там уже ведущая к Брянску железная дорога, переезд с будкой, наличие которой особо отмечали старые карты, и город заканчивался. Современный же Орёл тянется и много южнее этого предела.

Ильинский храм был первым в жизни Вани Крестьянкина. Крестил младенца священник о. Николай Азбукин (он же раньше крестил Павла и Сергия Крестьянкиных); сослужил ему о. диакон Иоанн Адамов, а помогал псаломщик Евстигней. В метрической книге псаломщик сделал запись: «Родители: орловский мещанин Михаил Димитриев Крестьянкин и законная жена его Елисавета Иларионова. Восприемники: орловский мещанин Александр Михайлов Крестьянкин и орловская мещанка вдова Параскева Иларионова Овчинникова», то есть старший брат и родная тетка, сестра матери.

С младенчества Ваня страдал сильной близорукостью, был слабеньким, часто и подолгу болел. Доходило до того, что близкие вздыхали над его колыбелью: «Ванечку-то хоть бы Бог прибрал!» Так и произошло, но в другом смысле. Однажды, когда младенец почти умирал, до предела измученная и утомленная Елизавета Илларионовна задремала над его кроваткой и вдруг увидела перед собой сияющую деву, в которой узнала святую великомученицу Варвару. «А ты мне его отдашь?» — спросила дева, указывая на младенца. Мать протянула к ней руки и… проснулась. На следующий день Ваня начал выздоравливать. И не было потом ни дня, чтобы он не поминал в молитве святую великомученицу, которая «прибрала» его к себе. К последней странице молитвослова о. Иоанна был приклеен бумажный кармашек, в котором лежала иконка святой великомученицы Варвары с надписью рукой батюшки: «Которая много значит в моей жизни».

3 июня 1912 года в семью Крестьянкиных пришло горе — в возрасте сорока девяти лет от воспаления легких скончался Михаил Дмитриевич. Елизавета Илларионовна, которой было тогда тридцать восемь, осталась одна с пятью детьми на руках (старшему четырнадцать лет, младшему — два года). Но в тяжкое время проявилась сила духа и стойкость характера этой удивительной женщины. О. Иоанн вспоминал, что по праздникам в маленький деревянный дом Крестьянкиных на Воскресенской набивалось полным-полно гостей, и для всех у матери находились и угощение, и доброе слово, а провожая людей, она еще и снабжала их гостинцами для тех, кто не смог заглянуть на огонек. И первые, самые простые и внятные уроки добра, милосердия, сострадания к ближнему мальчик получил именно от матери.

Что-то запоминалось на всю жизнь. Например, самовар, в котором варятся завернутые в марлю яйца к завтраку. И как только они готовы, у мамы начинает «болеть голова» (Елизавета Илларионовна и в самом деле страдала мигренями), «пропадает аппетит», и свое яйцо она отдает младшему, Ване. Это история из голодных лет, может быть, 1921-го или 1922-го. Тогда в доме Крестьянкиных нечего было менять даже на хлеб, оставалась только икона Божией Матери «Знамение». Но на все попытки перекупщиков получить икону и расплатиться с хозяйкой хлебом Ваня слышал твердое «Нет» из уст матери. Еще больше она укрепилась в своем решении, когда увидела сон, в котором икона уходила из ее дома на небо в огненном столпе. Образ так и остался в доме… А вот Ваня подкармливает слепых мышат, и мать ограждает его от досады соседа и друга семьи, купца Ивана Александровича Москвитина: «И что ты ему разрешаешь с мышами возиться, Лиза!..» И так же надолго врезается в память материнское неодобрение, когда на Рождество 1915-го пятилетний Ваня впервые в жизни сам проехался на извозчике — на гривенник, подаренный Москвитиным. Ничего не сказал, смолчал, утаил монетку, хотя обычно ее отдавал маме… Стыд за проступок — хотя, кажется, что в нем такого? — остался навсегда. Как и стыд за то, что на Пасху 1917 года, оставшись дома один, отщипнул на пробу кусочек кулича, стоявшего на столе. «Я помню до сих пор этот грех», — признавался о. Иоанн в 1970-х.

Трогательная связь между сыном и матерью сохранялась до самой смерти Елизаветы Илларионовны. Даже свой необычный почерк, напоминающий старательные детские письмена, о. Иоанн унаследовал от матери.

Ваня рос не только болезненным, но и очень добрым. Над ним могли подшутить двоюродные братья, предложив полизать на морозе дверную ручку или усадив на коня без седла, но он не держал на них обиды. О мышатах уже упоминалось, а был еще умерший цыпленок, над которым мальчик долго плакал и которому устроил «христианское погребение». И первые его игры тоже были связаны именно с добротой, милосердием — и с церковью. Она стала для Вани родным домом с раннего детства, всё в расположенном по соседству храме для него было теплым и притягательным. Когда Крестьянкины приходили в гости к соседям, у которых висел большой портрет некоего архимандрита, мальчик подолгу любовался его строгим величественным обликом. Воодушевленно участвовал в венчаниях старших братьев — был «мальчиком с иконой» (много лет спустя о. Иоанн в мельчайших подробностях вспомнит эти венчания, наставляя перед браком о. Геннадия Нефедова и Ксению Правдолюбову). А насмотревшись на службы, он попросил маму сделать ему «кадило» из консервной банки, «епитрахиль» из полотенца и помогать во время «службы». Другая мать одернула бы сына, строго внушила бы ему, что игра и церковное таинство — несовместимые вещи. Но, видать, глубоко врожденное чувство такта Елизаветы Илларионовны сделало свое дело (а может быть, материнское сердце почувствовало, что это не просто игра). И сам о. Иоанн впоследствии, когда у него спрашивали, как относиться к такому поведению детей, отвечал:

— Это не игра! Это их жизнь. И не препятствуй им. Пусть только будет всё это серьезно и строго. Как только заметишь какое-либо легкомыслие или улыбку — пресекай. Да они и сами перестанут «служить», когда выйдут из младенческого возраста.

Мать терпеливо участвовала в «службах» пятилетнего Вани, которые порой затягивались надолго. И можно предположить, что в своих «игральных» молитвах мальчик поминал павших за Родину на поле брани, — ведь с 1914 года Россия вела тяжелейшую войну, которую тогда называли Великой, или Второй Отечественной, и Орёл был переполнен ранеными, главным образом солдатами (всего в городе действовали 33 госпиталя, через город прошло больше 114 тысяч раненых, среди которых был и прадед автора этих строк)…

В марте 1916-го Ване Крестьянкину исполнилось шесть лет. И уже тогда было понятно, как резко отличается он от своих старших братьев и сестры. К примеру, окончивший в 1912 году Ильинскую церковно-приходскую школу Константин увлекался театром, не пропускал ни одной орловской премьеры, понемногу готовился освоить мастерство гримера, учась у знаменитого в Орле Жозефа Рауля. А Ваня был весь сосредоточен на церкви. Вскоре он попросил у мамы разрешения самому прислуживать в храме, хотя бы недолго. В соседнем приходе, где алтарничал его ровесник, попросили стихарик, и целую неделю мальчик был счастлив, исполняя пономарское послушание. Но потом стихарь пришлось отдавать, и горю Вани не было конца — он плакал так, что утешить его не мог никто. В конце концов знакомый гробовщик Николай Соболев, сжалившись над малышом, изготовил для него первое в его жизни настоящее облачение — стихарь из золотой парчи, шедшей на обивку гробов. Именно этот стихарь, благословленный епископом Орловским и Севским Григорием (Вахниным, 1865 — после 1919), надели на него во время хиротесии. Так шестилетний Ваня стал пономарем, впервые перешагнув порог храма Святого Илии Пророка в качестве не прихожанина, но служителя. А вернувшись домой с первой службы и барабаня кулачком в двери, радостно объявил:

— Открывайте, я ризу принес!..

На первый взгляд обязанности у пономаря не такие уж и сложные. Но это только на первый взгляд. Это человек, который помогает священнику готовиться к богослужению — готовит облачения, приносит просфоры, вино, воду, ладан, возжигает в алтаре свечи. В процессе службы пономарь возжигает и подает кадило, готовит теплоту, во время причащения подает плат для отирания уст. Если необходимо, он участвует в чтении во время службы, выполняет обязанности звонаря и свещеносца; он также следит за порядком и чистотой в храме. Словом, это совершенно необходимый и важный участник церковной жизни. И для того чтобы четко и правильно выполнять все пономарские обязанности, нужно хорошо знать порядок службы, относиться к делу ответственно, вдумчиво и серьезно. Поэтому отношение к детям-пономарям у разных священников разное. Ведь ребенок остается ребенком — чего-то он просто не понимает в силу возраста, к чему-то относится поверхностно, может и полениться, и поозорничать, что-то просто забыть, с чем-то не справиться.

Мы знаем, что Ваня Крестьянкин исполнял обязанности пономаря ревностно и никаких нареканий не вызывал. Значит, он уже тогда, в шесть лет, хорошо понимал суть этого послушания. Конечно, как полагается, получил на него благословение матери и настоятеля храма. Прошел торжественный и волнующий обряд посвящения в церковнослужители — хиротесию. И наверняка присутствовал на многих беседах, учитывал замечания, подсказки, которые ему давали. Тем более что первым его духовным наставником стал священник, который крестил его и венчал его родителей, — о. Николай Азбукин.

Протоиерей Николай Иванович Азбукин происходил из известной в Орле священнической семьи (в ХХ веке орловские Азбукины дали не только священников, но и ученых — ректора Томского мединститута Агафоника Павловича, врача-дефектолога Дмитрия Ивановича, одного из ведущих специалистов по телеграфии Павла Андреевича; мать философа С. Н. Булгакова также была урожденная Азбукина). О. Николай был законоучителем 3-го приходского мужского городского училища, заведовал одноклассной церковно-приходской школой при своем храме и Кирионовским домом призрения для больных священнослужителей, входил также в совет епархиального женского училища. Ване о. Николай внушал такое уважение, что и много лет спустя он помнил, как молился, глядя на его фотографию: «Господи! Быть бы мне таким, как он!» «Особенная была молитва, потому и услышана», — рассказывал об этом случае о. Иоанн.

Именно о. Николай преподал Ване первые уроки — не только церковной жизни, но просто жизни, жизни для Бога и людей. О двух таких ситуациях о. Иоанн вспоминал уже в старости. Однажды за поминальной трапезой о. Николай и Ваня сидели рядом, но мальчик ничего не ел, отговариваясь нездоровьем. Старушка-хозяйка очень сокрушалась… и вдруг догадалась, в чем причина: на дворе пятница, постный день, а на столе скоромное. А о. Николай уже на улице объяснил маленькому пономарю, как следовало поступить:

— Ты думаешь, Ваня, что я забыл, какой ныне день? Нет. Но и я, и ты знаем благоговение хозяев, и то, что произошло, это не нарочитое забвение устава Церкви, а ошибка, которую следовало покрыть любовью.

В другой раз священник и мальчик-пономарь вместе возвращались после освящения дома. Благодарные хозяева дали обоим по конверту с вознаграждением. О. Николай спросил, отблагодарили ли Ваню, и тот протянул батюшке свой конверт. А там лежала сумма, предназначенная для священника. О. Николай ни словом не намекнул на то, что произошла ошибка, и вернул конверт мальчику. И только дома Елизавета Илларионовна поняла, что батюшка поменялся с маленьким пономарем.

Хлопот пономарское служение доставляло немало. Под большие праздники, бывало, весь дом Крестьянкиных был заставлен лампадами и церковной утварью, которую нужно было почистить и вымыть. На помощь, конечно, приходила мама. А два раза в год, на Пасху и Рождество, о. Николай обходил с Ваней прихожан на дому, служил молебны. И на рождественских службах Ванины руки согревали связанные матерью рукавички, а душу — чтение молитв, глубокий спокойный голос о. Николая, радостные лица людей, к которым они приходили…Последняя предреволюционная Пасха, 10 апреля 1916-го (потом о. Иоанн вспоминал, как любил забираться на Пасху на колокольню Ильинского храма и звонить; однажды, спускаясь, упал с крутой лестницы, но, к счастью, ушибся несильно)… Последнее предреволюционное Рождество… И Пасха, и Рождество 1917-го будут уже совсем иными.

Именно во время своего пономарства Ваня понял, что хочет посвятить всю жизнь служению церкви. Ведь пономарь не обязательно становится священником — можно быть и мирянином, можно прислуживать в храме всю жизнь. Он же еще совсем малышом почувствовал, понял: найден тот единственно верный путь, по которому он пойдет. «Я родился для того, чтобы стать тем, кто я есть», — говорил о. Иоанн в старости. Для него это становление началось еще в том возрасте, в каком дети впервые садятся за школьную парту. Более того, очень рано пришло понимание того, что он хочет стать не просто священником, но монахом. «Мое монашество началось с послушничества в шестилетнем возрасте, и до 56 лет проходило на приходе среди волнений и забот многомятежного мира» — так напишет архимандрит Иоанн (Крестьянкин) в предисловии к «Настольной книге для монашествующих и мирян».

Наверное, первыми Ваня увидел не монахов, а монахинь. В Введенской женской обители подвизалась дочь сестры Елизаветы Илларионовны, Мария (в монашестве Евгения), и монахини были нередкими гостьями в доме Крестьянкиных. Пока они пили чай с мамой, Ваня в прихожей с трепетом примерял на себя рясы и клобуки. И еще в четырехлетнем возрасте рассмешил гостий тем, что пообещал непременно стать монахом именно в их монастыре… Это было первое, еще не осознанное соприкосновение с миром монашества, который затем стал для него идеалом, мечтой и к которому он будет стремиться.

Во всяком случае, по воспоминаниям орловских духовных дочерей о. Иоанна Клавдии и Веры Андреевых, когда маленькому пономарю указали на стоявших в храме, как положено, слева, девочек и в шутку предложили выбрать себе невесту («те, что поближе стоят, те побогаче, а дальше — победнее»), мальчик вполне серьезно ответил:

— Мне невеста не нужна, я — монах.

…Если мирный довоенный уклад жизни Орла ушел в прошлое в 1914-м, когда Ване было четыре года, то 1917 год безвозвратно переменил и уклад военный. Нет, серых шинелей на улицах меньше не стало, но на них расцвели теперь красные банты — символ разрыва со «старым режимом», осуждения низвергнутой власти государя. Полетели на мостовую двуглавые орлы — символы «поставщиков Двора Его Императорского Величества», торопливо замазывалось черной краской всё, связанное с прежним укладом страны. Нет сомнения, что семилетнему Ване творившееся в городе причиняло боль. Летом 1986 года в беседе с паломниками маститый старец о. Иоанн (Крестьянкин) с благодарностью вспоминал «воздух монархии», которого он успел глотнуть в детстве, и сожалел о том, что его собеседники не знают, что это такое. «Вы даже представить себе не можете, что это было за время! — говорил он. — И та Россия — как другая планета! Совсем все другое, сейчас непредставимое!» «Он говорил это с какими-то возвышенными интонациями и часто поднимая вверх руки, как при молитвенных возгласах», — вспоминала слышавшая этот рассказ О. Б. Сокурова. «Мы — николаевские», — с гордостью повторял старец, имея в виду то, что принадлежит к давно ушедшей категории «дореволюционных» людей. И просил в письме: «Имей же, детка, ежедневно пред душевным взором <…> Государя нашего Императора Николая II, предавшего Россию в Руци Божии и скипетр свой — Царице Небесной, а себя — палачам за нее, как жертву живую». Небольшое изображение императора всегда находилось в его келии.

Доводилось ли Ване Крестьянкину самому видеть государя?.. При жизни будущего старца Николай II посещал Орёл единственный раз — 22 ноября 1914-го. Тогда император присутствовал на богослужении в Петропавловском соборе. И вполне возможно, что в многотысячной толпе, стоявшей у храма и приветствовавшей государя мощным «Ура», была и Елизавета Илларионовна Крестьянкина с четырехлетним Ваней и другими детьми.

Но вернемся в 1917-й. Тогда вместе со всей взбаламученной страной Орёл прошел через «весеннее обострение», когда на улицах и площадях бушевали восторженные митинги во славу «свободы» и «демократии»; летнее осознание того, что какого-то волшебного мгновенного обновления жизни ждать вовсе не стоит; осеннее озлобление и опустошенность, последовавшие после разгрома «Корниловского мятежа». Царившее в обществе напряжение разрешилось октябрьским переворотом. В Орле, впрочем, новость приняли далеко не восторженно — 26 октября исполком городского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов осудил вооруженное восстание в Петрограде, а на выборах в Учредительное собрание, прошедших в Орле 12–15 ноября, за большевиков проголосовали только 7 тысяч избирателей из 25 тысяч. О перевороте напоминали лишь редкие красные знамена на зданиях. Тем не менее 25 ноября в городе был создан военно-революционный комитет, немедленно приступивший к организации в Орле «нового порядка». 10 января 1918-го горсовет признал советскую власть единственно законной, а 21 февраля ликвидировал городскую думу и городскую управу. Так для Орла началась советская эра.

Отразились события бурного года и на церковной жизни Орла. Новации в ней начались еще при Временном правительстве. Так, 20 июня 1917 года церковно-приходские школы были переданы в ведение Министерства народного просвещения, а 14 июля принят закон о свободе совести, декларировавший свободу религиозного самоопределения с 14 лет. С недоумением и негодованием многие восприняли такую новацию, как проведение некоего «съезда духовенства и мирян» епархии. В апреле 1917-го этот съезд рассматривал вопрос о смещении с кафедры епископа Макария (Гневушева), назначенного на должность в январе, буквально перед самым переворотом, — за то, что он «при новом правительстве тормозит переустройство церковной жизни». В мае владыка Макарий был отправлен на покой в Смоленский Спасо-Авраамиев монастырь, а 4 сентября 1918 года расстрелян (палач выстрелил владыке в лоб) за «контрреволюционную деятельность» — одним из первых церковных иерархов. В 2000 году епископ Макарий был причислен к лику священномучеников… В августе 1917-го тот же съезд избрал новым епископом Орловским и Севским владыку Серафима, временно управлявшего епархией с 27 мая (в Орёл он прибыл 3 июня).

К этому времени, видимо, относится и знакомство с владыкой семилетнего Вани Крестьянкина. С замиранием сердца он провожал взглядом экипаж епископа, когда случалось тому проезжать по улице, и бегом сопровождал его. Однажды владыка Серафим, выглянув в окно, увидел бегущего рядом мальчика и спросил, как его зовут. Услышав ответ, попросил кучера остановить лошадь и пригласил мальчика сесть к нему. «У меня дух захватило от восторга», — вспоминал о. Иоанн и восемьдесят лет спустя…

— А что, Ванечка, не хочешь ли ты прислуживать мне во время Богослужения?

— Как? В алтаре, с архиереем?!

— Да.

— Очень хочу! — от всего сердца выпалил Ваня.

Так началось его знакомство с владыкой Серафимом — одним из главных его духовных учителей.

Преосвященнейший Серафим, в миру Михаил Митрофанович Остроумов, родился в 1880 году в Москве. До Первой мировой войны он был наместником Яблочинского Свято-Онуфриевского монастыря в Польше, ректором Холмской духовной академии. Умный, глубоко образованный, интеллигентный, владыка Серафим внешне мог произвести впечатление мягкого человека. Но когда дело касалось принципов, он проявлял твердость и решительность характера. Недаром в первой же своей проповеди, произнесенной в Орле 3 июня 1917-го в Петропавловском соборе, он сказал: «В наши дни пастыри должны не только проповедовать Христа, но и исповедовать Его, то есть быть готовыми к подвигу». Твердо, стойко встретил он летом 1922-го непомерно жесткий приговор — семь лет заключения. Всегда оставался подлинным управителем Орловской епархии для тех, кто сохранил веру. В декабре 1926-го владыка был вновь арестован и навсегда покинул Орёл, с которым его столько связывало. 1 ноября 1927 года он был назначен архиепископом Смоленским и Дорогобужским, в Смоленске тоже проявил себя как мужественный и твердый архипастырь. И так же твердо он смотрел в лица своим палачам 8 декабря 1937 года в Катынском лесу под Смоленском… В 2014-м там был установлен памятник прославленному в лике священномучеников владыке.

…Настоящие испытания для верующих Орла и всей России начались с установлением советской власти. Новое правительство один за другим выпускало декреты, призванные подорвать влияние Православной Церкви на паству. Декрет «О земле» 26 октября 1917 года объявлял все церковные и монастырские земли народным достоянием, 11 ноября из ведения Церкви были изъяты все учебные заведения, 16 декабря был принят декрет «О разводах», а 18 декабря — «О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния», лишавший Церковь возможности регулировать юридические отношения в семье и аннулировавшие действенность церковного брака и развода. 23 января 1918 года был опубликован декрет «О свободе совести, церковных и религиозных обществах» (в дальнейшем переименован в декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви»), который лишал Церковь всякого юридического статуса и права на собственность. 25 января Поместный Собор указал, что этот декрет «представляет собой, под видом закона о свободе совести, злостное покушение на весь строй жизни Православной Церкви и акт открытого против нее гонения». Дополнительное возмущение верующих вызвали введение григорианского календаря (после 31 января 1918 года сразу наступило 14 февраля) и реформа правописания (10 октября 1918 года)

Светлым лучом в этом царстве тьмы была для православных весть о восстановлении в России патриаршества (28 октября 1917 года) и избрании Патриархом Московским и всея Руси митрополита Тихона (Беллавина, 1865–1925) (21 ноября). Первые же действия Патриарха вселяли надежду на то, что Церковь сумеет отстоять свои права в новом государстве. 19 января 1918 года Патриарх Тихон выступил с посланием, в котором призвал всех православных встать на защиту Церкви, а тех, кто участвовал в беззакониях, жестокостях, расправах, грабеже церковного имущества, отлучил от Таинств и предал анафеме. «Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы, — говорилось в послании. — Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей — загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей — земной».

В руководстве для действия епископу Орловскому и Севскому Серафиму от 15 марта 1918 года разъяснялось, что отлучение могло накладываться как на отдельных лиц, так и на целые общества и селения. В случаях нападения грабителей и захватчиков на церковное достояние Патриарх советовал «призывать православный народ на защиту Церкви, ударяя в набат, рассылая гонцов и т. п.». Для защиты святынь предполагалось при всех церквях создать «союзы» из прихожан. В крайних случаях эти союзы могли заявлять себя собственниками имущества. Кроме того, документ призывал «всеми мерами оберегать от поругания и расхищения» священные сосуды и другие принадлежности богослужения во избежание попадания их в руки атеистов или иноверцев.

В знак протеста против гонений на Церковь 21 января 1918 года в Петрограде и 28 января в Москве верующие провели крестные ходы. В Орле был тоже устроен крестный ход. Благословляя его проведение, епископ Серафим заявил: «По примеру Петрограда и Москвы предполагается устроить торжественный крестный ход из всех церквей, в котором должны принять участие все от мала до велика, чтобы многотысячная церковная процессия явилась внушительным свидетельством отношения верующего русского народа к нынешней противохристианской политике большевистского правительства». Был и непосредственный повод — 1 февраля крупные силы Красной гвардии и милиции разогнали толпу прихожан, мешавшую снимать с колокольни Покровского храма двуглавых орлов. На следующий день, несмотря на мороз и то, что в Орле было объявлено военное положение и запрещены «всякие демонстрации и уличные шествия», на улицы вышли 20 тысяч человек — треть населения города. Среди них был и семилетний иподиакон епископа Серафима Ваня Крестьянкин, шедший рядом с владыкой во главе огромной колонны. Крестный ход с пением «Христос воскресе из мертвых» и «Воскресение Христово видевше…» прошел от храма Иверской Божией Матери до Петропавловского собора, где была отслужена литургия. Затем на кадетском плацу владыка Серафим отслужил молебен, а наместник Болховского Троицкого Оптина мужского монастыря иеромонах Даниил (Троицкий, 1887–1934), по свидетельству следившего за действом чекиста, «произнес публичную клятву, сводящуюся к тому, что он и все духовенство от церкви никогда не отойдут и, несмотря ни на какие репрессии, от своих взглядов не откажутся». В ответ все присутствующие ответили громким «Клянемся!».

Несмотря на сильную, по свидетельству очевидцев, «наэлектризованность» участников, крестный ход прошел спокойно и закончился, к счастью, без инцидентов. А вот в Туле в тот же день произошла трагедия — местный крестный ход власти в упор расстреляли из винтовок и пулеметов, 8 человек были убиты, 11 ранены.

Усиление репрессий против верующих орловцев не заставило себя ждать. В тот же день, 2 февраля, большевистские солдаты под командой матроса ворвались в Орловское епархиальное училище и учинили обыск, причем инспектор училища и его жена были зверски избиты. 9 февраля был захвачен епархиальный свечной завод. 14 марта был заключен под домашний арест епископ Орловский и Севский Серафим, его дважды допрашивали, запретили получать корреспонденцию. 6 июля представители губернской ЧК обыскали Архиерейский дом, епархиальное собрание было разогнано под угрозой расстрела, епископ Елецкий Амвросий (Смирнов) арестован, а для владыки Серафима на тот день пришелся уже второй в его жизни арест. 1 сентября было захвачено также здание духовной консистории, а бесценный архив, хранившийся там, выброшен на улицу и погиб.

Черное время настало и для монастырей Орловщины. В Ливенском уезде в ноябре 1918-го был полностью разорен местными крестьянами женский Марии-Магдалининский монастырь, такая же участь постигла Предтеченский монастырь в Кромском уезде. Всего у губернских монастырей было изъято 378 500 десятин земли. Представители власти вскрыли и осквернили усыпальницы святителя Тихона Задонского и преподобного Макария (Глухарева). В Мценске древнюю резную скульптуру святителя Николая Чудотворца бросили в реку Зуша… И такие новости приходили почти каждый день, одна страшнее другой.

Но самое страшное было в том, что в городе и губернии, как и по всей стране, начался настоящий террор против священнослужителей. Пока он не носил планомерного характера, скорее это были отдельные случаи, скромно именовавшиеся на языке той эпохи эксцессами. Но в прежней России и одного такого случая было бы достаточно для того, чтобы повергнуть общество в шок, а теперь они становились обыденностью. Первым, еще в начале сентября 1917-го, погиб духовник Орловской духовной семинарии о. Григорий Рождественский. 26 апреля 1918 года в селе Усть-Нугрь Болховского уезда отряд красноармейцев совершил налет на дом священника о. Иоанна Панкова, убил его самого и его сыновей, офицера-фронтовика Петра и семинариста Николая, а также двух случайных свидетелей. Также погибли наместник Брянского Свенского монастыря игумен Гервасий, елецкий священник о. Михаил Тихомиров, священник села Сетного о. Василий Лебедев, священник села Дровосечное о. Василий Осипов, многие другие иереи и монахи. С убийствами священников смыкались дикие погромы помещичьих усадеб Орловщины, зачастую сопровождавшиеся чудовищными бессмысленными зверствами. Так, 28 ноября 1917-го во время погрома усадьбы Добрунь помещиков Подлиневых крестьяне разбросали и сожгли останки покойных владельцев усадьбы; в другой раз живьем содрали шкуру с быка, облили керосином живую лошадь и подожгли — за то, что животные были «буржуйскими»…

Не раз и не два казалось орловцам в то время, что установившиеся осенью 1917-го порядки не продержатся долго. С волнением горожане следили за событиями на южном фронте Гражданской войны, многие с нетерпением ждали прихода белой Добровольческой армии. В марте 1918-го Орёл уже узнал, что такое бой (тогда красные с помощью бронеавтомобилей и артиллерии усмиряли вышедший из-под контроля отряд анархиста И. П. Сухоносова), но в зоне настоящих боевых действий город оказался осенью 1919-го. Окраины Орла горели от артиллерийского огня, было много убитых и раненых. Вечером 13 октября 1919-го, когда красные под натиском трех Корниловских ударных полков и бронепоезда «Единая Россия» оставили Орёл, жители высыпали на улицы, а городские храмы ударили в колокола. Этот радостный трезвон на фоне пасмурной ветреной погоды запомнился многим мемуаристам: «Гудели колокола, духовенство в праздничных облачениях стояло около церквей»; «Над землей расплывается непрерывный радостный Пасхальный звон. Невозможно было удержаться от слез. Так встречал нас простой люд окраин»; «Льется радостный, ликующий звон. Как волны, звоны начинаются с окраин и льются дальше, в середину, наполняют весь город. Общий восторг растет и крепнет». Нет сомнения, что и семья Крестьянкиных участвовала в радостной встрече добровольцев, присутствовала на молебствии, которое проходило 14 октября, в день Покрова Пресвятой Богородицы, на городской площади. Тогда же горожане впервые увидели танки — три машины английского производства приняли участие в параде. Но белые оставались в городе недолго, всего неделю. Поздним вечером 19 октября добровольцы оставили Орёл, а днем 20-го в город без боя вернулись красные. Надежда на восстановление прежнего порядка рухнула. В доме Крестьянкиных окончательно сняли со стены столовой портрет государя Николая II, и он еще долго напоминал о себе большим белым пятном на выгоревших обоях…

Но и после окончания боевых действий напасти не оставляли город. Весь 1920 год Орёл терзали эпидемии различных болезней — то сыпной тиф, то возвратный, то оспа, то грипп. Тогда в городе переболели 14 500 человек, многие умерли. А в начале 1922-го на Орёл обрушился топливный кризис — как-то разом, одновременно не стало дров. Именно тогда пошли под топор старинные сады и парки, украшавшие губернский город до революции…

Словом, на рубеже 1910–1920-х годов Орёл пережил больше событий, чем за много лет до того. И сложно, почти невозможно сейчас представить, через какую душевную смуту довелось пройти семье Крестьянкиных вместе с другими орловцами. Конечно же, они не могли оставаться в стороне от бурлившего вокруг водоворота, ведь жизнь менялась не в частностях, а кардинально, помимо чьих-то желаний и нежеланий. Сохранять в душе чистоту и спокойствие посреди набиравшего обороты хаоса было нелегко. Спасала молитва, близость родного храма, память о том, что на всё воля Божия. И, конечно, примеры людей, которые и в новых условиях продолжали жить так, как им велел Господь. Их образы глубоко запали в душу Вани Крестьянкина и запомнились навсегда. «Время не стерло из памяти почти всех, служащих в то время в орловских храмах, так они были все значительны и богомудры — Божии служители», — уже в глубокой старости написал о. Иоанн.

«Маститым старцем, глубоко любимым и почитаемым орловчанами» запомнился ему настоятель храма Иверской Божией Матери о. протоиерей Аркадий Оболенский. Он родился в 1864 году в селе Рождественском на Орловщине. О. Аркадий стал одной из первых жертв новой власти в Орле — был арестован в марте 1918-го и заключен в каторжную тюрьму. Затем освобожден и служил в своем храме до 1923 года, после чего был арестован вторично и выслан в Витебск. Там был арестован за то, что «устраивал у себя на квартире нелегальные собрания граждан с целью обработки их в антисоветском духе», в 1928-м выслан обратно в Орёл и после этого еще многократно арестовывался, в последний раз — в 1937-м, когда и погиб… Огромным авторитетом в городе пользовался и о. протоиерей Всеволод Ковригин. Относительно молодой (родился в Петербурге в 1893-м), он принял сан священника после окончания историко-филологического факультета столичного университета, в 1918-м, и служил в Введенском храме. В Орле о. Всеволод завоевал общее уважение как даром проповедника, так и непримиримой позицией, занятой по отношению к обновленчеству. В 1923-м он был арестован за сопротивление изъятию церковных ценностей и выслан из Орла, затем арестовывался еще дважды — в 1925 и 1929 годах.

Но самое глубокое впечатление на Ваню Крестьянкина произвел о. Георгий Коссов, или, как его звали в народе, Егор Чекряковский. О. Георгий (1855–1928) родился в селе Андросово Орловской губернии, окончил Орловскую духовную семинарию, некоторое время преподавал в сельской школе, а с 1884 года до самой смерти был священником в селе Спас-Чекряк недалеко от Болхова. Принял о. Георгий крошечный запущенный сельский приход, а оставил после себя каменный храм, пять школ, странноприимный дом, училище, рассчитанное на 150 сельских девочек, кирпичный завод, библиотеку, слесарно-токарную и столярную мастерские, пасеки, сады… Еще в молодости о. Георгий побывал у преподобного Амвросия Оптинского (Гренкова, 1812–1891). Молодой священник в то время проходил через тяжелое испытание — прибыв в свой приход, где было тогда 14 дворов и ветхий деревянный храм, он тяжело заболел (кашлял кровью), пал духом и думал просить у всероссийски известного подвижника благословения на переход в другое место. В Оптину пустынь, за 60 верст от Спас-Чекряка, о. Георгий пришел пешком, со страннической котомкой, и стоял в толпе народа, далеко от дверей келии о. Амвросия. Великий старец не знал его лично и никогда о нем не слышал. Но неожиданно через головы других паломников обратился прямо к нему:

— Ты, иерей, что такое задумал? Приход бросать? А? Ты знаешь, кто иереев-то ставит? А ты — бросать?! Храм, вишь, у него стар, заваливаться начал! А ты строй новый, да большой каменный, да теплый, да полы в нем чтоб были деревянные: больных привозить будут, так им чтоб тепло было. Ступай, иерей, домой, ступай, да дурь-то из головы выкинь! Помни: храм-то, храм-то строй, как я тебе сказываю.

Пораженный о. Георгий послушался, но вскоре начались для него новые испытания — одолевала смертная тоска, днем и ночью он слышал голос, который твердил ему: уходи, ты один, и тебе не справиться. Молодой священник снова отправился в Оптину и услышал от о. Амвросия следующее:

— Ну, чего испугался, иерей? Он один, а вас двое.

— Как же это так, батюшка?

— Христос Бог да ты — вот и выходит двое! А враг-то — он один. Ступай домой, ничего впереди не бойся. Да храм-то, храм-то большой, каменный, да чтоб теплый, не забудь строить! Бог тебя благословит.

Так и вышло: и храм в Спас-Чекряке в 1903 году появился каменный, теплый, и полы в нем были деревянные, и больных к о. Георгию начали привозить со всей России — слава о его прозорливости и духовной мощи вышла далеко за пределы Орловской губернии, настолько далеко, что сам святой праведный Иоанн Кронштадтский выговаривал орловским паломникам, зачем они едут к нему, если у них есть благодатный о. Георгий. Он стал старцем — первым, которого встретил в своей жизни Ваня Крестьянкин.

«Старец» — отнюдь не синоним старика. Старец в православии — это наставник, духовный водитель. Как правило, это иеромонах, опекающий братию своей обители и паломников-мирян. Обычно это человек в годах, но не обязательно: преподобный Амвросий Оптинский начал старчествовать в 38-летнем возрасте. «Возраст старости есть житие нескверное» (Прем. Сол. 4: 9), то есть «старцем» может быть и мудрый, сдержанный юноша, равно как и старик летами может представлять собой этакого «вечно молодого, вечно пьяного»…

Основателем русского старчества считается преподобный архимандрит Паисий (Величковский, 1722–1794), подвизавшийся в молдавских обителях, на Афоне и в румынской Нямецкой лавре. От Паисия протянулись невидимые, но прочные нити к двум брянским пустыням — Площанской Богородицкой Казанской и Брянской Белобережской Иоанно-Предтеченской. Первая может считаться прародительницей старчества в России — еще в 1746 году там подвизался иеромонах Иоасаф (Медведев), духовными наследниками которого были иеромонахи Пафнутий, Серапион и Адриан. Какое-то время в Площанской пустыни находился и преподобный иеросхимонах Василий (Кишкин, 1745–1831), затем перешедший в Белобережскую. Именно в Белобережской пустыни в 1805 году был составлен строгий монастырский устав, который послужил основой для монашеского жития по всей России. Учениками о. Василия были преподобный иеросхимонах Лев (Наголкин, 1768–1841), основатель старчества в Оптиной пустыни, и архимандрит Моисей (1772–1848), в 1824–1848 годы наместник Белобережской пустыни, при котором она пережила наивысший расцвет. Учеником преподобного Льва, в свою очередь, был преподобный иеросхимонах Макарий (Иванов, 1788–1860). А наследником старца Макария стал Амвросий Оптинский. Интересно, что с преподобными Василием, Моисеем, Львом и Макарием, как мы помним, был тесно знаком и учился у них прапрадед о. Иоанна Крестьянкина, И. М. Немытов, которого Амвросий Оптинский называл «великим молитвенником»…

Старец — это не просто чрезвычайно опытный в духовной жизни человек. Он прозорливец, но это не главное его качество, ведь люди, служащие темным силам, а не Богу, тоже могут предсказывать будущее. Главное в старцах — это смирение, дар рассуждения и Божественная любовь, явственно ощущаемая другими. Таких людей на пути Иоанна Крестьянкина встретится несколько. Таким человеком со временем станет и он сам…

Ваня Крестьянкин совершил паломничество к о. Георгию в 1920 году — первом году своей жизни, когда Пасха совпала с его днем рождения, 11 апреля (следующие такие совпадения придутся на 1999 и 2004 годы). Путь был неблизкий — пятьдесят пять верст от Орла до Болхова, затем еще десять верст по Большой Козельской дороге и шесть — по проселочной. Добраться до Спас-Чекряка непросто и сегодня, что уж говорить про годы Гражданской войны…

Позднее о. Иоанн вспоминал об этом так: «Ранним летним утром трое мальчуганов отправились пешком из Орла в село Спас-Чекряк. По дороге резвились и много смеялись, шутки были безобидные, но настроение мало соответствовало понятию паломничества. Первая остановка с ночлегом была у отца Иоанна — брата чекряковского батюшки Георгия. Отец Иоанн, строгий подвижник-аскет, к ребятам не вышел, но ночевать у себя оставил. В доме царила благоговейная тишина, как в церкви, и паломники притихли и остепенились. А вечером самый маленький из них залез на деревянную перегородку и в щель между ней и потолком увидел молящегося подвижника». «Самым маленьким» был сам Ваня. И зрелище сосредоточенного на молитве батюшки настолько впечатлило его, что сон еще долго не шел к мальчику. А когда он наконец задремал, то увидел во сне о. Иоанна с ножницами в руках. «А теперь вот я твой язычок-то и подрежу», — строго произнес священник. Ваня проснулся в испуге и до рассвета ворочался с боку на бок, раскаиваясь в своем согрешении…

Когда, преодолев семьдесят верст, добрались до Спас-Чекряка, там уже яблоку негде было упасть. После службы о. Георгий распределял паломников по сельским домам. Конечно, особой честью было ночевать у самого батюшки. И каково же было изумление Вани, когда о. Георгий пригласил к себе именно его и самую старую монахиню. Неделю маленький паломник прожил в доме одновременно простого и удивительного сельского батюшки, словно напитываясь духом этого человека.

Михаил Пришвин так описывал о. Георгия в то время: «И лицо, и фигура отца Георгия соответствуют его кипучей деятельности. Лицо его — сильное, почти грозное. Очень выразительные глаза, искрящиеся, добрые-добрые, окладистая борода. Роста он немного выше среднего, широкоплеч. Держался он очень прямо, с плавными движениями, вдаль смотрящим взглядом и мягким тембром голоса. Во всем у него какое-то спокойствие и неторопливость, и уверенность в том, что он делает».

Ваня воочию убедился в том, насколько велика известность о. Георгия. Странноприимный дом был переполнен людьми, жаждавшими получить у батюшки совет, благословение, наставление. Те, кому не хватило мест, ночевали прямо на телегах или под ними. И для всех у священника находилось теплое, единственно нужное слово. В Болхове без его совета редко кто женился, выходил замуж или открывал свое дело. Общавшийся с ним С. А. Нилус свидетельствовал: «Тайна моей души читалась им, как в открытой книге, и речь простая, исполненная теплотой и ласковой задушевности, лилась целительным бальзамом, врачуя незажившие раны, бодря мою усталую душу».

О. Георгий не раз прозревал будущее не только отдельных людей, но и всей страны. Так, в марте 1914-го он сказал:

— Мы живем пока тихо, но это ненадолго. Всё зальется кровью, и трупов будет, как поленьев, будут и голод, и болезни, о которых мы сейчас и не думаем. Ну что ж, Его святая воля. Пройдет немного еще времени — и еще больше будет трупов, целые горы и великая скорбь.

Особенно прославил о. Георгия дар целительства: по его молитвам пропадали опухоли, лихорадка, пьяницы становились трезвенниками. При этом о. Георгий всегда называл себя многогрешным и скромно говорил: «Господь и через недостойных священников помогает по вере».

Осенью 1918-го в Спас-Чекряк прибыли чекисты — арестовать священника. Но тот встретил незваных гостей так приветливо и дружелюбно, так трогательно успокаивал расстроившуюся матушку, так стойко держался на допросах, что его просто… отпустили. Отпустили, опасаясь, что обожавшие его люди поднимут мятеж. А вот дело, которому он служил, продолжало привлекать к себе пристальное недоброжелательное внимание власти. Его хозяйство превратили в артель, запретили брать новых сирот в приют, ставили на учет самых активных прихожан…

Неделя в доме о. Георгия Коссова осталась в сердце и душе Ивана Крестьянкина навсегда. Как он сам писал в 1997-м орловской исследовательнице жизни о. Георгия Л. Н. Ивановой, «это счастье продолжалось всего несколько дней, но память о нем согревает меня всю жизнь». Он увидел силу молитвы, изгонявшей бесов из одержимых, которых с трудом удерживали несколько сильных мужчин. Осознал, как многое может праведный человек, чье призвание — служить Богу и людям… «Отец Георгий получил для служения полуразрушенный храм и совсем умирающий, запущенный приход и стал молиться, — вспоминал о. Иоанн. — Сначала один, и сегодня, и завтра один, и неделю один, и месяц. И не заметил, как за его спиной его молитва собрала паству. А благословение оптинского старца Амвросия открыло в семейном приходском батюшке — старца-целителя, изгоняющего бесов из страждущих. Только молитва и горение духа могут восстановить и стены храма и, главное, нерукотворные храмы — души заблудших и вернуть их Богу ожившими».

Как о. Георгий Коссов был преемником преподобного Амвросия Оптинского по старчеству, так о. Иоанн Крестьянкин станет в свое время преемником о. Георгия. Вот фрагмент из Жития оптинского старца: «Он глубоко проникал в душу своего собеседника и читал в ней, как в раскрытой книге, не нуждаясь в его признаниях. Легким, никому не заметным намеком он указывал людям их слабости и заставлял их серьезно подумать о них». А вот что писали духовные чада о. Георгия: «На все запросы, на всякий крик сердечного, давно наболевшего горя, у отца Егора находилось слово привета, утешения, совета. В каждом его слове, в каждом совете его чувствовалось такое знание человеческого сердца, такое проникновение в самую глубь народного быта, душевной жизни народа, что ни один подходивший, иногда подступавший к нему с глазами, красными от невысохших слез, не уходил от него с лицом непросветленным. Чувствовалось, что каждый получал от него утешение именно то, которого жаждала и без отца Егора не находила его скорбная, измученная душа». Оба этих фрагмента позднее безоговорочно можно будет отнести и к духовнику всей России — старцу Иоанну Крестьянкину…

Скончался о. Георгий от рака желудка 8 сентября 1928 года. На его отпевании присутствовало столько народу, что в храм было невозможно войти. А фотография спас-чекряковского батюшки висела в келии о. Иоанна задолго до 2000 года, когда о. Георгий был прославлен в чине священноисповедника. И надгробие на его много раз разоряемой властями могиле было установлено именно стараниями о. Иоанна. Сейчас мощи о. Георгия Коссова находятся в величественном Спасо-Преображенском соборе Болхова. Этот храм находится на холме и словно осеняет собой маленький древний город, расположенный на высоких берегах узкой, но быстрой Нугри.

К сожалению, теперь в Спас-Чекряке от наследия о. Георгия остались только заложенные им колодец и купальня — всё остальное давным-давно снесено, разорено и заброшено. Часовня в память о. Георгия, которая стоит сегодня, — уже новая, она освящена в декабре 2004-го, через четыре года после обретения мощей святого. Но народ стремится в Спас-Чекряк по-прежнему, память о святости этого места жива и продолжает жить.

Были в Орле тех лет и свои юродивые. Сейчас истинное значение этого слова забыто, и под юродивыми обычно понимают назойливых нищих, которые досаждают туристам у старинных храмов. Между тем истинное юродство было подвигом во имя Христа. Таким подвижником был Афанасий Андреевич Сайко, которого знал и любил весь город.

Родился Афанасий Сайко в 1887-м или 1890 году в Волынской губернии и до 1919-го жил внешне обычной жизнью — окончил школу солдатских детей в Варшаве, потом Варшавскую консерваторию, овладел несколькими музыкальными инструментами. В 1904–1905 годах служил в драгунском полку, потом работал в нотариальных конторах писцом и ремингтонистом, на Первой мировой воевал в пехоте. В 1919 году его арестовали на Волыни и отправили в Орловский концлагерь принудительных работ. Так Афанасий Сайко попал в Орёл, где и остался после освобождения. С конца 1920 года он жил на колокольне Богоявленского храма, четыре года спустя по благословению о. Всеволода Ковригина тайно принял монашество, при этом оставшись жить в миру.

Выглядел Афанасий Андреевич представительно — высокий, плечистый, с окладистой черной бородой, острыми проницательными глазами. Одевался он в рубаху, грубые штаны и свитку, на ногах — калоши с носками. Поверх одежды носил нательный крест и будильник, шею повязывал полотенцем, а то и втыкал в картуз птичьи перья. Ходил по улицам Орла с метлой, подметал пыль с мостовых и постоянно сурово приговаривал:

— Кайся, кайся, окаянный грешник!

Встречным людям Афанасий Андреевич давал разные мелкие предметы — щепочки, фантики от конфет, спички, стекляшки, камешки, вырезки из газет. Каждый из таких даров имел скрытый смысл, который подчас открывался людям далеко не сразу. Афанасий Сайко обладал удивительным даром: знал невысказанные мысли и чаяния, мог предупредить о чем-то, но не напрямую, а иносказательно.

Например, однажды к Афанасию Андреевичу пришел сам председатель Орловского горисполкома — высокомерный и самолюбивый чиновник. Он снисходительно расспрашивал юродивого о том о сем, а в конце разговора насмешливо попросил угадать, что у него в кармане. На это Сайко ответил: «Там взятка, триста рублей. А дома тебя ждет большое горе». Ответ оказался точным — взятка и в самом деле была в кармане, а дома в это время повесился единственный сын чиновника…

Дальнейшая судьба юродивого была драматичной. В ап- реле 1931-го его арестовали «за пропаганду против вступления крестьян в колхозы», но уже в октябре перевели в психиатрическую клинику недалеко от Орла. Там Афанасий Сайко провел десять лет, с 1932 по 1942-й. Во время войны находился в Орле, где его дар провидения спас не одну семью от гибели во время бомбежек. В дальнейшем его еще дважды запирали в психиатрички — в 1948–1950 и 1950–1955 годах, причем во второй раз он содержался уже вдали от ставшего ему родным Орла — в Томске. Но и в больницах люди шли к нему чередой, передавали продукты, записки с просьбами о молитвах и вопросами. Последние годы жизни юродивый провел на станции Снежеть Брянской области. Там он и умер 5 мая 1967 года, а к его могиле на Крестительском кладбище Орла — высокому деревянному кресту, установленному в 2005-м, — народ идет за советом и исцелением до сих пор; недаром на погосте даже выставлен специальный указатель с надписью: «Афанасий Андреевич Сайко».

Несмотря на то, что в начале 1920-х Афанасий Андреевич был уже хорошо известен среди орловцев и за ним часто буквально ходили толпы жаждущих услышать хоть словечко, Ваню Крестьянкина Сайко выделял из общей массы. И одарил мальчика не щепочкой или фантиком, а… скрипкой. Он же, вероятно, дал ему первые уроки по владению этим инструментом. И, конечно, Ваня не раз слышал от юродивого его любимую приговорку:

— Привыкай решать задачи, ищи родственность между предметами.

Задачи приходилось решать не только духовные, но и самые обычные, школьные. После реформы образования в Советской России была введена так называемая единая трудовая школа, но занятия шли с большими перерывами. Ваня поступил в среднюю школу-девятилетку № 8 «с уклоном учетно-финансового профиля», но в 1921 году школа закрылась. Возобновил занятия Ваня только четыре года спустя, в 15 лет, причем поступил сразу в седьмой класс. Во время учебы он увлекался астрономией, а ближе к окончанию учебы подумывал над тем, чтобы стать юристом. Какое-то время учился игре на скрипке. Но подлинной школой для него продолжал оставаться храм, где шло своим чередом его пономарское послушание.

А через страну продолжала катиться волна новых гонений на Церковь. Под предлогом помощи голодающим Поволжья из храмов Орловщины изымали «церковные ценности». В Орле эта кампания началась в конце апреля 1922-го, и с 1 мая по 1 июля из городских храмов было изъято более 169 пудов 22 фунтов серебра, 2 фунта 3 золотника 50 долей золота, 18 фунтов меди, 25 фунтов 93 золотника 40 долей жемчужного шитья, 147 алмазов. Один из главных теоретиков большевизма Николай Бухарин ликовал по этому поводу: «Мы ободрали церковь как липку, и на ее „святые ценности“ ведем свою мировую пропаганду, не дав из них ни шиша голодающим».

Многие храмы попросту закрывались и приспосабливались под иные нужды. Например, Введенскую церковь отдали под клуб «Кожтреста», церковь бывшей «малой семинарии» — под клуб 5-й больницы, Иверскую — под железнодорожную школу, Петропавловский собор передали Окружному архивному бюро, летнюю половину Михаило-Архангельской — музею религиозных искусств. С 1917 по 1923 год в Орловской губернии было закрыто 26 православных храмов, из них 17 — в Орле.

18 мая 1922 года в Москве был заточен под домашний арест Патриарх Тихон. Это послужило сигналом для начала «церковных процессов» на периферии, в том числе и в Орле. В июне 1922-го губернский революционный трибунал за сопротивление изъятию церковных ценностей приговорил епископа Орловского и Севского Серафима к семи годам лишения свободы, а епископа Елецкого Николая — к трем годам. В сентябре 1922-го, как было сказано выше, арестовали и о. Всеволода Ковригина, и о. Аркадия Оболенского. Кроме них, тогда же были арестованы о. Иоанн Дубакин, о. Павел Святицкий, бывший ректор Орловской духовной семинарии о. Всеволод Сахаров, церковные старосты двух храмов.

Для Вани Крестьянкина особым потрясением стал арест и показательный суд над владыкой Серафимом. Знакомство Вани с ним, как мы помним, состоялось летом 1917 года, а окрепло, как можно предположить, благодаря друзьям-соседям — братьям Василию и Александру Москвитиным, детям купца Ивана Александровича Москвитина, бывшего поручителем по жениху на свадьбе Крестьянкиных. Это с ними Ваня ходил в 1920-м в паломничество к о. Георгию Коссову. И Василий, старше Вани на пятнадцать лет, и Саша, старше его на четыре года, служили иподиаконами при епископе Серафиме. Скорее всего, именно они устроили так, что Ваня тоже начал нести послушание при владыке — сначала келейником, затем жезлоносцем и, наконец, иподиаконом.

Хиротесия в иподиаконы во многом стала определяющей для дальнейшей судьбы мальчика. Ведь в этот день он крестообразно опоясался орарем в знак того, что «он с настоящего времени смирением, целомудрием чресл своих и чистотою должен стяжать себе одежду чистоты духовной: почему и не может после этого вступать в брак». Обязанностей у иподиакона немало. Он должен облачать архиерея, прислуживать ему во время богослужения, приготовлять облачение и священные сосуды к священнодействию (он может касаться только порожних священных сосудов, когда в них не содержатся Святые Тайны), содержать в чистоте покровы и светильники на престоле и жертвеннике, зажигать светильники на престоле… Надо заметить, что, согласно решению Трулльского собора, иподиаконы не могут быть моложе двадцати лет, однако на практике от этого правила часто отступали.

Владыка Серафим стал одним из главных учителей Вани Крестьянкина. «Умнейший, добрейший, любвеобильнейший — не счесть хвалебных эпитетов», — так в старости вспоминал владыку о. Иоанн. И описывал случай, произошедший в марте 1922 года: «В Прощеное Воскресенье этот Божий Архиерей изгоняет из монастыря двух насельников, игумена Каллиста и иеродиакона Тихона, — за какой-то проступок. Изгоняет их принародно и властно, ограждая от соблазна остальных, и тут же произносит слово о Прощеном Воскресенье и испрашивает прощение у всех и вся. Мое детское сознание было просто ошеломлено случившимся именно потому, что всё произошло тут рядом: и изгнание — то есть отсутствие прощения, и смиренное прошение о прощении самому и прощение всех. Понял тогда одно только, что наказание может служить началом к прощению, и без него прощения быть не может. Теперь-то я преклоняюсь пред мужеством и мудростью Владыки, ибо урок, преподанный им, остался живым примером для всех присутствующих тогда, как видите, на всю жизнь».

Показательный суд над владыкой, через который он прошел 18–20 июня 1922 года в клубе железнодорожников «Броневик», поверг Ваню Крестьянкина в ужас и недоумение. К этому времени епископ Серафим был для Вани не просто главным духовным начальством губернии, но по-настоящему близким и родным человеком. И в переполненном зале суда, при виде владыки, бесстрастно слушавшего приговор, подступили вопросы, на которые не было ответа. Почему на владыку возведены такие горы клеветы, такие тяжкие обвинения?.. Почему он никак не отвечает на них, не оправдывается — ведь он не виноват?.. Почему он на целых семь лет будет оторван от своей паствы?.. Где же справедливость на свете?..

Еще одним способом подрыва влияния Церкви на народ стало так называемое обновленчество, или «Живая церковь». Обновленцами называли себя священники, полностью поддерживавшие советскую власть, не подчинявшиеся Патриарху Тихону, ратовавшие за упрощение и модернизацию Церкви. Этот проект был затеян весной 1922 года и пользовался покровительством ГПУ (тот же Бухарин так и писал: «При ГПУ мы воздвигли свою церковь»). В краткий срок, к концу 1922-го, обновленцы смогли захватить две трети из 30 тысяч российских храмов. Мемуарист А. Э. Краснов-Левитин, сам бывший обновленческим диаконом, так описывал живоцерковников: «В общем священнослужителей-обновленцев можно разделить на 4 группы: первая — самая многочисленная группа <…> серые батюшки требоисправители <…> Вторая — прохвосты, присоединившиеся к обновленчеству в погоне за быстрой карьерой, спешившие воспользоваться „свободой нравов“, дозволенной обновленцами. <…> Почти все они были агентами ГПУ. Третьи — идейные модернисты, искренно стремившиеся к обновлению церкви. Эти жили впроголодь, ютились в захудалых приходах, теснимые властями и своим духовным начальством и не признанные народом. Они почти все кончили в лагерях. Четвертая — идеологи обновленчества. Блестящие, талантливые, честолюбивые люди, выплывшие на гребне революционной волны». 29 апреля 1923 года на «Втором Поместном соборе» в храме Христа Спасителя обновленцы «лишили сана» арестованного еще год назад Патриарха Тихона, объявили о переходе на григорианский календарь и закрытии монастырей.

Верующие Орла болезненно переживали раскол. Обновленческую Орловскую епархию в октябре 1922-го возглавил престарелый архиепископ Леонид (Скобеев). 11 декабря 1922-го в храмах Орла и губернии было запрещено поминать «бывшего патриарха Тихона», так как «поминовение имени бывшего патриарха уже не является актом церковным при существующих условиях, а явной и публичной политической демонстрацией». Согласно постановлению «собора», продублированного пленумом Орловского горсовета, 22 февраля 1923 года в Орле закрылись монастыри, которые не были добиты на рубеже десятилетий. Вселившиеся в Введенский женский монастырь рабочие-железнодорожники на общем собрании постановили «впредь называть женский монастырь городком железнодорожных рабочих», а «висящие на стенах патриархальные поповские атрибуты — иконы и кресты — снять, как оскорбляющие социалистические чувства рабочих». Почти всё православное духовенство города и губернии, кроме Болхова и Ельца, перешло в обновленчество. Растерянным, сбитым с толку людям казалось, что таким образом Церковь удастся сохранить от полного уничтожения.

Как реагировал на смуту 1922 года Ваня Крестьянкин? Понимал ли он вообще, что происходит? Конечно же понимал, ведь ему было уже двенадцать лет. И твердо сделал выбор — ведь не случайно же оплот прежней, «тихоновской» Церкви разместился в то время не где-нибудь, а на Черкасской улице, в скромном храме Успения Божией Матери, буквально по соседству с домом Крестьянкиных. Но раскол не смог не затронуть его душу. С болью в сердце подросток наблюдал, как рушится привычный церковный уклад Орла, как движутся по улицам подводы с монахинями-старицами упраздненного Введенского монастыря (тогда вынуждена была покинуть монастырь и его 33-летняя двоюродная сестра, монахиня Евгения), как втягиваются близкие ему люди в распри и ересь обновленчества. Разорение древних обителей, ограбление храмов, издевательства над Церковью и Патриархом, арест владыки Серафима, отступничество тех, кто еще вчера клялся в верности (родной ему Ильинский храм тоже перешел в обновленчество) — всё это порождало в душе уныние, разочарование, отчаяние. Даже он, с младенчества не представлявший себе жизни без храма, задавал себе ядовитый вопрос: как молиться Господу, если он допускает подобные беззакония?..

Елизавета Илларионовна, видя, что с сыном творится неладное, пыталась успокоить его: «Сыночек, так Богу угодно. Видно, так надо. Бог плохо не сделает». Но это бесхитростное объяснение вызвало еще больший протест. В жизни Вани Крестьянкина наступила, в сущности, первая серьезнейшая «развилка», на которой ему предстояло решить, как жить дальше.

Может быть, именно отчаяние, нежелание иметь дело с внешней жизнью, в которой творилось непотребное, толкнуло его на просьбу, с которой он обратился в октябре 1922 года к епископу Елецкому Николаю. Владыка Николай, в миру Алексей Николаевич Никольский, родился в 1879 году и был земляком Вани, коренным орловцем. Вместе с владыкой Серафимом прошел через показательный суд, но уже в октябре 1922-го был освобожден. Убедившись в том, что обновленчество в губернии почти победило, владыка Николай рискнул создать «самоуправляющуюся автокефальную Елецкую Церковь», которой подчинялись также и «тихоновские» приходы Орла. Но в конце ноября того же года по обвинению в «поддержании устоев тихоновской церковной политики, которая своими деяниями поддерживает как русскую, так и заграничную контрреволюцию», владыку Николая снова арестовали и выслали в Воронежскую губернию.

Именно в октябре 1922 года, когда владыка Николай после освобождения уезжал из Орла в Елец, и произошла сцена, которая предопределила будущее Вани Крестьянкина. Вокруг владыки толпились прихожане-«тихоновцы», и 12-летнему иподиакону тоже захотелось получить благословение. Чтобы обратить на себя внимание епископа, он осмелился коснуться его руки. Наклонившись к Ване (роста тот был небольшого), владыка ласково спросил:

— Ну а тебя на что благословить?

— Я хочу быть монахом.

Окружающие примолкли. Напомним: стояла осень 1922 года, разгул обновленчества в России, когда, казалось, «тихоновская» церковь побеждена окончательно и скоро уйдет в подполье, как в древние времена. Одним из главных пунктов обновленцев была борьба с монашеством, и на своем «соборе» они подтвердили это, одним махом упразднив множество древних обителей. Так что слова «Я хочу быть монахом» в том году звучали дерзко, упрямо, самоотрешенно, звучали наперекор всему, что творилось вокруг. Ваня Крестьянкин прилюдно просил благословить его не просто на будущую личную судьбу, но на подвиг во имя Церкви, возможно — на мученичество. И одновременно отрекался от того хаоса, который царил вокруг и мешал сосредоточиться на главном — том, ради чего он родился на свет… А от возможной своей «светской» судьбы, от брака он отрекся еще тогда, когда стал иподиаконом.

Владыка Николай молчал, положив руку на голову Вани и глядя куда-то вдаль. Наконец он медленно проговорил:

— Сначала окончишь школу, поработаешь, потом примешь сан и послужишь, а в свое время непременно будешь монахом.

Так оно и произошло. Никогда больше в жизни Ивана Крестьянкина не было тревог о будущем. «Не планируй сейчас свою жизнь, — писал о. Иоанн в старости, — молись: Скажи ми, Господи, путь, в оньже пойду, яко к Тебе взяв душу мою. И увидишь чудо Божиего водительства по жизни. Главная цель — богоугождение ради любви к Богу, из него возрастает спасительный плод. А как, какой дорогой, по каким ухабам пройти придется, — это дело Божие».

«Чудо Божиего водительства» Ваня увидел вскоре воочию. В марте 1923 года позиции обновленцев в Орле начали колебаться — архиепископа Леонида лишили кафедры, прошедшие 12 марта перевыборы епархиального собрания показали, что «тихоновцы» не собираются сдаваться. А 15 мая в Орле произошел инцидент, продемонстрировавший силу духа тех, кто не изменил Патриарху. В тот день, когда в Никольском храме обновленцы начали свою службу, прихожане стали уходить из церкви с криками: «Долой! Нам не надо наемников, пусть будут старые священники, а вы должны служить для коммунистов». К храму спешно прибыл начальник городской милиции во главе большого отряда, но прекратить беспорядки не удалось, и служба обновленцев была сорвана.

А 26 июня 1923-го вышел на свободу и сам Патриарх Тихон, который немедленно выступил с заявлением о своем возвращении к управлению Церковью. Большинство верующих признало Патриарха своим законным главой. Временный «обморок» массового обновленчества, которым была поражена Церковь во второй половине 1922-го, закончился так же быстро, как и начался.

И — надо же было такому случиться — вскоре церковный староста Петр Семенович Антошин отправился по делам в Москву и взял с собой Ваню Крестьянкина. Еще недавно он и мечтать не смел о том, чтобы самому увидеть Патриарха. А ведь увидел, более того — получил от него благословение после службы в Донском монастыре. Уже в старости о. Иоанн говорил о том, что до сих пор чувствует ладонь Патриарха на своей голове…

Шестьдесят шесть лет спустя, 9 октября 1992-го, о. Иоанн Крестьянкин так сказал в своей проповеди в день памяти святителя Иоанна Богослова и святителя Тихона: «Гонение новых богоборцев ХХ века подвергло Святейшего Патриарха Тихона мучениям несравненным. Он горел в огне духовной муки ежечасно и терзался вопросами: доколе можно уступать безбожной власти? Где грань, когда благо Церкви он обязан поставить выше благополучия своего народа, выше человеческой жизни, притом не своей, но жизни верных ему православных чад? О своей жизни, о своем будущем он уже совсем не думал. Он сам был готов на гибель ежедневно».

После освобождения Патриарха влияние обновленчества начало стремительно сокращаться, и уже к концу 1923 года множество обновленцев, принеся покаяние, вернулись в Патриаршую Церковь. Если осенью 1925-го в СССР насчитывалось 9093 обновленческих прихода (30 % от общего числа), то к зиме 1926-го — уже 6135 (21,7 %), а к зиме 1927-го — 3341 (16,6 %). И хотя обновленческие храмы продолжали действовать в стране до второй половины 1940-х (оплотом обновленчества оставались Краснодарский и Ставропольский края), в целом «Живая церковь» как явление потерпела крах, оставшись в истории приметой смутного времени, одним из болезненных экспериментов постреволюционной эпохи и одновременно — расчетливых проектов власти по взрыву Церкви изнутри.

А в апреле 1924-го орловцы-«тихоновцы» радостно передавали друг другу еще одну светлую новость — по амнистии вышел из тюрьмы владыка Серафим. 29 мая он был возведен в сан архиепископа и поселился на Черкасской улице, соседней с Воскресенской, на которой жили Крестьянкины, в доме архимандрита Пантелеимона (Филиппова, 1877–1932), духовника Введенского женского монастыря. Владыка и служить стал на Черкасской, в храме Успения Божией Матери — и служил так, что храм был полон всегда. По субботам, воскресеньям и праздничным дням он произносил там проповеди. А хор, состоявший из монахинь разоренного в 1923-м Введенского монастыря, быстро приобрел славу лучшего в городе… К сожалению, Успенский храм в 1932-м был закрыт, после войны снесен, и сейчас на его месте находятся производственные корпуса «Легмаша».

Именно службы владыки Серафима, его доброта, стойкость, мягкое, но непреклонное мужество окончательно вернули покой в душу его иподиакона Вани Крестьянкина. «Ничто так не может увлекать и одушевлять, как наглядный пример, — вспоминал он. — И ни от кого нельзя так легко и радостно научиться жить по-христиански, как от того, кто сам искренне и радостно работает Христу». Уверенности и сил придавало и то, что владыка живет на соседней улице. Однажды, когда Крестьянкины собрались отмечать день рождения Вани и на столе уже появились аппетитно пахнущие пирожки, в окно дома раздался негромкий стук. Это сам владыка Серафим пришел поздравить мальчика с праздником. Можно представить, какой радостный переполох поднялся в доме!.. А подарок, сделанный архиепископом, мальчик по праву считал драгоценным. Это была фотография в простой деревянной рамке, на которой были запечатлены владыка Серафим и владыка Николай. На обороте — надпись: «От двух друзей юному другу Ване с молитвой, да исполнит Господь желание сердца Твоего и да даст Тебе истинное счастье в жизни. Архиепископ Серафим». Один из друзей, владыка Николай, в это время уже был в заключении…

Эту фотографию о. Иоанн бережно хранил всю жизнь. А когда в 2000 году решался вопрос о прославлении владыки Серафима в лике священномучеников, снял ее со стены своей келии и отдал, чтобы приобщить к материалам о канонизации. Решением Священного Синода Русской Православной Церкви от 17 июля 2001 года имя погибшего в годы репрессий владыки Серафима было включено в Собор Святых Новомучеников и Исповедников Российских ХХ века.

…Шли годы, а гонения на Церковь не прекращались, напротив — они принимали всё новые и новые формы. Власть действовала самыми разными методами — как лобовыми, нахрапистыми (создание в 1925 году Союза безбожников, с 1929 года — Союз воинствующих безбожников), так и внешне вполне нейтральными и даже «логичными». Так, в циркуляре НКВД РСФСР № 351 от 19 сентября 1927 года было сказано, что в качестве причин для закрытия храмов могут быть выдвинуты такие, как «отсутствие служителей культа», «отсутствие своевременного ремонта», а то и «постановление общего собрания граждан». То есть не ремонтировался храм несколько лет, арестовали настоятеля — значит, можно закрывать. Нечего и говорить, что такие причины стали находиться в избытке. В апреле 1928-го в Орле закрыли Богоявленский храм, 13 июля начали разбирать колокольню старого Смоленского (того, где крестились и венчались предки Вани), 1 ноября окружному музею была передана часовня Георгиевской церкви, а 4 ноября — часовня Михаило-Архангельской. 20 мая 1929 года закрыли Крестовоздвиженскую церковь и передали ее под клуб завода имени Медведева, а под столовую того же завода была передана бывшая Покровская церковь. В Преображенский храм въехал антирелигиозный музей, в Борисо-Глебский — производственные мастерские педагогического техникума, в Лутовский храм — армейский клуб… По состоянию на 15 июля 1929 года в Орле было закрыто 17 церквей, 2 монастыря, 9 часовен и молитвенных домов. Действующими оставались 18 храмов.

Конец 1929 года ознаменовался борьбой с колокольным звоном. 6 декабря 1929-го НКВД РСФСР дал указание своим органам на местах запретить «так называемый трезвон, или звон во все колокола», оставив только «звон в малые колокола установленного веса и в установленное время по просьбе религиозных организаций». Зимой 1929/30 года «по требованию трудящихся г. Орла» большие колокола с храмов города были сняты «и реализованы порядком, установленным для госфондимуществ». Именно тогда умолк громогласный звон, которым так славился Орёл… В памяти о. Иоанна это событие совместилось с упразднением городских монастырей, которое состоялось на шесть лет раньше. Но и это было еще не всё. Новый удар по орловскому православию пришелся на 1930–1931 годы. К маю 1931-го в Орле осталось 15 действующих храмов, из которых пять, в их числе родной для Крестьянкиных Ильинский, были обновленческими.

К этому времени в жизни Ивана Крестьянкина произошло несколько заметных перемен. В 1929 году, в возрасте 19 лет, он наконец окончил школу-девятилетку. Поскольку во время учебы ему хорошо давалась математика, после школы он поступил на курсы бухгалтеров и после их окончания без труда нашел работу счетовода в Орловском районном сельскохозяйственном кооперативном союзе. Работал на совесть и даже стал своеобразным «рационализатором», предложив директору для выправления запущенной бухгалтерии создать две группы — одну для обработки «свежих» финансовых документов, вторую для обработки старых. Но всё это было внешнее. Подлинная жизнь молодого человека продолжала протекать в храме.

И сразу же начались трудности с совмещением мирского и церковного. В том же 1929-м в СССР произошла реформа календаря, и вместо традиционной недели 1 октября была введена так называемая «непрерывка», где все рабочие дни были разделены на пять групп, названных по цветам (желтый, розовый, красный, фиолетовый, зеленый), причем каждая группа имела свой собственный выходной день в неделю. А 1 декабря 1931-го непрерывку сменила шестидневка, где день отдыха приходился на 6, 12, 18, 24 и 30-е число каждого месяца. Понятно, что главной причиной этих новаций было желание поломать устоявшийся веками уклад верующих людей, сделать их послушными «винтиками», которые между храмом и работой без сомнений выбирали бы работу. «Воскресенья» в традиционном смысле этого слова ушли в прошлое (вернутся они только летом 1940-го с введением семидневной рабочей недели).

Но православные, как и можно было предположить, свой календарь менять не собирались. И когда однажды бухгалтера Ивана Крестьянкина вызвали на работу в воскресенье, которое согласно новым мирским правилам было рабочим днем, объяснив это тем, что случился очередной «аврал» и его надо ликвидировать, юноша ответил коротко и четко:

— Я не причина вашей отсталости, я и не жертва ее ликвидации.

На следующий же день он прочел приказ о своем увольнении…

Поскольку мама, Елизавета Илларионовна, к тому времени уже начала прихварывать, каждая копейка в домашнем бюджете имела существенный вес. Начались обивания порогов других орловских контор, но очень быстро Иван понял — уволили его с «волчьим билетом», сделав в личном деле какую-то пометку. Во всяком случае, в отделах кадров сразу же начинали смотреть на него как на зачумленного.

Впрочем, была возможность устроиться в орловский театр, где гримером работал старший брат Ивана Константин. Он воодушевленно расписывал младшему перспективы:

— Представляешь, как будет здорово смотреться в программках — за парики отвечает Крестьянкин К., а за костюмы — Крестьянкин И.!

Но на это Иван серьезно ответил:

— Нет, брат. Спасибо, но у меня в жизни своя цель — я хочу стать священником и монахом.

Увольнение получалось скрывать около месяца. По утрам Иван исправно «шел на работу», а отсутствие зарплаты удалось скрыть с помощью продажи подарка юродивого Афанасия Андреевича — скрипки. Футляр от нее юноша оставил себе на память.

Но всё тайное рано или поздно становится явным. Мама узнала и об увольнении, и о том, что другую работу в Орле найти невозможно. И тогда в доверительном разговоре сына с матерью прозвучало: Москва. Ваня еще раз рассказал, какое глубокое впечатление на него произвели поездка в Москву в 1923-м, встреча с Патриархом. Может быть, стоит попробовать счастья в столице?.. Тем более что православный Орёл гибнет и пустеет буквально на глазах. Выслали из города любимого владыку Серафима, и даже родную Воскресенскую улицу 14 мая 1929-го переименовали, страшно сказать, в улицу Безбожников. Как на такой жить?.. А Москва не провинция, полностью разорить ее будет трудно даже неистовым врагам Церкви… Да и закадычные друзья-соседи уже перебрались туда — Александр и Василий Москвитины жили в Москве с конца 1920-х.

В ответ прозвучало неожиданное:

— Сынок, а ты спроси совета у матушки Веры. Как она скажет, пусть так и будет.

Матушку Веру, Веру Александровну Логинову, хорошо знал весь православный Орёл. До 1923 года она была насельницей Введенского женского монастыря, а до пострига — женой генерала. Высокую, статную, с суровым лицом, матушку Веру часто можно было видеть проезжавшей по улицам города в конном экипаже. Она обладала особым даром знания, кому именно нужна ее помощь, и сама появлялась у людей дома.

К старице отправились вдвоем. Она встретила Крестьянкиных приветливо, Ваню помнила еще шестилетним пономарем. И вот перед ней стоял 21-летний юноша, собиравшийся покидать родное гнездо.

Ваня был готов к любому ответу матушки Веры, но всё же удивился, когда она без колебаний благословила его на переезд в столицу. Матери объяснила, что все происходящие с ним неприятности временны, бодрому духу они не вредят. А потом загадочно добавила, снова обращаясь к Ване:

— А встретимся мы с тобой через много лет на псковской земле. Бог провожает, Бог и встречает. И слава Богу!

Над смыслом этой фразы Иван задумываться не стал: раз старица сказала, значит, рано или поздно всё прояснится. И домой возвращался одновременно в грустном и приподнятом настроении. Жаль было расставаться с родным городом, прощаться с матерью, братьями и сестрой. Но нужно было двигаться дальше. В Москву, в Москву, в Москву…

Самым ценным, что увозил он из дома, была икона Божией Матери «Знамение» — та самая, которую мать отказалась продать в голодном 1922-м. Елизавета Илларионовна благословила его этой семейной реликвией. И последний орловский храм, который он видел из окон поезда, тоже был посвящен иконе Божией Матери — Иверской. Красивейший этот храм хоть и был закрыт при обновленцах, но не снесен, и его одиннадцать золотых куполов ярко сияли на солнце, как в старые времена… Бог действительно провожал его.

Глава 3. Москва земная и Москва небесная

Курский вокзал в начале 1930-х по традиции многие еще называли Курско-Нижегородским. Именно на его перрон вышел из орловского поезда невысокий кудрявый юноша в очках, навьюченный большим чемоданом, несколькими узлами и… пустым футляром от скрипки (подарок Афанасия Сайко Иван взял с собой).

Куда он, уставший после пятичасовой вагонной тряски, отправился с дороги?.. Можно предположить, что к друзьям-орловцам Москвитиным, которые уже вполне могли считаться столичными жителями. Старший, Василий, работал в торговле, а Александр, почти Ванин ровесник, после окончания учетно-экономического института трудился старшим счетоводом в 3-м конном парке. Несмотря на внешнюю встроенность в светскую жизнь, оба брата Москвитины продолжали вести и церковную. Так, Александр в 1930-м принял в Смоленске тайный иноческий постриг с именем Афанасия, а Василий — постриг с именем Владимира. После почти повсеместного разгрома монастырей тайное монашество стало одной из форм церковной жизни в СССР. Внешне монах в миру ничем не отличался от окружающих, и его сослуживцы не подозревали о его постриге.

Конечно, присутствие земляков-друзей сильно помогало на первых порах, ведь в начале 1930-х «зацепиться» в Москве приезжему провинциалу было отнюдь не легче, чем сейчас. Конкуренция за рабочие места соседствовала с множеством ограничений, и главным была прописка. С 1925 года каждый гражданин СССР должен был быть прописан по месту жительства, штамп об этом ставился в удостоверение личности. После того как в декабре 1932 года ввели паспортную систему, штамп ставился уже в паспорт. Без прописки находиться где бы то ни было и тем более получить работу было невозможно. Так что самыми главными хлопотами для новоявленного москвича стали поиски жилья и прописки.

Жилищный вопрос разрешился довольно скоро — в Большом Козихинском переулке нашлась некая старушка по имени Анастасия Васильевна, которая согласилась сдать парню из Орла угол в комнате на первом этаже. Но по поводу прописки решительно воспротивилась: «Приведешь мне тут девку, и что я с ней делать буду?» В конце концов нашлась возможность прописаться в другом месте. А московская жизнь Ивана Крестьянкина началась здесь, в Большом Козихинском, дом 26, квартира 1[5], — бывшей дешевой гостиничке, в 1901 году принадлежавшей Ивану Ильичу Шапошникову, а в 1917-м — разбогатевшему крестьянину Сергею Степановичу Виноградову…

Это самый центр Москвы, но до сих пор тихий. Переулок идет от Большой Бронной к Садовому кольцу параллельно Малой Бронной. По соседству, всего в одном квартале, находятся Патриаршие пруды (в 1924-м они были переименованы в Пионерские, но название не прижилось, и в обиходе их продолжали звать по-старому). Таким образом, приехавший из Орла юноша поселился в одном из самых «булгаковских» мест столицы — Берлиоз попал под выдуманный Булгаковым трамвай примерно напротив 42-го дома по Малой Бронной, то есть буквально в двух минутах ходьбы от 26-го номера в Большом Козихинском, если идти напрямую через двор; и, по идее, истерические женские крики и свистки милиции, огласившие место происшествия, должны были быть хорошо слышны в комнате Вани Крестьянкина. Но в те годы никаких ассоциаций с героями «Мастера и Маргариты» у москвичей это место не вызывало, ведь и сам роман еще не родился на свет. Да и Ивана, узнай он об этом, такое соседство, конечно, не обрадовало бы.

Время от времени, как любая московская улица, Большой Козихинский переулок нес потери — на месте старых домов появлялись либо новоделы, либо просто пустоты, поджидающие застройщика. Hа месте дома № 26 cейчас как раз такое поросшее деревьями «пустое место», к которому слева примыкает величественный доходный дом постройки 1913 года, принадлежавший А. А. Волоцкой и возведенный автором первого московского небоскреба Эрнстом Нирнзее (современный адрес — Трехпрудный переулок, 11/13). В 1930-х пустота была занята сразу двумя несохранившимися ныне домами — № 26 и 24. Напротив, через переулок, и сейчас высится монументальная пятиэтажка № 27, построенная в 1911-м в стиле «модерн» В. И. Рубановым для домовладельца А. И. Себрякова. В этом доме жили создатель общества «Бубновый валет» художник Аристарх Лентулов и дочь основателя Спасо-Влахернского женского монастыря Ирина Головина.

Сам по себе Большой Козихинский еще с конца XIX столетия продолжал нести отчетливый богемно-студенческий отпечаток. Когда-то здесь в непрезентабельных доходных домах, которые без лишних церемоний называли «Адом», снимали квартиры бедные московские школяры, а потом их понемногу сменили актеры. Самым знаменитым уроженцем переулка был поэт Аполлон Григорьев, а самым знаменитым жильцом — «Бетховен русского театра», звезда Малого, глухой актер Александр Остужев (жил в доме № 12; в 1959–1993 годах переулок носил его имя).

Жилище Вани было, откровенно говоря, убогим. В углу — покрытая салфеткой тумбочка, табуретка и сундучок, служивший жильцу постелью. В изголовье сундучка — канализационная труба, начинавшая работу в пять утра. Нашли свое место многочисленные привезенные из Орла иконы, футляр от скрипки Афанасия Сайко. От остального пространства комнаты угол отделяли ситцевая занавеска и шкаф. После родного дома такие условия могли показаться спартанскими кому угодно, но Иван не роптал. В конце концов, в подобных (или еще похуже) условиях тогда ютились и многие москвичи, не говоря уж о жителях других городов и весей.

С помощью братьев Москвитиных работу молодой бухгалтер нашел сравнительно быстро. Спрос на профессионалов в финансовой сфере был стабильным, особенно на небольших предприятиях, которых в Москве начала 1930-х хватало. Итак, отныне он — счетовод финансово-счетного отдела Московского областного союза потребительских обществ, как сокращали в справочниках тех времен, — МОСПО. Размещался МОСПО на Мясницкой, 43, в изящном одноэтажном особняке постройки конца XVIII столетия — доме князя А. И. Лобанова-Ростовского, где нередко бывал в свое время Пушкин. Далековато от Большого Козихинского, но что поделаешь. Правда, в мае 1935-го в быт москвичей вошло метро, а от станции «Кировская» (нынешние «Чистые пруды») до 43-го дома на Мясницкой (в то время улицы Кирова) идти уже не очень долго.

С получением работы разрешился еще один немаловажный вопрос — продовольственный, ведь Москва до 1935-го продолжала жить по карточкам, и свою законную норму (хлеб — 400 граммов в день, мясо — 100 граммов в день, крупа — 750 граммов в месяц, селедка — 250 граммов в месяц, сахар — кило в месяц) Иван мог получать, только будучи прикрепленным к «своему» магазину. Конечно, можно было покупать продукты и на рынках, но для обычного служащего поход на базар был невообразимой роскошью. А ведь нужно было доставать еще и носильные вещи. Пару ботинок тогда можно было раздобыть за 30 рублей, пальто, если повезет, — за 70. А зарплата московского счетовода не превышала сотню рублей. Правда, с годами Иван понемногу «рос» в должностях (бухгалтер, затем помощник главного бухгалтера), но «хлебной» его работу по-прежнему назвать было сложно.

Впрочем, на самых первых порах московской жизни все мытарства переносились легко. Во-первых, Иван Крестьянкин всегда был крайне неприхотливым в быту; в одном из писем он писал: «Я с самых первых, еще юношеских лет усердно тружусь и всегда, довольствуясь своим честным трудовым заработком, не позволял себе ничего излишнего сверх требуемого для поддержания физической жизни. Я всегда стремился помогать другим чем только мог, и при этом сам всячески избегал того, чтобы жить за счет труда других. Такова моя принципиальная жизненная установка». А во-вторых, в юности вообще любые тяготы переносятся легче, а Ваня Крестьянкин был молод, всё вокруг было для него новым и необычным, и вчерашний орловец не избежал самого простого человеческого очарования огромным городом, в котором поселился. Конечно, в первую очередь он посетил все православные святыни Москвы (многих уже не было — Иверскую часовню снесли в июле 1929-го, храм Христа Спасителя — в декабре 1931-го, а сколько было других разрушенных храмов и монастырей!). Но были ведь и музеи, и старинные здания, и расположенный по соседству сад «Аквариум», где недавно начал работу театр оперетты… Вспоминая себя в молодости, о. Иоанн с улыбкой говорил, что «был франтом». Не раз бывало так, что молодой человек в начищенных зубным порошком белых парусиновых туфлях возвращался с прогулок по столице далеко за полночь. Но эту практику быстро прекратила квартирная хозяйка. И, поразмыслив, Иван был ей только благодарен за это. Ведь искушения и соблазны светской Москвы могли завести его куда угодно.

Вообще отношения между Анастасией Васильевной и ее постояльцем сложились своеобразные. Хозяйка скоро удостоверилась, что никаких грехов, за вычетом поздних возвращений, за юношей не водится — «девки» в его углу не гостевали, спиртным и табаком постоялец не баловался. Но и другими делами, которыми, по ее мнению, должны были увлекаться молодые люди, Иван не занимался: не слушал радио, не работал в спортивных секциях и кружках, даже не был комсомольцем и членом МОПРа. Рано уходил на работу, а когда возвращался — читал и молился. Мягко отказывался от попыток хозяйки свести его с какой-нибудь достойной москвичкой… Убедившись в его домоседничестве, старушка начала досаждать Ване «задушевными» разговорами, особенно по вечерам. Могла обратиться к нему когда угодно — и во время молитвы тоже, причем нередко срывала на юноше свои усталость и злобу, накопившиеся за день. Но тот выслушивал монологи Анастасии Васильевны спокойно и даже с улыбкой, за что получил от нее раздраженное прозвище «чурбан с глазами».

А вот на новом месте службы Ивана никто чурбаном и чудаком из провинции не считал. Коллектив в финансово-счетном отделе МОСПО был маленький, в основном женский, и кое-кто из барышень быстро положил на новичка глаз. По фотографиям, сделанным в 1930-е годы, видно, что Иван хотя и не вписывался в общепринятые стандарты мужской красоты — не был ни мужественным летчиком, ни рослым физкультурником, — вполне мог обратить на себя внимание девушек одухотворенностью лица, мягкой улыбкой, каким-то особым ясным светом, исходившим от него. Но орловец всё же сумел дать понять сослуживицам, что он для них — не более чем коллега. Причем сделал это настолько деликатно, что никого не обидел, более того — женщины прониклись к нему уважением и доверием. Его, 22-летнего, начинают называть по имени-отчеству, Иваном Михайловичем, и это не знак насмешки. Впервые в жизни Ивана Крестьянкина к нему потянулись люди за помощью и советом, причем не только в рабочих делах.

Чем же смог подкупить этих издерганных, замороченных трудным московским бытом женщин скромный кудрявый юноша в очках, который точно так же, как они сами, просиживал дни за столом с замызганными счетами и массивным арифмометром «Феликс»?.. Может быть, тем, что он умел внимательно слушать. А может быть, тем, что они инстинктивно чувствовали в нем «человека духа», разительно не похожего на других мужчин эпохи — нахрапистых, наглых, не верящих ни в Бога, ни в черта. Можно предположить, что Иван уже тогда, в ранней мирской молодости, обладал даром рассуждения — даром отличать добро от зла, понимать и принимать волю Божию и поступать в соответствии с ней. Рассуждение — не просто дар, это Дар Даров, величайшая добродетель, доступная даже далеко не всем праведникам.

Вот как говорил о даре рассуждения преподобный Симеон (Желнин): «Много еще имеется добрых дел, но одно — высшее всех — это рассуждение, или духовная мудрость, о которой не все знают. Она достигается через молитву и смирение — временем и опытностью <…> Духовную же мудрость можно приобрести через вопрошания и беседы со старцами и духовниками, то есть с духовно мудрыми отцами, через чтение священных книг, особенно святоотеческих и старческих, через посещение храма Божия, где проповедуется Божие слово».

Преподобный Антоний Великий определял рассуждение как «око души и ее светильник, как глаз есть светильник тела». И первыми, кто увидел свет «очей души» Ивана Крестьянкина, были его коллеги, прибегавшие к сослуживцу, как им казалось, просто поплакаться на мужей, любовников или вконец заевший быт, а на деле шедшие за духовным вразумлением, за тем, чтобы получить ответ на главный вопрос, который столько раз зададут впоследствии великому старцу о. Иоанну: как жить?

О. протоиерей Владимир Цветков так писал об «очах души» о. Иоанна: «Как проявлялся батюшкин дар рассуждения? Когда человек приходил к нему с какой-то проблемой, то он подробно выспрашивал его об обстоятельствах дела или ситуации. Вникал в них, проникал в них. А потом спрашивал о пожеланиях, чувствах и мнениях самого человека. При этом был так внимателен, что казалось — он полностью перемещается в твою душу. Даже физически это выражалось: батюшка садился рядом с тобой на диванчик, а потом придвигался всё ближе и ближе. И в конце концов, так близко, что уже дальше и двигаться-то было некуда, мог обнять, голову на плечо положить, ухо свое к губам подставить.

Так батюшка вникал в Промысл Божий о человеке. Но после этого он редко давал четкое указание. Это было скорее объяснение, совет. При этом батюшка давал его в виде воспоминаний о различных историях, касающихся подобного рода проблем, чтобы человеку самому стало понятно, как поступать. Он давал ключ к решению проблемы, то есть действовал опять-таки в соответствии с опытом святых отцов. Как сказано у того же Иоанна Кассиана: „Бог дал человеку свободу, а Сам располагает обстоятельствами“».

Но это будет много позже, а тогда, в 1930-х, невысокий кудрявый юноша в очках просто внимательно слушал собеседника, поощрительно улыбаясь карими глазами. Советовал — ненавязчиво, мягко. Казалось бы, во многих из тех ситуаций, в которые его посвящали, смог бы разобраться только многоопытный мужчина, тертый и битый жизнью, а не только что переехавший в Москву 22-летний юнец. Но вскоре женщины с изумлением обнаруживали, что именно совет, данный этим юнцом, и помог им выйти из сложного положения, наладить отношения с мужем, сестрой, свекровью, понять что-то главное в жизни. И снова бежали к безотказному Ивану Михайловичу, который отодвигал в сторону «Феликс» и всем своим видом выражал готовность выслушать…

Иной раз женщины даже пугались, особенно когда речь заходила об интимных вещах:

— Ой, что это я перед тобой как перед попом разоткровенничалась?..

Но потом успокаивались. Они знали: с «доктором души» можно и нужно быть откровенными. А ему хоть и коробило душу слово «поп», но от людей не отталкивало. Он знал — им трудно и они ждут его помощи…

Добрые отношения с сослуживцами очень помогли Ивану — ведь в стране до 1940 года действовала шестидневка, а значит, воскресенья в мирской жизни не существовало, даже это «поповское» слово было заменено нейтральным «общевыходным». Поэтому, например, Светлое Христово Воскресение в 1930-х можно было спокойно отметить лишь в 1931, 1932 (тогда Пасха совпала с выходным 1 мая), 1933 и 1936 годах — в прочие годы праздник выпадал на рабочий день, а прогул службы грозил увольнением. Но сотрудницы Ивана с удовольствием «прикрывали» его отсутствие — они знали, что в случае чего он с такой же радостью поработает за них.

…Обычный советский человек, как правило, существовал в круговерти «дом — работа — дом». Для Ивана Крестьянкина на первом месте, естественно, стояло посещение храма, а на втором — время, проведенное с близкими по духу людьми, с которыми можно было откровенно обсудить то, что волновало, да и просто поговорить на одном языке. В первую очередь, конечно, это были братья Москвитины. Оба, как говорилось выше, уже приняли тайный постриг, и, возможно, Иван даже завидовал им немножко: ведь монашество тоже оставалось его мечтой. Но он твердо помнил напутствие епископа Николая: сначала школа, потом работа, сан и только потом — монашество. И шел по жизни, руководствуясь этим наставлением-видением…

Братья Москвитины ввели Ивана в маленький дружеский круг молодых москвичей, которые даже в годы гонений неуклонительно жили православной жизнью. Общим наставником и духовным отцом этих молодых людей был о. протоиерей Александр Воскресенский (1875–1950), настоятель храма Святого Иоанна Воина на Якиманке — единственной действующей церкви в этом районе. Поистине удивительно было, что этот храм в самом центре Москвы, недалеко от Кремля, построенный при Петре I (и, по преданию, по чертежу самого царя), никогда не был обновленческим и никогда не закрывался.

Один из молодых людей, которые составляли окружение о. Александра позже, в 1940-х, митрополит Волоколамский и Юрьевский Питирим (Нечаев, 1926–2003), так вспоминал своего наставника: «И внутренний мир, и внешний облик о. Александра можно выразить одним словом: „устремленность“. Он был высок, до последних лет жизни — строен, без свойственной возрасту полноты, хотя и не худощав. Вертикальную устремленность фигуры подчеркивали мягкие формы его одежды, фетровая шляпа или высокая остроконечная скуфья. У него были очень выразительные руки — исхудавшие, старческие, но необыкновенно живые, подвижные, с удлиненными пальцами, а все движения — четкие, с непередаваемым изяществом. При благословении он иногда пожимал протянутую руку, — этим выражалось какое-то особое сочувствие или отеческая ласка. У него была тонкая трость с загнутым концом, — он и на трость опирался с каким-то своеобразным изяществом. Если крестился, всегда снимал шляпу — в этом тоже была особая мера благородства. <…> Черта внутренней, если так можно сказать, духовной грации сопутствовала ему во всем. Вспоминается эпизод, когда один молодой человек пустился в рассуждения о богословии, еще о каких-то высоких материях, о. Александр, держа в левой руке чашку на блюдце, осторожно постучал по его краю и мягко сказал: „Отец, поменьше философии“. А в другой подобной беседе зашла речь о беспорядке в многолюдной службе. „То ли дело — процессии в античное время!“ — сказал кто-то. О. Александр мягко, но строго заметил: „Так можно говорить, потому что не знаем“. Никто не мог вспомнить ни одного резкого слова, которое сказал бы о. Александр своему собеседнику. Но вместе с тем он был неукоснительно строг, прежде всего, к себе, а затем к тому, кто заслуживал этого».

Был о. Александр не только добр и мудр, но и мужествен. Так, он был единственным в столице СССР священником, который никогда не надевал обычное «штатское» платье, а всегда ходил в рясе. В те годы это вызывало самую неожиданную реакцию — могли запустить в спину камнем, крикнуть что-нибудь оскорбительное. Но в Замоскворечье все прекрасно знали батюшку, любили и уважали его. Никто не видел в нем «вымирающего сторожа аннулированного учреждения», как презрительно назвал священников Маяковский. И даже незнакомые люди, далекие от веры, преклонялись перед ним. Так, уже после войны был случай, когда в трамвае какой-то офицер, восхищенный величественным и благородным видом о. Александра, при всех встал перед ним на одно колено и поцеловал край его рясы, как знамя.

Во второй раз после о. Георгия Коссова видел Иван священника, который столь беспредельно отдавал себя людям. Казалось, что любящие прихожане (и не только его храма — к о. Александру ехали со всей Москвы) постоянно окружают его толпой в ожидании ответа на какие угодно вопросы: от «Стоит ли продавать корову?» до сложнейших богословских. Матушка Екатерина Вениаминовна сердито выговаривала мальчикам, ограждавшим батюшку от прихожан, но всё было тщетно: его призванием было быть среди людей. Даже в старости, когда о. Александру уже физически трудно было принимать посетителей, он ответил уговаривающим его «сбавить темп» евангельской фразой: «Грядущего ко мне не изжену вон». А «близкому кругу», в который вошел и Иван Крестьянкин, с улыбкой признавался:

— Когда я был мальчиком, я хотел построить большой-большой дом и собрать туда всех, кого знаю.

Таким домом для многих москвичей стал храм Святого Иоанна Воина. Туда шли и ехали на службы пожилые москвички — ничего не боявшиеся, готовые в случае надобности принять смерть за веру, — обломки старых замоскворецких купеческих семейств, профессора МГУ, известные писатели, монахи упраздненных обителей и настоятели закрытых храмов…

Близких к о. Александру молодых людей он принимал на колокольне, в комнатке, предназначенной для сторожа. Кроме братьев Москвитиных и Ивана, там собирались врач Василий Серебренников (1907–1996, в будущем старец-протоиерей), Владимир Родин (в будущем иерей) и другие; позже, уже во время войны, приходил студент Константин Нечаев. Молодые люди, летевшие «на огонек» о. Александра, были разными по уровню образования и происхождению; вовсе не обязательно дети и внуки священников; они тем не менее были глубоко верующими, не поколебленными в своей вере внешними обстоятельствами. Но, конечно, эпоха приучила этих юношей к осторожности, и внешне они ничем не выделялись среди сверстников.

Долгие беседы на разные темы с о. Александром были той живой водой, в которой так нуждались молодые православные люди в Москве начала 1930-х. А поговорить было о чем. Многих верующих в те годы смущало положение Церкви в советском государстве. После кончины Патриарха Тихона (апрель 1925 года) и ареста Патриаршего местоблюстителя митрополита Петра (Полянского, декабрь 1925-го) в исполнение обязанностей местоблюстителя вступил митрополит Нижегородский Сергий (Страгородский, 1867–1944). Отношение к нему среди части верующих было настороженным — они помнили, что владыка в июне 1922-го публично признал обновленчество и принес покаяние Патриарху лишь спустя год с лишним. Это отношение ухудшилось в 1927-м, когда Сергий выступил с заявлением о том, что «мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи <…> мы, церковные деятели, не с врагами нашего Советского государства и не с безумными орудиями их интриг, а с нашим народом и Правительством». Многие восприняли тогда декларацию Сергия как откровенную капитуляцию перед советской властью.

Правовой и юридический статус Церкви в СССР был урегулирован постановлением Президиума ВЦИК «О религиозных объединениях», изданным 8 апреля 1929 года. Говоря кратко, это постановление разрешало Церкви только одно — «удовлетворять религиозные потребности граждан» в молитвенных зданиях. Всё прочее запрещалось. Фактически Церковь становилась неким «гетто», где верующие люди запирались без малейшей надежды на контакт с окружающим миром и возможности в него встроиться. Обществу же предлагалось непрерывно атаковать это «гетто» всеми способами вплоть до его полного разрушения. Так, нарком просвещения СССР А. В. Луначарский на XIV Всероссийском съезде Советов заявил, что «культурное строительство должно сопровождаться борьбой со всевозможными церквами и религиями в каких бы то ни было формах», а М. Горький призвал делегатов II съезда Союза безбожников отнестись к работе «с огоньком, а не как к какому-нибудь обычному делу, ибо речь идет о выкорчевывании того, что веками внедрялось в сознание людей». Делегаты совету вняли — на съезде в название союза было добавлено говорящее само за себя слово «воинствующих».

Гонения на религию в СССР вызывали протесты во всем мире. 2 февраля 1930 года с резким осуждением антирелигиозной политики Советов выступил папа Римский Пий XI, его поддержали представители англиканской церкви, протестанты, не говоря уже об эмигрировавших из России православных иерархах. В Москве встревожились не на шутку — дело запахло серьезным внешнеполитическим кризисом, который мог сорвать планы вступления СССР в Лигу Наций. Поэтому было спешно организовано так называемое интервью митрополита Сергия и других высших православных иерархов прессе, увидевшее свет 16 февраля 1930 года в «Правде» и «Известиях». В нем, в частности, говорилось:

«— Действительно ли существует в СССР гонение на религию и в каких формах оно проявляется?

— Гонения на религию в СССР никогда не было и нет. <…> Последнее постановление ВЦИК и СНК РСФСР о религиозных объединениях от 8 апреля 1929 г. совершенно исключает даже малейшую видимость какого-либо гонения на религию.

— Верно ли, что безбожники закрывают церкви, и как к этому относятся верующие?

— Да, действительно, некоторые церкви закрываются. Но производится это закрытие не по инициативе власти, а по желанию населения… Безбожники в СССР организованы в частное общество, и поэтому их требования в области закрытия церквей правительственные органы отнюдь не считают для себя обязательными.

— Верно ли, что священнослужители и верующие подвергаются репрессиям за свои религиозные убеждения, арестовываются, высылаются и т. д.?

— Репрессии, осуществляемые советским правительством в отношении верующих и священнослужителей, применяются к ним отнюдь не за их религиозные убеждения, а в общем порядке, как и к другим гражданам, за разные противоправительственные деяния».

Спустя три дня это интервью, уже за подписью одного владыки Сергия, было опубликовано агентством ТАСС для зарубежной прессы (этот вариант был специально «заострен» против папы Римского, которого в феврале — марте 1930 года советские газеты атаковали с особенным рвением). Нечего и говорить, в какой ужас интервью повергло верующих как в СССР, так и за рубежом.

А между тем, читая «Правду» и осуждая Патриаршего местоблюстителя, люди и не подозревали, что на самом деле читают интервью… Сталина. В 2008 году историк И. А. Курляндский, проанализировав оригинальный текст интервью 1930 года, убедительно доказал, что ни митрополит Сергий, ни другие иерархи не имели к нему ни малейшего отношения. Никто не задавал им никаких вопросов, и они ничего не отвечали на них. И вопросы, и ответы этого интервью были составлены главой Союза воинствующих безбожников Емельяном Ярославским (Губельманом), после чего тщательно выправлены Молотовым и Сталиным. Более того, правка Сталина была настолько существенной, что его с полным правом можно считать главным автором интервью. Например, изначально ответ на вопрос: «Допускается ли в СССР свобода религиозной пропаганды?» — звучал так: «Священнослужителям не запрещается отправление религиозных служб и произнесение проповедей». Сталин же дописал издевательское примечание: «(только, к сожалению, мы сами подчас не особенно усердствуем в этом)». Ответ на вопрос: «Верно ли, что безбожники закрывают церкви, и как к этому относятся верующие?» — сначала звучал так: «Да, действительно, некоторые церкви закрываются. Но производится это закрытие не по инициативе власти, а по желанию населения… Безбожники в СССР организованы в частное общество». Сталин дополнил ответ Ярославского уточнением — «и поэтому их требования в области закрытия церквей правительственные органы отнюдь не считают для себя обязательными», то есть лицемерно дистанцировался от деятельности Союза воинствующих безбожников.

Никаких свидетельств того, что владыка Сергий и другие церковные иерархи были заранее знакомы с текстом того, что вышло в «Правде» и «Известиях» от их имени, не сохранилось. Скорее всего, их просто заставили признать это интервью «своим». Но в 1930 году эти нюансы не были известны верующим. Под интервью стояло имя митрополита Сергия, и этого было достаточно. Духовенство и миряне выражали недовольство тем, что на ектениях было запрещено поминать ссыльных и арестованных пастырей и вводилось обязательное поминовение властей. Дошло до того, что с 1927 года в Церкви существовала группа иерархов, не подчинявшихся Патриаршему местоблюстителю. Их возглавил митрополит Ленинградский Иосиф (Петровых), объявивший владыку Сергия узурпатором высшей церковной власти. В августе 1929-го иосифляне (они же «непоминающие», так как они не поминали власти во время служб) были объявлены раскольниками. В целом, иосифлянство вместе с немногочисленными родственными ему ветвями раскола как направление в Православии продержалось до второй половины 1940-х годов, после чего сошло на нет; многие иосифляне были прославлены в 2000 году в числе Новомучеников и Исповедников Российских.

В Москве оплотом «непоминающих» в 1927–1931 годах был храм святителя Николая Чудотворца «Большой Крест» на Ильинке. В 1931-м он был закрыт (три года спустя взорван); община совершала тайные богослужения еще год, прежде чем была арестована вместе с настоятелем.

Собиравшиеся на колокольне храма Святого Иоанна Воина москвичи тоже во многом не понимали, как относиться к происходящему. С молодой горячностью высказывали свои суждения о. Александру, просили совета, сочувствия… Участвовал в этих обсуждениях-осуждениях и Иван Крестьянкин. И, судя по сохранившимся свидетельствам, юноша был весьма решительно настроен против владыки Сергия. Митрополиту Тихону (Шевкунову) о. Иоанн рассказывал, что ходил на службы владыки Сергия очень редко, «только когда больше было некуда», тайно исповедовался и причащался у иосифлянских священников. В Москве последний легальный храм иосифлян закрылся в 1933-м, и с тех пор они молились на дому, в комнатах, где собиралось по 20–25 человек; приходили на службы на рассвете, пускали в дом по условному знаку — стуку по водосточной трубе, молились шепотом. Возможно, что и Иван Крестьянкин участвовал в таких тайных службах…

Так продолжалось до тех пор, пока однажды в своей каморке в Большом Козихинском не увидел сон. Сам о. Иоанн так описывал это сонное видение митрополиту Тихону (Шевкунову):

«Однажды я вижу сон. Я стою в Елоховском соборе, и мы ждем входа митрополита Сергия. Я стою где-то в самом начале, и иподиаконы уже раздвинули народ, чтобы освободить проход для архиерея. Я в первом ряду.

Заходит митрополит Сергий, его облачают в мантию, он идет по этому коридору людей. И вдруг останавливается около меня, поворачивается ко мне и с таким горьким-горьким выражением лица, с печальным и виноватым немножко видом говорит: „Я знаю, ты меня осуждаешь. А ведь я каюсь“. И пошел в алтарь, и алтарь озарился светом совершенно неземным. Я проснулся. С тех пор у меня изменилось отношение. Я понял, что это лично для меня ответ на какие-то мои внутренние терзания».

Действительно, сложно представить, через что довелось пройти владыке Сергию в конце 1920-х — начале 1930-х, через какие терзания и cкорби. На освящении памятника Патриарху на его родине, в Арзамасе, в августе 2017 года Патриарх Московский и всея Руси Кирилл так сказал о своем предшественнике: «Он прожил очень трудную жизнь, и не только потому, что много различного рода физических тягот было возложено на него, но потому, что он жил в эпоху, когда тяжелейшие тяготы обрушились на всю Русскую Православную Церковь. И встав во главе Церкви, он должен был забыть о самом себе, о благополучии земном, о безопасности своей и даже о добром имени своем, чтобы только Церковь русская продолжила свое историческое бытие». Уже в конце 1950-х о. Иоанн получил от архиепископа Рязанского Николая (Чуфаровского) бесценный дар — епитрахиль и поручи Патриарха Сергия. И бережно хранил их на протяжении тридцати лет…

А что до неосуждения, то в проповедях о. Иоанн неоднократно говорил о том, что это — кратчайший путь к спасению. А между тем мы, как сказано в одной из его проповедей, «поднимаемся своим мнением и судом и над ближними, и над дальними, и над малыми, и над великими. Мы судим, когда знаем много, мы судим и тогда, когда ничего не знаем; мы судим со слов других». И даже когда «милость Божия уже стерла рукописание грехов, а мы всё еще продолжаем помнить и судить. Но это уже суд не над человеком, а над Богом, помиловавшим и простившим».

…Мимо неслись, грохотали, пульсировали 1930-е годы. Москва росла на глазах, сносила храмы и прокладывала улицы, отменяла карточки, то закрывала, то открывала для общедоступного посещения рестораны, пускала троллейбусы и метро, меняла открытые «газики» на новенькие М-1 и ЗИС-101, приветствовала челюскинцев и чкаловцев, после девятилетнего перерыва в 1936-м снова начала праздновать Новый год, веселилась на ночных карнавалах в ЦПКиО имени Горького, с волнением следила по картам за линией фронта в далекой Испании, проклинала врагов народа… И крохотной клеточкой этой огромной разнообразной жизни была жизнь бухгалтера Ивана Михайловича Крестьянкина, который уже с полным правом мог называть себя москвичом.

Как мог чистый душой, верующий, бесхитростный юноша выжить в городе, где в прямом и переносном смысле правили бал Воланд и его соратники? Не опошлиться, не соблазниться, сохранить себя и свои ценности от наседающей со всех сторон реальности?.. С одной стороны, Ивану было неимоверно труднее, чем современным православным людям, не испытывающим гонений за свою веру и внушающим современникам уважение. Вот какие реалии тогдашней Москвы запечатлел мемуарист А. Б. Свенцицкий: «В школе учили вирши Демьяна Бедного: „У Николы сшибли крест, стало так светло окрест! Здравствуй, Москва — новая, Москвая — новая, бескрестовая!“ Яркими красками на корпусах „антирелигиозных“ трамваев, оборудованных художниками РОСТа и авторами ЛЕФа, были нарисованы неприличные карикатуры на Иисуса Христа, Богоматерь». Видеть всё это, сталкиваться ежедневно было, понятно, невыносимо тяжко. А если задуматься, с другой стороны, в чем-то было и проще. Ведь Москва 1930-х еще хранила огромное количество примет старого, не добитого ни революцией, ни последующими ломками. Людям, которым в 1917 году было по 20 лет и которые успели хлебнуть воздуха прежней эпохи, в 1937-м исполнилось всего 40, что уж говорить о более старших поколениях. Соответственно, жили (пусть и не на переднем плане) и многие «старые» понятия, взгляды, убеждения, не говоря уж о тех иррациональных вещах, которые обычно не учитываются статистикой, но составляют тем не менее важный фон «духа времени». Не смущали слух и зрение повсеместные Интернет, телевидение, реклама, не было разливанного моря дергающей в разные стороны прессы и литературы. Гонения на веру лишь укрепляли ее. Легче было сосредоточиться на душе, отгородившись от чуждого мира. Да, кроме того, мир ведь никогда и не был Ивану Крестьянкину чуждым. Он всегда — и в юности, и в старости — был встроен в жизнь, более того, проницал ее настолько глубоко, что за советом и наставлением к нему спешили и люди, казалось бы, знающие вокруг все ходы-выходы. Но, как всякий верующий человек, он мерил окружающее Божией меркой и видел в реальности, если воспользоваться выражением Юрия Трифонова, другую жизнь. Поистине вокруг него были две Москвы — Москва земная и Москва небесная. Для чистого всё было чисто…

«Я очень хорошо помню довоенное время, — вспоминал митрополит Волоколамский и Юрьевский Питирим (Нечаев). — Москва в те годы сохраняла еще многие старые традиции и обычаи. Уклад, который формировался веками на основе строгого соблюдения церковного устава, перешел в быт и трансформировался в радушие, приветливость, столь характерные для старых москвичей. И эта атмосфера приветливости еще сохранялась, несмотря на очень сложные, трудные времена. <…> Тогда в наших коммунальных квартирах, в условиях чрезвычайно трудных социальных, политических перемен, ломок, оставались непререкаемыми основные ценности: достоинство личности, которая в скудности создает свой духовный мир, и законы общежития, которые позволяли людям с разными характерами, разными способностями, но одухотворенным одной идеей совместного родового, племенного, семейного, просто человеческого совыживания сохранить Русь — так же, как и в погромном тринадцатом веке, и в Смутное время, и в переломный, страшный век двадцатый».

А другой мемуарист, филолог А. Ч. Козаржевский, оставил такую зарисовку церковного быта Москвы 1930-х годов: «Довоенные прихожане в большинстве своем успели получить минимум духовных знаний еще до семнадцатого года. Хорошо знали церковную службу, держались своего прихода, хорошо знали друг друга, у каждого было привычное место молитвы. <…> Получил большое распространение институт сестричества. Совсем юные девушки, взрослые и пожилые женщины в скромных темных платьях и белых косынках следили за порядком богослужения, ставили свечи, оправляли лампады, подводили детей и немощных к Чаше, кресту, иконам, ходили с блюдом для сбора доброхотных даяний. <…> Время богослужения было рассчитано на работающих людей, а не только на пенсионеров. Будничная литургия совершалась в половине седьмого утра, вечернее богослужение — в половине седьмого вечера».

В Орле Ивану доводилось бывать в эти годы нечасто, и поводы эти были грустными: мать продолжала болеть, сказывался возраст — к середине 1930-х Елизавете Илларионовне было уже за шестьдесят, по меркам той эпохи — бесспорная старость. Мать и сын регулярно переписывались, сохранились фотографии Ивана с трогательными надписями, адресованными маме. Уже в 1950-х батюшка рассказал своим рязанским прихожанам об одном случае из своей московской юности. Как-то он подхватил воспаление легких, врачи предписали усиленное питание, а был как раз пост. Иван написал об этом матери и получил ответ: «Сынок мой родной, умирай, а Закон Божий чти». «Стал он молиться о своем спасении Божией Матери и Спасителю своей горячей молитвой, кушал картошечку и масличка подсолнечного, когда можно было, вот и спасся», — вспоминала жительница рязанского села Троица Мария Андреевна Коровина-Попова, слышавшая этот рассказ от самого батюшки.

Самым печальным оказался приезд в родной город в августе 1936-го. Мама болела тяжело, а отпуск заканчивался, нужно возвращаться в Москву. Что делать?.. Молитва облегчения не приносила, и Иван в смятении отправился к матушке Вере Логиновой, той самой, которая благословила его на переезд в столицу. Но старица на этот раз ограничилась загадочной фразой:

— Иди к доктору Ананьеву, он всё тебе скажет.

Ананьев?.. Конечно, этот аптекарь, знаменитый на весь Орёл своими клетчатыми штанами и пристрастием к велосипеду, был знаком Ивану, но чем он может помочь?.. Всё же, памятуя о прозорливости матушки Веры, молодой человек зашел в аптеку. И точно, Ананьев, куда-то торопившийся, на ходу выписал какую-то микстуру и отделался отговоркой:

— Завтра… — он взглянул на часы, — …ну допустим, без двадцати час придешь ко мне и всё скажешь.

Назавтра, 20 августа 1936-го, ровно в 12.40. сердце Елизаветы Илларионовны остановилось. Скончалась она, как указано в свидетельстве о смерти, от воспаления кишечника. 23-го состоялись похороны на Крестительском кладбище, на котором собрались все братья Крестьянкины и сестра Татьяна. Могила Елизаветы Илларионовны находится недалеко от кладбищенского храма; сейчас она зажата со всех сторон позднейшими захоронениями, и попасть к ней можно, только изрядно попетляв в «лабиринте» из металлических оградок.

И снова понеслись московские будни. Снова были желанные встречи на колокольне у о. Александра, общение на близкие темы, чтение и обмен литературой. В то время достать какую-либо духовную книгу дореволюционного издания было почти невозможно — в букинистических магазинах они не продавались, их можно было купить только «из-под полы», с рук, у человека, распродававшего свою (или чужую) библиотеку. Именно в 1930-х у Ивана Крестьянкина появились первые богословские труды, изданные в начале века. В свободное время он внимательно штудировал их, стремясь пополнить образование. Это был целый мир, даривший успокоение и разительно непохожий на официальщину, которая насаждалась повсеместно.

Тетрадь за тетрадью заполнялась выписками из этих книг. «Желаешь ли ты, человек малый, обрести жизнь? Сохрани веру и смирение, потому что ими обретаешь милость и помощь. Желаешь ли обрести сие, то есть причастие жизни? Ходи пред Богом в простоте, а не в знании. Простоте сопутствует вера, а за утонченностью и изворотливостью помыслов следует самомнение, за самомнением же — удаление от Бога». Это «О вере и о смиренномудрии» преподобного Исаака Сирина. Этого древнего аскета, которого впервые перевел на русский язык преподобный Паисий (Величковский), всегда особо почитала Русская Церковь; святитель Феофан Затворник даже составил отдельную молитву этому святому. Глубоко ценил труды преподобного Исаака Сирина и о. Иоанн Крестьянкин…

Особую радость приносили и поездки-паломничества, в которые иногда отправлялись верующие молодые москвичи. Например, в деревню с необычным названием Старый Ужин на берегу озера Ильмень. Там в простой деревянной избе жил монах Досифей (Принцев) — почти ровесник Ивана, 1906 года рождения. С восьми лет у отца Досифея были парализованы обе ноги и рука. Но никто никогда не слышал от него ни стона, ни жалобы. Знавшие его говорили, что лицо парализованного монаха было озарено таким внутренним светом, такой любовью к Господу, что естественное чувство жалости к калеке у пришедшего быстро переходило в благоговение, восторг, умиление. Мгновенно понимая, с какой именно бедой к нему пришли, о. Досифей с улыбкой говорил: «Жаладный (желанный), не греши больше». А если было нужно, возвышал голос, твердо говорил грешнику о необходимости покаяния.

Другую болящую, которую навещали Иван Крестьянкин с друзьями, звали Зинаидой. Без ногтей и зубов, вся покрытая язвами, она была неподвижна уже на протяжении тридцати лет. Можно предположить, что бывали друзья и у Матроны Дмитриевны Никоновой, легендарной слепой чудотворицы Матроны Московской, прославленной в лике святых в 2004 году; своего угла у нее в столице не было, и она скиталась по Москве от Пятницкой до Сокольников, от Вишняковского переулка до Петровско-Разумовского — кто приютит, у того и жила.

Сейчас даже представить сложно, как именно протекала духовная жизнь молодых православных москвичей в конце 1930-х годов, когда религия была не просто отодвинута на периферию жизни, осмеяна и проклята, но и просто опасна, смертельно опасна для жизни. Пиком репрессий считается 1937 год, но верующих арестовывали и раньше, и позже — кампания против Церкви в той или иной форме не прекращалась никогда, так как сама суть православия входила в противоречие с планами советской власти. Открыто верующий человек в то время не мог состояться как политический, общественный деятель, сделать карьеру в армии или на государственной службе — ему были уготованы если не тюремные нары, то дно жизни без всяких надежд на внешний успех. Официальная позиция власти по отношению к православию была изложена в 46-м томе Большой советской энциклопедии, вышедшем в 1940 году: «Великая Октябрьская социалистическая революция нанесла православной церкви последний удар. Но церковь пробовала бороться. Церковники открыто поддерживали контрреволюцию, орудуя в качестве агентов белых „правительств“ и иностранных интервентов. <…> Когда под руководством Ленина и Сталина была разгромлена белая контрреволюция, православная церковь вступила в полосу окончательного разложения. <…> Превратившись в мелкие, замкнутые организации, не имеющие опоры в массах, обломки православной церкви, как и других религиозных организаций, вступили на путь шпионажа, измены и предательства. Такова последняя позорная страница истории православной церкви».

Собственно, уже на основании этой статьи любой православный в СССР мог быть априори арестован как потенциальный шпион, изменник и предатель. Но даже если воспринимать эту позицию как «перегиб» отдельно взятого автора (белорусского историка академика Н. М. Никольского), всё равно Церковь и вера считались в те годы чем-то настолько отсталым, устаревшим, враждебным и вредным, что нужно было быть поистине героическим человеком, чтобы твердо, без колебаний жить по своим убеждениям и Божиим заветам в мире, где гремел из репродукторов «Марш энтузиастов», а в стенах чудом уцелевших храмов размещались архивы или зернохранилища.

О грандиозности замыслов руководства СССР в отношении религии говорит размах так называемой «безбожной пятилетки», объявленной главой Союза воинствующих безбожников Емельяном Ярославским в 1932-м. Согласно этому плану, к 1933 году в СССР должны были закрыться все храмы всех конфессий, к 1934-му — исчезнуть религиозные представления, привитые литературой и семьей, к 1935-му — молодежь должна быть охвачена всеобщей антирелигиозной пропагандой, в 1936-м — ликвидированы последние священнослужители, а к 1 мая 1937-го от религии в любых ее формах должно было остаться одно воспоминание. Для выполнения этой «пятилетки» были приложены колоссальные усилия. Так, только в 1932 году в Советском Союзе было снесено 95 процентов православных храмов, уцелевших в предыдущих кампаниях сноса. В Москве к 1936 году осталось 53 действующих храма (вшестеро меньше, чем в 1917-м). Во многих городах были закрыты или взорваны вообще все храмы. Так, в родном для Ивана Крестьянкина Орле последнюю церковь, кладбищенскую Афанасьевскую, закрыли 25 июня 1941 года, а во всей Орловской области остались два действующих храма — в Болхове и селе Лепёшкино. Особо «помогла» гонителям православия Главнаука, выдвинувшая критерии оценки архитектурной ценности храмов: те, что построены до 1613 года, объявлялись неприкосновенными памятниками, в 1613–1725 годах — могли перестраиваться «в случае особой необходимости», в 1725–1825-м — сохранялись только фасады, постройки же после 1825 года архитектурными ценностями не считались. Именно «благодаря» этим нормам, утвержденным в 1928-м, в СССР сохранилось так мало храмов, построенных в XIX–XX веках…

Но даже этот чудовищный вал, катившийся по стране, не смог поколебать тысячелетние устои нации. Церковь жила — жила даже во время, которое сейчас у большинства ассоциируется с репрессиями, а раньше — с Днепрогэсом, Магниткой и стахановцами. Во время общесоюзной переписи населения, проведенной 6 января 1937 года, из 98 миллионов 600 тысяч совершеннолетних жителей страны православными верующими назвали себя 41 миллион 200 тысяч человек. Для сравнения — членов ВКП(б) тогда насчитывалось 1 миллион 453 тысячи. Это могло говорить только об одном — «безбожная пятилетка» потерпела крах. Не сотни, не тысячи, а десятки миллионов людей открыто заявили о своих религиозных убеждениях переписчикам — несмотря на риск того, что эти данные могут в дальнейшем послужить поводом для преследований или ареста. Проводившие опрос счетчики зафиксировали такие ответы: «Сколько нас ни спрашивай о религии, нас не убедишь, пиши: верующий», «Хоть и говорят, что верующих будут увольнять со стройки, но пиши нас верующими». По всей видимости, реальный процент православных в СССР был еще выше, потому что около миллиона опрошенных на вопрос, веруют ли они, ответили, что «ответственны только перед Богом», а другие заявили, что «только Богу известно, верующие они или нет». Интересен и тот факт, что, согласно той же переписи, большинство верующих тех лет — вовсе не необразованные старухи, как утверждала антирелигиозная пропаганда, а грамотные мужчины в возрасте от 30 до 39 лет и грамотные женщины в возрасте от 20 до 29.

В числе миллионов советских людей, открыто признавших свои убеждения, был и московский бухгалтер Иван Крестьянкин. К счастью, Бог хранил его: черные 1937 и 1938 годы прошли мимо, испытания, назначенные ему, были еще впереди. А вот среди тех, кто погиб в это время, был один из главных духовных наставников о. Иоанна, архиепископ Серафим.

…В 1939 году произошло событие, которое во многом изменило жизнь Ивана Крестьянкина. Вернувшись однажды со службы в храме, он обнаружил, что дверь в комнату заперта изнутри. Взобравшись на подоконник (квартира № 1 размещалась на первом этаже), Иван увидел через стекло распростертую на полу хозяйку. Приехала «скорая помощь», дверь взломали. Уходя, врач коротко сказал молодому человеку:

— Молитесь, мой дорогой, чтобы она не завалялась — у нее паралич.

«Заваляться» Анастасии Васильевне не было суждено — через три дня она умерла. Поскольку родни у старушки не было, на кладбище ее провожал Иван. А когда вернулся, с изумлением увидел, что у двери его комнаты сложены в кучу многочисленные узелки. Это бабушки со всех окрестных домов принесли ему свои похоронные котомки с записками — в случае чего проводить их в последний путь так же достойно, по-христиански, как и Анастасию Васильевну…

Дальнейшая судьба жилища Ивана повисла на волоске. Но домуправление неожиданно разрешило проблему само: Крестьянкина, снимавшего угол уже семь лет и зарекомендовавшего себя образцовым жильцом, прописали на освободившейся жилплощади. Отныне у него была собственная комната в коммуналке в центре Москвы — по меркам тех лет неслыханное богатство. Один в одной комнате!.. Тысячи москвичей даже мечтать о таком не могли. Как вспоминал потом о. Иоанн, «когда получил возможность жить один в отдельной комнате, убрал всё чистенько, хорошо, сел посередине: „Господи! Неужели я один? — Один, один, один!“ И такое было счастье!»

А воздух эпохи между тем сгущался. После кровавого вала 1937-го, когда общество захлестывали шпиономания и доведенная до болезненности подозрительность, «гайки» начали закручивать всё туже. В декабре 1938-го были введены трудовые книжки, урезали пособия по болезни, был сокращен декретный отпуск. 26 июня 1940-го ввели 7-дневную рабочую неделю и 8-часовой рабочий день, запретили самовольный уход с предприятий и учреждений, а также самовольный переход с одного предприятия или учреждения на другое. Рабочие и служащие, самовольно ушедшие с работы, получали тюремные сроки от двух до четырех месяцев. За прогул без уважительной причины (а к нему приравнивалось, например, опоздание на работу на двадцать минут, а также опоздание после обеда, посещение в рабочее время заводской поликлиники или больницы) рабочие и служащие карались не увольнением, как это было раньше, а исполнительно-трудовыми работами по месту службы на срок до полугода с удержанием до четверти заработной платы. За вторую половину 1940 года за самовольный уход с предприятий и учреждений, прогулы и опоздания было осуждено более двух миллионов человек.

Тревожно было и в мире. Слова «Хасан» и «Халхин-Гол» сменились на первых полосах газет названиями финских городов. В сентябре 1939-го началась война в Европе, после разгрома Польши в состав Советского Союза вошли Западные Украина и Белоруссия, в 1940-м — Литва, Латвия, Эстония, Молдавия, была создана Карело-Финская ССР. С нацистской Германией формально установились почти дружеские отношения, но в том, что рано или поздно с немцами начнется война, никто не сомневался. Официально время считалось мирным, а вот о том, каким оно было на самом деле, красноречиво говорит число награжденных медалями «За трудовую доблесть» и «За отвагу»: если главной трудовой медалью СССР в 1938–1941 годах было награждено около 8 тысяч человек, то главной боевой — 26 тысяч.

И всё же сообщение, прозвучавшее по радио в полдень 22 июня 1941-го, ударило как обухом по голове. Выступал нарком иностранных дел Молотов, а не Сталин, как все ожидали. И хотя финальные слова речи — «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами» — звучали уверенно, люди, которые слушали речь наркома, отчетливо понимали: начинается новая полоса испытаний, гораздо более страшных, чем все предшествующие.

Глава 4. Война и начало служения

Патриарший местоблюститель блаженнейший митрополит Московский и Коломенский Сергий узнал о нападении на Советский Союз так же, как миллионы его сограждан, — по радио. А выслушав выступление Молотова, сел за стол в кабинете своего дома в Бауманском переулке, взял в руки перо и бумагу. И словно сами собой начали складываться слова обращения ко всем православным людям:

«Фашиствующие разбойники напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени пред неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству. Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божиею помощью, и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении потому, что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге перед родиной и верой, и выходили победителями. Не посрамим же их славного имени и мы — православные, родные им и по плоти и по вере… Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей родины. Господь нам дарует победу».

Эти простые, мужественные и одновременно возвышенные слова впервые прозвучали 23 июня 1941 года. Они внушали веру в победу, в свои силы. 26 июня владыка Сергий служил в Богоявленском соборе молебен о даровании победы, и с тех пор такие молебны служились во всех храмах Московской патриархии.

Дворы военкоматов заполнились призывниками. 31-летний Иван Крестьянкин, конечно, подлежал бы призыву в армию, если бы не сильная близорукость. Не отправился он и в эвакуацию.

Война вторгалась в жизнь столицы медленно и как-то странно. 24 июня было введено военное положение, тогда же вышел за подписью комбрига Фролова «Приказ по местной противовоздушной обороне», в котором предписывалось «полностью затемнить жилые здания, учреждения, заводы, выключить все световые рекламы, внутридворовое освещение, привести в готовность бомбоубежища и газоубежища». На следующий день вышло постановление Совнаркома о сдаче населением радиоприемников. 30-го был создан Государственный Комитет Обороны. Ввели специальные пропуска на въезд в Москву для всех, даже для самих москвичей. Были отменены отпуска, запрещалось фотографировать виды Москвы, ходить по городу с полуночи до четырех утра и писать письма больше, чем на четыре страницы. 2 июля было приказано в двухдневный срок наклеить на окна домов крестообразные полоски из материи, целлофана или марли.

Но одновременно, параллельно продолжалась и какая-то странная мирная жизнь, то казавшаяся вызывающе неуместной, то внушавшая надежды на скорый конец войны. Например, за 11 дней так и не выступил по радио Сталин. На Петровке, в летнем театре «Эрмитаж», продолжал петь Козин, в ЦПКиО имени Горького работал цирк шапито, на улицах продавали мороженое и газировку. А по сводкам Совинформбюро, которые передавали днем и вечером, можно было судить о том, что Красная армия не оставила противнику ни одного города, а в Румынии так и вовсе наступает.

«Всерьез» для Москвы война началась после выступления по радио Сталина 3 июля. 17 июля были введены карточки на продукты. А начиная с 22 июля немцы начали бомбить столицу. Правда, «Вечерка» написала о первом налете только через пять дней. Потом были бомбежки 2, 4, 6, 7, 10, 11, 12 августа… Появились первые разрушения, на которые сначала ходили смотреть, как на диковинку. Так, 3 августа тонная бомба снесла с постамента памятник Тимирязеву у Никитских ворот (шрамы от осколков на его постаменте видны и сегодня). А потом горящие дома и выбоины в асфальте перестали удивлять. От бомб сгорели Центральный, Ваганьковский, Тишинский и Зацепский рынки, попали под удары Большой и Вахтанговский театры, Третьяковская галерея, заводы и фабрики — и гиганты наподобие ЗИСа и «Красного Пролетария», и мелкие, вроде «Метширпотреба» или завода патефонных иголок. И, конечно, жилые кварталы.

К налетам Москва готовилась заранее, поэтому уже в конце июля все более или менее значительные объекты в городе были замаскированы. Зеленые крыши делали коричневыми, золотые купола соборов скрыли под брезентом, на проезжей части улиц рисовали крыши, на стенах Кремля — окна и двери. Самое приметное для летчиков место, излучину Москвы-реки, прикрыли баржами, на которых были построены макеты домов.

В жизнь москвичей быстро вошли правила поведения во время бомбежки. Сначала все вели себя инстинктивно и потому неправильно: жались к стенам домов и прятались в подъездах и воротах, то есть там, где быстрее всего и заваливает обломками здания. Но очень быстро все выучили элементарное: если тревога застала в трамвае или троллейбусе, нужно бежать в метро, бомбоубежище или траншею в ближайшем дворе; если дома — нужно сперва выключить газ, затушить печь или примус, закрыть в посуде или завернуть в клеенку продукты (а вдруг сбросят химическую бомбу?) и только после этого бежать в убежище. Быстро научились и различать звуки артобстрела от бомбежки: звук падающей бомбы менялся от низких тонов к высоким, а звук уходящего вверх зенитного снаряда — от высоких к низким.

9 октября Иван Крестьянкин услышал в сводке Совинформбюро о том, что Красная армия оставила его родной Орёл. 12 октября был оставлен Брянск, 13-го — Вязьма. «Гитлеровские орды угрожают жизненным центрам страны», — написала в тот день «Правда». А 15-го москвичи прочли в газетах еще более страшные слова: «Кровавые орды фашистов рвутся к жизненным центрам нашей Родины, рвутся к Москве». Это было уже по-настоящему жутко. До этого война для многих сводилась к авианалетам, карточкам, затемнению… Теперь же было понятно, что фашисты идут на Москву и на пути у них не стоят ни мощные крепости, ни высокие горы.

16 октября в городе и вовсе началось что-то странное. На Арбатской площади, у здания Наркомата обороны, сгрудились десятки грузовиков, в которые красноармейцы усаживали женщин и детей. Остановились заводы и фабрики — рабочим выдали зарплату за месяц вперед и по пуду муки сверх нормы и распустили по домам. Застыли на рельсах трамваи, перестало действовать метро, закрылись булочные, поликлиники и аптеки, в продовольственных перед закрытием начали раздавать прохожим продукты… Посреди утреннего радиосообщения Совинформбюро ни с того ни с сего заиграл фрагмент немецкого марша «Хорст Вессель». Никаких объяснений никто не давал. Люди жили слухами: правительство эвакуируется в Куйбышев, заводы, вокзалы, мосты, электростанции и метро будут взрывать (причем взрывчатку заложили еще 10-го), из мавзолея вывезли тело Ленина, немцы уже находятся в пригородах и рассматривают Кремль в бинокли… И самое главное — собирается уезжать в тыл Сталин. И тогда в городе началась паника.

Правда, продолжалась она недолго — уже к началу 20-х чисел октября порядок был восстановлен. Прошедший 7 ноября на Красной площади парад внушал москвичам уверенность в том, что город не будет сдан врагу. А в декабре в битве за Москву наступил перелом. И хотя бомбежки города продолжались (последние бомбы упали на Москву в июне 1943-го), опасность, нависавшая над столицей, отпала.

Вместе со всеми горожанами Иван Михайлович Крестьянкин прошел через тяготы и невзгоды военных лет. Пережидал бомбежки в метро и томился в очередях, чтобы отоварить карточки, прыгал на подножки переполненных трамваев и участвовал в субботниках по уборке мусора, укрывался в подъездах от барабанивших по крышам осколков зенитных снарядов, вслушивался в сводки Совинформбюро и радовался победным салютам, первый из которых был дан в честь освобождения его родного Орла… А самым запоминающимся случаем стала встреча с его двоюродным племянником — двадцатилетним Вадимом Овчинниковым.

С Вадимом случилась беда — он отстал от своего заводского эшелона, эвакуировавшегося на восток. В соответствии с законами 1940-го это расценивалось как дезертирство и в военное время каралось расстрелом. Единственным человеком, к которому Вадим мог обратиться в Москве, был Иван. Что делать, он и сам толком не знал, но для начала накормил родича и укрыл его… в сундуке, который когда-то служил ему постелью. Чтобы Вадим не задохнулся, в сундуке просверлили дырки. А сам Иван три дня и три ночи на коленях выстаивал перед иконой святителя Николая Чудотворца, прося у него вразумления. В конце концов решение пришло — идти в комендатуру Москвы с заявлением об обстоятельствах, в которые попал племянник. В заявлении решили написать, что он контужен. Это было отчасти правдой — в соседнем квартале как раз разорвалась бомба, а Вадим от переживаний выглядел совершенно больным.

Вскоре из комендатуры в Большой Козихинский приехал некий генерал. Ему предложили чаю без сахара, Иван откровенно рассказал о беде родственника. Генерал посмотрел на многочисленные иконы, на лампадку перед образом святителя Николая, на скудные съестные припасы (полкило хлеба и три картофелины) и, сказав, что через несколько дней будет решение, уехал.

Через четыре дня с посыльным действительно пришла повестка. В комендатуру родственники отправились вместе. Вердикт, который они выслушали, потряс обоих: Вадима направляли в госпиталь для лечения, а Ивану выдали воинский паек. Не напрасны были молитвы святителю Николаю… О нем о. Иоанн говорил впоследствии так: «Мы своим религиозным опытом знаем о нем не только по свидетельству Церкви, не только по преданию, но по живому его участию в жизни нашей. И в сонме чтимых святых не много таких, кто предстал бы нашему сознанию столь живо. Собственными свойствами святой души святителя Николая стало умение любить, умение снисходить ко всякому человеку, к разным людям и дать каждому именно то, что ему нужно». По свидетельству о. Иоанна, в его жизни не было ни одного обращения к святителю Николаю, которое не было бы услышано.

Вадим Васильевич Овчинников пережил войну, стал архитектором, в Орле и сейчас стоят возведенные им здания (например, Технологический институт имени Поликарпова на Московской улице). Скончался он в Орле в 1993 году и похоронен рядом с матерью, сестрой и старшим братом о. Иоанна.

…В обстановке военной угрозы заметно ослабли гонения на Церковь. Уже в первые месяцы войны в СССР начали стихийно открываться закрытые прежде храмы. В городах и селах собирались сходки верующих, на которых избирали исполнительные органы и уполномоченных по ходатайствам об открытии храмов. В сельской местности такие сходки часто возглавляли председатели колхозов, исполкомы ходатайства удовлетворяли. Всё это побудило советское руководство официально разрешить открывать храмы на территории, не оккупированной немцами. Начались освобождения арестованных ранее священников, которые назначались настоятелями вновь открытых храмов.

В Москве большой радостью для верующих было разрешение властями празднования Святой Пасхи. В 1942 году она приходилась на 5 апреля. И когда 4 апреля в 6 часов утра по радио прозвучало неожиданное сообщение — комендант Москвы разрешал свободное движение по городу в Пасхальную ночь, — счастье было безмерным.

Москвич Андрей Стрешнев так описывал Пасхальную ночь 1942 года:

«Город отвык выходить на улицу в этот поздний час, и даже в большие государственные праздники соблюдается строгий режим военного города, города, куда из окрестной тьмы неустанно, настойчиво тянутся силы врага, его тяжелые бомбовозы.

Но в эту ночь, может быть на одну только ночь в году, разрешено ходить по всему городу всю ночь напролет, ибо, по древнему русскому обычаю, в пасхальную ночь весь город открыт народу, двери церквей раскрыты настежь и сердца людей раскрыты друг перед другом: это первая ночь весны, когда мертвое зерно трогается в рост навстречу свету из земной могилы, когда умерший Иисус встает из гроба, поправ мрак и смерть. И по глухим переулкам Замоскворечья, оступаясь о груды неубранного снега, люди идут к заутрене. <…>

Сейчас, в эту пасхальную ночь войны, так тесно в церкви, что нет возможности протиснуться вперед.

Утреня еще не началась, а запоздавшие уже не могут сами отнести и зажечь свечи перед теми образами, к которым лежит сердце. От паперти, от конторки, где продают свечи, запоздавшие просят передать эти свечи дальше, и вместе со свечами от ряда к ряду переходит просьба верующих:

— Зажгите одну Воскресению, другую Невскому.

— Одну Воскресению, другую князю Владимиру, третью Ольге <…>

Вся тысячелетняя борьба народа вспоминается здесь в ожидании часа, когда раскроются врата алтаря и хоры грянут заутреню. Тесно.

Хор негромко вторит священнику. В церкви еще полусвет, свечей еще недостаточно, чтобы преодолеть огромную, сводчатую византийскую высоту.

Но близится час Воскресения Христа. Священник обращается к верующим:

— Братья! Город наш окружен тьмой, тьма рвется к нам на вражеских крыльях. Враг не выносит света, и впервые наше Светлое Воскресение мы встречаем впотьмах. Тьма еще стоит за порогом и готова обрушиться на всякую вспышку света. Мы сегодня не зажжем паникадил, не пойдем крестным ходом, как бывало испокон веков, окна храма забиты фанерой, двери глухо закрыты. Но мы зажжем свечи, которые у каждого в руках, храм озарится светом. Мы верим в воскресение света из тьмы. Свет, который внутри нас, никакой враг погасить не в силах. Воинство наше — мужья, братья, и сыновья, и дочери — в этот час стоит на страже нашей страны против сил тьмы. Храните в себе свет, веруйте в победу. Победа грядет, как светлое воскресение.

И, перебегая от свечи к свече, по храму потекла сплошная волна света. Зажигая друг у друга тонкие восковые свечи, каждый стоял с огнем, когда раскрылись врата и священник поднялся, весь золотой, сверкающий.

Полный сияния, храм начинал заутреню 1942 года, и хор откликался хору, и нежные гирлянды цветов на иконостасе и на клиросах, и весь воздух содрогнулись от весеннего клика: „Христос воскресе!“

И каждый понял, что хоть он и темен снаружи, как этот храм, но внутри себя ни разу не чувствовал ни тьмы, ни сомнения, что всё пройдет, что затаенная во мраке правда живет, не угасает. Что день воскресения близок. Что воинства не допустят германскую тьму в нашу светлую жизнь, что с нами вместе и Невский, и Владимир, и Сергий, и древние воины, и древние просветители — всё прошлое и всё настоящее нашего народа, слитые воедино, победят во имя будущего, для сохранения навеки неугасимого света нашей родины и нашей культуры».

Само собой, за проявлением «религиозных чувств и верований» пристально наблюдали те, кому положено. По итогам Пасхальной ночи начальник управления НКВД по Москве и области старший майор госбезопасности М. И. Журавлев отчитывался своему начальству:

«В ночь с 4 на 5 апреля, а также утром 5 апреля 1942 г. в связи с религиозным праздником Пасхи во всех действующих церквах г. Москвы и Московской области проходило богослужение.

Основной состав верующих, присутствующих на богослужениях, — женщины в возрасте 40 лет и старше.

Количество верующих, посетивших церкви г. Москвы, колебалось примерно от 1000 до 2500, кроме отдельных церквей, таких, как:

1. Церковь Богоявления (Елоховская пл.) — 6500 человек.

2. Церковь Знамения (Переславская ул.) — 4000 человек.

3. Церковь Ильи Обыденного (2-й Обыденский пер.) — 4000 человек.

4. Церковь Преображенского кладбища (Преображенская площадь) — 4000 человек.

5. Церковь Ризположения (с. Леонове) — 3500 человек.

6. Церковь Воскресения (Русаковская ул.) — 3500 человек.

Всего по городу Москве в 30 действующих церквах присутствовало до 75 000 человек.

В церквах Московской области количество верующих, присутствующих на богослужениях, колебалось примерно от 200 до 1000 человек, за исключением некоторых церквей, как-то:

1. Церковь Загорье (г. Коломна) — 2500 человек.

2. Церковь в селе Железо-Николовское, Высоковского района — 2200 человек.

3. Церковь в селе Зятьково, Талдомского района — 2000 человек.

4. Церковь в г. Подольске — 1700 человек.

5. Церковь в селе Зачатье, Лопасненского района — 1700 человек.

6. Церковь Акима и Анны (г. Можайск) — 1700 человек.

7. Церковь в г. Кашира — 2000 человек

Всего по Московской области в 124 действующих церквах присутствовало на богослужениях около 85 000 человек.

Из поступивших материалов в Управление НКВД видно, что верующее население и духовенство в связи с религиозным праздником Пасхи, а также полученным разрешением беспрепятственного хождения населения г. Москвы и районов Московской области в ночь с 4 на 5 апреля реагировало положительно, о чем свидетельствуют следующие высказывания:

„Вот все говорят, что советская власть притесняет верующих и церковь, а на деле получается не так: несмотря на осадное положение, разрешили совершать богослужение, ходить по городу без пропусков, а чтобы народ знал об этом разрешении, объявили по радио. Если бы было такое положение в Германии, — разве этот бы изверг разрешил нам ночью ходить без пропусков и свободно молиться, — конечно, нет. Гитлер, наверное, издевается над своим народом так, как и с нашими, которые попадают к ним в плен. За такое их отношение всех солдат в плен брать не надо, а их надо всех уничтожать“ (Кузьмина — домохозяйка, проживает в Филях).

„Боже мой, наш Сталин разрешил нам ходить всю ночь под Пасху. Дай ему Бог здоровья. Это ведь нужно же всё помнить, даже о нас, грешных“ (Ревина М. И., проживает по Покровской улице, д. № 2/1).

„Вы слышали, т. Сталин разрешил хождение по Москве в пасхальную ночь всем беспрепятственно. Подумайте только, как т. Сталин заботится и думает о нас. Дай Бог ему здоровья“ (Саводкина М. П., проживает по ул. Баумана, д. 6).

„Господи! Какой сегодня радостный день! Правительство пошло навстречу народу и дали Пасху справить. Мало того, что разрешили всю ночь по городу ходить и церковную службу служить, еще дали сегодня сырковой массы, масла, мяса и муки. Вот спасибо правительству!“ (Никитина, проживает по Ленинградскому шоссе, д. 55).

„Советское правительство поставило бедных наравне с другими людьми, а при царе они были втоптаны в грязь. Советская власть дала людям учение, защиту на работе, матерям и беременным помогает. Много нам правительство хорошего сделало, а Гитлер проклятый нашу жизнь искалечил. Прости, Господи, что на Пасху сквернословлю“ (Каштанова А., домохозяйка).

На последнее замечание Каштановой другая верующая, Белякова, возразила ей и со своей стороны заявила:

„Гитлера ругать не грех и на Пасху, потому что он не от Бога, а от дьявола. Он предан дьяволу, а поэтому и делает такие преступления. У Гитлера душа черта, а поэтому и ругать его можно и на Пасху, так как дьявола ругать никогда не грех“».

Нет сомнений, что в числе москвичей, радостно встречавших в ту ночь 1942-го Светлое Христово Воскресение, был и Иван Михайлович Крестьянкин…

Чем дальше отбрасывали врага от Москвы, тем, казалось, свободнее становилось дышать тем, кто не изменил православной вере. Но до 1943 года все уступки Церкви были, в общем, не так уж и значительны. Только когда наметился окончательный перелом в ходе войны, советская власть пошла на кардинальное изменение церковной структуры. Митрополит Сергий, с октября 1941-го находившийся в эвакуации, был возвращен в Москву и 8 сентября 1943 года на Соборе епископов избран Патриархом Московским и всея Руси. Интронизация Патриарха состоялась четыре дня спустя в Богоявленском соборе; на этом важнейшем для верующих событии наверняка присутствовал и Иван Крестьянкин. Но быть в сане Патриарха владыке Сергию было суждено недолго — 15 мая 1944 года он скончался в возрасте 77 лет. Его сменил митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Симанский, 1877–1970), который до 2 февраля 1945 года был Патриаршим местоблюстителем, а затем избран Патриархом.

Внешнее «примирение» власти с Церковью — воссоздание Священного Синода, открытие богословского училища, возобновление закрытого в 1935 году «Журнала Московской Патриархии» и т. п. — было воспринято многими верующими с энтузиазмом, породило надежды на какое-то принципиальное обновление государства. Лишь немногие проницательные люди увязывали тогда «возвращение к старому» с двумя обстоятельствами — политикой нацистов на оккупированных территориях и стремительным продвижением Красной армии на запад. Известно, что немцы в захваченных ими Белоруссии, Украине, Молдавии, Литве, Латвии, Эстонии, западных областях России весьма лояльно относились к Православной Церкви — открывали закрытые большевиками храмы, привлекали к сотрудничеству духовенство (что вовсе не помешало им варварски разрушить 1670 православных храмов). И теперь, когда Красная армия стояла на пороге Украины, Белоруссии и Прибалтики, Сталин прагматично отказывался от прежнего лобового неприятия религии. Ведь население освобождаемых территорий нужно было не оттолкнуть, а плавно встроить в советские реалии. Да и западным союзникам требовалось показать широту взглядов, демократизм и приверженность к традиционным ценностям… Весьма емко и исчерпывающе о причинах потепления Сталина к религии сказано в мемуарах разведчика П. А. Судоплатова: «Подготовленные нами материалы о патриотической позиции Русской Православной Церкви, ее консолидирующей роли в набиравшем силу антифашистском движении славянских народов на Балканах и неофициальные зондажные просьбы Рузвельта улучшить политическое и правовое положение Православной Церкви, переданные через Гарримана Сталину, очевидно, убедили его пойти навстречу союзникам и вести по отношению к Церкви менее жесткую политику». А о том, что никаких серьезных реформ в отношении Церкви советская власть не задумывала, свидетельствует отказ от идеи введения общесоюзного закона «О положении церкви в СССР», проект которого был подготовлен в январе 1944 года. Даже после того как было принято постановление «О порядке открытия церквей», власти шли навстречу верующим крайне неохотно — из 3045 поданных за январь — июнь 1944 года верующими заявлений об открытии храмов было рассмотрено 1452, из которых отклонено 1280. В итоге открыли всего 152 храма.

Но тогда, в конце войны, всё это списывалось на «перегибы на местах», а неожиданный «роман» государства с православием воспринимался на фоне предыдущих гонений как великое благо, возможно — начало возрождения прежней России. Ведь не только появился Патриарх — в армии и других ведомствах ввели погоны, учредили ордена, посвященные Александру Невскому, Суворову, Кутузову, Ушакову, Нахимову, вернули слово «офицер»; в составе бронетанковых войск воевала колонна «Димитрий Донской», средства на строительство которой были собраны верующими; линкорам «Марат» и «Парижская коммуна» вернули исконные имена «Петропавловск» и «Севастополь», а городам Красногвардейску и Слуцку — старые названия Гатчина и Павловск; больше не был гимном СССР «Интернационал»; ушли в прошлое Коминтерн и КИМ (Коммунистический интернационал молодежи); ввели раздельное обучение мальчиков и девочек в школах, как это было в дореволюционнных гимназиях… В январе 1944 года произошло небольшое, но поистине ошеломляющее событие — сразу четырем городским объектам Ленинграда были возвращены названия, связанные с храмами. Тогда площадь Воровского стала, как и до 1923 года, Исаакиевской, площадь Плеханова — Казанской, проспект Нахимсона — Владимирским проспектом, улица Розы Люксембург — Введенской улицей. Наконец, тихо и бесславно почил Союз воинствующих безбожников (формально его упразднили в 1947-м). Казалось, страна возвращается к самой себе — истинной, подлинной.

Именно на этом радостном фоне Иван Михайлович Крестьянкин всё чаще и чаще вспоминал пророчество епископа Николая: окончишь школу, поработаешь, примешь сан, послужишь, а потом непременно будешь монахом… Ну что же, первые два пункта были им выполнены. Он был уже не юношей и даже не молодым человеком — 34 года… Совета, по обыкновению, спрашивал в молитве. А получил его во сне, как это уже бывало раньше.

Вернее, снов этих было два. Один он увидел еще в 1941-м — ладью с тремя крестами, и догадался, что число крестов — это годы, которые предстоит еще прожить в миру. А потом ему приснилась Оптина пустынь. Иван узнал преподобного Амвросия Оптинского — самого великого старца за всю историю Русской Церкви. Старец принимал паломников, но на Ивана не обращал никакого внимания. И вот когда ушел последний посетитель, старец подошел к Ивану, обнял его и, обратившись к послушнику, произнес: «Принеси два облачения, мы с ним вместе служить будем». И повел Ивана внутрь незнакомой старинной церкви. На этом сон и закончился. Был он настолько ярким, что Крестьянкин в полуяви начал было объяснять старцу, что не рукоположен и потому служить с ним не может… Тут-то и проснулся окончательно.

Стоял жаркий июль 1944-го. Москве этот месяц запомнился «парадом» пленных немцев, которых провели через город 17-го числа. Красная армия наступала в Латвии, Литве, завершила освобождение Белоруссии и, форсировав Буг, гнала оккупантов из Польши. Почти каждый вечер, а то и несколько раз за вечер гремели над Москвой победные салюты. 20 июля в Германии группа антинацистски настроенных генералов и офицеров совершила неудачное покушение на Гитлера. А в Москве в этот самый день скромный помощник главного бухгалтера Иван Михайлович Крестьянкин получал расчет на своем предприятии. Прощай, арифмометр «Феликс» и черные нарукавники, прощайте, милые женщины-сослуживицы!.. На душе было немного грустно, но и радостно. Радостно от того, что начиналась новая жизнь, та жизнь, к которой он стремился уже давно, к которой готовился, просиживая ночи над старыми книгами. Под праздник Казанской иконы Божией Матери Иван Крестьянкин был назначен псаломщиком в храм Рождества Христова в Измайлове.

С 1935 года село Измайлово, когда-то бывшее вотчиной бояр Романовых, считалось районом Москвы, но этот район еще сохранял ярко выраженный деревенский уклад. Добираться до места службы из центра, как выяснилось, было довольно сложно. Можно было ехать автобусом от Преображенской заставы до начала большого рабочего поселка Калошино, расположенного вдоль Стромынского (с 1960 года — Щёлковского) шоссе, а оттуда пешком выходить к задам Измайловского кладбища; или доехать до конца Калошина, там пересесть на автобус, шедший вниз по булыжной Никитинской улице (старожилы еще звали ее Колдовкой), выйти через две остановки и идти пешком примерно метров триста. Был и более современный, хотя и более долгий путь: как раз недавно, в январе 1944-го, на Арбатско-Покровской линии открылась станция с длинным названием «Измайловский парк культуры и отдыха имени Сталина» (с 1947 года — просто «Измайловский парк», а с 2005-го — «Партизанская»). На ней нужно было выйти, немного проехать на трамвае 14-го или 22-го маршрута, шедших в сторону Поселка НКПС, а потом долго идти вверх — сначала берегом Серебряно-Виноградного пруда, а потом по улице Хохловке, окаймленной с обеих сторон сельскими избами, среди которых довоенное кирпичное, в четыре этажа, здание школы № 437 выглядело ошеломляюще современным. В конце Хохловки нужно было свернуть направо, на проложенную незадолго до войны Советскую улицу, и сразу опять налево, в безымянный проулок. Cейчас трасса улицы проходит левее, а тогда пешеход выходил прямо «в бок» Христорождественского храма. Если же продолжать идти по Советской вправо, то путник скоро упирался в Никитинскую, за которой Измайлово заканчивалось. Дальше высились лишь корпуса Измайловской прядильно-ткацкой фабрики, да еще в отдалении можно было рассмотреть одинокие дома вдоль трассы будущей Верхней Первомайской улицы, севернее которой вплоть до Стромынского шоссе простирался гигантский всхолмленный пустырь с редкими свалками и овощебазами колхоза «Красная Гряда» и совхоза «Измайлово». Облик современного Измайлова был сформирован позже, в конце 1950-х — начале 1960-х, и сейчас там можно увидеть и монументальные «сталинки», и «хрущёвки», и втиснутые между ними брежневские семнадцатиэтажки. Но Хохловка еще очень долго, до начала 1970-х, сохраняла свой деревенский вид.

Выдающийся русский искусствовед, без преувеличения великий знаток иконописи, автор неоднократно изданной в серии «ЖЗЛ» и за рубежом классической биографии «Анд- рей Рублев» Валерий Николаевич Сергеев (1940–2018), чье послевоенное детство прошло в Измайлове, в созданном специально для этой книги мемуарном очерке писал:

«Измайлово тех лет представляло собой типично деревенское захолустье, расположенное далеко за пределами тогдашней городской черты, с сельскими избами, но с прекрасной белой церковью Рождества Христова 1676 года, в которой меня, двухлетнего, в 1942 году крестили.

К северу и востоку от церкви располагается обширное кладбище с братской могилой погибших в войну летчиков, на которую в Пасхальные дни прихожане приносили многие сотни, а может быть и больше, яиц — христосовались с воинами, на поле брани живот свой положившими.

Тогда еще разрешалось духовенству служить на могилах краткие заказные панихиды с принятой таксой — дьякону 1 рубль, священнику — 3 (до реформы 1947 года это были сущие гроши).

К западу от церкви начинался пустырь с лежащим сразу за церковной оградой большим камнем-валуном».

Рождественский храм сразу показался новому псаломщику похожим на его родной Ильинский в Орле, но, приглядевшись, он понял, что московская церковь приземистей, крепче, тяжеловеснее орловской, да и Измайловское кладбище подступает к нему слева и сзади вплотную, чего нет в Орле. К тому же история Рождественского храма началась на век раньше, при юном царе Федоре Алексеевиче. Строился храм осенью 1676-го — летом 1677 года, а освящен он был Патриархом Московским и всея Руси Иоакимом в конце 1678-го или начале 1679-го.

Возводила Рождественскую церковь артель каменщиков Спиридона Харламова, состоявшая из крестьян села Рождествено (ныне Рождествено-Суворовское Мытищинского района Московской области). Храм пятиглавый, с тремя ярусами кокошников, с двумя приделами. Иконостас в 1678 году создал костромич Сергий Рошков. В 1744-м, при Елизавете Петровне, иконы поновили — эту работу выполнил иконописец Егор Иванович Грек; в 1761-м построили каменную колокольню. В середине XIX столетия иконостасы украсили резьбой. С 1804 года в храме находился Измайловский список иконы Божией Матери «Иерусалимская», написанный в 1679-м и почитаемый как чудотворный. Он очень большой, выше роста человека, и расположен перед правым клиросом. Другими почитаемыми иконами были Владимирская с частицей мощей апостола Фомы, «Благодатное Небо», «Спас Нерукотворный», «Спас Смоленский», великомученика Пантелеимона, написанная на Афоне, Иоасафа Белгородского и мученика Трифона с частицами мощей.

По воспоминаниям В. Н. Сергеева, «подходя к храму с южной стороны, идущий видел церковные ворота, в правой стороне которых — большая икона под стеклом (не помню уже, какой иконографии), взойдя в ограду, справа — желтая пристройка к трапезной — сторожка и свечная лавка, а за ней, впереди, большая высокая паперть. Слева — небольшой домик, кладбищенская контора с пристройкой для отдыха духовенства».

На главном входе в храм и сейчас можно видеть массивные металлические двери, поставленные в 1894 году на средства измайловского фабриканта-благотворителя И. В. Бутюгина. Внутри храм напоминает старинные царские палаты — просторный, широкий, с невысоким, затейливо расписанным потолком и стенами. Эта роспись производит впечатление древней, но на самом деле она выполнена в 1905–1906 годах знаменитым московским художником, первым реставратором рублевской «Троицы» Василием Павловичем Гурьяновым, который в своей работе ориентировался на роспись Владимирского собора в Киеве. Сразу после войны потолки и стены поновил художник Никита Иванович Степанов — баптист, в конце жизни принявший православие. Он писал по старым контурам, только освежая краски.

При советской власти храм не закрывался, хотя прошел через множество испытаний. Так, в мае 1922-го из него было изъято 196 предметов «церковных ценностей»; с чудотворной иконы Иерусалимского образа Божией Матери при этом сорвали и топтали ногами драгоценную ризу. А в 30-х были репрессированы четверо служивших в храме священников, о. Павел Анисимов был расстрелян. Во время войны недалеко от храма неоднократно падали немецкие фугаски, но ни одна из них, по молитвам прихожан и священников, не взорвалась.

Ступив внутрь храма, Иван Крестьянкин на некоторое время замер: он узнал церковь из своего недавнего сна. Именно в ней он встречался со старцем Амвросием… В тот же день, 20 июля, на вечерней службе в Коломенском управляющий Московской епархией митрополит Крутицкий Николай (Ярушевич) ввел нового псаломщика в алтарь и благословил на служение. В обязанности псаломщика входило исполнение пения и чтения на клиросе и сопровождение священника во время исполнения им треб на дому (в ХIХ веке псаломщик вел также и документацию храма — метрические книги, клировые ведомости, финансовые документы и т. п.). О московских псаломщиках послевоенной эпохи вспоминал А. Ч. Козаржевский: «В храме служили, как правило, превосходные псаломщики: они читали четко, с осмысленными мелодическими паузами и ударениями, не впадали ни в равнодушное бормотание, ни в нарочитую, чисто светскую выразительность. О том, что они безупречно знали церковнославянский язык и служебный обиход, и говорить не приходится».

Иван Крестьянкин быстро полюбил «свой» храм. Всё в нем уже казалось родным — от образа Иерусалимской Матери Божией до врезанной в стену и сохранившейся до наших дней черной таблички «Говорить шопотом. Благоговейная тишина»; от примыкавшего к храму кладбища с могилами тех, кто служил под сводами храма давным-давно, до лиц постоянных прихожан. И неудивительно: это была старая московская церковь, видевшая царей и патриархов, пережившая всё на своем веку, настоящий духовный оазис в пустыне, — храм, из которого не хотелось уходить. Такое ощущение охватывает и сегодня, когда переступаешь его порог.

С настоятелем храма, митрофорным протоиереем о. Михаилом Преферансовым, у Ивана Крестьянкина сложились добрые отношения. О. Михаил был уже более чем в почтенных летах (ему исполнилось 82) и за годы советской власти прошел через два ареста — в 1929 и 1938-м. Немолодыми были и другие священники прихода — о. протоиерей Николай Архангельский (1872–1949) и земляк Ивана, уроженец орловской деревни Вязки о. протоиерей Алексий Дёмин (1888–1983).

Конечно, общение со столь опытными сослужителями не могло не пойти на пользу молодому псаломщику. А отец настоятель присматривался к новому служителю — как читает, как общается с людьми, достаточно ли внимателен и усерден… На первых порах его смущал несолидно высокий голос псаломщика, про себя он даже назвал манеру чтения Ивана «писком». Но, как выяснилось, всё это было неспроста.

Через полгода служения в измайловском храме, в январе 1945-го, Ивана депешей вызвали к самому управляющему Московской епархией. В Бауманский переулок к митрополиту Крутицкому Николаю псаломщик ехал не без трепета в душе. И точно, еще до того, как Иван успел произнести «Молитвами святаго Владыки нашего…», владыка встретил его суровым вопросом:

— Что ты там натворил?

Иван в смущении молчал. Никакой вины за собой он не знал и не чувствовал.

— Я тебя спрашиваю — что ты там натворил? — еще более грозно вопросил митрополит.

— Не знаю, Высокопреосвященнейший владыко…

И тут лицо митрополита неожиданно осветила улыбка:

— Впервые за всю мою архиерейскую службу ко мне пришел настоятель храма с ходатайством рукоположить во диакона псаломщика, который еще и года не прослужил. И сказал отец Михаил следующее: владыка, рукоположите его, пусть пищит… А вот эта пачка, — митрополит взял со стола стопку писем и показал смущенному гостю, — всё о том же: чтобы тебя поскорее рукоположить.

Митрополит Крутицкий (с 1947 года — Крутицкий и Коломенский) Николай стал одним из тех иерархов Церкви, которым было суждено сыграть в судьбе о. Иоанна особую роль. Он родился в 1891 году в Ковно (ныне литовский Каунас) в семье потомственных священников белорусского происхождения, учился на физмате Петербургского университета, откуда перешел в Духовную академию. В 1914-м принял постриг, как полковой священник участвовал в Первой мировой. В 1922-м был хиротонисан во епископа Петергофского, был одним из преданных сторонников Патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия, противодействуя как обновленчеству, так и иосифлянству. В начале Великой Отечественной войны был митрополитом Киевским и Галицким, с января 1944-го управлял Московской епархией. Наиболее сложный период деятельности владыки Николая был впереди — в 1946–1960 годах он возглавлял Отдел внешних церковных сношений, проявив себя на этом ответственном посту и как тонкий дипломат, и как принципиальный человек.

Под руководством владыки Николая Иван Крестьянкин cтал диаконом, а затем священником. Митрополит Николай пристально наблюдал за судьбой своего «крестника» и в дальнейшем, помогал во время его невзгод — вплоть до того, что, когда о. Иоанн голодал (а такое случалось нередко), присылал к нему свою келейницу с судками еды. Именно благодаря митрополиту появились ныне широко известные постановочные фотографии о. Иоанна, сделанные в день хиротонии. А сам батюшка с сыновним почтением и любовью относился к владыке и когда тот находился в относительном фаворе у государства, и когда в конце 1950-х стал «нежелательным». Как дорогую реликвию он берег подризник митрополита Николая. О том, что батюшка иногда давал его поносить, вспоминает о. протоиерей Олег Тэор.

…День 14 января 1945 года выдался в Москве солнечным и морозным. Позади были необходимые подготовления к хиротонии — пост и генеральная исповедь (исповедь за всю жизнь), принесенная о. Александру Воскресенскому. Рано утром Иван Крестьянкин приехал на Ваганьковское кладбище, в старый, построенный при Александре I храм Воскресения Словущего, еще год назад бывший обновленческим. Несмотря на торжественный день, одеться в парадное он не мог за отсутствием такового. Даже на ногах были обычные опорки, подвязанные веревочками.

Хиротонию Ивана Крестьянкина во диакона совершал митрополит Крутицкий Николай. Вокруг престола его водил 59-летний о. архидиакон Сергий Туриков — прошедший через две ссылки, славившийся на всю Москву своим замечательным голосом. С ним о. Иоанн впоследствии будет поддерживать дружеские отношения до самой его кончины в 1962-м, а потом и внуки о. Сергия станут приезжать к нему в монастырь…

Таинство подошло к завершению. Сразу же за архидиаконом новопоставленный диакон подошел к Святому Причастию, а после того как Святые Дары были перенесены на жертвенник, о. Иоанн вышел на амвон и, как положено, произнес ектению «Прости приимше». После отпуста диакон заторопился к дверям храма, провожая митрополита, и вдруг услышал за спиной смущенный голос одной из прихожанок:

— Отец диакон, отец диакон, хвостик-то подберите.

Какой еще хвостик?.. Оказалось, что завязки на опорках расплелись и волоклись по дорожке. И смех и грех.

Первый день диаконской службы незабываем в жизни любого священнослужителя. У о. Иоанна он пришелся на день преставления преподобного Серафима Саровского — 15 января 1945 года. С волнением он вглядывался в худые, бледные, изможденные лица тех, кто слушал в тот день его чтение Евангелия от Луки. И когда прозвучали слова из главы 10, диакону показалось, что они обращены именно к ним, прошедшим страшную войну жителям московской окраины:

— Идите! Я посылаю вас как агнцев среди волков. Не берите ни мешка, ни сумы, ни обуви, и никого по дороге не приветствуйте. В какой дом войдете, сперва говорите: мир дому сему; и если будет там сын мира, то почиет на нем мир ваш, а если нет, то к вам возвратится…

В этот момент ему показалось, что все в храме услышали, поняли, впитали эти вечные слова. Так начиналось его Служение…

В первое время батюшка продолжал жить у себя в Большом Козихинском, 26. По Большой и Малой Бронным выходил на Тверской бульвар, спускался по Никитскому к Арбатской площади, садился в метро на «Арбатской» и отдавался тряске в вагоне метро («Площадь Революции» — «Курская» — «Бауманская» — «Электрозаводская» — «Сталинская» — «Измайловский парк имени Сталина»), потом — трамвай, а потом вверх по Хохловке, на свет маячившей над деревенскими избами колокольни храма Рождества Христова. Но быстро выяснилось, что тратить столько времени на разъезды попросту не получается: из храма батюшка выходил далеко за полдень, а там и вечерня, и каждое утро подъем до зари, устаешь уже за время дороги; да и опасно было, улицы освещались плохо, а преступников развелось множество. Поэтому о. Иоанн снял комнату в доме тещи диакона о. Владимира, рядом с храмом. Теперь Измайлово стало ему домом в полном смысле слова, а в Большом Козихинском хранились вещи и многочисленные книги.

Как и везде, жизнь обитателей Измайлова в то время была трудной. Большинство мужчин находилось на фронте. Никаких привычных для современного обывателя удобств — газа, горячей воды, телефона; радио — только в виде репродуктора «Рекорд», он же «тарелка», по которой передавали военные сводки. По карточкам получали лишь необходимый минимум, с едой было откровенно туго. По воспоминаниям В. Н. Сергеева, за роскошь считался такой обед: «Судки с картофельным супом с небольшим кусочком свинины, с гречневой кашей или серыми макаронами, и жидким ярко-красным киселем из брикета». Но на такую еду могла рассчитывать только измайловский врач, обслуживавшая огромный район с несколькими расположенными в нем предприятиями и принимавшая по сто человек в день. От каждого предприятия врачу и полагалась порция такого обеда, которым она делилась с соседями… А измайловским мальчишкам, чтобы подкормиться, приходилось проявлять чудеса изворотливости. «Умудрялись тырить на конюшне льняной, гороховый и — самый вкусный — подсолнечный жмых, — вспоминал В. Н. Сергеев. — Иногда нам удавалось проникнуть в огромный подвал-склад, где на запасенном ранней весной льду хранились разные лабораторные препараты, а главное, основная цель наших проникновений, — пачки гематогена, которым мы объедались до одури». Иногда добиралась до Измайлова и ленд-лизовская помощь: «Ярко-желтые большие вощеные коробки с яичным порошком, фруктовые консервы, мясная тушенка и сгущенное молоко». Вместе с ними, кстати, «приезжало» в СССР и напечатанное на русском языке Евангелие — маленькие книжечки, которые расходились по сельским семьям.

Но, несмотря на все эти трудности, весна 1945-го выдалась в столице веселой. Все уже понимали — война идет к концу, долго немцу не продержаться. В апреле Москву основательно готовили к близкой Победе — чистили дворы от слежавшегося мусора и грязи, убирали подъезды, мыли пыльные окна. Вечером 2 мая город салютовал войскам, взявшим Берлин. 6 мая москвичи праздновали Светлое Христово Воскресение (в пасхальных богослужениях тогда приняли участие 140 тысяч человек). Ну а после того как в ночь на 9 мая Левитан объявил по радио о капитуляции Германии, спать уже никто не ложился. Несмотря на холодную погоду, москвичи поздравляли друг друга, пели и танцевали прямо на улицах, обнимали военных. Конечно, ликовало и Измайлово. А все московские храмы служили праздничные молебны. В майском номере «Журнала Московской Патриархии» было размещено слово Патриарха Алексия: «Мы уверенно и терпеливо ждали этого радостного дня Господня, — дня, в который изрек Господь праведный суд Свой над злейшими врагами человечества, — и Православная Русь, после беспримерных бранных подвигов, после неимоверного напряжения всех сил народа, вставшего как один человек на защиту Родины и не щадившего и самой жизни ради спасения Отечества, — ныне предстоит Господу сил в молитве, благодарно взывая к Самому Источнику побед и мира за Его небесную помощь в годину брани, за радость победы и за дарование мира всему миру». 24 июня на Красной площади состоялся Парад Победы, совпавший с Троицей.

…Диакон — первая, низшая степень священства. Священник и без помощи диакона может совершать службы и требы, и в дореволюционной России, к примеру, диаконы в храмах состояли лишь в том случае, если сам приход решал брать на себя их содержание. Соответственно, о. Иоанн вел себя скромно, четко выполняя положенные ему функции и никоим образом не стремясь затмевать священника. Но, видимо, на общем фоне он всё же выделялся, ибо вскоре ему довелось пройти через настоящее искушение.

Усердной прихожанкой храма Рождества Христова в то время была 63-летняя Людмила Александровна Кедрова, матушка покойного протоиерея о. Сергия Кедрова. Храм она посещала еще начиная с 1920-х, когда о. Сергий тяжело болел тифом. Матушка Людмила дала обет ежедневно ходить к чудотворной Иерусалимской иконе Божией Матери в Измайлове — за 25 километров — и молиться о выздоровлении супруга. Тогда матушка спасла мужа — о. Сергий выздоровел, а вот в 1937-м он был арестован и расстрелян. И вот восемь лет спустя матушка Людмила начала усиленно зазывать о. Иоанна к себе домой на чаепития. Каждое такое гостевание заканчивалось неожиданным подарком: из шкафа доставались вещи покойного о. Сергия и вручались молодому диакону. Все попытки смущенно отнекиваться сразу же пресекались. Так о. Иоанну достались подрясник, ряса, почти новенькие сапоги… Высоко чтя память мученически погибшего о. Сергия и испытывая уважение к его вдове, недоумевающий диакон принимал эти подношения, но искренне не мог взять в толк, с чего вдруг матушка Людмила так пылко его опекает. До тех пор, пока его не представили дочери о. Сергия, Любови, которая была на два года старше о. Иоанна…

Ситуация получилась как в водевиле, вот только нисколько не забавная. Умирая от стыда, о. Иоанн начал объяснять матушке то, что она и без того должна была знать: человек, принявший священный сан безбрачным, жениться не может, правило это действует еще с 1869 года. А сам он определил свой безбрачный жизненный путь еще подростком, становясь иподиаконом. И в ответ наткнулся на… негодование:

— И слышать ничего не желаю. Вы и Люба — замечательная пара…

Снова и снова молодой диакон убеждал матушку Людмилу в ее неправоте. И наконец она сдалась, хотя и весьма своеобразно и безапелляционно:

— Тогда оплатите стоимость всех полученных вами подарков.

Оплачивать было нечем. Поэтому подрясник, ряса и сапоги о. Сергия вернулись на свое место в платяном шкафу. А диакон не без облегчения надел свои древние парусиновые туфли и вконец вылинявший черный подрясник…

В сентябре 1945-го настоятель храма о. Михаил неожиданно остановил на церковном дворе спешившего по делам диакона и в лоб задал ему неожиданно грубоватый вопрос:

— А ты хочешь быть попом?

Слово «поп» ударило, словно плеткой. При советской власти неверующие пренебрежительно называли так священнослужителей вообще, любого ранга. Про себя о. Иоанн счел вопрос неуместным, но промолчал. А старый настоятель и не требовал немедленного ответа. Просто проницательно взглянул диакону в глаза и отпустил его.

Но через несколько дней сцена повторилась. О. Иоанн снова смолчал. Промолчал он и в третий раз. Сердце подсказывало: совсем уже близко то, о чем пророчествовал в далеком уже 1922-м епископ Елецкий Николай. Но быть «попом» вовсе не хотелось. Что же означал вопрос умудренного годами о. Михаила?..

За ответом диакон отправился в храм Святого Иоанна Воина, где продолжал служить о. Александр Воскресенский. И его мудрое слово помогло так же, как помогало в начале 1930-х, когда только что переехавший из Орла Ваня Крестьянкин, протестуя против «соглашательства» митрополита Сергия, посещал иосифлянские службы. Много лет спустя старец о. Иоанн в письме внучке о. Александра Воскресенского напишет: «Дедушка Ваш ведь был моим духовником, и его подпись стоит на моей священнической грамоте. Его молитва и напутствие поставили меня на радостный путь служения Богу». О. Александр принял исповедь диакона Иоанна Крестьянкина перед его хиротонией в священнический сан.

Итак, ответ на внешне грубоватый вопрос о. Михаила прозвучал. Да, он хочет быть священником — но не «попом». Подготовка к предстоящему экзамену была очень серьезной. На столе диакона — раскрытый том «Лекций по богословским наукам» о. Петра Заведеева, 1908 года издания. Старая книга зачитана до дыр еще лет десять назад, но тогда это был скорее умозрительный интерес, сейчас — сугубо практический. Одновременно с ним готовились к экзаменам его друг Василий Серебренников и земляк-орловец, монах Афанасий (Москвитин).

Экзамены за курс духовной семинарии были назначены на 7 октября 1945 года. Хорошо знакомые стены и башни Новодевичьего монастыря. За столом — внушающая трепет комиссия во главе с епископом Можайским Макарием (Даевым). И хотя волнение экзаменующегося было вполне понятным, испытание он сдал на «отлично». А когда для поздравления поднялся ректор Московского Богословского института, бывший обновленческий митрополит, а после покаяния — о. протоиерей Тихон Попов, прозвучали слова, которые у всех присутствующих вызвали улыбку:

— Дорогой отец Иоанн, будьте священником, а не попом…

И только о. Иоанну было не до улыбок. Неужели настоятель его храма знал об этом заранее?.. Но сам о. Михаил при встрече ничем не выдал своего тайного знания, только усмехнулся чему-то в седую бороду.

24 октября митрополит Крутицкий Николай служил в храме Рождества Христова в Измайлове всенощную. Он торжественно благословил о. Иоанна Иерусалимской иконой Божией Матери. А 25 октября 1945 года Патриарх Московский и всея Руси Алексий в Богоявленском соборе в Елохове рукоположил диакона Иоанна во священника. Вокруг престола его водил многолетний настоятель собора протопресвитер о. Николай Колчицкий.

От волнения о. Иоанну казалось, что на него смотрит вся православная Москва. Торжественно звучала из уст Патриарха совершительная молитва:

— Божественная благодать, всегда немощная врачующи и оскудевающая восполняющи, проручествует Иоанна, благоговейнейшего диакона во пресвитера. Помолимся убо о нем, да приидет на него благодать Всесвятаго Духа.

— Господи помилуй! Господи помилуй! Господи помилуй! — трижды отозвался огромный собор.

— Господу помолимся, — как всегда, отчетливо и громко провозгласил о. Николай Колчицкий. А Патриарх возложил руку на голову о. Иоанна и начал читать тайную молитву «Боже безначальный и бесконечный», в то время как протопресвитер вполголоса начал мирную ектению…

И вот наконец самый торжественный момент рукоположения — вручение новопоставленному священнику епитрахили, пояса, фелони и Служебника. «Аксиос!» («Достоин!») — возгласил Патриарх, и то же трижды повторил хор. О. Иоанн поцеловал вручаемое, затем — омофор и руку Патриарха, потом поцеловал в рамена (плечи) участвовавших в таинстве священников, выражая тем самым братское общение, которое теперь соединяет их.

После освящения Святых Даров Патриарх подал о. Иоанну верхнюю часть Святого Хлеба со словами:

— Приими залог сей и сохрани его цел и невредим до последнего твоего издыхания, о немже имаши истязан быти во Второе и страшное Пришествие Великаго Господа и Спаса нашего Иисуса Христа.

О. Иоанн поцеловал руку Патриарха и, встав позади престола, углубился в чтение 50-го псалма: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…» Перед возгласом «Святая святым» он вернул Святой Хлеб Патриарху.

К Причастию новопоставленный священник подошел первым после протопресвитера — в знак того, что он только что получил благодать священства от Божественного Духа. А перед отпустом о. Иоанн читал заамвонную молитву.

Специально к празднику о. Иоанн приобрел белый подризник и холщовую рясу. Купил с рук что продавали, выбирать было не из чего. Облачение ему досталось с какого-то очень высокого и плотного по комплекции батюшки. Пришлось пустить в ход булавки и закалывать ворот рясы на спине. Но это ничего не значило, равно как и серая, промозглая, с ранним снегом погода. Прохожие, шедшие по Басманной, с удивлением смотрели на почти бежавшего по тротуару невысокого молодого священника в очках. А у него пела душа. Господи, неужели начинается та самая жизнь, ради которой он и родился на свет?..

Глава 5. Храм в Измайлове

Следующий день тоже был праздничным — Иверской иконы Пресвятой Богородицы (точнее, день встречи списка иконы, который в 1648 году прислали в Москву с Афона). Старшие священники, настоятель о. Михаил Преферансов и о. Алексий Дёмин, ушли на молитву в храм Воскресения Христова в Сокольниках, где с 1929-го находилась самая почитаемая икона Москвы. А о. Иоанну предстояла первая самостоятельная служба, к которой он, что и говорить, приступал с трепетом. Но всё тогда, 26 октября 1945 года, прошло по чину и благоговейно. Это была первая литургия из семи, которые новопоставленный священник должен отслужить подряд — в соответствии с семью дарами Святого Духа, от Которого он принял благодать священства…

После завершения литургии к молодому батюшке подошла староста и сказала, что пришла мать, просит окрестить младенца. И вот на руках у о. Иоанна — новорожденная Ольга. Звучали под низкими сводами старинного храма слова чинопоследования, со счастливой молитвой прикладывалась к образу Иерусалимской Божией Матери мать младенца, заходилась в отчаянном крике маленькая Оля. А молодой священник улыбался, ведь впервые под его служением человек родился для Царства Божиего.

И крестины эти были далеко не последними. Как вспоминал о. Иоанн, после войны в его храме крестили ежедневно по 50 человек, по воскресеньям — по 150, а в праздники — и по 300. После чудовищного напряжения военных лет измученные люди приникали к Церкви как к живительному источнику. В храмы шли далеко не только те, кто помнил дореволюционные времена, а таким людям было всего-то лет по 45–50, — шли те, кто родился и вырос после 1917 года, воспитывался в атеистической советской школе, с детства слышал о том, что религия — опиум для народа. Шли прошедшие фронт солдаты и офицеры, студенты, рабочие, матери приносили маленьких детей. Шли переехавшие в Москву крестьяне из деревень, где не были снесены храмы. Шли венчаться молодожены. Шли, зная о том, что старосты храмов сообщали в райисполкомы о всех крестившихся и венчавшихся. Это не останавливало людей.

Как вспоминал Валерий Николаевич Сергеев, «церковь наша, как и другие тогда, буквально ломилась от прихожан и в праздники, и в будни. Публика в церкви была самая разная, но в основном бедно одетые простые старушки, много было тогда мужчин во всем черном. Помню щегольски одетого в костюме с ярким галстуком знакомого молодого хирурга Василия Макаровича Шаталова, которого скоро здесь же отпоют двадцатипятилетним… В общем, большая темная масса на фоне сверкающих облачений духовенства, особенно в холодное время года. На женщинах помню темные жакеты, цветные вязаные кофты. Прихожане были не только измайловские, но из всех окрестных деревень — Калошина, Черницына, нашего закрытого поселения Раисина, из села Гольянова, где была закрытая церковь Зосимы и Савватия, теперь действующая (из нее в Измайловской, помню, было напрестольное Евангелие со вкладной записью).

В церкви молился всё больше простой, бедный народ, много нищих, в том числе инвалидов. Интеллигенции почти не было — неверующие, или боялись. Кроме грудных, почти не было детей — запрещалось.

Уже на улице и по всей паперти с двух сторон сидело множество нищих, которым прихожане подавали небольшими кусочками черный хлеб. Это были действительно изголодавшиеся люди — помню, как в день отпевания моей бабушки они в минуту поглотили громадную миску рисовой с изюмом кутьи, едва не подравшись при этом».

Сам же о. Иоанн так вспоминал начало своего служения: «В послевоенное время народу в храмах на службах была тьма. Великим постом особенно храм был переполнен людьми, многие не могли войти, молились на улице. Начнешь службу в семь часов утра, а закончишь где-то в пятом часу. И всё это время на ногах стоишь. По окончании входишь в алтарь, закрываешь завесу, в изнеможении опускаешься на стул и тотчас впадаешь в забытье. А уже через полчаса раздается звон к вечерней службе. Вскакиваешь как ни в чем ни бывало, полный бодрости и сил. Будто и не стоял на ногах весь день. С благодарностью к Богу начинаешь вечернюю воскресную пассию…

Вот тогда-то я и понял, что Господь дает силы для служения Ему… И живое рвение к служению ходатайствовало обо мне пред Богом и людьми как о духовнике, а в то послевоенное время это было очень ответственно, серьезно и даже опасно. Но я отдавался этому служению полностью».

Уже в глубокой старости о. Иоанн рассказал игумену Мелхиседеку (Артюхину) о том, как прошла самая первая неделя его служения в измайловском храме:

— На первой неделе получилось так, что отец настоятель заболел и должен был прийти только на воскресную всенощную. И я в субботу отслужил литургию, потом молебен, потом панихиду, потом покрестил, потом кого-то пособоровал. И так всё это совершил по полной программе, буква в букву, как было написано в требнике и как было написано в уставе. И когда я зашел в алтарь, чтобы немножко передохнуть и присесть, вдруг увидел, что в алтарь зашел отец настоятель. И тогда он удивился, и глядя на меня, говорит: «Отец Иоанн, а ты уже здесь?» — «Да. Я уже здесь. Я еще и не уходил». И когда мы посмотрели на часы, то часы показывали без пятнадцати пять вечера, то есть уже начиналось всенощное бдение. И вот так я с утра до вечера всё отслужил по полной программе, но потом у меня ко всенощной почти отваливались ноги.

В этом кратком воспоминании о. Иоанн не упомянул о служении, которое совершалось вне храма. А ведь после службы он еще безотказно совершал требы на дому у своих прихожан. Причем денег за это не брал. Об этом упоминал в своем очерке Валерий Николаевич Сергеев — когда его дед в феврале 1946 года советовался в храме, кто бы мог совершить требу, какая-то старушка посоветовала ему договариваться с о. Иоанном и уточнила: «Только учтите, что он какой-то странный и ни с кого не берет денег за требы».

В. Н. Сергеев вспоминал:

«Дедушка <…> отправился на поиски этого „странного“ священника, и вернувшись, сказал маме, что тот придет завтра, и что батюшка „очень худой и заморенный“, и его хорошо бы как следует угостить.

В то время было очень трудно с продуктами, но мама в тот же день достала где-то по блату большого судака, которого решено было подать заливным. Под вечер следующего, очень холодного и промозглого дня в дверь нашего деревянного жилища постучали, и на пороге появился весь продрогший, худенький, небольшого роста темноволосый священник в каком-то легоньком, „подбитом ветром“ пальтишке, с маленьким меховым воротничком „шалькой“ (в то время духовенство обычно одевалось уже добротно и даже богато в меха, драпы и габардины).

Пришедший батюшка по своей худобе и „прозрачности“ показался мне очень молодым, хотя, как теперь понимаю, ему было далеко за тридцать. Таким я впервые увидел отца Иоанна Крестьянкина.

Всё наше довольно большое семейство ютилось тогда в одной-единственной комнате, где лежала больная бабушка. Пока отец Иоанн совершал долгое соборование, мы все сидели в узком коридоре на расставленных в ряд стульях.

По окончании таинства была предложена трапеза, но батюшка, выпив стакан чаю с одним сухариком, от рыбы вежливо, но твердо отказался — должно быть, мои взрослые не учли, что время было постное. <…>

На Пасху 1946 года мы с дедушкой вдвоем пошли на утреннее богослужение в нашу церковь и увидели там бледного как тень, исхудавшего от поста отца Иоанна. Совершая каждение храма, он с трудом шел, держась одной рукой за стену и едва не падая…»

Однажды произошел такой случай: батюшку пригласили причастить больную старушку, но пока о. Иоанн шел к ней, больная скончалась. Вместо принятия Святых Даров служилась первая заупокойная лития. Священник был опечален, хотя дочь старушки и рассказала ему, что перед смертью она ежедневно причащалась. А когда о. Иоанн шел назад, у калитки увидел плачущую женщину. Естественно, подошел к ней расспросить, что случилось. А та с рыданиями рассказала о том, что у нее умирает сын, который ни разу в жизни не исповедовался и не причащался. Такая откровенность была тем более удивительна, что заподозрить священника в батюшке можно было разве что по длинным волосам (поверх рясы он носил пальто). Услышав рассказ матери, о. Иоанн попросил познакомить его с больным и вскоре уже сидел у его постели — не как священник, а просто как добрый прохожий. Завязался разговор, который становился всё более откровенным. Умирающий юноша с искренней горечью рассказывал незнакомцу о своих ошибках и грехах и в конце концов проговорил: «А как хорошо было бы причаститься!» И тогда о. Иоанн, на удивление собеседника и его матери, снял пальто, представ перед ними в полном обличье священника — в епитрахили, со Святыми Дарами на груди. Исповедь не понадобилась — ею был рассказ больного. Прозвучала разрешительная молитва… На следующий день молодой человек скончался, успев очистить душу перед смертью. Вот так получилось, что шел о. Иоанн к старушке, а на самом деле — к умиравшему юноше.

Еще одна история. На последней неделе Великого поста, после выноса Плащаницы, о. Иоанн сосредоточенно готовился к чину Погребения. И в этот момент кто-то тронул его за руку. Перед ним стояла бедно одетая юная девушка. Еле выговаривая слова и чуть не плача, она рассказала, что собирается идти делать аборт (конечно, подпольный — в 1936–1955 годах аборты в СССР были запрещены), но решила перед этим, сама не зная зачем, зайти в храм.

Взяв холодную ладонь девушки в свои ладони, священник заговорил с ней — убежденно, ласково, с болью в голосе. И говорил до тех пор, пока не увидел, что незнакомка отказалась от намерения совершить грех детоубийства. История эта получила продолжение, вернее, даже два. Первое — когда мать, родившая мальчика, позвонила из роддома и попросила приехать за ней: забрать ее оттуда было некому. Тогда батюшка велел старосте храма отправить за девушкой такси. А еще через некоторое время произошло и второе продолжение. Юная мать появилась у о. Иоанна с младенцем на руках и грубо швырнула его на диван со словами: «Вот вам ваше благословение, а мне оно не нужно». И даже в этой ситуации нашлись у священника нужные слова для того, чтобы образумить мать, заставить ее со слезами прижать сына к груди…

Весна 1946 года принесла в жизнь молодого московского священника большую перемену. Его мечта о монашестве, казалось, начала приобретать реальные очертания. К Пасхе Церкви был возвращен Успенский собор одной из величайших русских обителей — Свято-Троицкой Сергиевой лавры, закрытой еще в 1920-м. Тогда же были обретены мощи преподобного Сергия Радонежского. Наместником обители стал возвращенный из Самарканда архимандрит Гурий (Егоров, 1891–1965). Чтобы восстановить монашенскую жизнь в обители, требовались люди — прежних насельников лавры уже не оставалось. И одним из первых монахов предстояло стать о. Иоанну. Провожая его в лавру, митрополит Николай сказал:

— Не бойся ничего, но Духом Святым приими силу и надежду. Веруй, что рука Божия с тобою.

Путешествие от Москвы было совсем недалеким — лавра находится в 52 километрах от столицы. В 1930 году город Сергиев, где размещался монастырь, был переименован в Загорск — в честь революционера Загорского, в 1919-м погибшего от взрыва брошенной анархистами бомбы. Здания лавры, почерневшие от времени и пережитых невзгод, даже под хмурым апрельским небом показались о. Иоанну прекрасными. Еще бы! Ведь это было одно из самых святых мест России, где молился преподобный Сергий, где благословлял он на Куликовскую битву Дмитрия Донского, откуда ушли на смертный бой воины-иноки, преподобные Пересвет и Ослябя, где еще не прославленный тогда в лике преподобных Андрей Рублёв писал свою великую «Троицу» (сама икона с 1929-го находилась в Третьяковской галерее, а иконостас Троицкого собора украшали две копии), а Симон Ушаков — «Спас Нерукотворный»…

Вместе с о. Иоанном приехали поднимать лавру из руин иеромонах о. Иоанн (Вендланд, 1909–1989, в будущем митрополит Ярославский и Ростовский), о. иеродиакон Александр (Хархаров, 1921–2005, в будущем архиепископ Ярославский и Ростовский Михей), архимандрит Нектарий (Григорьев, 1902–1969, в будущем митрополит Кишиневский и Молдавский). Пономарем в Успенском соборе стал иподиакон архимандрита Гурия Игорь Мальцев (1925–2000), впоследствии известный и любимый в Саратове и Ярославле священник.

В лавре о. Иоанна назначили ризничим — ответственным за место, где хранятся богослужебные облачения и церковная утварь. Жить в лавре было еще негде, приходилось ежедневно ехать в Загорск утренней электричкой и вечерней возвращаться в Москву. Но и без того обычно быстрый на ногу новоиспеченный ризничий летал по лавре как на крыльях. Всё вокруг вдохновляло и радовало — начиная с самого факта возвращения лавры верующим (хотя вернули-то только один собор и две комнаты в корпусе у Святых ворот, где разместились кухня и трапезная) и заканчивая тем, что близился желанный постриг. Среди многочисленных поручений, которые пришлось выполнять о. Иоанну тем летом, было и необычное — его благословили сопровождать мощи Виленских мучеников Антония, Иоанна и Евстафия из Москвы в Вильнюс. Мощи были вывезены из Вильны митрополитом Тихоном, будущим Патриархом, в 1915-м, во время приближения к городу германцев. В 1920-м в Москве прошел издевательский судебный «процесс виленских угодников», на котором был вынесен вердикт: «Так называемые мощи виленских угодников, а в действительности мумифицированные трупы, передать в музей древности». И вот теперь из Московского музея атеистической пропаганды они возвращались в Виленский Свято-Духов монастырь. Батюшка благоговейно и радостно готовил раку для мощей, облачал их. 26 июля 1946 года самолет, на котором летел о. Иоанн, благополучно приземлился в Вильнюсе. Это было первое, но далеко не последнее в жизни батюшки воздушное путешествие… День обретения мощей святых Антония, Иоанна и Евстафия ежегодно торжественно отмечается в древней обители, расположенной в самом центре Вильнюса.

Архимандрит Гурий не мог не нарадоваться на деятельного ризничего. Он даже назвал имя, которым будет наречен новый постриженник — Сергий. (Вообще это было нарушение правил, монах узнаёт свое новое имя только при постриге.) И видел в нем первого инока, который примет постриг в возрождающейся лавре… Но человек предполагает, а Бог располагает. На праздник Успения Пресвятой Богородицы, в конце августа 1946-го, после четырехмесячного пребывания в лавре, о. Иоанна неожиданно отозвали обратно в Москву, на тот же самый измайловский приход. Постриг не состоялся.

Сам о. Иоанн не оставил воспоминаний о том, что довелось ему пережить в те дни. Но нет сомнений, что терзания и скорби были отпущены ему сполна. Душа бунтовала. Ведь ее подвели к желанному, показали, поманили, пообещали… и бросили. Из строгого монастырского уклада нужно было вернуться в нервную, хлопотную атмосферу окраинного московского прихода. Лишь неустанные молитвы помогли вновь обрести себя. Не время — значит, не время, на всё воля Божия. И со временем тяжесть, которая легла на душу, истончилась, а там и исчезла без следа, оставив теплые, задушевные воспоминания о нескольких месяцах, проведенных в лавре.

Снова началась уже привычная приходская жизнь в Измайлове. Снова без устали он славил имя Господне и нес с алтаря Его слово исстрадавшимся, отчаявшимся людям… И по загруженности своей не замечал, как незаметно росло и без того немалое число прихожан, как из уст в уста передавалась по Москве молва о невысоком батюшке в очках, который не ходит, а будто летает над землей.

Насельник Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря иеромонах Никон (Горохов) в своих воспоминаниях об о. Иоанне писал: «Господь говорил: от того, кто вкусит от Духа Святого, потекут реки воды живой, скачущей в жизнь вечную. Не знаю, когда это началось у отца Иоанна, то есть когда потек от него поток чистой живой воды благодати и когда к нему потек православный народ, а ведь народ наш очень чуткий. Как почувствует, что у кого-то открылся этот „источник вечной жизни“, так и бежит к тому сломя голову и обступает его толпой и жаждет прикоснуться, почерпать, вкусить, напиться, насладиться и утешиться от этого источника. И тогда уж точно не будет покоя для носителя сего дара ни днем ни ночью». Подмечено чрезвычайно точно. «Реки воды живой» о. Иоанна в первые послевоенные годы омыли сначала жителей Измайлова, а затем чуткий народный слух воспринял молвь об «источнике вечной жизни» без всякой рекламы, без радио, телевидения и Интернета, без публикаций в прессе. Сейчас можно удивляться тому, как росла и ширилась известность скромного священника с московской окраины. Это происходило как бы само собой, легко и естественно. И так же естественно будет распространяться слава о. Иоанна во всех местах, где ему будет суждено находиться. На его «огонь» люди летели сами, летели, чувствуя исходившую от него светлую и радостную силу…

Ценнейшее свидетельство о служении о. Иоанна в Измайлове оставила Галина Тимофеевна Волгунцева (1914–2009) — уроженка Челябинска, дворянка по происхождению и художник по образованию. Она впервые увидела о. Иоанна вечером 8 июня 1946-го в Троице-Сергиевой лавре, куда приехала с сестрой на Троицу:

«Вечером после всенощной обратили внимание, как худенький, очень бледный, среднего роста батюшка с черными локонами по плечам не ходил, а как-то порхал, будто ноги его не касались пола, он украшал храм Божий березками. Как-то сразу он вошел в наши сердца, несмотря на то, что мы были духовными детьми лучшего проповедника в мире, митрополита Крутицкого Николая (Ярушевича), и все же хватило в сердце места и для батюшки, и поселился он в наших сердцах до сего дня.

Окончив украшение храма, он начал исповедовать без общей исповеди, а выслушивал каждого в отдельности. Многие плача отходили от него и, что-то подумав, снова возвращались к нему и шептали в ухо. Мы с сестрой улыбались, говоря, что теперь старушки наговорят о себе, что было и не было, лишь бы постоять рядом и набраться благодатной силы.

Узнав, что он служит в Измайлове, обрадовались и в следующее воскресенье были около него. Служил батюшка очень хорошо, иногда покачиваясь от слабости. Было жаль его, но это еще больше усугубляло наши молитвы, так как мы почувствовали, что он, как и владыка Николай, — ангел во плоти. В проповеди он уступал только владыке Николаю. Он говорил так горячо, с такой любовью к Богу и к нам, падшим людям, что хотелось, чтоб было скорее гонение на христиан, как в первые времена, чтоб можно было добежать до Красной площади и положить голову на плаху. Такая в нем была необычайная сила духа.

Иногда приду в церковь уставшая, разбитая, думаю, хоть немножко постою, но раздавался голос отца Иоанна — и мгновенно усталость пропадала. И вместо того, чтоб скорей ехать домой, мы молча ходили за ним, смотрели, как он крестит детей, как отпевает покойников, как будто бы усопший человек самый близкий и любимый им. И даже хотелось умереть, чтобы батюшка отпел.

Одно отпевание мне особенно врезалось в память — покойника сопровождало много народа, видимо, сослуживцев. В ожидании с ироническими улыбками они переговаривались, осматривая иконы. Нам так было обидно, но от батюшки ничего не скрылось.

Он вышел в черной рясе, держа перед собой золотой крест, лицо бледное, одухотворенное, взглядом скользнул по толпе и понял, что здесь будет больше глумления, чем молитв. Началось трогательное отпевание, как будто бы усопший — его отец, исчезли улыбки, в глазах любопытство и еще — страх. И вот батюшка заговорил негромко, но постепенно голос его повышался, зазвучали нотки негодования и уже с жаром слышались громкие, угрожающие слова: „Верите ли вы или не верите? Хотите ли вы этого или не хотите, ибо близится Страшный Суд, и мы получим по заслугам…“ — и прочее. Уже не стало улыбок, кое у кого появились слезы…

Вошли они как победители, а уходили с поникшими головами, как побежденные. Вот как батюшка вразумлял, врачевал заблудших. За то и пострадал. Однажды некий пьяный вошел в церковь — и прямо в алтарь. Откуда взялась сила у батюшки? Он кинул его в толпу, ну а старушки не дремали, заработали кулаками, пока он бежал из храма. Водворилась тишина, и батюшка продолжал службу. <…>

Однажды мы услышали, что батюшка болен. Узнав его адрес, по узкой снежной тропиночке пришли к дому гостиничного типа, где он снимал у старушки крохотную комнатку.

Лежал батюшка на спине в старом подряснике, закинув руки за голову, с порванными локтями. Я сообщила об этом владыке Николаю — он прислал своего врача. Батюшка хоть и встал, но был очень слаб, просто таял на глазах.

Когда он приходил из церкви, старушки его встречали: „Батюшка, помолимся!“ — и батюшка всё забывал и еще несколько часов молился. А покормить батюшку забывали или нечем было, время было тяжелое. Сам же он, получив зарплату, сразу, выходя из церкви, всю раздавал. Его окружали верующие и просили: кто на ремонт дома, на лечение, на корову. Батюшка щедро всем раздавал и оставался без копейки. За требы он ничего не брал, говоря: „Мне не нужны бумажки“.

Но случилось чудо: приехала из Иркутска Галина Черепанова к сестре-студентке навестить ее. В первую очередь мы повели ее на службу к владыке Николаю, она была потрясена. Потом в Измайлово. Увидела она нашего бледного худого батюшку, да мы еще рассказали ей о рваных локтях, и поняла Галина Викторовна, что поле деятельности для нее обширно. По натуре это была евангельская Марфа. Начала она заботиться о питании, потом узнала, что у него есть комната, но одна стена упала, и закипела работа. Квартирку его она превратила в рай: чистота, белизна, красота. Батюшка переселился, она ему готовила. Он заметно стал поправляться. Адрес его никому не говорили, чтоб не тревожили его.

Прошел год. Галина Викторовна без прописки жила у духовной дочери отца Иоанна Матроны Георгиевны Ветвицкой, у которой был сын двенадцати лет. Матрона Георгиевна работала портнихой по мужским вещам и всех кормила.

Как будто бы всё хорошо: батюшка ухожен, сыт, даже иногда в пост в кашу украдкой от него подкладывали сливочное масло. Грех на себя брали. А батюшка ел кашку и хвалил, что такой каши вкусной он еще не ел. Но вот парадокс: как-то я не могла скрыть восторга от его квартиры. Вдруг он стал грустным и сказал: „Если бы ты знала, как меня всё это тяготит!“ И показал мне фотографию: голая комната, стол, ничем не покрытый, на котором стояла кружка с водой и кусок хлеба. А на скамейке сидел монах. „Вот моя мечта!“ — с грустью сказал он».

Масса уникальных деталей — начиная с продранных локтей рясы батюшки (самому залатать, конечно, просто не хватало времени) и заканчивая его грустью при виде фотографии монаха. Это наверняка были еще не изжитые эмоции по поводу четырех лаврских месяцев. А помощь Матроны Ветвицкой (1903–1994) и Галины Черепановой (1910–1992) действительно была бесценной. Это о них о. Иоанн писал: «Я знаю людей, которые живут в Москве, и она для них если не рай, то преддверие его. Они живут верой деятельной, живой, и никакие „чудеса“ новой Моск- вы их не трогают. Святые с ними, и святыни московские укрепляют дух». На истории взаимоотношений этих двух глубоко верующих женщин стоит остановиться подробнее, так как они стали для о. Иоанна настоящими ангелами-хранителями на годы вперед.

Уроженка маленькой (сейчас там около тридцати жителей) тульской деревни Болотово Матрона Георгиевна Новикова была духовной дочерью епископа Серпуховского Арсения (Жадановского, 1874–1937) — одного из виднейших деятелей так называемого «мечевского» уклона «непоминающих». Мужем ее стал выпускник Вольского кадетского корпуса, участник Первой мировой войны в чине прапорщика Борис Михайлович Ветвицкий (1898–1939), перед смертью принявший монашеский постриг (его родным племянником был хорошо знакомый о. Иоанну по Троице-Сергиевой лавре Игорь Мальцев). После смерти мужа Матрона Георгиевна осталась с сыном Алексеем. Даже в годы самых страшных гонений на Церковь в доме Ветвицких постоянно теплилась лампада перед иконами, а сама Матрона Георгиевна была знаменитой на всю Москву церковной портнихой — шила облачения для священно- служителей, в том числе для Патриарха. О. Иоанна она впервые увидела во время проповеди в измайловском храме.

И там же, у храма, осенью 1946-го она познакомилась с Галиной Черепановой — вернее, просто увидела горько плачущую женщину и подошла к ней узнать, что случилось. Выяснилось, что незнакомка — иркутянка. В Иркутске ее долгие годы преследовали за помощь заключенным священнослужителям, требовали дать расписку о сотрудничестве с органами. Когда девушка в очередной раз отказалась, в кабинет следователя НКВД вместе с конвоирами вошли четверо уголовников и сорвали с нее, девственницы, одежду… Чтобы избежать насилия, Галина дала требуемую подписку, о чем сразу же рассказала всем друзьям и знакомым. Многие после этого отвернулись от нее. Вскоре девушку разбил паралич, и в НКВД на нее махнули рукой — толку от такого агента не было.

А на Пасху 1946 года к лежачей Галине прибежала подруга с радостной вестью: открылась Троице-Сергиева лавра, у преподобного Сергия Радонежского звонят колокола. В ответ на это Галина произнесла одну фразу:

— Преподобный зовет! — И встала с постели. После чудесного исцеления ноги у нее болели только в непогоду.

В Москву Галина приехала к родной сестре, надеясь немного пожить у нее, но получила отказ. Вот она и плакала — ночевать в столице было негде. Матрона Георгиевна не задумываясь пригласила Галину Викторовну к себе, и с тех пор она постоянно жила у Ветвицких, став для них родным человеком.

В квартирке Ветвицких в Шубинском переулке батюшка принимал духовных чад, молился, соборовал. С особым трепетом он относился к святыне, вывезенной Галиной из Иркутска, — простому деревянному кресту святителя Иннокентия Иркутского (Кульчицкого).

Всегда радостно, с благоговением принимали батюшку в измайловском доме Голубцовых на Лесной улице (ныне Измайловский проспект). Там в трех комнатках с 1942 года обитала семья библиотекаря ВАСХНИЛ Николая Александровича Голубцова (1901–1963) и его жены Марии Францевны (1904–1972), лютеранки, под воздействием мужа перешедшей в православие. Семья воспитывала четырех приемных детей. Николай, сын профессора Московской Духовной академии Александра Петровича Голубцова, еще в юности прислуживал в алтаре, но, по совету старца о. Алексия Зосимовского, не спешил с принятием священного сана, а исполнял в храме Рождества Христова обязанности пономаря и чтеца. Только в августе 1949-го он сдал экстерном экзамены за курс духовной семинарии, 1 сентября был хиротонисан во диаконы, 2 и 3 сентября служил с о. Иоанном в измайловском храме; 4 сентября состоялась священническая хиротония о. Николая Голубцова, который со временем стал одним из самых уважаемых и любимых в Москве священников, многими почитался как старец. А его измайловский дом оставался всегда открыт для батюшки вплоть до смерти гостеприимного хозяина. В «будочке» — специальной беседке, построенной в примыкавшем к трамвайным путям саду, — о. Иоанн и о. Николай провели немало времени за беседами на духовные темы…

Другими преданными друзьями стали супруги Козины — Алексей Степанович (1908–1977) и Пелагея Васильевна (1909–2003). Оба были земляками, выходцами из села Сосновка Саратовской губернии; до войны жили в Баку, где Алексей работал слесарем и бурильщиком на нефтяной вышке. В 1942–1945 годах Козин был на фронте в звании гвардии сержанта, воевал в 30-й гвардейской механизированной бригаде 9-го гвардейского механизированного корпуса, заслужил медаль «За отвагу», был несколько раз ранен, из-за чего одна его рука почти не действовала. Но, несмотря на увечье, Алексей Степанович был мастером от Бога — чинил и делал по хозяйству всё, что требовалось. А Пелагея Васильевна, как и Матрона Ветвицкая, великолепно шила церковные облачения. С батюшкой измайловцы Козины познакомились в 1948-м, и тоже в храме: зашли и остались надолго.

«С утра до ночи не уходил батюшка из храма, — вспоминала П. В. Козина. — Кроме него, были еще отец Виктор и отец <…>, настоятель, который и предал его. Те оба были семейные, они отслужат — и по домам, а батюшка всё заботился о храме, о людях. Никогда не отпускал после службы без проповеди, без благословения: всё учил и назидал. Однажды Великим постом сказал проповедь о назидании, все плакали навзрыд. Всё видел и всё знал.

В храме не было воды, возили воду на санках с 1-й Советской. Все собирались и возили. Староста Иосиф Николаевич возглавлял работу. На санки ставили несколько баков и везли. Возили в холод, батюшка тоже принимал в этом участие. Если освященная вода кончалась, ее не доливали, батюшка освящал заново. Для себя не жил: всё для храма и людей.

Необыкновенный молитвенник. Как-то я стояла перед иконой Божией Матери и молилась о чем-то. Вдруг я почувствовала, как от иконы в мое сердце вошел горячий луч, и мне стало радостно и хорошо. Я обернулась — за мной стоял батюшка, видимо, он молился вместе со мной и за меня. И Матерь Божия по его молитве утешила меня».

Еще одним преданным духовным чадом батюшки стала Анастасия Лаврентьевна Иванникова, в 1946-м — 18-летняя учащаяся школы фабрично-заводского обучения, переехавшая в Москву из Воронежа: «По воскресеньям и праздничным дням я ходила в церковь на две литургии для того, чтобы не пропустить ни одного батюшкиного слова. Батюшка очень вдохновлял нас службами, проповедями, исповедями.

После всех служб батюшка выходил из алтаря к людям, где его ждала большая очередь. Выстаивала эту очередь и я, чтобы взять благословение. Пока батюшка всем ответит на вопросы, времени уже три или четыре часа дня, а вечером опять он служит акафист по очереди — когда Матери Божией, когда Спасителю.

В наш храм со всей Москвы съезжались, чтобы послушать батюшкину проповедь. Часто можно было видеть у прихожан слезы. Обычно в храм собиралось очень много людей». Осиротевшей на войне Александре батюшка отчасти заменил родного отца, и иногда ей достаточно было просто пройтись следом за о. Иоанном по улице: «Он давал силы жить, я им жила».

Другое свидетельство принадлежит Клавдии А.: «Земля слухом полнится. В 1947 году я услышала от верующих, что в Измайлове служит какой-то необыкновенный батюшка. Я сразу же поехала посмотреть на него. К счастью, он служил раннюю литургию. И такой радости, какую я испытала во время молитвы за богослужением этого молодого священника, у меня не было никогда. Я подумала: это земной ангел. С этого дня я стала постоянной прихожанкой Измайловского храма. Исповедовалась только у него. Я была замужем за старообрядцем. Отец Иоанн утешал меня, обещая, что однажды сможет нас повенчать. Сумел он своей молитвой склонить супруга к нашей Церкви, а потом и повенчал нас. Радости нашей не было предела. Однажды в отсутствие отца Иоанна принесли в храм покойницу. У нее не было родных, и платить за отпевание было некому. Старенький священник, который был в это время в храме, отказался отпевать, то ли по немощи, то ли по какой-то другой причине. К счастью, в этот момент вернулся отец Иоанн. Заметив наше смущение, он спросил о его причине. „Да вот, привезли покойницу, она бедная и безродная, ее отпевать не хотят“. „А мы сейчас сделаем ее богатой“, — весело сказал батюшка и ушел. Смотрим, открываются Царские врата. Загорелось паникадило, и в полном облачении выходит отец Иоанн, с амвона обращается ко всем: „У кого есть время, останьтесь, помолимся вместе и проводим в Царство Небесное рабу Божию“. Это отпевание наполнило храм благодатной силой Божией любви, а наши души — радостью».

Сохранились и бесхитростные воспоминания певчей измайловского храма Ольги Алексеевны Воробьевой: «Семья многодетная, муж Владимир — хороший сапожник — всё пропивал со своими товарищами. Батюшка в проповеди говорил: не надо ругать их, а с работы с любовию встретить и к обеду рюмочку для аппетита; жена послушалась, стала так делать, и он стал приносить получку, и в семье всё наладилось.

Как-то у одних родителей пропал мальчик шести лет. Они обращались всюду и очень плакали, а батюшка говорил: жив он, Божия Матерь вернет его. И через несколько лет привезла женщина-азербайджанка, которая пожалела его (он потерялся и плакал) и взяла с собой. А когда прочитала, что семья ищет ребенка, привезла его по адресу с ним, и сколько радости было, и служили благодарственный молебен».

Из показаний свидетелей по делу о. Иоанна мы знаем, что уже тогда, в конце 1940-х, он начал пользоваться у прихожан не просто любовью, а настоящим почитанием. Та же Александра Иванникова вспоминала, что «выстраивалась большая очередь к нему после проповеди: выяснить вопросы, получить благословение на что-то. Отвечая на вопрос кому-то, наставлял сразу всех, так как это всех касалось, так впоследствии было и в Печорах. Отвечал на вопросы с любовью, юмором, мудро, просто. Речь его была простая, язык хороший, не брезговал никем — какие бы люди ни приходили, он всем уделял внимание. Слушать его было полезно всем, особенном молодым. Молва о добром пастыре пошла по Москве, началось духовничество».

Благодаря протоколам допросов о. Иоанна в МГБ, известно, с какими именно вопросами и проблемами подходили москвичи конца 1940-х годов к священнику. Так, родители, желавшие воспитать детей в православной вере, спрашивали, можно ли дочери или сыну вступать в пионерскую организацию. Молодежь интересовалась, противоречит ли религиозным убеждениям членство в комсомоле, обязательно ли венчаться при вступлении в брак. Множество молодых людей в возрасте 16–20 лет желало принять таинство крещения. Несмотря на тяжесть послевоенной жизни, было много желающих пожертвовать на храм. «Кто дал много — не жалей, кто дал мало — не скорби, — с улыбкой приговаривал батюшка, обходя паству с тарелкой для сбора. — Когда мы идем в квартиру, мы сначала ремонт делаем, а тут смотрите, как запущено — надо обновлять, престол освежить… Это Божий дом». «И тогда вороха наваливали денег», — вспоминала измайловский врач М. Е. Дроздова, затем принявшая монашеский постриг с именем Мария.

В это время батюшка начал приобретать славу не просто доброго деятельного пастыря, но прозорливца, человека, наделенного огромной духовной силой. Это следует из показаний священника, служившего с о. Иоанном в одном храме: «О Крестьянкине как о „прозорливом“ „святом“ человеке и „исцелителе“ мне приходилось слышать как от верующих, так и от сослуживцев. Кроме того, я сам видел, как он в церкви села Измайлово в августе месяце 1948 года проделывал какие-то движения с чашей в руке над женщиной средних лет, которая была больна. Своими молитвами он как бы исцелял ее от болезней. <…> Часто в церковь приезжают неизвестные лица и спрашивают, в том числе и у меня: „Где тут батюшка Иван, который бесов изгоняет“. Причем, к Крестьянкину, как к „прозорливому“ неоднократно в 1949 году приезжала неизвестная мне женщина из гор. Ленинграда». Значит, известность батюшки уже вышагнула за пределы Москвы.

Валерий Николаевич Сергеев вспоминал об о. Иоанне, что «за те пять лет, что он прослужил в Измайлове, среди верующего народа всё больше распространялась слава о его абсолютном бессребреничестве, постнических и молитвенных подвигах. Среди прихожан Рождественского храма о нем ходили легенды, иногда, быть может, и вздорные. Так, священники-целибаты были тогда для многих в диковинку, и про отца Иоанна рассказывали, будто бы он кровью подписал клятву умирающей матери никогда не жениться. Подобные слухи (сам слышал) распространяли досужие старухи, сидя на скамейках в церковном дворе». А Александра Баранова запомнила отношение к батюшке измайловских детей: «Дети, которые были тогда, когда он служил в Измайлове, им было 5–7–10 лет, ходили в храм и тоже очень любили батюшку. Не уходили домой, пока не получат благословение, и вечером после всенощной приезжали домой в 11 часов вечера. Теперь некоторые из них, пенсионеры, вспоминают, как они за ним бегали по селу Измайлово, если не получили благословения, и до сего дня называют его „наш батюшка“, хотя с тех пор с ним не встречались, но забыть не могут».

24 февраля 1947 года в приходской жизни произошло горестное событие — в возрасте восьмидесяти трех лет отошел ко Господу старый настоятель храма, о. протоиерей Михаил Преферансов. И вскоре случилось так, что он уже после смерти своей спас о. Иоанна от грозившей ему беды. А было вот что: захотела принять крещение шестилетняя дочка крупных советских чиновников. Как именно она узнала о Таинстве, почему захотела креститься — неизвестно, но стояла на своем маленькая девочка не по-детски осознанно и твердо, и родители не смогли ей отказать. О. Иоанна привезли на квартиру к родителям ночью — днем было опасно. Малышка была одета в белое платье, с белым бантом в волосах; видно было, что ее клонит в сон, но она терпеливо ждала батюшку — и дождалась… Впрочем, ночные тайны родителям не помогли — то ли соседи расстарались, то ли сослуживцы, но началось расследование дела, и нити его неизбежно привели к храму Рождества Христова в Измайлове. Спасло то, что расследователи так и не сумели установить, какой именно священник из храма крестил девочку. Тут-то «вину» на себя и «взял»… покойный о. Михаил: именно к его черномраморному надгробному памятнику, расположенному против алтарной части храма, подвели тех, кто расспрашивал. Мол, крестил недавно скончавшийся батюшка, а с него взятки гладки, на нет и суда нет. Так «дело» было закрыто.

Чуть позже произошел еще один эпизод, который свидетельствовал о том, что имя вроде бы обычного приходского священника с далекой московской окраины приобрело широкую известность в столице. В храме раздался телефонный звонок: скончался брат известного советского деятеля, и его последняя воля — чтобы его отпели по православному обычаю[6]. Выбор пал на храм Рождества Христова и о. Иоанна Крестьянкина. Поздно вечером к храму подъехали автомобили — несколько «побед» и черный ЗИС-110. Гроб с покойным в храм внесли крепкие люди с замкнутыми лицами. Один из них распорядился «кратко» отпеть покойного. Никто из вошедших не осенял себя крестным знамением. Среди приезжих священник узнал и знаменитого брата усопшего.

Но когда о. Иоанн раздал вошедшим поминальные свечи, взяли их все. А потом началась служба. Не «краткая», а полным чином, истовая и вдохновенная. Молодой священник, будто забыв о том, что он не один, молился над усопшим так, словно в гробу лежал его родственник… И лица вошедших постепенно изменились. Из надменных, каменных они стали живыми, разными — растерянными, угнетенными, растроганными, возвышенными, задумчивыми. Когда служба закончилась, к о. Иоанну подошел брат покойного и молча пожал ему руку.

А уже когда священник запирал двери храма, к нему вдруг обернулся один из тех, кто нес гроб, — высокий мужчина лет пятидесяти. И неожиданно горячо прошептал прямо в лицо:

— Батюшка, как мне замолить свои грехи, как снять камень с души? Я ведь когда-то закрывал и разорял храмы…

После краткой паузы батюшка ответил таким же шепотом:

— Сохраните в тайниках души веру в Бога и веру в Его милосердие. И Господь оградит вас в будущем от подобной беды.

…В 1947-м о. Иоанн получил благословение на заочную учебу в Московской Духовной академии. Она была недавно преобразована из Богословского института, открывшегося летом 1944-го, и действовала на территории Новодевичьего монастыря. Многие студенты приходили в аудитории во фронтовых шинелях и гимнастерках. Разброс в возрасте среди них был очень большой — поступали в академию и мужчины под шестьдесят, в основном старые, опытные псаломщики, и восемнадцатилетние юноши.

Занятия в Академии принесли о. Иоанну не только глубокую душевную и духовную радость, но и друзей — не на время учения, а навсегда. Причем среди них были как ровесники батюшки, например, Павел Голубцов (младший брат о. Николая Голубцова, будущий архиепископ Казанский и Марийский Сергий, 1906–1982), так и люди значительно младше его возрастом, родившиеся в начале 1920-х, — хорошо знакомый по общему кругу общения в храме Святого Иоанна Воина Константин Нечаев (будущий митрополит Питирим), Анатолий Мельников (будущий митрополит Ленинградский и Новгородский Антоний, 1924–1986). Все они мечтали о монашестве, все так или иначе были связаны с Троице-Сергиевой лаврой. Выдающийся реставратор церковной живописи Павел Голубцов принял постриг в лавре в апреле 1950-го, Анатолий Мельников — в июле 1950-го, Константин Нечаев — в апреле 1959-го. Рядом с единомышленниками в душе о. Иоанна крепла уверенность в том, что и его рано или поздно всё же обязательно ждет монашеская стезя, что «неудача» в лавре 1946-го была важным уроком смирения и подчинения своей воли воле Господа и всё в его жизни идет так, как и должно.

Вообще тот послевоенный набор академии дал немало ярких имен. Одновременно с о. Иоанном учились доктор богословия Алексей Буевский (1920–2009), о. протоиерей Дмитрий Дудко (1922–2004), митрополит Херсонский и Одесский Сергий (Петров, 1924–1990), митрополит Киевский и Галицкий Филарет (Денисенко, род. 1929). И как же по-разному сложились судьбы этих людей!.. Так, митрополит Филарет в 1990-х провозгласил себя «патриархом Киевским и всея Украины», за что был лишен сана и отлучен от Церкви; после 2014-го он неоднократно поддерживал украинскую сторону в братоубийственном конфликте на юго-востоке страны, в 2017-м обратился к Патриарху Московскому и всея Руси Кириллу с письмом, в котором призывал «забыть распри», а год спустя оказался в центре раскола, потрясшего уже весь православный мир. А один из самых талантливых учеников, Евграф Дулуман (1928–2013), стал печально знаменитым в СССР пропагандистом атеизма, автором вышедших в конце 1950-х книг «Почему я перестал верить в бога» и «Почему я перестал верить в Христа».

Преподавательский состав послевоенной академии также был очень пестрым, с разными подходами к ученикам и манерами преподавания. Так, о. Николай Колчицкий, читавший литургику, любил делиться подробностями своей богатой церковной биографии; о. Тихон Попов на лекциях импровизировал по памяти, так как был слеп; Николай Семенович Никольский, читавший апологетику, основное богословие, еврейский язык и церковную архе- ологию, мог спокойно заявить студентам о том, что «так называемая Большая Советская Энциклопедия — это дрянь, а вот Брокгауз и Ефрон — это действительно энциклопедия». Запоминались и изречения духовника академии, архимандрита Зосимы (Иджилова, 1899–1961), болгарина по происхождению, прошедшего в 1930-е через два ареста. Он почитался студентами как старец и, предостерегая их от греха, говорил так:

— На красный свет можно проехать. Но проскочишь раз, проскочишь два, а если всё время так ездить, авария неизбежна.

Среди преподавателей академии был и сосед о. Иоанна по Большому Козихинскому переулку, живший в доме напротив, — Анатолий Васильевич Ведерников (1901–1992). Выходец из простой крестьянской семьи Тверской губернии, Анатолий Васильевич был одним из образованнейших богословов страны и читал курс истории русской религиозной мысли. Такой предмет отсутствовал в дореволюционных академиях, Ведерников разрабатывал его сам, «с нуля». В 1948-м его отстранили от преподавания и уволили из академии, но, к счастью, не посадили, и вскоре митрополит Крутицкий и Коломенский Николай нашел ему работу в издательском отделе Московского патриархата. В гостеприимном благочестивом доме Ведерниковых о. Иоанн не раз бывал, в 1949-м в подмосковном селе Гребнево венчал сына Анатолия Васильевича — Николая, который впоследствии стал известным священником и духовным композитором.

Один из новых друзей-соучеников, о. Сергий Орлов (1890–1975), пригласил о. Иоанна в подмосковное село Акулово, где жил. Орловы были потомственными священнослужителями — в Акулове служили также дед и отец о. Сергия. Самому ему выпала сложная и извилистая судьба. В молодости он увлекался социализмом, штудировал «Капитал» Маркса, но быстро пришел к выводу, что «там всё филигранно расписано, только в жизни всё наоборот». Учился в Варшавском университете и Киевском политехническом институте. До войны работал преподавателем и директором средних школ в Москве и области, в июле 1946-го, уже в немолодом возрасте, был рукоположен во диакона, а через несколько дней — во иерея. Очень образованный и эрудированный, о. Сергий был тем не менее чрезвычайно скромным, простым и добродушным человеком. Почти никто не знал о его тайном постриге — в монашестве его имя было Серафим. Возможно, с о. Иоанном его свел Анатолий Мельников, который был духовным чадом о. Сергия.

Маленький домик о. Сергия в Акулове был в буквальном смысле слова православной сокровищницей. Там хранились святыни упраздненного в 1927 году Серафимо-Дивеевского Троицкого монастыря. Ежедневная строгая, неспешная и благолепная молитва о. Сергия — непревзойденного в Церкви знатока богослужебного устава — поддерживала в домике ту атмоферу, при которой, казалось, вот-вот отворится дверь и появится сам преподобный Серафим Саровский.

Именно совместные моления с о. Сергием, долгие разговоры с ним о монашестве подтолкнули о. Иоанна к пристальному изучению жизненного и духовного пути великого старца Серафима. Настолько пристальному, что именно его фигуру он избрал предметом для дипломной работы в академии. Эта работа — «Преподобный Серафим Саровский чудотворец и его значение для русской религиозно-нравственной жизни того времени» — впервые была опубликована в 2008 году в приложении к книге «Божий Инок».

Нет сомнения, что в ходе написания дипломной работы о. Иоанн стремился многое понять не только про старца Серафима, но и про себя самого. Он увидел важную параллель между духовным состоянием общества начала XIX века и современностью; в работе эта параллель проиллюстрирована яркой цитатой из «Беседы на гробе младенца о бессмертии души…» Е. И. Станевича (1818): «Христианство у многих стало не тем, чем оно есть по существу, но чем кому угодно, смотря по тому, у кого какое сердце. О Церкви же и говорить не для чего; у всякого стала своя внутренняя, где молятся какому-то Господу, о котором, если судить по наружным их действиям, производящим одни опустошения, то сей Господь должен быть духом разрушения и разорения». Произошел полный разрыв между интеллектуальной и духовной жизнью народа, и позднейшие авторы наивно удивлялись, почему два величайших символа эпохи — Серафим Саровский и А. С. Пушкин — не только никогда не виделись, но даже и не слыхали друг о друге. На самом деле такая «невстреча» была глубоко закономерна: русские интеллектуалы пушкинской эпохи были как никогда далеки от подлинной Церкви, в лучшем случае заменяя ее искренними попытками «прорыва» к вере собственными силами (деятельность Библейского общества; теоретизирования В. А. Жуковского, которые о. Иоанн, кстати, высоко ценил; паломничества в Иерусалим П. А. Вяземского и Н. В. Гоголя; творчество князя С. А. Ширинского-Шихматова, в монашестве Аникиты, А. С. Норова и А. Н. Муравьева). «Так далеко было это общество от живых истоков русской религиозной мысли, — пишет о. Иоанн, — что в 1836 г., спустя 3 года после кончины преподобного Серафима Саровского, Чаадаев скорбно произнес приговор над религиозным развитием России, заявив, что единственным носителем света Христова в европейском обществе является римско-католическая церковь».

Именно оттуда протянулись незримые нити в ХХ век. Ведь богоборчество первых революционных лет возникло не на пустом месте, и люди, с радостью бросившиеся в разгромы храмов или, в лучшем случае, в обновленчество, росли во вполне благопристойной внешне духовной обстановке. Но именно что внешне. На самом же деле в стране на массовом уровне была безвозвратно утеряна суть христианства, состоящая в готовности подвига во имя Христа: «Даждь кровь, приими Дух».

Старец Серафим привел о. Иоанна к еще одной важнейшей мысли, которая на практике уже легла в основу его собственной судьбы: «По учению Святых Отцов и подвижников Православной Церкви необходимым средством достижения реального соединения с Богом является деятельное общение с ближними». Такие пастыри, носители серафимовского духа, уже встречались на жизненном пути Ивана Крестьянкина — о. Георгий Коссов из Спас-Чекряка, о. Александр Воскресенский из храма Святого Иоанна Воина. Теперь таким священником — никогда никому не отказывающим, всегда готовым прийти на помощь — был и он сам. Но как совместить «деятельное общение с ближними» с заветной мечтой — монашеством?.. Пытаясь постичь эту науку, о. Иоанн общался как с теми, кто всей душой стремился к монашеству, — друзьями по академии, — так и с опытными монахами. Наряду с о. Сергием в этот период в его жизни возник еще один необычный человек — о. Иоанн (Иван Александрович) Соколов (1874 или 1880–1958). И это, без сомнения, было самое загадочное знакомство в жизни батюшки.

В кругу московских верующих о. Иоанн Соколов считался (и сейчас считается) одним из последних оптинских старцев, о его прозорливости ходили легенды. У о. Иоанна Крестьянкина после знакомства с ним также не возникло никаких сомнений в том, что перед ним — маститый, много повидавший в жизни игумен, и именно в таком качестве батюшка всю жизнь и воспринимал Соколова. На его надгробном памятнике высечены слова «Игумен Оптиной пустыни Иоанн Соколов». Но в действительности И. А. Соколов таковым не являлся. В процессе подготовки статьи «Из опыта изучения биографий братий Оптиной пустыни» (2009) историк Церкви иеромонах Платон (Рожков) изучил большой массив документов, хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), и пришел к однозначному выводу: ни в одном документе пустыни имя Ивана Александровича Соколова не упоминается и в игуменский сан он никогда не возводился. Более того, из архивных материалов следует, что сам Иван Александрович вовсе не был «подвижником благочестия» и «живым преподобномучеником», которым считал его о. Иоанн…

«Житийный» вариант биографии Ивана Соколова (его можно найти в Интернете и православной печати) гласит, что родился он в сентябре 1874 года в богатой московской семье, получил прекрасное образование (знал четыре языка), благодаря бабушке рано потянулся к монастырской жизни, в 16 лет поступил трудником в Оптину пустынь, затем принял там постриг, стал иеродиаконом, иеромонахом и игуменом. После закрытия пустыни вынужден был скрываться, некоторое время служил в московских храмах, затем трижды арестовывался, много лет провел в ссылках, тюрьмах и психиатрических больницах, где на нем испытывали новейшие лекарства. Согласно другой вариации «жития» И. А. Соколова, в Оптиной пустыни он провел 22 года в качестве трудника, принял тайный монашеский постриг с сохранением имени и в сентябре 1915 года, окончив по 2-му разряду Калужскую духовную семинарию, был определен священником в храм Святых Петра и Павла поселка Дугненский Завод. После 1918 года о. Иоанна выслали с прихода, некоторое время он нелегально скрывался в Москве, а потом начал странническую жизнь. Когда его арестовывали — юродствовал, изображал из себя «абсолютно невежественного, темного деда» (именно так он охарактеризован в одном из протоколов). То есть согласно этой версии, оптинским игуменом он не был, но в священном сане состоял. Стоит заметить, что среди выпускников Калужской духовной семинарии 1915 года Иван Соколов действительно значится.

Но основные данные об «о. Иоанне Соколове», кочующие сейчас из статьи в статью и из книги в книгу, основаны исключительно на немногочисленных свидетельствах его духовных чад. А между тем сохранившиеся архивно-следственные дела Ивана Александровича содержат в себе немало подробностей, которые развенчивают благостный образ непрестанно страдавшего за веру «игумена».

Так, на допросе в 1927 году И. А. Соколов заявил: «Официально монахом или иеромонахом я нигде не был». Из того же протокола следует, что родился он в Москве в 1880 году в семье типографского наборщика; после того, как дом отобрали за долги, до 1925-го жил на квартире, после чего перебрался в подмосковное село Ромашково, где о нем пошла слава как о прозорливце и целителе. В 1927-м Соколова приговорили к трем годам ссылки, откуда он бежал и с конца 1937-го жил с чужим паспортом в деревне Липуниха. Во второй раз его арестовали в 1940 году. Тогда на допросе Иван Александрович пытался выдать себя за некоего «композитора» из Калуги и заявил, что церковь не посещает, ни в каком монастыре не был и священного сана не имел. Вскоре следствие выяснило, что владелец его паспорта, о. протоиерей Георгий Извеков, расстрелян в сентябре 1937-го, а сам «композитор» не знает нотной грамоты, после чего Соколов изменил показания — начал утверждать, что с 1897 по 1924 год находился в Оптиной пустыни, где в 1914-м был возведен в сан игумена. В итоге его осудили на пять лет ссылки в Казахстан. А во время третьего ареста, в 1950 году, Иван Александрович рассказывал о себе уже, что он «в школе учился только два года. Затем был „мальчиком“ в магазине, а с 17-летнего возраста работал дворником в типографии в течение семнадцати лет». Далее следует фраза: «С 32-летнего возраста, по его словам, занимается деятельностью священнослужителя в старообрядческой общине». 11 августа 1950 года Соколова признали невменяемым и определили в психиатрическую больницу.

Заметим, что все три раза И. А. Соколова арестовывали за «антисоветскую деятельность», сводившуюся к тому, что он на частных квартирах раздавал бутылки с целебной водой, масло, предсказывал скорое падение советской власти, а иногда читал акафисты. О том, как формировалась легенда о нем как о священнослужителе, свидетельствуют его собственные показания: «В 1935 г., когда я стоял на паперти в греческой церкви, одна из женщин узнала меня и назвала о. Иоанном. Позже обратил внимание на меня и настоятель греческой церкви о. Иоанн, который, узнав, что есть игумен Оптиной пустыни, пригласил меня ему прислуживать. В большие праздники я помогал о. Иоанну в церкви, как это подобает по канону священнику в алтаре. Таким образом, я служил нештатным священником». Там же приводится свидетельство одной монахини, которая сообщает, что молебнов и прочих служб на дому Соколов не отправлял, да и вообще «у него не было рясы». Зато в 1940 году он постриг двух человек в монахи, причем один из постриженников, 15-летний подросток, в монашестве был наречен… Сережей.

Конечно, встает вопрос: насколько можно доверять протоколам допросов, которые, как известно, нередко фальсифицировались и заполнялись самими следователями?.. По мнению о. Платона (Рожкова), в данном случае речь о фальсификации не идет. «Судя по церковной терминологии, которую Соколов использовал в своих показаниях, его словарному запасу и грамотности в совокупности со всем вышесказанным, есть основания предполагать с большой долей вероятности, что Соколов не имел священного сана и едва ли мог быть монахом, — пишет исследователь. — По нашему мнению, псевдорелигиозная деятельность являлась для него средством к существованию, что оказалось возможным лишь в условиях разоренной церковной жизни, когда Церковь подвергалась гонениям, храмы по большей части закрывались, контроль священноначалия и связь прихожан с ним часто отсутствовали».

Спрашивается, как же о. Иоанн Крестьянкин не разглядел в новом знакомом его темную сторону? О. Платон (Рожков) отвечает на это вполне убедительно: «Нужно учитывать краткость их знакомства и личную доброжелательность мемуариста (о. Иоанна. — В. Б.), не замечавшего ничего худого в других людях. Неизвестно, каким было бы мнение покойного старца, если бы он узнал о закрытых подробностях жизни Соколова, но и в этом случае духовники и старцы крайне редко дают публичные отзывы негативного характера».

Кем же был Иван Александрович Соколов на самом деле? Самозванцем, присвоившим себе высокий сан игумена? Юродивым с темным прошлым? Священником, пережившим падение и так и не сумевшим подняться? Или в нем уживались все эти личности сразу?.. Вряд ли это удастся установить точно. Нам важно, что в жизни о. Иоанна Крестьянкина И. А. Соколов, кем бы он ни был, сыграл положительную роль. Судя по сохранившимся свидетельствам, этому человеку действительно был присущ дар прорицания, что позволяло поддерживать образ «старца в миру». А тень на о. Иоанна его знакомство и общение с Соколовым бросить не может. Для чистого всё было чисто, и, вероятно, батюшка видел в Иване Александровиче то высокое, главное, что, безусловно, присутствовало в этом изломанном, грешном человеке…

С о. Иоанном Соколов познакомился в качестве «оптинского игумена». О нем батюшке рассказали прихожане измайловского храма. Желание познакомиться с оптинцем было, конечно, велико, но… в те годы за такового мог выдать себя кто угодно, в том числе и агент МГБ, собиравший данные о «церковниках». Поэтому о. Иоанн послал к незнакомцу «разведку» в лице своей духовной дочери, певчей измайловского храма Ольги Воробьевой. Составил для нее целый вопросник и долго наставлял — мол, если человек ответит на них так-то и так-то, то это подлинный старец, а если нет — то нет. Когда Ольга пробиралась огородами к домику в Филях, где жил Соколов, душа у нее от страха уходила в пятки. А Иван Александрович между тем стоял на крыльце домика и еще издалека с улыбкой сказал:

— Олюшка приехала, да сомневается. Не бойся, проходи, радость моя. А уж отец-то Иоанн, отец-то Иоанн — какие хитрые вопросы придумал!

Тут же пересказал оторопевшей Ольге все «проверочные» вопросы и добавил:

— А отец Иоанн пусть приезжает, благословляю.

Так и познакомились отец Иоанн и Иван Соколов.

Был Иван Александрович маленького роста, горбатым, сильно хромал — как он сам уверял, в юности, расшалившись, спускался с колокольни в Оптиной через две ступеньки и неудачно упал. Но основные свои увечья он приобрел много позже, во время странствований по ссылкам. Арестовывался он, как упоминалось, в 1927 и 1940 годах и возвращался почти инвалидом — с переломанными руками-ногами, без зубов, с выбитым глазом. Об этом глазе он только и вздыхал иногда: «Вот фонарь-то у меня один остался и светит плохо». Но это не мешало ему быть чрезвычайно проницательным человеком. «Придешь к старцу, и вдруг мгновенно тот озарит тебя светом, уже неземным, благодатным, он заглянет внутрь и начинает разговор. До сих пор приходишь в трепет от этого воспоминания», — говорил о. Иоанн Крестьянкин о своих встречах с «о. Иоанном Соколовым», без всяких сомнений называя его «профессором Небесной Академии».

У нового знакомого о. Иоанн тоже оставил по себе доброе впечатление. По воспоминаниям одной из духовных чад батюшки, как-то Соколов после ухода о. Иоанна высказался о нем так: «Дивный батя! Постник, как древние». А еще так: «Ой, всю жизнь будет крутиться, себя не жалеет». А в глаза звал его Ванечкой, наставлял по-своему, с приговорками: «Ничего не скажу, что я могу сказать, ведь я простой мужик-указник, так, плету кое-что…» (Люди, наверное, думали, что «оптинский игумен» говорит так по скромности, а это была чистая правда — он ведь и был «простым мужиком»…)

Обычно наставления Ивана Александровича Соколова были не всегда понятны тем, кто их получал. Он говорил, к примеру:

— Ванечка, будь посамолюбчивей.

Или:

— Ванечка, прошу и молю, не давай за всех поручительства.

Или:

— Ванечка, не будь везде хозяином.

Вот и гадай, что имеется в виду. После размышлений приходили ответы: «быть самолюбчивей» означало уделять хоть самое малое время себе, не разбрасываться временем и силами с чрезмерной щедростью; «не давать за всех поручительства» — быть осмотрительнее в высказываниях и поведении, ведь люди кругом разные, ручаться за всех нельзя. А пожелание «не быть везде хозяином» не затрагивало ли желание молодого священника, пусть неосознанно, следить за всеми процессами, происходившими в приходе, быть в курсе всего?..

Задал батюшка Ивану Александровичу и вопрос по поводу своего поступления в монастырь (видать, мысли о лавре все-таки не давали ему покоя, возвращались время от времени). И услышал в ответ взволнованно-неясное:

— Куда? В какой монастырь? Там нынче везде сквозняки.

Что имелось в виду под сквозняками, стало понятно уже совсем скоро.

…В 1969 году в келии о. Иоанна (Крестьянкина) в Псково-Печерском монастыре пятеро молодых людей встречались со старцем. Тогда была сделана запись удивительного рассказа о. Иоанна о самом себе. Говорил он отчасти иносказательно, в третьем лице, но нет сомнения в том, что речь шла о его собственном духовном опыте.

«Прошло только три года, как он принял сан, и благодать священства носила его на крыльях. Ежедневно спозаранку приходя в храм и приложившись к престолу, он бежал к большому распятию, у которого изливал просьбы за себя и за всех, с кем сводила жизнь. В один из дней, по обыкновению припав лбом к стопам Спасителя, он услышал от Креста вопрос:

— Можешь ли ты любить Меня, как они?

Порывисто вскочив, священник обернулся. Храм был пуст, но вокруг Креста Христова, обступив его, стояли кресты разных размеров. Не возьмусь передать, что произошло в сердце собрата. Взмолившись, он впился взором в лик Спасителя. Крест безмолвствовал.

Память об увиденном тревогой преследовала его целый день. К вечеру он добрался до старца-духовника. Это был монах, уже прошедший лагерные мытарства, живой преподобномученик (имеется в виду И. А. Соколов. — В. Б.). Рассказывать о случившемся подробно не пришлось.

— Что ответило Господу твое сердце? — прервал повествование вопрос старца. Только тогда священник поверил, что увиденное было не обольщением. Через короткое время видение повторилось с той лишь разницей, что на некоторых крестах были люди, дорогие его сердцу, погибшие в революционное лихолетье. Сердце батюшки сжалось от страха и жалости к ним и к себе. И вопрос, снова прозвучавший с Креста:

— Любишь ли ты Меня, как они? — опять остался без ответа.

Время шло. Мучительно болела душа за измену священной памяти отцам, за свое малодушие.

Всё навязчивее, всё ближе подступали и страхования. Враг бесчинствовал помыслами. Оставаясь в храме один, он в изнеможении лежал у Распятия. Всё тщетно. Освобождения не наступало. Мрак полонил душу.

Но однажды, уже почти повергнутого в отчаяние, прямо в алтаре его обступили кресты с вознесенными на них страдальцами. Лиц он не узнавал, но они сияли так, что больно было смотреть, видел только протянутые к нему руки и чувствовал ток благодатной силы, изливающийся в его изнемогшую в искушении душу. Батюшка опрометью бросился в храм к Распятию Спасителя и, не дожидаясь вопроса, рыдая, взмолился:

— Господи, Ты знаешь, знаешь, Ты видишь, что я люблю Тебя. Укрой мою немощь!

Тотчас внутри всё ожило. Господь принял его слезное исповедание в любви и сотворил чудо».

Гадать о смысле произошедшего с ним не было надобности. Его ждал свой Крест, и ждал в ближайшем будущем. Тучи над о. Иоанном начали сгущаться примерно через три года его служения в измайловском храме, и если он и не знал об этом напрямую, то, безусловно, догадывался.

Во второй половине 1940-х краткий «роман» государства с Церковью подошел к концу. Война закончилась, и советская власть больше не видела необходимости в такой массовой поддержке и лояльности верующих, как прежде. Над церковной жизнью был установлен жесткий тотальный контроль, из Церкви стремились сделать некое «ведомство» под управлением Совета по делам Русской Православной Церкви во главе с генерал-майором МГБ Г. Г. Карповым. За деятельностью этого совета, в свою очередь, пристально следили всевозможные «проверщики», и идеологические, и экономические. В среду прихожан и священничества активно внедрялись осведомители и агенты МГБ. Открыто исповедовать «религиозные взгляды» по-прежнему значило загубить себя в политической, общественной и служебной жизни — быть православным и гордиться этим не могли позволить себе ни министр, ни депутат, ни офицер, ни чиновник, ни школьный учитель, ни врач, ни писатель.

Во многом такой поворот был связан с крахом честолюбивого проекта, задуманного в Кремле, — созыва в СССР Всеправославного Собора, подчинившего бы Русской Православной Церкви все прочие поместные Церкви и придавшего Московской Патриархии статус Вселенской. Это позволило бы Советскому Союзу противостоять влиянию католицизма в мире и оказывать дополнительное политическое воздействие на Болгарию, Югославию, Румынию и Грецию. Но этот проект не осуществился из-за того, что влияние Москвы на Восточные Патриархаты после послевоенной эйфории успело сильно ослабеть. Московское Совещание глав и представителей поместных Православных Церквей, прошедшее 8–18 июля 1948 года, продемонстрировало, что «давить» на Грецию и Югославию СССР не сможет, а в экуменическом движении, на которое также возлагались определенные надежды, уже лидируют американцы. Проект был признан нецелесообразным, и в связи с этим роль Церкви в жизни государства начала стремительно уменьшаться. Внешне это выразилось во всевозможных запретах и ущемлениях. Так, в 1948-м запретили проводить церковные сборы на патриотические цели, молебны в поле во время сельскохозяйственных работ, духовные концерты в храмах вне богослужений, крестные ходы из села в село, увеличили налогообложение храмов и епархий; все священнослужители были обязаны подписаться на государственные займы. В 1949-м были запрещены вообще все крестные ходы, кроме Пасхальных. Священникам больше не разрешалось обслуживать одновременно несколько приходов и «превращать проповеди в храмах в уроки Закона Божьего для детей». С 1950-го на службу в армию призывали учащихся духовных семинарий, не имевших священного сана. Число монастырей в 1947–1948 годах сократилось со 104 до 85, в 1949–1953 годах было закрыто 1055 храмов, а многие насильственно переделаны под зернохранилища. Новые храмы и раньше открывались очень неохотно — так, в 1945-м в Москве была открыта всего одна новая церковь, в 1948-м — две, а многочисленные ходатайства об открытии отклонялись под любыми предлогами: ветхость здания, невозможность его переоборудования из склада, наличие рядом (в 15 километрах) другой церкви, неправильное оформление ходатайства. А после 1948 года в стране не было открыто вообще ни одного нового храма, монастыря или духовной школы, хотя ранее планировались учреждение духовной академии в Киеве и семинарии в Новосибирске.

Возобновились, хотя и в меньшем объеме, чем прежде, и аресты духовенства. В 1946-м был арестован митрополит Нестор (Анисимов), в 1948-м в седьмой раз был арестован и осужден на 10 лет архиепископ Мануил (Лемешевский); о. протоиерей Дмитрий Дудко тоже получил 10 лет лагерей. В 1949-м был приговорен к высылке в Казахстан инспектор Московской Духовной академии архимандрит Вениамин (Милов). Арестовывались и «рядовые» приходские батюшки — о. Александр Колчев, о. Михаил Годунов, о. Валериан Николаев, о. Павел Максимов, о. Николай Харьюзов и другие.

Под пристальным наблюдением находилась и скромная церковь Рождества Христова в Измайлове. «Первый звонок» для нее прозвенел в ноябре 1948-го, когда были арестованы служившие в измайловском храме о. Виктор Жуков и о. иеродиакон Порфирий Бараев. О. Виктор служил в храме два года, а вот о. Порфирий был его «старожилом», диаконствовал с 1933-го. С ними у о. Иоанна были прекрасные отношения. Обоих выслали в Канск Красноярской области (оба, к счастью, вернулись; о. Виктор в 1957–1971 годах был настоятелем храма). В феврале 1949-го в храме сменился весь клир, после смерти о. протоиерея Николая Архангельского пришел новый священник, летом — новые настоятель и диакон, тогда же поступила в хор новая певчая… Все эти люди в ближайшем будущем сыграли в судьбе о. Иоанна зловещие роли.

Не исключено, что назначение в храм новых «благонадежных» людей было непосредственно связано с Пасхой 1949 года (в тот год она отмечалась 24 апреля). Тогда о. Иоанну пришла идея украсить Пасхальный крестный ход иллюминацией. За помощью он обратился к прихожанам — недавним фронтовикам, знавшим толк в пиротехнике. И те постарались от души: когда крестный ход под трезвон, с пением стихиры «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех…» показался в дверях храма, в небе над ним засияло… огромное изображение Христа Спасителя в полный рост! Такая иллюминация и сегодня привела бы людей в восторг, что уж говорить про тогдашнее, не избалованное зрелищами время. И вполне возможно, что именно эта дерзкая «демонстрация» привела к тому, что за о. Иоанном была начата слежка, а в храме вскоре сменился настоятель…

Когда о. Иоанн пришел к И. А. Соколову и рассказал об этой перемене, Иван Александрович охарактеризовал нового настоятеля так: «Да это же Шверник и Молотов в одном лице…» Звучало это многозначительно: Николай Михайлович Шверник в то время был Председателем Президиума Верховного Совета СССР, то есть формально первым лицом страны, а вот Вячеслава Михайловича Молотова недавно, в марте, сняли с поста министра иностранных дел; тем не менее всеми он продолжал восприниматься как опытный ветеран советской политики, ближайший соратник Сталина. Так или иначе, предупреждение было понятным: с новым настоятелем ухо стоит держать востро. В. Н. Сергееву, в то время девятилетнему мальчику, этот настоятель запомнился как «импозантного вида священник из обновленцев, при котором в церкви пошли новые порядки: возрос до неприличия интерес к церковным доходам, сильно стало сокращаться богослужение. И дедушка, хорошо его знавший (в молодости он пел в церковном хоре), и я вместе с ним, всё реже посещали этот приход».

Имя этого священника мы называть здесь не будем. А вот биография у него была весьма колоритной. Сын военного священника, в Гражданскую войну служившего у белых, моложе о. Иоанна на два года, он был одним из «долгожителей» обновленчества — уйдя в раскол еще ребенком в 1917-м, принес покаяние только в 1946-м. Именно ему выпала печальная честь служить последнюю вечерню с акафистом перед закрытием и взрывом храма Христа Спасителя. Затем он служил в Ленинграде и Колпине, где в мае 1934-го был арестован по статье 58–10 и на три года заключен в лагерь. Но уже к концу 1940-х он был, что называется, «в порядке» — об этом можно судить хотя бы по наличию собственной «Победы» (в Москве личные машины были тогда только у двенадцати священнослужителей, включая Патриарха и митрополита Николая). Уже после храма Рождества Христова в Измайлове занимал высокие должности в Патриархии, входил в ближайшее окружение Патриарха Алексия, а затем больше тридцати лет был настоятелем храма на юго-востоке Москвы, имевшего сомнительную славу «нео-обновленческого». В 1988-м одним из первых в СССР совершил панихиду по жертвам сталинских репрессий и в следующем году умер…

Сложная, тяжелая судьба, изломанная русским ХХ веком. Воспоминания об этом человеке различны. Кто-то помнит доброго, внимательного, любимого прихожанами пастыря, кто-то — совсем другое. Но — нам ли оспаривать давно уже вынесенный приговор самого высокого Суда?.. Забегая вперед, скажем, что о. Иоанн не держал зла на этого человека, искалечившего ему жизнь.

…21 мая 1949-го имя о. Иоанна Крестьянкина было впервые упомянуто во время допроса одного из постоянных прихожан Богоявленского собора в Елохове. Этот человек не был осведомителем — его арестовали за его убеждения и сломали на следствии. Рассказывая о своих «церковных» связях, он вспомнил, что «с Крестьянкиным я познакомился впервые в 1935 году во время посещения одной из московских церквей. Он тогда еще обращал на себя внимание особой религиозной настроенностью. Впоследствии я его увидел только в 1945 году, осенью, в церкви с. Измайлово, где он был посвящен в сан священника. В 1946 году я неоднократно встречал Крестьянкина в Загорске в Лавре и в 1947–48 гг. в церкви с. Измайлово. Встречаясь с Крестьянкиным в 1945–1948 годах, я отметил одну особенность — он был очень усерден в службе, весь отдавался ей».

Казалось бы, что тут такого, мало ли в Москве усердных в службе священников с «особой религиозной настроенностью»?.. Но, по-видимому, данные были сочтены интересными, так как следователь начал усиленно «давить» на подследственного, выбивая из него новые данные о Крестьянкине. В итоге сломленный человек заявил, что «проповеди Крестьянкина привлекали большое количество верующих, которые становились его почитателями. Все его проповеди и беседы носили характер призывов к верующим об укреплении веры, он объяснял религиозные канонические правила и молитвы и всем своим поведением выдавал себя за праведника, призванного укреплять веру в народе». На вопрос относительно политических взглядов и настроений о. Иоанна подследственный заявил: «Я думаю, что если Крестьянкин считает своим духовным руководителем епископа Серафима Остроумова, восхищается им до настоящего времени, который был известен своими крайне реакционными взглядами, можно предполагать, что лояльность его советскому строю крайне сомнительна. Во всяком случае, он старательно избегал разговоров о его истинных взглядах».

Что именно здесь действительно было сказано подследственным, а что придумано и написано его следователем — уже не установить. Ясно лишь, что о. Иоанн никогда не мог сказать в ответ на вопрос, почему он не остался в лавре в 1946-м, следующее: «В Лавре, в монастыре я очень ограничен, не могу научиться точному исполнению церковных обрядов и самое главное не могу проповедовать, к чему особенно стремлюсь». Как было сказано выше, возвращение из лавры стало одним из самых тяжелых испытаний для батюшки, с которым он не сразу смирился…

Но так или иначе, сбор информации об о. Иоанне ширился. «Помог» своим будущим гонителям и он сам, честно ответив на вопросы анкеты, связанной с потенциальным переводом в Иерусалимскую миссию. Первым среди своих духовных отцов он упомянул в анкете владыку Серафима, расстрелянного десять лет назад. Значились в этом списке имена и погибшего в лагере архимандрита Пантелеимона, и о. Всеволода Ковригина. «Донос на себя я написал сам», — говорил потом о. Иоанн, имея в виду именно эту, «пригодившуюся» следователям анкету.

Начались и откровенные провокации. В храм зачастила молодая женщина с ребенком, которая заявляла, что отцом младенца является о. Иоанн, и требовала денег. По воспоминаниям Анастасии Иванниковой, «батюшка со смирением давал ей деньги. Это была тайна, которую старались не распространять». Но история всё же раскрылась: Валентина Козина вспоминала, что незнакомка «потом созналась, что ей хорошо заплатили, чтобы оклеветать батюшку». Были и другие печальные случаи. А. Иванникова: «Какой-то мужчина вошел в алтарь в головном уборе (шляпе), когда батюшка служил всенощную. Это видели все прихожане, в том числе и я. Все очень взволновались, но батюшка подошел к нему, попросил снять шляпу и вый- ти из алтаря».

На душе от всего этого было тяжело, не всегда помогала и молитва. Во время одной из встреч с Патриархом Алексием (Патриарх приезжал в измайловский храм служить перед Иерусалимской каждый год 25 октября), о. Иоанн откровенно попросил у него совета — как правильно реагировать, как поступать, «когда внешние и внутренние смутьяны требуют хождения вослед их»?.. Патриарх ответил встречным вопросом:

— Дорогой батюшка, что я дал вам при рукоположении?

— Служебник.

— Так вот всё, что там написано, исполняйте, а всё, что за сим находит, — терпите. И спасетесь.

23 февраля 1950-го скончался о. протоиерей Александр Воскресенский. Последние два месяца он тяжело болел и уже не выходил из дома. На отпевании о. Александра в последний раз собрался его «ближний круг», молодые люди, которые когда-то слетались на его огонек, встречались на колокольне храма Святого Иоанна Воина… Похоронили его на Введенском кладбище, а на надгробном памятнике высекли слова, произнесенные им за несколько дней до смерти: «Блаженны чистые сердцем, яко тии Бога узрят». Могилу о. Александра о. Иоанн непременно посещал, бывая в Москве.

Шли дни. 8 апреля 1950-го, накануне Пасхи, батюшка смог раздобыть для своего храма очень красивые свечи — восковые, обвитые золотыми лентами. В те годы, когда каждый предмет, предназначенный для богослужения, считался редкостью, это была настоящая удача. Радостно, с благоговением батюшка установил свечи в семисвечник за престолом и отлучился по другим делам. А когда через несколько минут вернулся, застал дикую сцену — настоятель, в ярости бормоча что-то, ломал эти красивые свечи и буквально выдирал их из семисвечника. Всё было ясно без слов… Праздничная радость в душе померкла, несмотря даже на приезд родных людей из Орла — сестры Татьяны и двоюродной сестры, матушки Евгении. И сама Пасха была в том году холодная, на дворе, несмотря на апрель, было всего два градуса тепла — словно предчувствие грядущего долгого холода.

Татьяне и Евгении, пошедшим познакомиться с «о. Иоан- ном Соколовым», прозвучало в те дни еще одно предвестие грядущего. Татьяне Крестьянкиной Иван Александрович сказал, что брата она больше не увидит, и тут же добавил:

— Пишут, пишут, уже вот сколько написали. — Он показал руками толщину тетради и продолжил: — Вот-вот постучат. Отложили до мая.

Женщины тогда ничего не поняли. А ведь всё сбылось — и «написали» за год уже много, и «постучали» в самом конце апреля… И Татьяна Крестьянкина не увидела своего брата — умерла в 1954-м, когда он был в заключении.

Догадывался ли батюшка о том, что его ждет? Безусловно. Атмосфера вокруг него сгущалась, и после дикого случая с пасхальными свечами в том, как именно она разрядится, он не сомневался. Дошло до того, что новый настоятель откровенно пригрозил ему:

— Ты что-то много молодежью занимаешься, отправлю тебя отдыхать на Лубянку…

Помнил ли отец настоятель о том, что в середине 1930-х сам «отдыхал на Лубянке»?.. О том можно только догадываться.

О другом эпизоде вспоминал позже сам о. Иоанн: «Захожу в храм, уборщица усердно метет пол, пыль столбом. Поздно заметив меня, смущенно заизвинялась. Говорю: мети, мети, мать, скоро меня так же выметут отсюда». Предупредил о недобром и друг по академии Анатолий Мельников, услышавший в алтаре Богоявленского собора диалог двух священников: «Крестьянкина сдавать надо». — «Сдавай только после Вознесения, а то сейчас его заменить некем».

В 1950 году Вознесение Господне приходилось на 18 мая. Но срок о. Иоанна настал гораздо раньше — 29 апреля, на двадцатый день после Пасхи. Видимо, что-то сдвинулось в планах, или нашлось, кем его заменить… Прокурор Москвы А. Н. Васильев поставил подпись под ордером на арест, и вечером 29-го возле дома № 26 по Большому Козихинскому переулку остановилась «победа». Соседи по коммунальной квартире № 1 молча смотрели на то, как офицер в погонах с синими просветами стучит в дверь комнаты священника. Они знали, что это значит, и ничему не удивлялись.

Батюшка должен был в тот день ехать к Ивану Соколову. Тот ждал его допоздна, а потом неожиданно сказал своим духовным чадам:

— А Ванечку уже взяли. Он ведь как свеча перед Богом горит.

Скоро «взяли» и самого Соколова — уже в третий раз в жизни — и 11 августа на три года заточили в ленинградскую тюремную психиатричку…

Галине Волгунцевой запомнилась служба в храме Илии Пророка в Черкизове 30 апреля 1950-го, на следующий день после ареста батюшки. Службу возглавлял митрополит Николай (Ярушевич). «Заметили: что-то с владыкой случилось, — вспоминала Г. Т. Волгунцева. — Решили, что он заболел, и атмосфера в церкви была необычной, как будто бы все чего-то ждали. Вышел владыка с проповедью — совсем другой, чем обычно, всегда он был бодрый, веселый, а здесь столько грусти было в его глазах, таким мы его еще не видели. Говорил он на тему о том, как всё призрачно в жизни, как всё непостоянно, что счастливы те, кто покинул грешную землю. А мы еще должны продолжать свой путь в слезах и страданиях (конечно, владыка не так говорил, как написала я, но своей проповедью он вызвал у нас слезы). Кончилась проповедь нашего Златоуста; как всегда, он всех с улыбкой, с какой-то на этот раз жалкой улыбкой, благословил и уехал.

Не помню кто сообщил: „Сегодня ночью был арестован отец Иоанн Крестьянкин“. Что это было? Это не гром среди ясного неба, это нечто другое, какой-то мрак затмил всё, какая-то безысходность».

Весть об аресте батюшки мгновенно облетела его паству. О том, кто именно его предал, знали все. П. В. Козина вспоминала: «Через два дня было воскресенье. Служил настоятель отец <…> На службу не пришло ни одного человека».

А для о. Иоанна начался новый этап учебы в Небесной Академии. И если он и жалел о чем тогда, так это разве о том, что неоконченной осталась его дипломная работа о преподобном Серафиме Саровском.

Глава 6. «Господи, благослови! Иду дальше!»

Дело на священника Ивана Михайловича Крестьянкина получило номер 3705. Словесный портрет коротко описывал арестованного:

рост — средний (165–170 см),

фигура — средняя,

плечи — горизонтальные,

шея — короткая,

цвет волос — черные,

цвет глаз — карие,

лицо — овальное,

лоб — низкий,

брови — дугообразные,

нос — большой,

рот — малый,

губы — тонкие,

подбородок — прямой,

уши — большие,

особые приметы — нет,

прочие особенности и привычки — нет.

Квитанций на изъятые вещи и деньги в следственном деле нет. Но есть свидетельство о наличии в личной библиотеке батюшки 347 книг религиозного содержания. Это — то, что было бережно собрано на протяжении 1930–1940-х годов, куплено с рук у стариков и старушек, спасено из разоряемых храмов, найдено из-под полы у частных букинистов. Сейчас всё это извлекалось из опечатанных мешков, встряхивалось, просматривалось, перелистывалось — нет ли спрятанных писем, адресов, денег…

Владимир Кабо, тогда 24-летний студент МГУ, арестованный одновременно с о. Иоанном и позже встретившийся с ним в лагере, так описывал первые впечатления от Лубянки: «Лестницы, проволочные сетки, коридоры… Руки назад, идите… Человек с голубыми погонами крепко держит меня сзади… Лестницы, сетки, коридоры… Лифт… Крошечная комната, глухая, без окна, ярко освещенная электрической лампой, беленые стены, скамья… Потом я узнаю, это называется бокс. И вот я — один. Сколько проходит времени? Другая такая же комната, со столом. Человек в сером халате, лицо-маска, молчаливый и отчужденный, как служитель потустороннего мира. Короткие команды, методичные, уверенные движения. Разденьтесь… Все мои вещи падают на пол… Снимает с брюк ремень, вытаскивает шнурки из ботинок, отрезает металлические крючки, распарывает подкладку. Приходит другой такой же в халате. Парикмахерской машинкой, теми же методичными, отработанными движениями, он снимает мне волосы с головы, и они тоже падают на пол… Потом меня куда-то ведут, приказывают сесть на стул, передо мной — ящик фотоаппарата: фас, профиль… Снимают отпечатки пальцев, плотно прижимая их к листу бумаги. Потом уводят, и снова я — один… Эти люди-призраки — как обитатели иного, кромешного мира… Потом опять куда-то ведут. Лестницы, сетки, коридоры, двери… И этот странный, жуткий язык служителей ада, на котором они переговариваются между собой, когда ведут меня по всем этим лестницам и коридорам — ни одного человеческого слова, только птичий клекот, громкое перещелкивание языком или пальцами — большим и средним, и все эти звуки гулко разносятся под сводами и замирают вдали…»

Через всё это довелось пройти и о. Иоанну, с той только разницей, что его не стали стричь. А ведь это — один из первейших ритуалов, через которые проходят заключенные. Кто, почему решил сохранить священнику волосы — поди догадайся. Жизнь в узилище начиналась с небольшого чуда.

(Впрочем, чудо это имело вполне логичное объяснение. Согласно правилам, арестованный священник имел право сохранять свою внешность в неприкосновенности. Так, в 1945 году успешно отстоял свое право не стричь бороду и не бриться о. Виктор Шиповальников, причем в конфликте с парикмахером лагерное начальство приняло сторону батюшки.)

Сам о. Иоанн так вспоминал первую ночь за решеткой: «Когда меня взяли в тюрьму, оформление там долгое и тяжелое — водят туда-сюда, и не знаешь, что ждет тебя за следующей дверью. Обессиленный бессонной ночью и переживаниями первого знакомства с чекистами, я совершенно измучился. И вот завели меня в какую-то очередную камеру и ушли. Огляделся: голые стены, какое-то бетонное возвышение. Лег я на этот выступ и уснул сном праведника. Пришли, удивленно спрашивают, неужели ты не боишься? Отвечать не стал, но подумал: а чего мне бояться? Господь со мной».

Первый допрос был помечен датой 29 апреля 1950 года. Значит, опомниться, отоспаться арестованному не дали, повели сразу. Следователь представился — капитан МГБ Жулидов Иван Михайлович. Это не могло не вызвать невольную улыбку у о. Иоанна — полный тезка, да еще и одногодок примерно. Только вот судьбы у двух Иванов Михайловичей были разные, как и взгляды на жизнь.

На первом допросе следователь спросил, верно ли, что во время богослужений о. Иоанн допускал «антисоветские выпады». На это батюшка твердо ответил:

— В мое сознание никогда не входила мысль, чтобы сан священника использовать для проведения антисоветской агитации… Я прошу следствие это мое заявление проверить путем допроса моих сослуживцев по церкви, настоятеля, священника и диакона, которые всегда присутствовали при отправлении мною богослужения и в отношении меня ничего предосудительного сказать не могут.

Здесь необходимо сделать пояснение. Дошедшие до нас протоколы — только отголосок живого голоса о. Иоанна. По многим из них становится очевидно, что протоколы эти заполнялись человеком, ничего не смыслящим в церковной жизни и вообще малограмотным. Поэтому воспринимать эти стенограммы как слова, буквально произнесенные арестованным на допросе, не стоит. На живую, простую основу «наматывались» косноязычные бюрократические формулировки, не говоря уже о том, что многое просто придумывалось следователем.

Второй допрос, 5 мая, начался с того, что следователь упрекнул арестованного в неискренности, а затем добавил:

— Вот вы сами просили допросить ваших сослуживцев и были уверены, что они подтвердят вашу невиновность. Мы допросили их, и они дали показания против вас.

На самом деле показания эти были даны свидетелями еще до ареста о. Иоанна — 14 апреля (певчая), 19-го (священник-сослужитель) и 20-го (диакон). Причем настоятель храма, тот самый «Шверник и Молотов в одном лице», остался «за кадром». Стало ли для батюшки откровением то, что его братья во Христе следили за ним и оклеветали его?.. Вероятно, да, ведь на первом допросе он искренне полагал, что ничего плохого о нем они не скажут. А уже на втором допросе понял, что оправдываться бессмысленно — его дело в любом случае доведут до суда. Значит, нужно было, смирившись с неизбежностью приговора, достойно обороняться, не прибегая притом ко лжи, чтобы облегчить свою участь, но и не усугубляя ее излишней откровенностью.

На третий допрос узника вывели 12 мая 1950 года. Лия Круглик, общавшаяся с о. Иоанном в конце десятилетия, запомнила его рассказ: «На допросы, как правило, вызывали по ночам. Накануне кормили только селедкой, пить не давали. И вот ночью следователь наливает воду из графина в стакан, а ты, томимый жаждой и без сна несколько суток, стоишь перед ним, освещенный слепящим светом ламп».

Под этим слепящим ледяным светом узнику было предъявлено обвинение по печально известной статье 58 Уголовного кодекса РСФСР 1926 года — пункт 10, часть 1. В кодексе она звучала так: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или совершению отдельных контрреволюционных преступлений <…> а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания влекут за собой лишение свободы на срок не ниже шести месяцев». В сокращении этот пункт статьи называли АСА — антисоветская агитация.

Отвергая это обвинение, на допросе 12 мая батюшка заявил (снова напомним, что протокол зачастую очень далек от живой речи, а приводится он с сохранением особенностей орфографии оригинала):

— Виновным себя признаю в том, что я как священник, исполняя религиозные обряды и в частности при произношении мною с церковного амвона публичных исповедей, при которых разъясняются «заповеди закона божьего» и при чтении так называемых проповедей, где освещается история религиозных праздников или текст содержания Евангелия, допускал такие высказывания, которые по своему содержанию носили антисоветский характер и прихожанами церкви могли быть восприняты как антисоветские проявления, хотя сознательного намерения проведения антисоветской агитации среди верующих людей у меня не было.

Перечитывая текст перед тем, как заверить его подписью, о. Иоанн задержался взглядом на части фразы «…по своему содержанию носили антисоветский характер…». И твердо сказал: «Пока не исправите, не подпишу». Ничего подобного он не произносил, так как такое признание могло очень серьезно «утяжелить» приговор. Это следователь Жулидов истолковал сказанное им нужным ему образом — и внес в протокол.

Начался длительный — трехчасовой! — поединок двух воль. На стороне капитана МГБ — грубость, жестокость, насилие. На стороне арестованного священника — непоколебимая уверенность в том, что правда за ним. И конечно же, вера в Бога.

Поединок окончился в пользу о. Иоанна. Через три часа следователь все-таки согласился вычеркнуть из протокола фразу «…по своему содержанию носили антисоветский характер…». Лишь после этого на странице появилась подпись арестованного священника.

Потом наступила длительная пауза — следующий после 12 мая протокол датирован 4 июля. «По замыслу ли следственного дела или стечением обстоятельств, а скорее милостью Божией между третьим и четвертым допросами больше месяца меня никуда не вызывали, — вспоминал о. Иоанн. — Я был один, молился. Иногда в мое уединение вторгался колокольный звон, извещая о начале Божией службы. Бог был рядом со мной и в этом мрачном безбожном месте». Обратим внимание — «больше месяца», то есть во второй половине июня снова начались вызовы к следователю. Сохранились квитанции о конвоировании арестованного Крестьянкина, а вот протоколов этих допросов нет. Может быть, такие протоколы и не велись. Красноречивее всяких бумаг выглядела левая рука о. Иоанна — пальцы на ней были перебиты и срослись с большим трудом. А на вопрос одного послушника Псково-Печерского монастыря, как научиться молиться, о. Иоанн многие годы спустя ответил:

— Да я и сам теперь молиться не умею. Вот когда в тюрьме молотком по голове били, выбивали показания, — тогда я молился…

Что именно выбивал молотком из арестованного капитан Жулидов на этих допросах, осталось тайной. Возможно, показания на других священнослужителей, на того же «о. Иоанна Соколова» или на братьев Москвитиных. Но, несмотря на пытки и издевательства, о. Иоанн никого не «потащил» за собой. В его следственном деле встречается единственная фамилия — его собственная.

1 июля 1950 года заключенного в замаскированном под хлебный фургон автозаке перевезли из внутренней лубянской тюрьмы в Лефортово, где держали в камере-одиночке. Но и там была радость — в камеру отчетливо доносился звон близстоящего храма Святых Апостолов Петра и Павла. О том, как горячо молился он под этот звон, батюшка много лет спустя рассказал о. Михаилу Правдолюбову.

Время от времени в камеру подсаживали стукачей-«наседок», назойливо вызывавших батюшку на откровенные разговоры. Один из этих стукачей завел даже «ученую» беседу на актуальную тему — только что, 20 июня, в свет вышла книга Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», где был подвергнут уничтожающей критике давно покойный лингвист академик Н. Я. Марр. О. Иоанн в этой «дискуссии» стойко защищал взгляды Марра, несмотря на то, что такая позиция, доведенная до следователя, могла сильно ухудшить его положение.

4 июля — новый допрос. На этот раз батюшка довольно подробно говорил о том, что привел в храм много молодежи, советовал девушкам и женщинам посвящать жизнь Богу, крестил молодых людей и в храме, и на дому, родителей, желающих воспитать детей в христианском духе, отговаривал отдавать детей в пионеры и комсомольцы и обличал падение нравов при советской власти. Но не нужно думать, что под воздействием пыток священник оговаривал сам себя. Рассказывал он чистую правду — всё вышеперечисленное действительно имело место, и следователь об этом знал из показаний свидетелей. Никого не оговаривая и даже не упоминая, о. Иоанн просто «замыкал» следствие на себе самом, по-прежнему отказываясь признавать свои проповеди антисоветской агитацией.

Кстати, выдержки из этих проповедей сохранились в показаниях свидетелей, и именно благодаря им мы можем сегодня попробовать представить живой голос 40-летнего отца Иоанна, обращающегося к прихожанам:

— В древние времена христиане строили свою жизнь на любви друг к другу, к своим ближним, к Христу, а в настоящее время вся наша жизнь проходит в пороках. У нас повсюду обман, ложь и предательство. Люди без стыда и совести предают друг друга. Нет больше святой семьи. Мы видим нравственное падение женщин и девушек, которые ведут развратную жизнь. Молодежь наша развращена. У нас поругано и обесчещено таинство брака и акт рождения детей. Мы видим повсюду пьянство и распущенность. Какое падение морали и нравов! И всё это потому, что сеется безбожие, что люди забыли Бога. Не обольщайтесь земными благами, не бойтесь жизненных испытаний. Будьте твердыми в вере, несмотря на то, что вам ставятся великие преграды.

Горькое и, увы, вполне справедливое обличение. Нравы в послевоенное время были действительно весьма свободными, и о. Иоанн видел тому множество примеров. Но в глазах следователя это была не проповедь, а «клевета на советскую действительность», достойная строгого наказания.

1 августа 1950 года — очная ставка. И на ней о. Иоанн увидел в следовательском кабинете… того самого священника храма Рождества Христова, который 20 апреля дал против него показания, заявив, что «Крестьянкин настроен антисоветски», «перед верующими выдает себя за „прозорливца“ и „исцелителя“, а потому верующие говорят о нем как о „святом“». (Кстати, основой для такого утверждения, скорее всего, послужил реальный случай, когда в измайловский храм зашла некая орловская жительница, бывшая по делам в Москве, и радостно закричала на всю церковь: «Ой, да это же наш Иван Михайлович! Он святой, он прозорливец!») О. Иоанн уже был знаком с этими показаниями, знал о том, что его предали. И, прямо направившись к священнику… искренне, от души обнял его, по-братски приветствуя троекратным лобызанием. Следователь замер от изумления. Ничего не понимая, переглядывались конвоиры. А священник внезапно тяжело осел в объятиях о. Иоанна. Как оказалось, от потрясения он упал в глубокий обморок.

Уже многие годы спустя, когда люди спрашивали у него, как же можно было искренне приветствовать падшего брата, о. Иоанн с грустью произнес:

— И священник-то он был хороший, и семьянин — кормилец чад своих… А ты-то знаешь ли, как поведешь себя в подобной ситуации, если еще и угрожать будут не тебе, а твоим детям?

О том, что о. Иоанн простил предавших его, свидетельствует его поведение уже лагерных времен. В лагере он получил письмо от прихожан измайловского храма, которые писали, что настоятель, донесший на него в МГБ, — тот самый обладатель «победы» из обновленцев, — служил в пустой церкви, никто к нему даже не подходил. В ответ батюшка передал на волю записку, где просил своих чад посещать службы настоятеля и сообщал, что простил его.

…Шестичасовой допрос 3 августа был посвящен двум проповедям о. Иоанна — «О блудном сыне» (начало февраля) и «О прощеном воскресенье» (19 февраля). На допросе священник категорически отказался признать обе проповеди антисоветскими и терпеливо разъяснял следователю, какой именно смысл вкладывал в них. По-видимому, эти моменты были для о. Иоанна принципиально важны, так как он настаивал на своем толковании, невзирая на то, что предрешенность приговора ему уже была давно понятна.

На том же допросе всплыло имя схимонахини Марии (Щедриной) — духовной дочери о. Александра Воскресенского, которая после его смерти перебралась на Первомайскую улицу в Измайлове и окормлялась у о. Иоанна. Снова вопросы об «антисоветских разговорах», которые священник якобы вел с монахиней (причем в протоколе ее упорно называют «Щерединой»; Щередина, Щедрина — велика ли разница?..). Кое-что следователь даже цитировал, что не оставляло сомнений — дом духовной дочери о. Иоанна прослушивался, «вели» его плотно, возможно, затем и дали это понять: всё равно не отвертишься, всё про тебя знаем…

7 августа следователь поинтересовался, есть ли у арестованного заявления либо ходатайства. Ответ был следующим:

— Заявлений у меня нет, я имею одно ходатайство, сводящееся лишь к тому, что я не отрицаю и признал, что совершил преступление, за которое должен нести определенную ответственность, однако я просил бы, чтобы мне была предоставлена возможность окончить четвертый курс московской духовной академии, где я учусь, и просил бы разрешить проживать на это время при академии в общежитии, а затем, по окончании ее, просил бы дать возможность мне выехать в Почаевский монастырь на постоянное жительство.

Разумеется, такой возможности ему не предоставили. 19 августа о. Иоанна перевели из Лефортова в Бутырскую тюрьму, где и содержали до этапа в одной камере с уголовными преступниками. Девятью днями раньше было составлено обвинительное заключение, вменявшее в вину Крестьянкину Ивану Михайловичу то, что он, «будучи враждебно настроенным к советскому строю, проводил антисоветскую агитацию. Клеветнически отзывался о государственном строе, обрабатывал советских граждан в реакционном направлении». 22 августа, когда он уже четыре дня как сидел в Бутырках, был утвержден приговор — семь лет ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей) строгого режима. По меркам той эпохи срок относительно небольшой (по таким же обвинениям люди получали и по 15 лет, а лагерным «стандартом» начала 1950-х была «десятка», 10 лет), но и немалый. Осмыслить предстояло многое, и не раз во время прогулок в тюремном дворе с вышки по громкоговорителю грозно предупреждали:

— Заключенный номер 13 431, гуляйте без задумчивости!

…Среди выписок, сделанных о. Иоанном из подвижников благочестия, есть одна, которая удивительным образом объясняет всё, что творилось на душе неправедно осужденного священника. Вот эта выписка:

«Несправедливости от Бога никогда не приходят, но попускаются они Богом во благо тому, на кого попускаются. Истинно во благо!

Это не простая фраза, а настоящее дело. Но тому, на кого падают, претерпеть их надо. Вот эта надобность терпеть и нас встретила. И извольте благодушно терпеть, что бы у вас там ни было. Того хочет от нас Бог для нашего блага.

Коль скоро так настроитесь, всем беспокойствам конец.

Теперь вы заботитесь о себе и все случайности хотите устроить и поворачивать по-своему. А как всё не клеится, то вы и мучаетесь: что-то не так, другое не этак. А когда всё предадите Господу и будете принимать как от Него исходящее и для вас благопотребное, то никакого беспокойства иметь не будете, а только будете посматривать кругом, чтобы увидеть, что посылает Господь, Богу угодить стараясь, а не по своему желанию удовлетворить напрягаясь. Вникните хорошо, о чем говорю, и положите достигнуть такого настроения. Облекитесь верою и терпением.

Переменится и то, что вас тяготит. Настанут дни, когда свободно будете дышать».

Это цитата из святителя Феофана Затворника, земляка о. Иоанна и его любимого духовного автора (святитель Феофан родился в Орловской губернии и окончил Орловскую духовную семинарию). И в другом месте, уже своими словами: «Помышлял ли я о таком проявлении воли Божией? Конечно нет. Но по опыту скажу, что чем скорее мы сердцем примем Богом данное, тем легче будет нести благое иго Божие и бремя его легкое. Тяжелым оно становится от нашего противления внутреннего».

Именно так, как к тяжкому, но необходимому кресту относился батюшка к постигшей его беде, старался из всего извлечь урок смирения, понимания, любви. Яркий пример — он до конца своих дней молитвенно поминал своего следователя Жулидова. Когда 18 декабря 2004 года у о. Иоан- на спросили о том, помнит ли он ломавшего ему пальцы капитана МГБ, он с улыбкой отозвался:

— Хороший был человек, хороший, да жив ли он? — И тут же ответил сам себе: — Жив, жив, но очень уж старенький.

А на вопрос, хотел бы батюшка с ним встретиться сейчас, поспешно ответил:

— Нет, нет, Боже упаси. А вот альбом-то «Встреча со старцем» — бывшим его пациентом я бы ему послал в напоминание о делах давно минувших дней и о том, что я-то вот всё еще жив милостью Божией.

Что увидел о. Иоанн в следователе, который калечил ему плоть и пытался искалечить дух? Узнал ли в нем простую, хотя и изувеченную безбожием и злобой душу, заключенную в оболочку кителя? Прозрел ли искреннее покаяние, накрывшее человека с головой, когда он оглянулся на свою жизнь — и ужаснулся ей?.. Неизвестно. Но случай с Жулидовым, которого о. Иоанн действительно молитвенно поминал до смерти, как никогда ярко свидетельствует о том, что батюшка по опыту знал смысл заповеди: «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Матф. 5: 43–45).

В «Опыте построения исповеди» о. Иоанна об этом сказано так: «Ваш ближний пал! Но знаете ли вы его историю? Знаете ли вы, какие заблуждения окружали его, какие обольщения обуревали, какие искушения застилали ему свет, загромождали ему путь? Знаете ли вы, что в роковой час падения ему недоставало братской руки, могущей его поддержать и спасти, и эта рука могла быть вашей?

Ваш ближний пал!.. Но знал ли он то, что знаете вы? Было ли у него прошлое, полное благословений и чистых влияний, могущее его предохранить? Изведал ли он, подобно вам, от своей колыбели молитвы, слезы, предостережения матери-христианки? Было ли ему открыто Евангелие с самого начала? Видел ли он на своем пути Крест, простиравший к нему надежду спасения? Слышал ли он многочисленные предостережения, в которых никогда не нуждались вы?

Итак, в глазах Бога, взвешивающего все на Своих весах, кто из вас виновнее? Кому Он дал больше талантов? К кому Он будет требовательнее?

Вот, братие, первое впечатление от падения одного из наших ближних: оно должно явиться скорбным обращением к самому себе, искренним смирением перед Богом. Первое побуждение влечет другое: это действительное и глубокое сострадание к тому, кого постигло зло».

Действительное и глубокое сострадание о. Иоанн испытывал и к другим насельникам камеры в Бутырской тюрьме — уголовным преступникам. А те относились к священнослужителям по-разному. Или люто ненавидели и жестоко измывались, или, наоборот, всячески почитали и ограждали от неприятностей. Батюшке, к счастью, выпал второй вариант. Но как «выпал»?.. В жизни ничего никуда не «выпадает». Это был Промысл Божий, который вел о. Иоанна вперед, к изначально предназначенной ему участи. По чистоте и возвышенности своего сердца он видел в уголовниках не столько жестокую безбожную шпану, сколько тех самых павших ближних, кому не хватило в свое время дружеской руки и молитв матери. И даже самые отпетые, видимо, почувствовали такое к себе отношение.

…8 октября 1950 года эшелон с заключенными повез о. Иоанна с Ярославского вокзала Москвы на север, в Архангельскую область — в Каргопольлаг. Это была настоящая лагерная «страна», основанная в августе 1937-го и состоявшая из множества ОЛПов (отдельных лагерных пунктов), словно нанизанных на ветки железнодорожных линий, по которым в Архангельск текли потоки вырубленной заключенными древесины. Каргопольлаг заготавливал все ее разновидности — строительный лес, пиловочник, шпальник, рудничную стойку, пропс, баланс, дрова. При каждом ОЛПе — два-три лагерных пункта по две — две с половиной тысячи человек. «Столицей» Каргопольлага был поселок Ерцево, а его общее «население» на январь 1950-го составляло 20 237 заключенных. Царем и богом этого «государства» еще с довоенной поры был полковник МГБ Максим Васильевич Коробицын. Одновременно с о. Иоанном в Каргопольлаге отбывали заключение в будущем знаменитые философ Григорий Померанц, филолог Елеазар Мелетинский и историк Исаак Фильштинский и уже имевший статус знаменитости драматург Александр Гладков.

Сейчас, десятилетия спустя, территория бывшего Каргопольлага почти мертва. Поселки и деревни, входившие в его структуру, заброшены, на месте лесов — болота, железная дорога разобрана, действует только 18-километровый участок до Мостовицы, где находится колония-поселение КП-23. Разве что рыбаки по бывшему железнодорожному полотну ездят на озеро Воже. Да еще в Ерцеве действует исправительная колония строгого режима ИК-28. Но семьдесят лет назад на всем 130-километровом пространстве от Ерцева до Южного кипела жизнь, хотя и весьма своеобразная.

Путешествие началось с того, что в набитом до отказа купе тюремного вагона (в нем ехали, как правило, человек десять — пятнадцать) кто-то украл у батюшки очки в блестящей оправе. Для близорукого человека отсутствие очков — катастрофа. Но о. Иоанн и это перенес со свойственной ему стойкостью. Мир вокруг был подернут размытым туманом, но в этом тумане скрылись мерзости, которые, может быть, душа переносила бы с трудом. Кормили в поездке своеобразно: то селедка без воды, то вода без селедки. Так прошли шесть дней.

С 14 октября по 3 ноября 1950-го о. Иоанна с другими новоприбывшими содержали в Ерцеве. Оттуда он даже успел отправить близким письмо в день пятилетия своей хиротонии: «Я по милости Божией жив и здоров. Памятный для меня день провел в духовной радости и мысленно-молитвенном общении со всеми вами. Слава Творцу за все Его благодеяния к нам недостойным!» 3 ноября заключенного на два дня отправили в ОЛП № 5 (поселок Волокша), затем на месяц — в ОЛП № 9 (поселок Чужга). И лишь 3 декабря определилось его постоянное место пребывания в лагере. Это был ОЛП № 16 в поселке Черный.

Cам поселок представлял собой две перпендикулярно пересекающиеся улицы, на которых стояли шесть четырех- квартирных домов, два барака, казарма, столовая и клуб. Не считая взвода охраны, в поселке жили всего около семидесяти человек. Самому батюшке это место запомнилось как Черная Речка, так он и называл его всегда. Речка в поселке действительно была, звалась она Лаповка — приток Ваеньги, которая, в свою очередь, является притоком Северной Двины. С Лаповкой был связан яркий эпизод в биографии о. Иоанна:

«Мост через бурлящий глубоко внизу поток был редко настлан шпалами, на которые наросли гребни льда. Очевидно, по этому настилу частенько проходили пополнения новых насельников. Конвой с собаками шел по трапу рядом с этим зловещим мостом. Заключенные, уставшие от долгого пути, с котомками за плечами прыгали по шпалам. Двое шедших впереди до меня сорвались на глазах у всех, но это не обеспокоило охрану. Это были плановые убытки. Река принимала жертвы в свои ледяные объятия. Я прощался с жизнью. Зажмурив и без того невидящие глаза (очков-то не было), позвал на помощь святителя Николая, он уже не раз спасал меня. „Господи, благослови!“ И оказался на другом конце настила на твердой земле. Сердце приникло к защитнику. Он, только он перенес меня, даруя жизнь».

Наконец, дошли, построились. И не успели отдышаться, как ожил прикрученный к столбу репродуктор. Из него донеслись всего лишь три фразы, но все они касались именно о. Иоанна:

— Внимание! В этапе есть священник. К его волосам — не прикасаться!

Снова изумленные вопросы: как? Почему именно он?.. Но, так или иначе, уже второй раз за время заключения по Божьей милости он избегал унизительной стрижки. Так и ходил весь срок — с пышной темной шевелюрой, где уже просверкивали ниточки седины.

Когда заключенных распределяли по командам и речь зашла о Крестьянкине, уголовники неожиданно дружно начали кричать: «Это наш батя, наш!» Но распределили «батю» все-таки к политическим, к 58-й статье. Барак был рассчитан на триста человек. Внутри — трехъярусные железные нары, «шконки», говоря по-тюремному. Большая печь с трубами, на которых сушатся портянки. Обилие блох. Первые знакомства, первые рассказы о себе и своем «деле»… Благодаря Александру Михайловичу Поламишеву (1923–2010), профессору ВГИКа, а в 1950-м — молодому заключенному Каргопольлага, у нас есть возможность «увидеть» первое появление о. Иоанна в бараке:

«Сижу как-то на нарах вечером после работы, вдруг конвой вводит человека: тоненький, темные кудри, бородка, прямо юноша лет 16, хотя ему было 40. Видно, батюшка. Вошел, всем поклонился, поискал глазами красный угол, перекрестился, нашел свободное место на нарах, сел. Я подошел к нему, сел рядом, и от него такой душевный свет исходил, и я сразу привязался к нему и полюбил этого батюшку. Впрочем, к нему были расположены все: воры, убийцы, рецидивисты, интеллигенты. Открытый, отзывчивый, он очень располагал».

Место для батюшки отвели на верхнем, почетном ярусе нар, где было теплее. А наутро — начало лагерной эпопеи, и наверняка даже страшно было представить, что вот так, в таком «послушании» пройдут следующие семь лет жизни.

Подъем в лагере в пять утра. Заключенных (лагерное сокращение «з/к», придуманное в конце 1920-х на Беломорско-Балтийском канале, уже было общераспространенным) строили на плацу и пересчитывали по «пятеркам». Стояли при этом в том, в чем спали, — теплые вещи на ночь сдавались на «прожарку» от паразитов. После нудной процедуры поверки следовал завтрак — перловая каша с селедочными головами и кусок ржаного хлеба. Перед завтраком давали кружку противного на вкус настоя от цинги. Затем выдавались наряды на работу, и колонну несколько километров вели пешком на лесоповал. Идти нужно было строго по маршруту — отклонишься немного в сторону, и конвой стреляет без предупреждения (а мог и спровоцировать з/к, чтобы нарочно вышел из строя: за пресечение попытки к бегству конвоиры получали отпуск). Началом рабочего дня считался час, когда заключенные приходили на место работы.

Работали бригадами по 25 человек, в каждой были два-три опытных лесоруба-инструктора. Каждая бригада получала участок, который определялся зарубкой, сделанной на дереве. На следующий день валили лес начиная с того места, где закончили работу накануне и, таким образом, вальщики либо приближались к лагерю, либо удалялись от него. Работа состояла из множества этапов. Если зима, то сначала нужно вытоптать вокруг деревьев снег, который часто лежал по грудь. Этим занимались инвалиды — однорукие или безрукие. Затем намеченные деревья начинали пилить — конечно, не механическими пилами (по-лагерному они назывались «балиндрами») и не бензопилами (до выпуска знаменитой «Дружбы» оставалось пять лет), а двуручными, попарно. Сначала делали подпил с той стороны, куда дереву предстояло падать, а затем — основной рез с другой стороны. Сваленные деревья нужно очистить от сучьев, распилить на бревна, сложить в штабеля. И так 12 часов подряд, с перерывом на «обед» — так называлась порция ячневой каши на воде и дневная «пайка» хлеба, ее размеры зависели от норм выработки — от 300 до 700 граммов.

Нормы выработки на лесоповале были непосильно высокими. Рассчитывал их бригадир — смотрел на толщину и длину бревен и вычислял, сколько «кубиков» леса бригада свалила за день, при этом учитывались глубина снега и порода дерева. От этого и зависело количество хлеба. Причем тому, кто не мог выполнить норму из-за истощения, пайку не добавляли, а уменьшали. Поскольку Каргопольлаг был на хозрасчете, лесорубам платили деньги за вырубку, но всерьез к тому, чтобы «ударничать» и таким образом заработать побольше, никто не относился.

Летом было полегче. Если делянка размещалась далеко от лагеря, в лесу устанавливали палатки для ночлега, можно было и подкормиться грибами-ягодами. Зато мешал жить гнус, от которого не спасали никакие сетки-накомарники. Бывала на севере и жара. «Пить из дорожной колеи да из ржавой консервной банки я не смог, а все пили, такая была жажда от жары и от голода», — вспоминал о. Иоанн лагерное лето.

Выходных заключенные не знали, исключений было два — 1 мая и 7 ноября. Привыкшие на воле к физическому труду и молодые выдерживали на лесоповале дольше, те, кто постарше и послабее, — два-три месяца. Первыми от непосильного труда, голода, холода и болезней погибали интеллигенты — врачи, писатели, артисты, учителя.

Возвращались, как и уходили, уже затемно. Вечером валящихся с ног от усталости лесорубов опять пересчитывали. В 23 часа звучала команда «Отбой». А в пять утра снова подъем, и так — год за годом…

Конечно, определи бригадир о. Иоанна в пильщики, и его похоронили бы уже в конце 1950-го. Но его поставили на легкую, с лагерной точки зрения, работу. Когда срубленное дерево падает, ему нужно задать верное направление, чтобы оно не рухнуло на самих лесорубов или окружающих. Вот этим батюшка и занимался. Обязанности его только внешне казались легкими. Попробуй в одиночку задать направление столетней ели, чей ствол обхватом в три тебя!.. Ошибешься — покалечишь, а то и убьешь кого.

Но опыт на лесоповале приобретается быстро. И вскоре о. Иоанн уже знал, что главное в процессе падения дерева — это направляющая щепа, недопил между основным резом и подпилом. Допиливать щепу до конца нельзя, иначе траектория падения дерева будет непредсказуемой. А вот если оставить примерно пять сантиметров, ствол относительно легко пойдет в нужном направлении. Если в дереве есть незамеченное дупло, оно при падении трескается и распадается на большие щепки, от которых запросто можно погибнуть. Знал вальщик стволов и то, что в любой момент кто-то из з/к может нарочно шагнуть под падающий ствол — чтобы свести счеты с опостылевшей жизнью или покалечить себя и хоть немного «отдохнуть» в лагерной «больничке». За этим тоже нужен был глаз да глаз.

«Лагерники подпиливают, — вспоминал батюшка, — а в мою задачу входило повиснуть на дереве и повалить его в нужном направлении. И вот я висну на нем да молитву дею. Со стороны кричат: „Давай, батя, давай!“ — а дерево ни с места. Вот такая была школа молитвы».

Интересно, что даже в этой тяжелейшей работе (лесоповал заслуженно считался лагерным «жупелом») можно было при желании найти свои плюсы. Об этом вспоминала заключенная Е. Н. Федорова, сама прошедшая валку леса: «Масса работ есть тяжелее и нуднее лесоповала. Та же корчевка пней, или земляные работы, да даже и полевые — утомительные своим однообразием.

На самом деле если бригада дружная, если пилы и топоры острые, если деревья толстые — из каждого больше кубометра древесины выходит — и если люди не истощены до крайности, лесоповал вовсе не самая страшная и тяжелая работа.

Лесоповал — работа, на которой вполне можно сделать норму и даже больше, а главное — это работа разнообразная и по-своему даже интересная. Во всяком случае, не чисто механическая — в ней участвует и голова.

Надо сообразить, с какой стороны выгодней подрубить сосну, сколько ее надо пропиливать, чтобы не соскочила с комля и не перебила бы людей, падая не на ту сторону, на какую надо. Решить, где упереться баграми, чтобы лучше расшатать и повалить подпиленное дерево. Кроме того, надо определить, на какую древесину пойдет ствол — на „баланы“ или на деловую древесину, ведь десятник не всегда под рукой. Надо разметить и начать пилить так, чтобы не застряла и не сломалась пила. Надо также суметь раскопать вчерашний костер, занесенный снегом, и раздуть тлеющий уголек. Надо заставить гореть огромные сырые заснеженные ветви».

Но так или иначе, сил после рабочего дня оставалось ровно настолько, чтобы кое-как дотащиться до барака и рухнуть без сознания на нары. И первое время о. Иоанну казалось, что дни его сочтены — он не выдержит режима, просто упадет как-нибудь в снег на делянке, как падали люди десятками и сотнями — от постоянного голода и недосыпа…

Кроме непосильного графика, невыносимо тяжелым был и сам лагерный быт. Грязь, скученность, голод, холод, отсутствие нормальной одежды. Старенький подрясник скоро пришел в негодность, пришлось переодеться в черную арестантскую робу. С обувью тоже было худо: из старых автомобильных покрышек вырезали по ноге резину, под нее накручивали портянки — вот и готово. Неимоверно тяжело было слышать постоянную, тупую, утомительную матерщину, которая лезла отовсюду. И, конечно, страшно было становиться свидетелем воровских поножовщин, вспыхивавших там и сям по любому поводу. О. Иоанн с содроганием вспоминал один такой эпизод: «Несут его, он уже мертвый, а лес рук тянется еще и еще вонзить нож, чтобы утолить разбушевавшуюся в душе стихию зла».

Но именно в такой страшной обстановке открылись ему истины, которые были непостижимы на воле. У него была вера, были молитвы. И именно там, на дне человеческой жизни, он впервые по-настоящему осознал, какую силу несут в себе вроде бы бесхитростные, написанные много веков назад слова, как могут они выстраивать то, что, казалось бы, безнадежно разрушено… Батюшка вспоминал, как в беседах с о. Сергием Орловым, друзьями по академии пытался понять — возможно ли постичь блаженство монашеского служения в миру, когда нет ни путеводителя, ни спутников, а вокруг множество соблазнов? «И теперь Господь ответил на этот вопрос: „Да, да, возможно! Иди за Мной, иди по водам житейского моря дерзновением веры, держась крепко за ризу Мою“.

Господь потребовал, чтобы я отринул в себе всякое представление о монашеском пути по примеру уже прошедших им. И принял путь, начертанный Его Божественным перстом.

И я преклонил главу, всем своим существом желая служить Единому Богу. И вместо молитвенного уединения в полумраке монашеской кельи, где трепетный огонек лампады дыханием Божиим наполняет душу, я получил „затвор“ в антихристианской среде, за колючей проволокой, в бараке на 300 человек. Именно эта обстановка открыла мне смысл духовного покровительства святого Иоанна Пустынника, данного мне при крещении. Еще в юности я пытался понять сродство этого союза, но жизнь хранила от меня это в тайне. Только теперь всё стало понятно. И лагерь для меня — „египетская пустыня“, а душа должна стать глубоким кладезем, куда не могли бы проникать волнения, тьма и злоба безбожного мира. Там, на глубине, всё свято и мирно, светло и молитвенно.

Там — Бог! И чем страшнее бушевало житейское море на поверхности, тем ощутимее была близость Божия и Его дыхание на глубине. Сила Божия надежно ограждала мою немощь».

Батюшка не раз и не два свидетельствовал — таких горячих и чистых молитв, как в лагере, он не творил больше никогда. Молился и на лесоповале, и в заброшенном бараке, и просто накрывшись с головой одеялом, чтобы не слышать окружающего людского гула. Одному из братий Псково-Печерского монастыря о. Иоанн рассказывал: «Вот, помню, в лагере: забежишь в сарай, поднимешь голову — и молитву льешь и льешь… Сейчас такой молитвы у меня нет». А еще говорил:

— Это были самые счастливые годы моей жизни, потому что Бог был рядом! Почему-то не помню ничего плохого. Только помню: небо отверсто и Ангелы поют в небесах!

Сила веры священника была настолько явственной, что люди потянулись к нему, словно бабочки к свету — и верующие, и неверующие. Ему помогали прятать во время «шмонов» Евангелие, просили окрестить. А. М. Поламишев вспоминал: «В лагере батюшка своим теплом и любовью перевернул мое сознание, и я стал вместе с ним молиться. Мы молились на нарах, на улице. Утром по солнцу определяли, где восток, и молились на восток». Исповедовались у о. Иоанна во время прогулок. За углом барака, чтобы не видела охрана, он быстро накрывал человека полой своей арестантской робы и читал разрешительную молитву.

Свидетельств, описывающих быт о. Иоанна в первый год заключения, почти не осталось. Одно из немногих — воспоминания журналиста Б. А. Дьякова «Повесть о пережитом», вышедшие в издательстве «Советская Россия» в 1966 году (журнальная версия — в № 7 «Октября» за 1964-й). Это была одна из «последних ласточек» оттепели — книг, посвященных жертвам репрессий; после этого на двадцать лет эта тема была изгнана из литературы и журналистики. На страницах «Повести о пережитом» имя о. Иоанна встречается несколько раз (фамилия слегка изменена — Крестьянинов), и, по-видимому, это первое упоминание о нем в советской печати вообще.

«Рядом двигались с досками Рошонок и Крестьянинов. У Рошонка под очками — ко всему безразличные глаза. Видимо, приготовился так жить все десять лет. А Крестьянинов еще больше вытянулся, черные усы, борода и лицо — как у Иисуса. Нес доску, словно крест для распятия. Шептал молитву…»

«Священник Крестьянинов получил десять лет за проповедь, в которой призывал верующих повышать нравственность, и тем самым якобы утверждал безнравственность советских людей…»

«Нарядчик переписал „спецов“. Прошелся по бараку. Вскинул глаза на Крестьянинова.

— Ты, отец святой, тоже поедешь медведям обедню служить!»

Другое свидетельство оставил соузник о. Иоанна, о. протоиерей Вениамин Сиротинский: «В леденящие до самой глубины морозы святили мы тайно с ним на Крещение воду, а потом этой водой и молитвой успешно лечили заключенных. Однажды дошел слух, что у начальника лагеря смертельно заболела дочка. Врачи предсказывали скорую смерть и заявили, что ничего нельзя сделать для выживания. В отчаянии начальник послал за нами, мы попросили всех выйти, сокращенным чином окрестили ребенка, дали выпить освященной воды, помолились, и — чудо! — на другой день ребенок был здоров… Дух Христов осиял душу отца Иоанна, потому в лагере он был утешением для многих отчаявшихся людей».

Стал о. Вениамин Сиротинский и свидетелем сцены, которая говорит о том, как тяжело было о. Иоанну: «Однажды в порыве нечеловеческой усталости и изнеможения отец Иоанн упал на снег и взмолился: „Матерь Божия! Возьми меня! Не могу больше!“ И вдруг явилась ему Матерь Божия и сказала: „Нет, ты еще людям будешь нужен“». Об этом о. Вениамин вспоминал в 1974 году.

Сохранились письма, которые батюшка посылал своим духовным чадам на волю. По лагерным правилам, в месяц можно было отправлять два письма и одну посылку, и неизменными адресатами о. Иоанна, кроме родной сестры Татьяны, стали Галина Черепанова и Матрона Ветвицкая. Арест о. Иоанна вызвал смятение в умах и душах тех, кто уже не мыслил своей жизни без него. Батюшка чувствовал это и пытался мягко сгладить горечь расставания, одновременно наставляя своих чад. «Не могу, мои дорогие, не поскорбеть о том, что все вы, дети мои, очень душевные, но еще не совсем духовные, — писал он 6 декабря 1950 года. — А последнее совершенство, конечно, выше первого. Совершенствуйтесь!» Задача совершенствования была непростой, и еще не раз о. Иоанну приходилось подробно разъяснять Галине Викторовне и Матроне Георгиевне правила жизни для Бога, давать советы и им, и другим верующим москвичам, которые не забывали своего духовного отца. И как же были счастливы они получить хотя бы краткий и зашифрованный (иначе было опасно) привет в письме, подписанном «Н/и И-н» — «Недостойный иерей Иоанн»: «Приветствую и благословляю Ел. Серг. с сестрой (пусть не унывает), Ан. Матв. (пусть бодрствует), Евг. Серг. с семьей (благодарите за любовь и внимание), Лелю с семьей (поздравьте Левочку с днем Ангела)»; «О Любе будем молиться Небесному Врачу душ и телес наших, чтобы Он облегчил ее бол. страдания. Ел. Ант. благословляю на новое жительство в Москве <…> о. С. Ор-ву еще передайте от меня отдельный земной поклон и глубокую сердечную благодарность за его искреннюю любовь ко мне, грешному. Приветствую всех-всех своих бывших сокурсников по Академии». А как светло, радостно звучало поздравление с Рождеством: «Христос родился! <…> Дорогие мои, семья моя, дети мои! Кто и что может отлучить нас от любви Христовой, кто и что может поколебать нашу любовь, рожденную во Христе!»

Такие поздравления, приветы, письменные благословения передавались в Москве из уст в уста, их ждали, на них надеялись. «Нам не было известно, в чем батюшку обвинили и сослали в лагерь, — вспоминала прихожанка измайловского храма Анастасия Иванникова. — Только уже после его ареста мы, молодые девушки, которые так любили батюшку, очень осторожно где-то встречались, передавали друг другу, где находится батюшка, как его самочувствие, и молились за него». Негласным местом встреч прежних «измайловцев» стал теперь Богоявленский собор в Елохове. Из конспирации о. Иоанна называли при этом не батюшкой, а дедушкой, друг другу тоже придумали прозвища — Настя-ткачиха, Вера-бегунок и т. п. А. Иванникова: «Встречались, общались, дружили по-прежнему, но очень боялись „стукачей“, доносов, слежки».

Особеннно трогательно сегодня читать письма, которые о. Иоанн адресовал своим младшим друзьям — детям духовных чад. Так, Алексея Ветвицкого он благословил на продолжение учебы в старших классах школы (тогда оно было платным), советовал вести «жестокую борьбу со своей ленью и легкомыслием, в плену у которых он, как юноша, сейчас находится, и тогда все его труды увенчаются победой». А одиннадцатилетнему сыну Ольги Воробьевой Льву писал: «Радуюсь за проявленный тобой особый интерес к изучению литературы. Старайся больше изучать классиков. Читай только такие классические произведения, которые предназначены для детско-школьного возраста и могут служить духовной пищей как для твоего ума, так и для сердца. Уделяй должное внимание чтению душеполезной литературы. Постепенно приготовляй себя к поступлению в Духовную семинарию. <…> Все пробелы в своих знаниях по математике нужно немедленно ликвидировать, т. к. в старших классах будет еще труднее одолевать ее (алгебру, геометрию, тригонометрию). <…> Все языки — при их серьезном изучении — требуют ежедневного (систематического) занятия по 1–2 часа, а не урывками <…> Прежде всего, надо каждый день упражняться в чтении, чтобы уметь правильно читать и произносить иностранные слова, а потом уже запоминать грамматические правила. Будешь стараться так делать, тогда все трудности останутся позади, и ты с помощью Божией окажешься победителем».

В том же письме батюшка давал мальчику и несколько главных советов: «Будь послушен во всем своим горячо любящим тебя родителям и всем старшим. Украшай себя кротостью и нежностью. Твое поведение, как дома, так и в школе, всегда должно служить образцом для всех детей, а всех родных, близких и учителей радовать и утешать. Всех люби! Никого не осуждай! „Не будь побежден злом, но побеждай зло добром“ (Рим. 12: 21). Чаще утешай мамочку своим пением. Береги свое здоровье, планомерно распределяй как часы своих учебных занятий, так и часы своего отдыха. Не ленись. „Лень — мать всех пороков“. Молись и трудись. Приобретение глубоких знаний всегда достигается упорным трудом. Будь строг и требователен к самому себе».

О себе «Н/и И-н» если и писал, то мельком. 6 декабря 1950-го, в преддверии Рождества Христова, он скромно просил прислать «лично для меня свечечки елочные с подсвечниками и елочный дождичек». 24 апреля 1951-го скупо описал, как отметил свой 41-й день рождения: «11/IV с. г. я провел, слава Богу, хорошо. Вспоминал в этот день всех своих родных и друзей и — мысленно — был среди них. <…> В данный момент я жив и здоров, и у меня все по-прежнему обстоит благополучно, чего от души желаю всем, всем вам. <…> Для меня вполне достаточно будет того, если вы изредка будете иметь возможность присылать мне немножко сухариков, чая и сахара. Ничего другого присылать мне не надо».

А вот если дело касалось других людей, тут о. Иоанн проявлял и обстоятельность, и настойчивость, нагружая своих «жен-мироносиц» многочисленными заданиями. «Материал для туфель (две пары), краски для художника (по ранее посланному заказу) с указанием их стоимости; струны для гитары 10 комплектов (с указанием стоимости); лекарство — желудочный сок»; «Пришлите, пожалуйста, календулы и арники для полоскания горла и что-либо особое целебное от ревматизма и кашля, который при простуде многих мучает»; «а) крестики со шнурочками, б) иконочки мал. размера, в) богоявленскую Воду „агиасма“, г) Евангелие мал. размера на русском языке»; «Купить ниток мулине для супруги начальника охраны, такой же добросердечной, как и он сам»; «Приготовить лекарственный состав для юноши, страдающего туберкулезом, чтобы ему легче было перенести весенний период времени <…> не забудьте положить самую элементарную славянскую азбуку и краткий словарик, нужные одному филологу во временное пользование». Наверное, самой экзотической просьбой, которую высказал батюшка своим чадам, было раздобыть… жидкость для сведения татуировок. И Галина с Матроной, выполняя послушание, бегали по всей Москве в поисках словарика и ниток мулине, лекарств от туберкулеза и гитарных струн. Вскоре безотказностью о. Иоанна и добротой «мироносиц» начала пользоваться и лагерная администрация, «размещая заказы» на «бумаги писчей 3000 л., скрепок, кнопок, лент для пиш. машин 10, счетных линеек 5 шт., арифмометров». И женщины безропотно везли из Москвы в Ерцево эти ленты и арифмометры. Причем ехали на двух товарных поездах, в кабинах паровозных машинистов, а потом еще пересаживались на узкоколейку и добирались пешком — несколько километров, увязая по колено в снегу. В обмен они получали возможность хоть ненадолго увидеть любимого батюшку — через колючую проволоку, в присутствии конвоира. А батюшка извинялся: «Простите меня как неисправимого, но моя излишняя отзывчивость к просьбам и нуждам людей снова понуждает меня просить вас»…

Присылали «мироносицы» и продукты, которые батюшка неизменно делил на маленькие «паечки» и угощал ими всех желающих. Единственным исключением был случай, когда в посылке оказался свежий помидор. «Разделить его было невозможно, отдать целиком стало жалко», — честно признавался батюшка, вспоминая момент искушения. Наконец он решил съесть помидор один, лег на нары, накрылся с головой одеялом, надкусил и… тут же поблизости раздался голос:

— Кто-то ест свежие помидоры!

«Для меня же исчез и аромат, и вкус. Давясь, я заглотил помидорину, чтобы скорее исчезло о ней всякое напоминание». Но память об этом случае не изгладилась, она продолжала жечь стыдом и много позже.

Весной 1951-го перед о. Иоанном замаячил было соблазн сильно сократить себе срок — желающих начали отбирать на лесосплав, где день шел за два. Искушение было велико, но по размышлении батюшка всё же отказался. Как выяснилось, решение было единственно верным: все, кто согласился работать на лесосплаве, погибли от непосильного труда, утонули или покалечились. А у него тем временем от тяжелого авитаминоза катастрофически ухудшалось зрение: «Пишу и читаю только с помощью лупы, т. к. никакими очками моя близорукость не корректируется. Но при всех моих скорбях я постоянно благодушествую и преизобилую духовной радостью, делясь ею со всеми ищущими ее. За все благодарю Господа, укрепляющего и утешающего меня, раба Своего». Он намеренно избегал в письмах горьких и тяжелых подробностей, чтобы не пугать близких. И только в октябре 1951-го кратко проговорился: «Я во всем, кроме праведности, подобен Иову»…

К счастью, весной следующего года в его лагерной жизни наметились перемены. «В настоящее время я жив и здоров, но зрение мое очень слабое и отрицательно сказывается на общем состоянии моего слабого организма, — писал о. Иоанн 19 февраля 1952-го. — Имеется надежда на перемену рода моей работы в ближайшее время, которая должна будет облегчить напряжение моих больных глаз». И надежда не обманула — ровно через месяц, 19 марта, батюшку перевели с лесоповала в бухгалтерию, одновременно переселив в так называемый административный барак. Здесь было неизмеримо легче — работа в помещении, за столом, при хорошем свете, в тепле. Да и обязанности бухгалтера хорошо знакомы.

Именно в это время о. Иоанна впервые увидел Владимир Рафаилович Кабо (1925–2009), на момент ареста — студент истфака МГУ, в прошлом фронтовик, а в будущем — видный советский и австралийский ученый-этнограф. В своих воспоминаниях «Дорога в Австралию» он так пишет о знакомстве с о. Иоанном:

«Познакомился я с ним весной 1951 года (на самом деле — 1952-го. — В. Б.), когда отца Иоанна сняли по состоянию здоровья с общих работ. Помню, как он шел своей легкой стремительной походкой — не шел, а летел — по деревянным мосткам в наш барак, в своей аккуратной черной куртке, застегнутой на все пуговицы. У него были длинные черные волосы <…> была борода, и в волосах кое-где блестела начинающаяся седина. Особенно поразили меня его глаза — вдохновенные глаза духовидца. Он был чем-то похож на философа Владимира Соловьева, каким мы знаем его по сохранившимся портретам. Иван Михайлович — так звали его в нашем лагерном быту, так звал его и я — поселился рядом со мной, на соседней „вагонке“. Мы быстро и прочно сблизились. Одно время даже ели вместе, что в лагере считается признаком взаимной симпатии. Когда он говорил с вами, его глаза, всё его лицо излучали любовь и доброту. И в том, что он говорил, были внимание и участие, могло прозвучать и отеческое наставление, скрашенное мягким юмором. Он любил шутку, и в его манерах было что-то от старого русского интеллигента. Много и подолгу беседовали. Его влияние на меня было очень велико. <….> Я встречал немало православных священников и мирян, но, кажется, ни в одном из них <…> не проявилась с такой полнотой и силой глубочайшая сущность христианства, выраженная в простых словах: „Бог есть любовь“. Любовь к Богу и к людям — вот что определяло всё его поведение, светилось в его глазах, вот о чем говорил он весь, летящий, устремленный вперед…»

Когда в 2007-м, незадолго до смерти, Владимир Кабо уже глубоким стариком прилетел из Австралии в Россию, он подтвердил, что «два человека всегда шли со мной рядом по моему жизненному пути — это моя мама и отец Иоанн Крестьянкин, хотя его я видел последний раз в 1976 году». А на вопрос, как относились лагерники к о. Иоанну, Владимир Рафаилович ответил:

— К нему все без исключения относились хорошо. Я не могу припомнить, чтобы было как-то иначе. Этот необыкновенный человек обладал способностью привлекать людей, возбуждать к себе любовь. И это потому, что он сам любил людей. В каждом человеке он стремился разглядеть его духовную природу. Достоинство личности было для него высшей ценностью. Человека, способного принять и понести в себе Божественный свет, он видел и в закоренелом преступнике. Эту черту отца Иоанна я наблюдал много раз, видел, с какой открытостью, любовью он говорит с профессиональным вором, с человеком, несущим на себе тяжелый груз прошлых преступлений.

Тогда же В. Р. Кабо рассказал историю, случившуюся с о. Иоанном в 1952-м. Лагерное начальство поручило ему, уже сотруднику бухгалтерии, раздать заключенным их мизерную зарплату. А чемодан с деньгами у батюшки «увели». Наказание было неотвратимым — новый срок в добавление к старому. Но когда о беде о. Иоанна узнал местный «пахан», чемодан мгновенно «нашелся», причем из него не пропало ни копейки, а принес его священнику сам «пахан», что было знаком особого уважения.

Другим человеком, на которого о. Иоанн оказал огромное влияние, был Всеволод Алексеевич Баталин (1903–1978). Уроженец сибирского Сургута, до ареста он был аспирантом Ленинградского института языкознания и одновременно школьным учителем. В декабре 1933-го его посадили на 10 лет по статье 58–10 — за то, что мимоходом назвал Троцкого хорошим оратором, — потом срок добавили. И вот теперь, в лагере, о. Иоанн так вдохновил немолодого уже ленинградского филолога своей верой и непреклонностью, что Всеволод дал себе обет — когда выйдет на свободу, посвятит жизнь Богу, и не где-нибудь, а в Псково-Печерском монастыре (рассказы о. Иоанна об этой обители ему особенно запомнились). Так оно и случилось, но об этом речь еще впереди.

…После перевода в бухгалтерию у батюшки появилось время для чтения. Письма в Москву начинают наполняться просьбами о присылке книг: «Необходимо прислать два Евангелия (Новый Завет) малого размера, книгу о Христе — изложен. в письмах дочери (еврейки) со своим отцом, членом Синедриона, Библию, такого образца, как у выпускников д. семинарии, напечатан. очень ярким черным шрифтом, в обмен на имеющуюся у меня, т. к. читать ее мне очень-очень трудно, даже с лупой. Глаза тупеют. „Краткий курс Ц. истории“ — Малицкий, „Чинопоследование Бож. Литургии“ — Георгиевский А. Изд. М. П. 1951 г. Краткий толковник на книги Свящ. Писания В. и Н. Завета». Некоторые книги он оставлял у себя, а другие после прочтения возвращал в Москву в обмен на другие. «Уже несколько дней, как я любуюсь книгами, Вами присланными <…>, — благодарил он духовных чад. — Теперь радуюсь одновременно за книги, за что, что есть на белом свете хорошие люди и что еще творятся чудеса, но жалею, что пришлось Вам много ходить и трудиться, чтобы удовлетворить желания какого-то „буквоеда“. И это своего рода „дуализм“. Деньги не обязуют. С деньгами легко рассчитаться, и я надеюсь это сделать. Но я чувствую себя обязанным за ваше бескорыстие, отзывчивость и благодушие, которые обязуют, как каждый благородный поступок».

С переводом в бухгалтерию появилась и другая возможность — заняться выращиванием цветов. «Посаженные цветочки, хотя медленно, но растут — напрягая все свои силы, — радуется о. Иоанн в письме. — Надеемся, что и у нас они будут цвести во славу Божию и нам на утешение. Заниматься их разведением доставляет огромное удовольствие. Они нам о многом напоминают, а главным образом, о высочайшей премудрости их Творца и нашего общего Создателя». Засушенные им цветы о. Иоанн отправлял в Москву, духовным чадам. А когда была возможность, посылал и съедобные гостинцы — «баночку лесной брусники (пересып. песком) и маленький бидончик с вареньем из лесной малины. Все приготовлено лично мною и послужит вам в утешение. Посылаемое прошу вас принять с любовью. Хоть оно и не очень высокосортное, но зато приготовлено с большим усердием и в условиях необычной жизни».

Зрение его между тем продолжало ухудшаться. К этому добавились еще и нарастающие проблемы со слухом, и 12 сентября 1952-го о. Иоанн был освобожден и от бухгалтерской работы. Его перевели в дезинфекционную камеру — «прожаривать» одежду от паразитов. В конце осени батюшка так описывал свое новое жилище: «По милости Божией с 22 ноября я уже проживаю (вдвоем) в отдельной маленькой комнатке, расположенной при дезкамере, где я, как инвалид, помогаю своим посильным участием в повседневном труде: очистка снега на небольшом участке и различные другие мелкие, вполне посильные послушания. Жить в новом, довольно уютном уголке гораздо спокойнее и тише. Его мы постепенно привели в надлежащий порядок, после чего он начал напоминать нам собой монашескую скромную келью <…> Занавески, клеенка, а главное, елочка должны придать нашему уголку еще более праздничный вид».

В. Р. Кабо так описывал новое жилище о. Иоанна: «Я спустился по нескольким ступеням вниз в небольшую комнату, слабо освещенную через окно под самым потолком. Стены обшиты деревянными плахами, двухэтажные нары, столик, покрытый клеенкой, тумбочка. Икон не помню, их скорее на стенах и не было, чтобы не волновать начальство. Необыкновенная чистота, порядок, уют. Надо сказать, что Иван Михайлович, в каких бы условиях ни находился, умел создать вокруг себя особую атмосферу опрятности и „благолепия“. То, что я увидел, была настоящая подземная келья — явление в условиях советского конц- лагеря поразительное».

В этой «келье» о. Иоанну предстояло провести около года. Здесь он впервые в заключении причастился — Матрона Ветвицкая и Галина Черепанова привезли ему Святые Дары, вложенные в освященный хлеб. Причем батюшка подробно разъяснил в письме, что сможет причаститься только с благословения «дорогого Дедушки» (так он называл митрополита Крутицкого и Коломенского Николая), так как «из-за необычной жизненно-бытовой обстановки, окружающей меня со всех сторон, в которой почти все люди, за исключением немногих отдельных лиц, позволяют себе беспрерывно курить табак, сквернословить и допускать многие другие виды невоздержания, я вынужден был, конечно, с глубокой скорбью питать свою душу только лишь агиасмой и артосом». И лишь после благословения владыки Николая он приобщился Святых Даров.

Огромную радость принесло Рождество 1952 года. О. Иоанн так писал об этом: «Спешу, другини мои, поделиться с вами и своею духовною радостью, которой меня удостоил Сам Господь. В этом году, впервые за все время моего пребывания в изгнании, я имел возможность — хотя отчасти — встретить великий праздник Рождества Христова в более подобающей обстановке, которая возможна в условиях лагерной жизни. Своим духом и сердцем я, конечно, был в храме Божием и среди своих духовных детей, с которыми в продолжение пяти недавних лет я, недостойный, проводил в пламенной молитве эти святые незабываемые ночи.

В своем же небольшом, дарованном мне Богом уютном уголке я в Святую полночь стоял в коленопреклоненном состоянии на молитве к Господу за себя, многогрешного, за всех моих духовных чад, за всех заключенных (тружеников и мучеников) и за весь мир, значительная часть которого погружена в глубокий сон, позабыв Творца и Его святую волю. По окончании молитвы я вышел во двор, и при нежном свете луны и мерцании множества звезд, при полной ночной тишине, я — убогий изгнанник — призвал на всех Божие благословение, нас ради Рождашагося, и послал мысленное приветствие с Высокоторжественным Праздником, исшедшее из глубины моего сердца и быстро полетевшее в сердца всех любящих и помнящих меня, недостойного.

После этого была зажжена елка, и началась праздничная трапеза вдвоем. Мы были объяты невыразимым простыми словами духовным восторгом и праздничным ликованием.

В продолжение всего первого дня праздника я почти беспрерывно принимаю приветствия от верующих и сам взаимно приветствую и утешаю их. Посылаю вам еще поздравительных открыток, изготовленных художником по моей просьбе. Пусть порадуются дети Божии. Вам же, мои дети, посылаю веточку со своей прекрасной елочки».

…Март 1953-го принес в жизнь страны огромные перемены — умер Сталин. В. Р. Кабо вспоминал: «Я встретил отца Иоанна около нашего барака, он, как всегда, не шел, а словно летел, в его руках была газета. „Вот, смотрите, Сталин в гробу — мечта русского народа“. Услышав это, я подумал: кто-кто, а Иван Михайлович знает свой народ. И он не мог быть равнодушен к происходящему в мире, в своей стране, но дела земные он понимал в каком-то высшем смысле, смотрел на них в отношении к Богу и вечности».

Смерть Сталина породила в среде з/к вполне понятное волнение — ожидали амнистии. И действительно, вскоре начались досрочные освобождения. «Много-много людей с радостью и любовью, с напутственным Божиим благословением я проводил домой, — писал о. Иоанн в Москву. — А над оставшимися, в том числе и надо мною недостойным, да будет воля Господня. Утешаю и ободряю всех своих односельчан».

«Жены-мироносицы», разумеется, тоже волновались, предпринимали какие-то шаги, чтобы ускорить процесс освобождения батюшки. На это он терпеливо вразумлял их в письмах: «Напомню всем вам слова Священного Писания: „Многие ищут благосклонного лица правителя, но судьба человека — от Господа“ (Притч. 29: 26). Не от уст ли Всевышнего происходит бедствие и благополучие? „…Ибо не навек оставляет Господь. Но послал горе, и помилует по великой благости Своей“ (Плач 3: 31, 32). „Благо тому, кто терпеливо ожидает спасения от Господа“ (Плач 3: 26). Он дает утомленному силу и изнемогшему дает крепость. Утомляются и ослабевают и юноши, и молодые люди падают, а надеющиеся на Господа обновляются в силе, поднимут крылья, как орлы, потекут и не устанут, пойдут и не утомятся». Не унывайте, мои дорогие!

В сентябре 1953-го переписка с о. Иоанном внезапно оборвалась. Галина Викторовна и Матрона Георгиевна успели порядком понервничать, когда от батюшки пришла весточка уже с другим обратным адресом: «Я здоров. Все обстоит вполне благополучно. Только зрение мое нисколько не улучшается: оно по-прежнему очень слабое. С 12 по 21 сентября я находился в пути следования на новое место жительства». Этим «новым местом жительства» для узника стал лагерь Гаврилова Поляна в Куйбышевской области. Отъезд из Ерцева был таким скорым, что о. Иоанн не успел даже забрать из «кельи» свои книги, о чем очень горевал.

По прямой между 16-м ОЛПом и Гавриловой Поляной — чуть больше тысячи километров. Но лагерный эшелон тянулся через Москву, оттуда — на Сызрань, где этап прошел через местную тюрьму, а уж оттуда пароходом по Волге до Куйбышева (так в 1935–1990 годах называлась Самара). В памяти о. Иоанна осталась такая сцена: «Помню, как вели нас, колонну арестантов в Куйбышеве, навстречу детишки маленькие. Еще всех букв не выговаривают. А миловидная и юная воспитательница хорошо поставленным голосом повторяла детям бессмысленный для них урок политграмоты, говоря про нас: „Вот, детки, враги народа идут“, а они глазенки таращат, и, подхватив за ней непонятные страшные слова, вразнобой и картавя, выкрикивали: „Вляги, вляги“, при этом ласково и приветливо улыбаясь проходящим мимо взрослым. Каковы теперь эти выросшие дети и их милая воспитательница? Вразумила ли их жизнь, доросли ли они до понимания, кто друг, кто враг, где истина, где ложь?»

Лагерь, куда этапировали батюшку, размещался на правом берегу Волги и имел необычную историю. До войны в селе Гаврилова Поляна возвели четырехэтажное каменное здание в стиле модного тогда функционализма. Молва прочно увязала эту постройку с именем Сталина — мол, готовился то ли запасной командный пункт на случай вой- ны, то ли личная дача вождя, то ли штаб округа ПВО. Последнее больше похоже на правду, так как в доме не было ничего особенно выдающегося — ни размаха, ни полета архитектурной мысли. Но потом планы изменились, и в итоге в 1939-м четырехэтажка превратилась в административный корпус лагеря, бараки которого наросли вокруг, словно ядовитые грибы. Кроме того, за колючей проволокой высились двухэтажный цех кожевыделки по изготовлению хромовой кожи, валяльный цех для производства валенок, швейный, где шили рукавицы для строителей ГЭС, прядильный, где изготовляли веревки, и сетевязальный, где плели сети и корзины, мастерская для поделок из дерева и камней, делавшая, в частности, пресс-папье. Заключенные работали также на лесопилке, лесоповале, мощении дорог, обжиге извести, известковых и каменных карьерах.

У Гавриловой Поляны была одна особенность — все ее з/к были тяжелобольными. Сюда со всей страны переводили тех, кто покалечился, вконец одряхлел либо просто находился при смерти от разнообразных хворей. В основном это были «политические», уголовников в лагере было мало. Задача восстановить здоровье заключенных перед охраной, понятно, не ставилась, поэтому Гаврилова Поляна по праву могла считаться одним из самых захудалых лагерей в царстве ГУЛАГа, лагерем-богадельней. О. Иоанн попал туда тоже не просто так, а потому что в архангельском лагере заработал туберкулез. Плюс к этому он считался еще и инвалидом по зрению.

Каждый барак Поляны вмещал около двухсот человек. Внутри — двухъярусные нары, две бочки-печки и жуткая теснота: если в других лагерях нормой считалось два квадратных метра на человека, то в Поляне — метр, а то и 70 сантиметров. Спали на голых досках, соломенный матрас был счастьем. Клопов и вшей было столько, что не помогали четырехдневные окуривания серой. Зимой на стенах выступал иней.

С едой тоже было худо. Отбывавший срок в Поляне И. И. Долгов писал своим близким: «Каша из „магарной“ крупы. „Магар“ растет где-то на Дальнем Востоке, из стеблей его плетут метелки. Эта каша не питательная, только желудок набиваешь… В супах и каше не видно было ни одной звездочки масла. Баланда была всегда жидкая, если попадут стебельки крапивы, свеклы, то это было счастье. Бушлаты, телогрейки и стеганые брюки выдавали нам худые, а на складах их было много. В войну бараки не топили, а дрова увозили в Куйбышев для начальства. Сколько заключенные выращивали арбузов, помидоров и огурцов — всё увозили в Куйбышев. Как только ни обманывали „зэка“. Вследствие этого умирали от голода, холода и болезней. Умрет один или тысяча заключенных, от этого никто из начальства не пострадает».

А вот взгляд на лагерь, так сказать, с вышки — воспоминания местного жителя В. А. Ефимова, служившего в вооруженной охране Гавриловой Поляны в 1946–1949 годах: «Из политических здесь были и узбеки, и таджики, и афганцы, и молдаване. Смертность у заключенных была жуткая. Мой отец хоронил их у Каменного озера и вдоль дороги до села Подгоры. Штабелями на телеги складывали трупы. Не знаю точно, но тысячи две за три года умерло. В основном умирали от голода. Давали на каждого заключенного в день 500 граммов хлеба и баланду. Хлеб плохой, как глина. Нам, охранникам, и то хлеба не хватало — понятно, мы кормились за их счет, так что некоторые заключенные получали по 200 граммов в день, а то и меньше. Нормы выработки были непосильными, большинство заключенных норму не вытягивали. Была в лагере и санчасть, но медики за заключенными не смотрели, если только у последних не был туберкулез».

Одновременно кое в чем Поляна была и какой-то извращенной, странной пародией на санаторий. Она находилась в живописнейшем месте — из лагеря открывался прекрасный вид на Волгу и Жигулёвские горы. Дорожки на территории были аккуратно вымощены камнем, перед бараками устроены клумбы с цветами. Многие заключенные перемещались по лагерю свободно. Иногда для населения Гавриловой Поляны, которое пропускали со старшим от лагеря, давали концерты лагерной самодеятельности, ставили спектакли.

И хотя о. Иоанну было тяжело снова оказаться в смрадном галдящем бараке после своей «кельи» на 16-м ОЛПе, он воспринимал эту перемену как школу смирения и молитвы. «Место, куда мы прибыли вчера, по природным и климатическим условиям значительно лучше. Слава Богу за все! Порядок посылки писем остается прежний. На волжском побережье установилась чудная погода: теплая и солнечная. Русская золотая осень радует и ободряет всех. У меня все благополучно. Радуюсь, благодушествую и за все благодарю Господа», — писал батюшка 21 октября 1953 года. И в других письмах: «На Волгу любуюсь ежедневно, конечно, издали. Впечатление от всего окружающего могло бы быть гораздо больше, если не препятствовало бы этому мое крайне слабое зрение. Но ничего. Надо всегда всем быть довольным и за все благодарить Бога, милующего и утешающего нас»; «Скорби, скорби! Когда же они кончатся или ослабнут? Но надо ли им кончаться? Не в них ли сокрыта тайна моего спасения? Опять пред взором спасительный Крест, и слышен голос: „Аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет“. Да, все при мне. Спаситель со мной! А скорби и страдания земной жизни, они до конца, они и свидетельствуют о правильном пути, о пути, начертанном Христом. Господи, благослови! Иду дальше!»

Как и в архангельском лагере, в Гавриловой Поляне о. Иоанн быстро снискал общую любовь и уважение. Он не был единственным священником в лагере — с ним отбывали сроки о. митрофорный протоиерей Павел Мицевич, о. Александр Бородий и иеромонах о. Паисий (Панов), два ксёндза-литовца, армянский священник, — но именно он стал «общим духовником», человеком, к которому в первую очередь обращались за советом и помощью.

В феврале 1954-го в Поляну прибыл еще один заключенный — Анатолий Эммануилович Левитин-Краснов (1915–1991), до 1946-го диакон-обновленец, получивший свою «десятку» за то, что в разговоре назвал Сталина «обер-бандитом». Несмотря на то что Левитин-Краснов искренне считал «сергианцев» мракобесами и черносотенцами, о. Иоанн даже этому изломанному сложному человеку пришелся по душе. В мемуарах «Рук Твоих жар» Левитин-Краснов оставил выразительную зарисовку и самого лагеря, и о. Иоанна:

«Надо перебраться через Волгу, забраться на довольно высокую горку. Переехали мы туда в феврале. Река замерзла. Перевозили нас через Волгу на грузовиках. Приехали. Своеобразное это место — Гаврилова Поляна. Место исключительно живописное, на возвышенности, вид на Волгу. Когда-то это было любимое место для пикников самарского губернского общества. Теперь здесь инвалидный лагерь… Огорожен забором с вышками. Деревянные бараки. Сюда посылают инвалидов абсолютно неработоспособных. Я попал сюда по своей старой каргопольской инвалидности <…> Две больницы; туберкулезники, блатные; один так называемый полустационар, где обитали эпилептики, кретины, старики под восемьдесят лет. В бараках инвалидных — тоже старики, по 58-й статье, выражаясь по-лагерному „доходяги“. Лагерь заброшенный. Почти не кормят. Никаких удобств. Вскоре как лагерный медицинский работник я пристроился в туберкулезный стационар. Потом оттуда вышибли. После этого стал заведовать „полустационаром“. Здесь много было религиозных людей — погрузился опять в духовную среду. Много колоритных типов. Прежде всего, духовенство. Наибольшей популярностью пользовался среди заключенных отец Иоанн Крестьянкин. Человек по натуре веселый, добродушный, несказанно мягкий, всё мирское ему чуждо. Он священник и инок с головы до пят. Этого достаточно и для прихожан, и для властей. Для прихожан — чтоб в короткое время стать одним из самых популярных священников в Москве; ну а для властей этого тоже вполне достаточно, чтобы арестовать человека и законопатить его на много лет в лагеря. Если представить себе человека, абсолютно чуждого какой бы то ни было политики и даже не представляющего себе, что это такое, — то это будет отец Иоанн Крестьянкин. В 1950 году он действительно был арестован. Обвинения, которые ему предъявлялись, были смехотворны даже для того времени. Так, по народной молве, ему ставилось в вину, что он на отпусте поминал Александра Невского святым благоверным князем. (Видимо, по мнению следователя, надо было назвать его — „товарищем“.) Это было квалифицировано как „монархическая пропаганда“. В лагере он возил на себе, впрягшись в санки, воду. Много молился. Все лагерное население к нему сразу потянулось, для многих из них он стал тайным духовником. Начальство без конца его допекало и грозило тюрьмой. Приставили к нему специального наблюдателя — толстого здорового „придурка“ из проворовавшихся хозяйственников. Запомнилась мне на всю жизнь почти символическая картина. Сидит на скамейке проворовавшийся хозяйственник, читает газету — он к тому же еще культорг в бараке. А за его спиной по площадке, окаймленной кустарником, бегает взад и вперед отец Иоанн. Только я понимаю, в чем дело. Это отец Иоанн совершает молитву. Он близорукий. Глаза большие, проникновенные, глубокие. Несколько раз, приходя в барак, заставал его спящим. Во сне лицо дивно спокойное, безмятежное. Как ребенок. Не верится, что это взрослый мужчина. Несколько раз, якобы гуляя с ним по лагерю, у него исповедовался. Чистый, хороший человек».

Между тем духовные чада о. Иоанна на фоне общего «реабилитанса», начавшегося в стране после ареста и расстрела Берия, продолжали хлопотать об освобождении батюшки. В том же самом феврале 1954 года ходатайство о его освобождении начала в Орле Татьяна Михайловна Крестьянкина — и вскоре получила отказ. Матрона Ветвицкая и Галина Черепанова, рассказав в письме батюшке об инициативе его сестры, просили его самого подать заявление о помиловании, так как теперь такие заявления рассматривались довольно быстро и ответ вполне мог быть и положительным. На это он 26 февраля отвечал: «Хлопоты, предпринятые моей сестрой, я считаю излишними, а какое-либо добавление к ним со своей стороны — совсем ненужной затеей. Полагаю, что я не ошибаюсь. Вооружимся лучше еще большим терпением, приносящим огромную пользу для каждого из нас, и несомненным упованием на нашего общего Ходатая и Утешителя. Да простит Он всех нас, а мы друг друга от всего своего сердца, и да увенчает полным успехом все наши надежды, возлагаемые нами на Него с истинной верою… Она научает нас приносить Богу жертву любви, всю жизнь и в радости, и в горе предавая Богу. Она научает нас принять и хранить Божии откровения, Божии обетования, страхом Божиим она оградит нас от потопа зла и нечестия, захлестывающего мир. Вера станет нам спасительным ковчегом, где кормчим будет Сам Господь, который приведет нас к вратам праведности. И исчезнет страх, с которым взираем мы в завтрашний день, ибо что такое он, этот завтрашний день, если верующему в Бога и живущему в Боге обещана вечность… Заранее и преждевременно не составляйте никаких планов или предположений на будущее время. Да будет на всё воля Господня! Ибо Им сказано: „…Кого миловать, помилую; кого жалеть, пожалею“. „Итак, помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего“. Время и сроки от нас сокрыты. Поэтому усердно прошу всех вас словами святого апостола Павла „подвизаться со мною в молитвах за меня (и моих собратьев к Богу)“… „дабы мне в радости, если Богу угодно, прийти к вам и успокоиться с вами“. „Буди, Господи, буди“».

Любящие о. Иоанна женщины, душой понимая Божескую правоту его слов, всё же продолжали добиваться человеческой правды. Они решили навестить Ивана Александровича Соколова и попросить у него благословения на дальнейшие хлопоты. Но за чаем Соколов объяснил, что писать никуда не нужно, и по обыкновению не вполне внятно добавил:

— Просите верховную верхушку. В неявности придет.

«Ушли мы от него расстроенные, больше обращаться было не к кому», — вспоминала Галина Черепанова. Под «верховной верхушкой» поняли верховную власть, но писать на имя Ворошилова, Маленкова или Хрущёва тогда не решились.

А 14 марта неожиданно пришло из Орла известие о смерти Татьяны Михайловны Крестьянкиной. Будто предчувствуя свою кончину, она испрашивала для брата освобождение… О. Иоанну передали, что перед смертью сестра говорила: «Солнышко, солнышко, кругом солнышко…» Был Татьяне 51 год. «Весть о кончине милой Танечки меня еще раз убедила в том, что Господь знает нужду каждого из нас прежде нашего прошения, — писал о. Иоанн. — Ибо, посетив меня, находившегося в необычных условиях жизни, очередною скорбью, одновременно тотчас же и утешил меня тем, что все мои сердечные желания Он вложил в сердца тех, кто с любовью, абсолютно добровольно, исполнили все то, что должен был сделать я, провожая свою любимую сестричку в последний путь». Той же весной в жизнь о. Иоанна вошла еще одна потеря — на 16-м ОЛПе была жестоко убита уголовниками жена начальника режима, многодетная мать, верующая женщина, работавшая в бухгалтерии и прекрасно относившаяся к заключенным. «Ее кончина не была мирной и безболезненной, — писал батюшка. — Но Господь, чадолюбивый Отец наш, зная все извилины ее бессмертной души, светлой и доброй, соизволил допустить такую мучительную кончину, которой убелились и украсились ее одежды, восполнились пробелы ее внутренней духовной жизни, дабы соделать ее достойной наследницей Своего Небесного Царства».

…7 февраля 1955 года заседавшая в Москве Центральная комиссия по пересмотру дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления во главе с Генеральным прокурором СССР Р. А. Руденко, рассмотрев дело Крестьянкина Ивана Михайловича, постановила оставить его без изменения. То есть даже «вегетарианское» правосудие хрущёвских времен сочло приписанную ему вину вполне обоснованной и доказанной!.. А вот дальнейший поворот событий был, если судить человеческими мерками, аболютно нелогичен и даже абсурден — уже 15 февраля, в день Сретения Господня, о. Иоанн был… освобожден из заключения. То есть 7 февраля постановили не выпускать, а 15-го выпустили!.. Причем сюрпризом для батюшки эта новость не стала: накануне к нему явился во сне преподобный Серафим Саровский и произнес два слова — «Будешь свободен».

На самом же деле это была классическая ситуация из разряда «левая рука не ведает, что делает правая». Как оказалось, за батюшку настойчиво хлопотал митрополит Крутицкий и Коломенский Николай, и хлопоты его увенчались успехом: 12 февраля 1955 года народный суд Молотовского района Куйбышевской области освободил о. Иоанна на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 14 июля 1954 года «О введении условно-досрочного освобождения из мест лишения свободы». О постановлении московской комиссии, вынесенном четырьмя днями раньше, в Куйбышеве, разумеется, никто не знал. Так что освободили узника именно на «местном» уровне. Потом, может, и спохватились, но было уже поздно… Важно подчеркнуть, что досрочное освобождение — не реабилитация: судимость с о. Иоанна никто не снимал, ему запрещалось селиться в Москве, Ленинграде, столицах союзных республик и в радиусе 100 километров вокруг этих городов. Так что сбылось пророчество Ивана Александровича Соколова: освобождение пришло «в неявности», вроде как выпустили, а с другой стороны — не очень-то…

День освобождения запомнился на всю жизнь — ослепительно-солнечный, яркий, с крепким морозцем. У ворот лагеря стояли сани. Провожавший к воротам батюшку начальник лагеря (он принял от о. Иоанна крещение), видимо, решил предостеречь бывшего узника от дальнейших невзгод:

— Батюшка, вы поняли, за что сидели?

— Нет, так и не понял, — улыбнулся о. Иоанн.

— Надо идти за народом, а не народ вести за собой… Что вы сейчас будете делать?

— Пойду в Патриархию, я ведь священник. И подчинюсь тому, что там скажут. А сам не знаю, чем буду заниматься. Может, и там меня заставят таскать в гору ведра с водой.

Начальник насупился — последним лагерным «послушанием» о. Иоанна как раз и было колодезное, 40 ведер воды в день на верх горы…

Застоявшийся конь резво рванул с места, заскрипели полозья. Позади осталась колючая проволока, мрачный четырехэтажный корпус администрации, смрадный барак… Подставив лицо морозному ветру, о. Иоанн горячо молился. И первое место, куда он направился в Куйбышеве, конечно же, была церковь. С весны 1950-го, почти пять лет, не переступал он порога храма!

Тогда в Куйбышеве действовали всего две церкви — кафедральный собор Покрова Божией Матери и Петропавловская. Куда отправился после прибытия в город о. Иоанн, в точности неизвестно, но можно предположить, что в Петропавловский храм, причем сразу по двум причинам — он располагался ближе к вокзалу и там было меньше шансов столкнуться с соглядатаями. Храм был пуст, служба уже закончилась. О. Иоанн застыл посреди церкви, наслаждаясь ни с чем не сравнимыми чувствами. Он так ушел в молитву, что не сразу расслышал обращенное к нему тихое слово:

— Пройдите…

Вздрогнув, он обернулся. Сколько раз за пять лет слышал он это слово от конвоиров!.. Но сейчас от сердца сразу же отлегло. Перед ним стоял улыбающийся батюшка — настоятель храма иеромонах Серафим (Полоз, 1911–1987). Распознав в бывшем з/к собрата по служению и по участи (о. Серафим сам в свое время отбыл шестилетний срок в лагере), он пригласил его к себе домой, накормил ужином и снабдил одеждой, чтобы можно было продолжать путь, не привлекая к себе излишнего внимания внешним видом.

А назавтра поезд «Куйбышев — Москва» уносил странника туда, откуда начались его пятилетние мытарства. Курс Небесной Академии был окончен успешно…

Глава 7. На приходах. Псков и Рязанский край

Москва!.. Первой ее святыней, к которой приложился о. Иоанн по возвращении из изгнания, был чудотворный образ Божией Матери «Взыскание погибших» в храме Воскресения Словущего на Успенском вражке (эту икону он почитал особенно, а 18 февраля 1955-го как раз совершалось ее празднование). А первой знакомой, которую случайно встретил в метро, была Пелагея Козина. «Стою на перроне, жду поезда, — вспоминала она. — И вдруг вижу, прямо на меня идет Батюшка. Я не поверила сначала, как он может здесь быть?! А он подходит ко мне и говорит: здравствуйте, Пелагия Васильевна. Тут и радость, и слезы».

Не могли скрыть слез радости и другие духовные чада — Матрона Ветвицкая и Галина Черепанова, столько сил приложившие для того, чтобы облегчить участь батюшки в неволе. Радостно встретили освобожденного Иван Александрович Соколов, сам два года как вышедший из тюремной психушки, и о. Сергий Орлов. Конечно, повидал он и братьев Москвитиных — о. Афанасия, служившего настоятелем храма в Солнечногорске, и о. Владимира, тоже недавно прошедшего через лагеря. Встречался с друзьями по академии, был на Введенском кладбище на могиле о. Александра Воскресенского. Повидал и старого знакомого по Орлу, юродивого Афанасия Андреевича Сайко, который тоже был только что освобожден из Томской психиатрички и жил в Москве у знакомых. Бывшая свидетельницей их встречи Лидия Семеновна Кручинова вспоминала:

«Какой красивый был о. Иоанн! Мне даже странно было представить, что он только что был в заточении. У него были великолепные темные волосы, и выразительностью своего облика он был схож с Афанасием Андреевичем. Они обнялись при встрече. Я залюбовалась на них. Оба высокие, статные, с одухотворенными лицами. Меня поразило, как прекрасны могут быть люди. И теперь, когда Афанасий Андреевич как бы на время снял маску юродствующего, его вид был неотразим. Они разговаривали о вере. Но я не вслушивалась в их слова, я любовалась ими».

Все разъезды по Москве были сопряжены с немалой опасностью — ведь находиться в городе ему было запрещено. После пятилетней разлуки в столице у о. Иоанна не осталось ничего — ни жилья, ни прописки, ни места служения. Совсем как в начале 1930-х, когда он впервые приехал туда. Долго оставаться в Шубинском переулке у Ветвицких было опасно — могли пострадать и хозяева, и сам батюшка.

Дальнейшую судьбу о. Иоанна определял человек, хлопотам которого он был обязан своим досрочным освобождением, — митрополит Крутицкий и Коломенский Николай. Владыка принял его в своем деревянном домике в Бауманском переулке — стоя, опираясь на посох. Как положено, батюшка произнес «Молитвами святаго Владыки нашего, Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас», совершил крестное знамение на иконы в красном углу, подошел к архиерею и попросил его благословения. А затем почтительно спросил, куда Его Высокопреосвященство благословит его на дальнейшее служение. Владыка задумчиво смотрел некоторое время куда-то вдаль и наконец медленно произнес:

— В Псково-Печерский монастырь.

Псково-Печерский монастырь… Конечно же, о. Иоанну была хорошо знакома его история. Еще в лагере он рассказывал об этой древней обители ленинградскому филологу Всеволоду Баталину. На 1955 год Псково-Печерский был одним из двух действующих на территории РСФСР монастырей, прочие были закрыты. Но почему туда? Что именно прозрел владыка Николай, когда молча всматривался в будущее?.. Или просто хотел укрыть любимого ученика от дальнейших гонений, отправив в далекую провинцию?.. Так или иначе, о. Иоанн воспринял новое назначение с присущими ему смирением и радостью.

Ехать нужно было поездом до Пскова, а оттуда больше часа автобусом до Печор. Сопровождать о. Иоанна в путешествии вызвался его младший друг по академии Константин Нечаев, рукоположенный во священника в декабре 1954-го.

Вечером 9 апреля 1955 года, за два дня до своего 45-летия, о. Иоанн впервые приехал в Печоры — маленький (в то время около пяти тысяч жителей) городок на стыке России и Эстонии. Тогда этот стык был условным — между республиками СССР межи пролегали формальные. Но совсем недавно проходила здесь и настоящая граница. После Гражданской войны, в 1920 году, Печоры были переданы в состав независимой Эстонии и переименованы в Петсери. В составе населения начали преобладать эстонцы. И только в августе 1944-го город снова вернулся в Россию.

Именно благодаря тому, что Печоры двадцать лет были эстонскими, в городе сохранился в неприкосновенности легендарный Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь. Он не был осквернен ни обновленчеством, ни ограблением храмов, ни гонениями 1930-х годов — единственными смутными периодами, через который монастырь прошел в ХХ веке, были 1917–1919 годы и 1941–1944-е, время германской оккупации.

Апрель на Псковщине в 1955-м был очень холодным, вечерами термометр показывал минус пять. Сойдя с желто-красного автобуса, отцы двинулись по скупо освещенным улицам скромного городка, больше похожего внешне на прибалтийскую провинцию, чем на русскую. Большинство домов были одноэтажными, деревянными, кое-где зияли пустые места — следы страшного пожара 24 мая 1939 года, остановленного только благодаря молитвам монастырских насельников; немногочисленные каменные строения, возведенные с потугами на европейскую архитектурную моду 1930-х, еще хранили следы бомбежек и жестоких боев за освобождение Печор. Миновали высокую краснокирпичную водонапорную башню, стоявшую посреди Октябрьской площади, и за торговыми рядами, где ютились многочисленные магазинчики, повернули направо. Слева увидели мощную белую колокольню храма Сорока мучеников севастийских; рядом с ним — скромный деревянный храм Святой великомученицы Варвары, к которому подходили печеряне — представители народности сету в ярких национальных костюмах, сочетавших элементы русского и эстонского; это был их приход… И вот уже видны серые стены монастыря-крепости, знавшей не только духовные, но и воинские подвиги. Заканчивалась Лазарева суббота, и со всех сторон городка к монастырю стекались местные жители с ветками вербы в руках. От зрелища многочисленного людского потока, шедшего отмечать Вход Господень во Иерусалим, на душе становилось теплее.

У Святых врат путники сотворили Иисусову молитву, и привратник, седобородый инок Аввакум, ответил «Аминь». Сразу за воротами монастырь как был разделялся на два уровня. Если идти прямо, то впереди, в перспективе небольшой площади, виднелся круглый купол Михайловского собора, построенного по проекту итальянского зодчего Луиджи Руска в стиле традиционного для церковной архитектуры начала XIX века классицизма. Но священники сразу же повернули налево и вдоль древней, сильно обветшавшей крепостной стены спустились к Никольскому храму с иконой Божией Матери «Одигитрия» над входом. Низкая старинная арка открывала путь в расположенную под храмом часовню, которая одновременно служила проходом на нижний уровень монастыря. Оттуда на дно глубокого оврага спускалась вымощенная камнем дорога, в перспективе которой виднелся старейший храм обители — Успенский, с пятью выстроившимися в ряд затейливыми главами, напоминавшими уничтоженный в 1941-м Успенский собор Киево-Печерской лавры. Как гласит мемориальная надпись в соборе, «сей первоначальный в Псково-Печерской обители храм ископан в горе и устроен преподобным отцем нашим Ионою и освящен по благословению архиепископа Новгородского Феофила священниками Псковского Троицкого собора 15 августа 1473 года. Возобновлен и приведен в настоящий вид в память празднования четырехсотлетнего юбилея его существования Настоятелем Преосвященным Павлом, епископом Псковским и Порховским в 1873 году». Отец Иоанн знал, что этот храм представляет собой, в сущности, выкопанную в склоне оврага огромную полость, укрепленную затем каменной кладкой. Рядом — характерная для Псковщины звонница постройки 1565 года, с колоколами, расположенными в одну линию, над которыми виднелись деревья Святой Горки; еще левее — построенное в конце XVII столетия здание ризницы, где находятся также склад и библиотека. По левую сторону площади — Сретенский храм, сооруженный в 1870 году из бывшей трапезной, и белокаменный корпус для братии 1827 года, благодаря колоннаде напоминающий дворянский особняк. Справа — дом наместника постройки 1883 года, стоящий на некотором возвышении. Все здания выглядели сильно потрепанными и требовавшими ремонта, кое-где на них виднелись шрамы от осколков авиабомб. Строения окаймляли небольшую Успенскую площадь, через которую, сердито бормоча что-то, струился ручей Каменец. Несмотря на минусовую температуру, он выглядел уже вполне по-весеннему, разлился широко и бурно, на полплощади, так что братия и паломники вынуждены были переходить через него по специально проложенным мосткам.

Успенская площадь уже была подернута вечерней дымкой. Молча чертили в высоте над монастырем птицы. Над журчащим Каменцом склонились плакучие ивы. Сквозь голые ветви деревьев высоко наверху, справа, отчетливо просматривался купол Михайловского собора, к которому с нижнего уровня вели лестницы. И во всем были разлиты такие спокойствие и радость, что о. Иоанн и о. Константин окончательно перестали чувствовать апрельский холод. Казалось, что время не властно над этой вечерней площадью, этими храмами. Хотелось скорее туда, к главам собора…

О. Иоанн не знал, что несколькими годами ранее вдохновленный этой же картиной наместник монастыря архимандрит Пимен, в будущем Патриарх Московский и всея Руси, посвятил обители такие стихотворные строки:

Летом здесь всегда прохладой веет.

И особенно в вечерний тихий час

Вековых деревьев крона зеленеет

И лучи заката утешают глаз.

Тишина спускается в Обитель,

Лишь порой вечерней у ворот

Застучит засовом старый житель,

Провожая до дому народ.

И согбенный, с длинной бородою,

Звякая ключами по пути,

Жизнь проживши, встретившись с бедою,

Продолжает к свету он идти…

По прибытии в обитель о. Иоанна сразу же пригласил к себе священноархимандрит монастыря, епископ Псковский и Порховский Иоанн (Разумов, 1898–1990), приехавший из Пскова служить всенощную. С ним о. Иоанн был знаком с 1946-го, со времен своего недолгого нахождения в Троице-Сергиевой лавре — владыка был назначен ее настоятелем за три недели до того, как священника вернули в Москву. И в ходе их разговора быстро выяснилось, что это пребывание в монастыре тоже будет кратким.

— Человек я в Псковской епархии новый, назначен только в ноябре, — прямо сказал владыка. — Дел кругом много, а верных людей нет, опереться не на кого. Необходимо поднимать Свято-Троицкий кафедральный собор — там вместо лампад ведь консервные банки висят. Так что нужно вам ехать в Псков и о нем позаботиться…

Владыка рассказал, что во время оккупации Псковская церковная миссия открыла в епархии 127 храмов. После войны их число сократилось, но и теперь на Псковщине 93 храма и около ста священников. Самой епархией до прошлого года управлял престарелый епископ Ленинградский и Новгородский Григорий (Чуков), который в основном занимался внешнеполитическими делами Церкви, постоянно находился в разъездах… Уже звонили ко всенощной, а владыка и о. Иоанн всё еще говорили и говорили — откровенно и вдумчиво. Епископ ни на чем не настаивал, но батюшка понимал — нужно исполнять его волю.

Наконец оба заторопились на службу. И в Сретенский храм о. Иоанн вошел как раз в тот момент, когда на всенощной громогласно звучало величание:

— Величаем Тя, Живодавче Христе, Осанна в вышних и мы Тебе вопием — Благословен Грядый во Имя Господне!

Священники-москвичи скромно встали поодаль, но внезапно один из братии, рослый монах богатырского телосложения, радостно бросился к о. Иоанну прямо во время службы, стиснул в объятиях и приподнял над полом. Это был его давний знакомый, эконом монастыря иеромонах Сергий (Лосяков, 1892–1968), бывший партизан, принявший постриг в 1944-м. К своему изумлению и радости, среди братии монастыря о. Иоанн увидел и старого знакомого по лагерю — Всеволода Баталина. После освобождения в 1953-м он сдержал данный Богу и себе обет и принял постриг в Псково-Печерской обители, которую полюбил заочно по рассказам батюшки.

В ту Лазареву субботу о. Иоанна впервые увидела его будущая духовная дочь Сусанна Дмитриевна Валова (1928–2017), тогда — ленинградский инженер: «В субботу, придя в комнату келейницы отца наместника Сергия, куда меня поселили, я увидела сидящих за столом — будущего наместника отца Августина, тогда еще послушника, и будущего архимандрита Иринея, тоже пока послушника. Все слушали приезжего батюшку, речь шла о том, каким должен быть священник». Сусанну, тяжело переживавшую недавнюю смерть своего духовника, знаменитого петербургского протоиерея о. Бориса Николаевского (1884–1954), поразило, как незнакомый священник похож внешне на о. Бориса. Она показала о. Иоанну фотографию своего духовника, и батюшка, помолчав, сказал:

— Да, сходство поразительное, но он-то орёл, а я — всего-навсего воробей.

«В тот мой приезд в Печоры мы жили с отцом Иоанном через тонкую перегородку, — вспоминала С. Д. Валова. — Встречались утром у рукомойника, висящего в коридоре. И он тепло со мной здоровался, называя меня по имени».

И вот Светлое Христово Воскресение, 17 апреля. Всю Страстную седмицу батюшку одолевали вполне понятные размышления. Псково-Печерский монастырь уже входил в его жизнь, уже становились родными и его стены, и святыни; он уже успел и помолиться у мощей праведников в Богом зданных пещерах, и погулять по Святой Горке, и привыкнуть к весеннему гулу ручья Каменца, бежавшего прямо через обитель… И, конечно, прикоснуться к удивительным людям, населявшим монастырь. Можно предположить, что в тот, первый приезд самое большое впечатление на о. Иоанна произвел иеросхимонах Симеон (Желнин).

Родился Василий Иванович Желнин 1 марта 1869 года в деревне Яковлевская Псковской губернии, в крестьянской семье. Еще в детстве он, подражая преподобному Серафиму Саровскому, начал молиться в поле на камне, а вскоре выказал твердое желание быть монахом, и именно в Псково-Печерской обители. Родители юноши не хотели об этом и слышать, даже специально выстроили для него дом, чтобы удержать в семье, но в 1896 году он всё же осуществил свою мечту — поступил в монастырь послушником, а четыре года спустя принял постриг с именем Вассиан. К середине 1920-х авторитет о. Вассиана был уже так велик, что его предполагали сделать наместником. В своих автобиографических заметках он писал: «Видя, что это послушание мне не под силу, стал отказываться; да к тому же я очень устал — и на этом основании стал просить схиму, в чем мне впервое отказали, и всё же настаивали, чтобы я принял наместничество. Но я наотрез отказался от этого еще ввиду внутреннего внушения принять схиму». 3 апреля 1927-го о. Вассиан принял великую схиму с именем Симеон и с тех пор исполнял обязанности духовника братии. Наместник, епископ Иоанн (Булин), привел его в сырую мрачную келию, выкопанную в склоне оврага рядом с Успенским храмом, и произнес: «Вот тебе келия, здесь и умрешь». Так оно и произошло.

Молитвенный подвиг старца Симеона продолжался несколько десятилетий. Он ежедневно молился на ранней литургии, днем принимал многочисленных паломников, а ночью исполнял келейное правило схимника. И даже в глубокой старости был на многочисленных послушаниях: трудился в столярной мастерской (столяром был великолепным), на пасеке, в фруктовом саду, делал оконные рамы, киоты для икон, обрамлявшие дорожки цементные столбики, ступени для лестниц и многое другое. По всей стране шла слава о нем как о целителе (описано множество случаев того, как он исцелял больных) и прозорливце. Но сам старец по своему смирению отзывался о своем даре скромно. В 1952 году он так говорил о себе:

— Да совсем я не прозорливец. Великий дар прозрения дает Господь избранным Его, а тут просто долголетие мне помогает — зашел в дом раньше других, вот и порядки его лучше знаю. Приходят ко мне люди с горестями и сомнениями, а взволнованный человек подобен ребенку, он весь на ладони… Случилось с человеком несчастье, вон он и точность душевных очей теряет, впадает либо в уныние, либо в дерзость и ожесточение. А я и мирской круг хорошо знаю, и жизнь прожил долгую, и сам Господней силой огражден от бед и соблазнов, и как же мне в меру малых сил моих не поддержать брата моего, спутника на земной дороге, когда он притомился раньше, чем я?

Монастырская характеристика, данная о. Симеону в декабре 1957 года, гласила: «Иеросхимонах Симеон по своему глубоко старческому возрасту (свыше 88 лет) олицетворяет образ древних монастырских старцев — „печальников по Бозе“ как монашествующих обители, так и мирских лиц, а посему он и выполняет очень большое и трудное послушание, являясь духовником-старцем не только братии монастыря, но и абсолютного числа верующих, приходящих на богослужение в обитель. <…> По характеру отец Симеон кроток и незлобив, имеет зоркий духовный глаз и здравомыслящий практический ум и рассуждение. Пользуется всеобщей любовию как братии монастыря, так и богомольцев-паломников».

Патриарх Московский и всея Руси Кирилл во время своего посещения Свято-Успенской Псково-Печерской обители 18 августа 2010 года так вспоминал старца Симеона: «В первый раз я увидел старца Симеона, будучи 6-летним младенцем (в 1952 году. — В. Б.); это было, когда мы вместе с мамой и папой пошли к нему в келью. Прошли узким коридорчиком, где справа от входа располагаются окна, затем вошли в комнату. В комнате было сыро и темно. И, видимо, сам день был не очень солнечным. Там никого не было, нас попросили подождать. Мы стояли у входа и ждали.

И вдруг в эту комнату вошел старец в светлом сером подрясничке с удивительно светлым лицом. Я как сейчас помню его лучистые светлые глаза, источающие, действительно, свет. Вся его внешность источала этот свет. И как-то в комнате сразу стало светло. И что самое главное — радостно.

И вот тогда я понял, что такое святой человек. Святой человек — это не тот, кто хмурит брови и шарахается от других, а тот, кто живет в любви и образ этой любви в виде света Фаворского носит на своем лице и на своей внешности».

Многомудрому старцу достаточно было одного взгляда на человека, чтобы понять, кто именно перед ним. И, взглянув на о. Иоанна, в душе которого светлая радость от пребывания в обители мешалась с грустью от предстоящего расставания с ней, о. Симеон дал батюшке, наверное, самое точное определение, которое когда-либо ему давалось:

— Это земной ангел и небесный человек.

(Прозвучало это в беседе с келейницей старца, матушкой Александрой. Она собиралась ехать по святым местам, на что о. Симеон сказал: «Ну зачем ехать куда-то, здесь же у нас много святынь, ты помолись им и поклонись, а ехать никуда не надо». Но услышав, что келейница хочет заехать к о. Иоанну Крестьянкину, старец оживился: «Хорошо, вот к нему-то съезди. Он земной ангел и небесный человек».

Сама эта фраза — цитата из акафиста преподобному Сергию Радонежскому: «Радуйся, земный ангеле и небесный человече» (Икос 9). Этот акафист был составлен в 1650 году князем Семеном Ивановичем Шаховским. В дальнейшем это выражение было употреблено также в книге схиигумена Серафима (Толстошеева) «Сказания о жизни старца Божия иеромонаха Серафима, пустынника и затворника Саровской обители», первое издание которой вышло в Петербурге в 1849 году. Там так сказано о преподобном Серафиме Саровском: «…во всем выражении его была такая радость и восторг небесный, что поистине можно было назвать его в это время земным ангелом и небесным человеком».)

Услышь о. Иоанн о себе такое — смутился бы, замахал руками или отшутился. Но великий старец говорил это абсолютно серьезно. И был прав.

Впрочем, о. Симеон придумал для о. Иоанна и еще одно прозвище, уже шутливое, — «усатый». Так он назвал его за пышность темных усов и — на контрасте — скудость бороды. Тогда она почему-то росла у батюшки плохо, и он подшучивал над собой: «Каждую волосинку своей бороды берегу!» Но со временем он обзавелся вполне представительной бородой, в которой рано начали просверкивать седые нити.

В записях о. Иоанна сохранились слова, сказанные ему о. Симеоном в 1955-м. Это было своеобразное завещание великого старца своему преемнику:

— Спастись невозможно тому, кто ничего не делает для спасения ближнего. Живи для других и сам спасешься. Будь у всех под ногами.

…И десяти минут достаточно, чтобы Псково-Печерская обитель навсегда вошла в твою жизнь, а земному ангелу и небесному человеку в 1955-м был отпущен целый месяц. Но теперь жизнь снова, как девять лет назад, уводила его от монашества. Неужели снова не время? Неужели того, через что он прошел в лагерях, было недостаточно?.. Или Господь уводит его из этого места, чтобы привести в другое?.. На ум приходила Глинская пустынь (сам о. Иоанн так вспоминал свои тогдашние сомнения: «Если бы я был свободен, то постригаться поехал бы в Глинскую пустынь. Там лучше всего сохранился дух монашества, и есть у кого поучиться»). Но снова и снова мысли смирялись перед главной истиной: слава Богу за всё. «Жизнь наша подобна плаванию. И всё происходящее в ней всегда совершается по благому Промыслу Божию», — это он написал духовным чадам из заключения. Его плавание продолжалось, и Псково-Печерскому монастырю пока не было суждено стать гаванью…

На Пасхальной всенощной наместник монастыря архимандрит Сергий, неожиданно поставил его возглавлять службу. Между двумя маститыми старцами — 85-летним иеросхимонахом Симеоном и 81-летним игуменом Исаакием — священник, которому только исполнилось 45, чувствовал себя скованно, смущался. И вот неожиданно о. Симеон обратился к нему:

— Где поставлен, там и стой. Молись!

Эти негромкие, но твердые слова, строгий взгляд старца из-под куколя многое прояснили и выровняли. «Где поставлен, там и стой» — эти слова можно было считать главным наставлением для монаха. И если владыка Иоанн «ставил» его сейчас на служение в Пскове, значит, «стоять» надо было именно там.

Впоследствии батюшка делился своим опытом с начинающим священником: «Сам я всегда имел такую установку в жизни: „Ничего не просить и ни от чего не отказываться“. Принял в свое время и сан, как естественный ход событий в жизни (было с детства устремление к Церкви), принял как от Бога и отстранение на семь лет от служения, и был возвращен к служению по воле Божией ранее определенного срока. Все Им, все от Него, все к Нему — так и живем. И вот теперь, к концу жизненного пути, свидетельствую я, что лучшего и вернейшего пути нет, как жить по воле Божией. А волю Божию нам так ясно являют обстоятельства жизни».

Последнее искушение последовало от самого владыки Иоанна. Казалось бы, вопрос с переводом в Псков уже решен, но неожиданно во время литургии, перед самым Великим входом, владыка обратился к батюшке с вопросом:

— Когда будете постригаться?

«Что я мог ответить в такой момент? — вспоминал батюшка. — Благословите, владыка, ведь Вы меня сами направили в Псков».

Одну из последних служб о. Иоанна в монастыре — 7 мая 1955 года — описала Сусанна Валова: «На именины, в Неделю жен-мироносиц, я опять вырвалась на денек в монастырь. Служба в Сретенском храме. Он тогда был скромный и очень молитвенно теплый. Вечерню я стояла почти у самого амвона и снова увидела отца Иоанна. Он служил. По окончании службы вышел с крестом и начал говорить проповедь о женах-мироносицах. И опять замерло сердце, из глаз полились слезы, которые нечем вытереть: ожил отец Борис, его обороты, его ссылки на Феофана Затворника и Игнатия (Брянчанинова). Слезы ручьем, удержать не могу. Спрятаться некуда — до амвона с проповедником метра полтора.

Храм опустел, почти все вышли, а я прощалась с любимыми иконами, пора уезжать. Из алтаря выходит отец Иоанн и направляется прямо ко мне: „Сусанночка, с днем Ангела! Как диплом?“ Я опешила от неожиданности. Как он запомнил мое имя, меня, мой диплом? Почему такое неподдельное ко мне участие?! Отвечаю на вопросы, прошу молитв, говорю, что вскоре предстоит защита. С большим участием и любовью благословляет меня отец Иоанн. Я сбивчиво прошу прощения и пытаюсь объяснить, почему плакала на проповеди. А он отвечает: „Да я и не видел вас, у меня ведь зрение плохое“».

14 мая 1955 года епископ Псковский и Порховский Иоанн издал указ № 1284: «Настоящий Указ выдан Священнику Иоанну Михайловичу КРЕСТЬЯНКИНУ в том, что он НАЗНАЧЕН 2-М СВЯЩЕННИКОМ ТРОИЦКОГО КАФЕДРАЛЬНОГО СОБОРА города ПСКОВА и по оформлении гражданской регистрации должен приступить к исполнению своих обязанностей».

До свиданья, обитель!.. Уезжая оттуда, о. Иоанн не загадывал — вернется или нет. Но монастырь уже жил в его сердце, отныне и навсегда…

…Свято-Троицкий кафедральный собор Пскова сразу же поразил воображение своей суровой мощью, величием. Он высился в центре Псковского кремля, под защитой крепостных стен, и сам выглядел настоящей крепостью православия. Потрясала высота красивейшего резного иконостаса — 73 метра!.. Это был уже четвертый собор на этом месте, он был построен в 1699 году. Первый воздвигла еще в Х веке княгиня Ольга, во втором молился перед Ледовым побоищем святой благоверный Александр Невский. В 1935-м собор закрыли; открыли его немцы во время оккупации, в 1941-м, и с тех пор служение уже не прерывалось. Во время отступления в 1944-м оккупанты заминировали собор и вывезли из него всё, что только могли.

Но не меньше поразило и то, что за минувшие со дня войны одиннадцать лет собор так и не был приведен в сколь-нибудь приличный вид. В 1948-м он был отремонтирован снаружи, а вот внутри напоминал настоящее стоячее болото — вместо лампад висели консервные банки и даже пудреницы, ризница в запустении, нет облачений и икон, полное небрежение к благолепию гробниц с мощами святых благоверных князей Довмонта-Тимофея и Всеволода-Гавриила, преподобномученика Иоасафа Псковского и юродивого Николы Салоса. Казалось удивительным, что главный храм Пскова и Псковщины пребывает в таком ужасающем состоянии. Возможно, связано это было с тем, что в начале 50-х весь клир собора был из бывших обновленцев.

К счастью, кроме о. Иоанна, в соборе в то время служил еще один деятельный, энергичный пастырь, горевший желанием возродить духовную жизнь своего прихода. Настоятелем собора назначили его доброго друга — того самого иеромонаха Всеволода (Баталина), который вместе с о. Иоанном прошел через лагеря и с котором он встретился в монастыре. «Сидельцем» был и староста храма. В шутку о. Иоанн назвал эту троицу единомышленников «букетом моей бабушки» (так называлась популярная марка мыла). Будучи годами лишены любимого служения, теперь они с жаром восполняли упущенное.

Чтобы не уходить из храма в город, поселились там же, в кремле. Где именно — не очень ясно: в одних мемуарах речь идет об отдельно стоящей колокольне собора, в других — о «старинном кирпичном доме, где им были предоставлены две комнаты и общая кухня. Большая комната служила столовой, и там еще стояла кровать старицы, прислуживавшей отцам. В маленькой обитали отец Иоанн и отец Всеволод». Можно предположить, что местом жительства о. Иоанна была всё же колокольня, так как служивший в том же соборе в начале 1951 года о. Виктор Шиповальников с семейством жил именно там («Квартирный вопрос очень сложен, живем в колокольне вверху без самых необходимых удобств, при постоянных сквозняках и сырости», — докладывал он митрополиту Ленинградскому и Новгородскому Григорию).

Но в любом случае священники приходили домой из храма лишь ночевать. И начали они с о. Всеволодом с того, что попросили выдать им зарплату за три месяца вперед и всю ее потратили на приобретение лампад для собора. Внучатый племянник о. Всеволода Геннадий Тимофеев вспоминал: «Дедушка рассказывал, как они с батюшкой отцом Иоанном занимались восстановлением Троицкого собора во Пскове. Как им пришлось жить тогда в какой-то каморке на полу в закутке. И его всегда восхищало то постоянно радостное, даже восторженное состояние духа отца Иоанна все эти дни, и особая сосредоточенность и отрешенность во время службы — он как бы будучи здесь и не был здесь, а где-то там, словно он вообще беседовал с Самим Господом».

Сусанна Валова, приезжавшая к о. Иоанну в Псков, вспоминала: «Батюшка с отцом Всеволодом! Как они дополняли друг друга. Какая это была пара священников! <…> Богатый жизненный опыт отца Иоанна выливался в живых рассказах, а отец Всеволод очень красочно комментировал и литературно обрабатывал их. Батюшка так и говорил: „Мне бы рассказывать, а отцу Всеволоду — писать“». Двух священников связывала трогательная дружба. Сусанна Валова запомнила, что однажды навещала о. Всеволода в больнице, а ему как раз принесли в передаче апельсины — большую редкость по тем временам. Как их есть в общей палате, при всех, он не знал, и решил позвонить другу — посоветоваться. В ответ в трубке раздался веселый голос:

— Старый каторжник, и не знаешь, как надо поступать в таких случаях? Да дай ты каждому по апельсину, а остальные, сколько тебе угодно, ешь сам!

В августе 1955 года в Псков приехала Мария Николаевна Соколова (1899–1981) — духовная дочь праведного о. протоиерея Алексея Мечёва (1859–1923), иконописец и реставратор Троице-Сергиевой лавры, а в конце жизни — тайная монахиня Иулиания; с ней батюшка был знаком с 1946-го. Он с глубоким восхищением относился к трудам Марии Николаевны и уже много позже писал о ней: «О матушке можно и должно вспоминать не как о иконописце только, но как о человеке-христианине, жившем Богом не только своей специальностью — но всеми своими проявлениями. А это в наше время становится исключительной редкостью, и это блестки Руси, уходящей Святой Руси».

А сама М. Н. Соколова оставила такие воспоминания о встрече с батюшкой 14 августа 1955-го: «Отец Иоанн встретил нас радушно. Мы много разговаривали, он рассказывал, что старается разбудить в людях уснувшее религиозное чувство и стремление к благолепию Дома Божия. Смущало батюшку, что в память духовной покровительницы Псковщины святой равноапостольной княгини Ольги не было не только храма, но даже и придела. Он начал молиться, чтобы Господь помог ему: ни средств, ни возможности осуществить это желание не было. „Святая равноапостольная Ольга, ты сама позаботься об этом деле“, — из глубины души вздыхал он, припадая к ее иконе. Вскоре он услышал о старых иконостасах, оставшихся в закрытых под Псковом церквах. С неимоверными трудностями ему удалось их вывезти (вывозил о. Иоанн, конечно, не сами иконостасы, а иконы из них. — В. Б.). Но когда он привез иконы, то неожиданно услышал: „Стоило ли за такой рухлядью ездить и так мучиться?“ Отец Иоанн делился с нами своей печалью о том, что нет ни материалов, ни средств, ни художников».

На Марию Николаевну произвела неизгладимое впечатление та энергия, с которой действовал отец Иоанн: «Батюшка бегал туда-сюда: то в алтаре он требуется, то в конце галереи, то зовут его к мощам. Во всем соборе кипела работа». Причем работа зачастую физически очень тяжелая — так, когда удалось раздобыть грузовик кровельного железа, батюшка разгружал машину один. При этом успевал еще и шутить:

— В Москве старались меня упрятать в дальний монастырь, чтобы ни слуху ни духу обо мне не было. А я опять в собор вылез, чижик такой.

По Пскову быстро разнеслась молва о деятельном и добром священнике. Московские друзья — Ветвицкие, Козины, Вера Язвикова, Мария Дроздова и другие — привезли необходимые для ремонта собора краску, ткани, лампадное масло и многое другое. Появились и новые духовные чада. Чтобы батюшка не ютился в соборе, ему помогли снять комнату в частном доме на берегу реки Великой. Скоро оказалось, что комната сырая, а после лагеря о. Иоанн легко простужался. Но менять жилье на более комфортное он не согласился: «Куда Бог определил, там и оставайся до конца».

Сусанна Валова вспоминала:

«В те времена креститься было опасно. Записывались паспортные данные и крещаемых, и родителей, и восприемников. А потом о состоявшемся крещении сообщалось по месту работы или учебы, что имело определенные последствия, вплоть до увольнения. Но мне не раз приходилось заставать отца Иоанна крестившим целые семейства в своей комнате в коммуналке. Вся мебель сдвинута, посреди комнаты стоит купель, а вокруг нее ходят человек шесть во главе с отцом Иоанном, воспевающим „Елицы во Христа крестистеся…“ По тем временам это был подвиг мужества и веры.

В один из приездов, где-то в ноябре — декабре (1955 года. — В. Б.), погода жуткая: ветрище холодный, темень непроглядная, с неба сыплет косой дождь. Город-то провинциальный, освещение только по центральным улицам. Дело к ночи. Звонок. И в комнату входит пожилая женщина, вся мокрая: „Батюшка, помогите! Дочь родила двойню, детишки чуть живы. Врачи говорят: не выживут. Пошли, батюшка, скорее со мной, как бы не умерли некрещеными“. Отец Иоанн немедленно одевается и идет в эту жуткую бездну…

Через некоторое время спрашиваю:

— Как ребятишки, которых Вы пошли темной ночью крестить?

— Замечательно! Вчера мать приносила в храм причащать. Два богатыря — Игорь и Олег. Один на одной руке, другой — на другой у счастливой мамаши!

Приезжаю. Обычная добрая встреча. Отец Всеволод, настоятель, „жалуется“ на батюшку: „Посмотрите, Сусанна, в угол. Видите — икона. Несколько десятилетий висит тут в углу. Подумайте только: кто-то заказал молебен этим святым. В соборе их иконы не оказалось. Так отец Иоанн прибежал домой, взял лестницу, с трудом снял икону со стены и бегом в собор служить молебен. Этого можно ждать только от отца Иоанна!“

И опять „жалоба“:

— Подумайте, привезли отцу Иоанну из Москвы теплое нижнее белье (в те годы — большой дефицит). Я порадовался за него. Пошли в очередной раз мыться — опять какие-то обноски одевает.

— А где же белье?!

— Да вот тут приходил один…

И так всегда, и всю жизнь».

…Политикой как таковой отец Иоанн никогда не интересовался, поэтому внешние перемены, происходившие с советской властью, волновали его мало. Избрание первым секретарем ЦК КПСС Хрущёва (сентябрь 1953 года), отстранение от должности председателя Совета министров Маленкова и назначение его преемником министра обороны маршала Булганина (февраль 1955-го), ХХ съезд КПСС, на котором был разоблачен культ личности Сталина (февраль 1956-го), пленум ЦК, где была заклеймена «антипартийная группа Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова» (июнь 1957-го) — все эти составлявшие важный фон эпохи события были для него не более чем газетными страницами, которые назавтра уже сменялись другими. Внешне советская реальность выглядела куда более мягкой и раскованной, чем при Сталине; в обиход даже вошло пущенное писателем Ильей Эренбургом слово «оттепель». Но для Церкви готовились времена не менее трудные, чем в 1930-е годы. Уже 7 июля 1954-го вышло постановление ЦК КПСС «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения». В нем отмечались оживление деятельности «церкви и различных религиозных сект» и рост числа граждан, отправляющих религиозные обряды. В связи с чем партийным, комсомольским организациям, учреждениям образования и профсоюзам предписывалось проводить антирелигиозную работу «систематически, со всей настойчивостью, методом убеждения, терпеливого разъяснения и индивидуального подхода к верующим людям». И хотя уже 10 ноября того же года новое постановление «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения» осудило административное вмешательство в деятельность религиозных организаций «вместо развертывания систематической кропотливой работы по пропаганде естественнонаучных знаний и идейной борьбы с религией», сам факт появления таких документов говорил о том, что власть готовится к новой масштабной атаке на Церковь.

Основным государственным органом, контролировавшим в СССР ее деятельность, оставался созданный в 1943 году Совет по делам Русской Православной Церкви. В каждой области страны имелся свой уполномоченный этого совета, который подчинялся председателю облисполкома и был своеобразным «министром по делам религии» областного масштаба. Чаще всего это были выходцы из госбезопасности. Права уполномоченных были очень широкими, фактически именно они, а не местные архиереи, и представляли собой церковную власть на местах. Так, без ведома уполномоченного не могла быть зарегистрирована ни одна церковная община, отремонтирован храм или рукоположен священник.

Конечно же, самые популярные, любимые паствой, неравнодушные к своему делу священнослужители находились под пристальным вниманием уполномоченных. 8 декабря 1955 года Совет по делам Русской Православной Церкви разослал своим представителям на местах циркуляр, где предписывалось выявить «лояльное» духовенство, которое могло бы помочь со сбором информации о священниках и мирянах. О. Иоанн, понятно, к таким не относился. В 2015 году в Государственном архиве новейшей истории Псковской области насельником Сретенского монастыря иеродиаконом Феофаном был обнаружен документ за подписью псковского уполномоченного, 51-летнего в ту пору Александра Ивановича Лузина. Он содержит очень интересные сведения об о. Иоанне, каким видели его в те годы представители государства:

«Прежде всего, отличается от всего духовенства фанатичностью. Служит в соборе третьим священником. В соборе четыре священника и служат понедельно, но Крестьянкин в соборе проводит всё время. Не ограничиваясь только проповедничеством во время богослужения, проводит беседы с отдельными верующими, которые к нему обращаются; от себя не отпускает до тех пор, пока его не поймет собеседник.

В Рождественное богослужение он служил раннюю Литургию с 5 часов утра. После окончания, давая крест, он каждого поздравлял с великим праздником. После окончания ранней, вместо того чтобы идти домой, остался сослужить позднюю. Из собора ушел последним, около 3 часов дня, а в 4 часа опять пришел в собор для подготовки к вечерней службе. Иногда даже забывает поесть».

В другом отчете содержится упоминание о конфликте, который возник у о. Иоанна с уполномоченным по поводу старых могил священников на Мироносицком кладбище. Поскольку эти могилы закрывали вход в часовню, где собирались работать реставраторы, заброшенные надгробия собирались переносить. Но о. Иоанн категорически запретил это делать и обратился к владыке. В итоге оба отправились к уполномоченному: «Ко мне приехали оба, епископ и священник Крестьянкин, последний в взволнованном состоянии стал мне доказывать неправильность действия архитекторов. Я ему спокойно ответил, что напрасно по такому пустяку беспокоил епископа, надо было бы обратиться непосредственно ко мне, и вопрос был решен. Просьба была удовлетворена, так он для проверки ежедневно посещал кладбище и следил, чтобы архитекторы-реставраторы не нарушили могил его собратьев. С каждым днем его слава растет как наставника и проповедника среди верующих».

В общем, принципиальный и «слишком активный» священник у местного надсмотрщика за Церковью был что бельмо на глазу, и Лузин не раз и не два недовольно выговаривал епископу Псковскому и Порховскому Иоанну о непозволительной деятельности досрочно освобожденного батюшки. Самому священнику, конечно, об этом никто не докладывал, но в начале 1956-го о. Иоанн получил письмо из Москвы от Ивана Александровича Соколова, в котором тот прямо предупреждал, что на него готовится новое дело: «Мы молимся, чтобы оно не имело хода, но вы с отцом Всеволодом из Пскова исчезните. Иначе вы попадете туда, где уже были». Сомнений в прозорливости Соколова у о. Иоанна не было. Позже настоятель псковского храма Святого благоверного князя Александра Невского о. протоиерей Олег Тэор со слов о. Иоанна вспоминал: «Их действительно хотели арестовать, приписать расхищение государственного имущества (а их же люди по приказу „власть имущих“ из собора вынесли ценные украшения)».

Разумеется, «исчезнуть» просто так было нельзя, требовался весомый повод. И здесь «на помощь пришло» подточенное лагерем здоровье батюшки: в псковском климате обострился его туберкулез, подлеченный было на Гавриловой Поляне. 6 марта 1956 года на имя владыки Иоанна второй священник Свято-Троицкого собора подал следующее прошение:

«С прискорбием для себя, по состоянию моего расстроенного здоровья, я вынужден почтительно просить Ваше Преосвященство об увольнении меня за штат с пребыванием вне Вашей епархии.

По определению Московского Научно-Исследовательского Туберкулезного института, у меня — очаговый туберкулез легких, вследствие чего мне рекомендован длительный отдых с пребыванием в условиях теплого климата.

Прошу не отказать в моей просьбе, вызванной настоятельной необходимостью».

Увольнительная грамота за подписью владыки была получена уже 14 марта. Грамота свидетельствовала, что священник «под запрещением и судом не состоит и препятствий к его переходу в другую епархию не встречается. Освобожден от занимаемой должности согласно личного прошения». Уже вдогонку, 30 апреля, указом епископа Псковского и Порховского о. Иоанн был удостоен иерейского наперсного креста «за его ревностное служение алтарю Господню и особое усердие в чистоте и благолепии храма Божия, проявившееся во время ремонтно-реставрационных работ в Псковском Кафедральном Троицком Соборе».

К этому времени о. Иоанн был уже далеко от Пскова. Выполняя волю своего духовника, который приказал ему при отъезде взять все постельные принадлежности, батюшка уехал из города, уложив в большие мешки белье, подуш- ку, одеяло и даже матрац. И в два часа ночи, прямо с поезда, появился в Шубинском переулке в квартире Матроны Ветвицкой. Духовные чада, увидев нежданно приехавшего батюшку, заахали, усадили отпаивать его чаем и кормить. Тут же пришло решение: пока не уляжется надвигающаяся гроза, немедленно уехать как можно дальше. Сказано — сделано. Галина Черепанова назавтра же послала телеграмму в Иркутск, откуда была родом, архитектору Татьяне Павловне Евфратовой, глубоко верующей и отличавшейся к тому же редкой смелостью — все знали, что она исповедуется и причащается, но никто ей в этом не препятствовал. К Богу Татьяна Павловна пришла после сноса в 1932 году красивейшего Казанского кафедрального собора, на месте которого строился иркутский Дом Советов (сдан он был только в 1959-м). Одним из авторов проекта этого здания и была Татьяна Евфратова. Закончив работу, она полностью отошла от мирских дел.

На телеграмму Галины Татьяна Павловна отозвалась быстро — ждет, гостям будет рада. Уезжали с Ярославского вокзала не по-весеннему жарким днем; на прощание сын Матроны Георгиевны Алексей купил уезжавшим по порции мороженого и в шутку сказал:

— Батюшка, привезите мне из Иркутска невесту.

— Привезу, Лешенька, обязательно привезу, — похлопав молодого человека по плечу, так же весело отозвался о. Иоанн. И, как выяснилось, не шутил: летом 1962-го Алексей действительно женился на иркутянке Марине, батюшка их и повенчал.

До Иркутска добирались поездом неделю, и это было самое длинное путешествие в жизни батюшки — больше четырех тысяч километров. Евфратова встретила московских гостей и повезла их в большой (около трех тысяч жителей) поселок городского типа Листвянка, что в 60 километрах от города. Листвянка как бы зажата между двумя сопками, они вплотную примыкают к поселку, а его улицы сбегают вниз, к берегу Байкала, давшего жизнь этим местам (изначально село Лиственничное было пристанью; «поразительно похожа на Ялту; будь дома белые, совсем была бы Ялта», — так описывал эту пристань Чехов). Там, на берегу великого озера, в апреле еще покрытого льдом, стоял двухэтажный деревянный дом, принадлежавший Татьяне Павловне. А на окраине поселка, почти примыкая к сопке, высился красивый деревянный храм святителя Николая Чудотворца, выстроенный в 1840–1850-х годах местным купцом Ксенофонтом Серебряковым в благодарность за спасение во время шторма на Байкале. В 1953-м, когда из-за строительства Иркутской ГЭС менялась береговая линия озера, храм собирались снести, но Татьяна Павловна организовала его перенос вглубь берега, в так называемую Крестовую Падь. Сейчас недалеко от него находится могила Татьяны Евфратовой…

Утро москвичей в Листвянке начиналось рано. После общей молитвы уходили на весь день в тайгу, на близлежащую сопку, со склонов которой была хорошо видна покрытая отдельными льдинами поверхность Байкала. С собой брали Евангелие, запас воды и еды, в том числе, конечно, знаменитую листвянскую черемшу. День за молитвой и чтением Книги Книг пролетал незаметно. Ужинали на террасе, ежась от набиравшего к вечеру силу ветра бережника, дувшего с берега на озеро. После трапезы батюшка подолгу беседовал с хозяйкой и духовными чадами. По субботам и воскресеньям он служил в храме вместе с о. Владимиром Георгиевским — священником-инвалидом, курянином, прошедшим через лагеря. Молились в том числе и перед иконой святителя Тихона Задонского, чудом спасенной из взорванного в Иркутске Казанского собора. На службах неизменно присутствовал староста храма Федот Иванович, могучий 70-летний старик из ссыльных «кулаков».

На берегу Байкала прошли три месяца. Но вечно скрываться от властей невозможно, необходимо было понять, что делать дальше. И снова Москва, где появляться было запрещено, снова полуподпольные выходы на улицу и хлопоты о новом месте служения. Духовные чада батюшки прилагали все силы, чтобы раздобыть ему московский или хотя бы подмосковный приход. Понимали, что это нереально, но — действовали. «О. Иоанна устраиваем в Серпухов», — писал 16 августа 1956 года о. Николай Голубцов своему брату, епископу Старорусскому Сергию. В Серпухов — потому что туда уже удалось пристроить вернувшегося из ссылки о. Виктора Жукова, с которым о. Иоанн служил в измайловском храме в 1946–1948 годах. Но, увы, этот вариант не прошел, несмотря даже на хлопоты владыки Николая. Не состоялся и предполагавшийся перевод батюшки в теплый климат, на Украину.

Окончательно всё стало ясно после того, как ходатаи записались на прием к высокому должностному лицу, которое могло повлиять на ситуацию. Но приема не получили, вместо этого секретарь внушительно произнес по телефону: «Он не прощен, а только помилован». Услышав об этом, батюшка только и произнес, показывая на небо:

— Там бы быть прощеным…

В итоге священника определили в Рязанскую епархию. Ею управлял епископ Рязанский и Касимовский Николай (Чуфаровский), который давно знал о. Иоанна и прекрасно относился к нему. Церковная жизнь в епархии была активной, там действовали 76 храмов (в 1944-м было 26), служили 135 священников, ежегодно посвящалось в духовный сан от шести до десяти человек и поступало 100–150 ходатайств от жителей об открытии новых храмов. Был и еще один важный момент — Рязань находилась в радиусе так называемого «101-го километра» — зоны, где разрешалось селиться недавно освободившимся из мест заключения, при этом Москва была относительно недалеко.

С определением в Рязанскую епархию помог давний и добрый друг о. Иоанна — о. протоиерей Виктор Шиповальников (1915–2007). Познакомились они в мае 1948-го в Измайлове. Над о. Виктором постоянно висел дамоклов меч — во время войны он побывал в плену, а окончил духовную семинарию и принял сан в 1943-м в оккупированной румынами Одессе. В марте 1945-го его арестовали за «измену Родине», во время следствия жестоко пытали — таскали за волосы, били раскаленной кочергой по спине. В итоге он получил пять лет лагерей, но был освобожден через два года — так же, как и о. Иоанн, по ходатайству митрополита Крутицкого и Коломенского Николая. Несмотря на житейские невзгоды, о. Виктор оставался человеком легким на подъем, доброжелательным, с тонким чувством юмора, что роднило его с о. Иоанном. Кроме того, оба близко дружили с будущим Патриархом Пименом (Извековым, 1910–1990), называя друг друга не без иронии: «Ванечка, Витечка и Владыченька». По воспоминаниям сына о. Виктора, Алексея Викторовича Шиповальникова, «они обычно начинали серьезный разговор, потом постепенно появлялись вкрапления шуток. Если собиралось много людей, то начинался вечер юмора и сатиры. Причем сами они этого не замечали. Для них это было естественно».

О. Виктор и о. Иоанн даже в одних и тех же храмах служили, правда, в разные годы: в 1951-м о. Виктор тоже прошел через псковский Свято-Троицкий собор и Космодамианский храм в селе Летово. А с 1953-го он служил в Борисо-Глебском кафедральном соборе Рязани — сначала ключарем (как и будущий Патриарх Пимен), потом настоятелем. Рязанский дом Шиповальниковых на улице Яхонтова стал для о. Иоанна родным; он часто бывал у друзей в гостях, крестил младшего сына Шиповальниковых Василия. А о. Виктор ездил к о. Иоанну на Байкал, в Листвянку.

Сын о. Виктора Алексей так вспоминал о дружбе своего отца с о. Иоанном: «Было очень весело смотреть на папу с о. Иоанном, потому что они были разного темперамента. <…> Мой папа мог рассердиться, особенно когда в службе кто-нибудь наврал, что-нибудь не то прочел. Ух, тут только искры летят! А отец Иоанн — нет, он все принимал смиренно и всегда с улыбкой. Поэтому они были очень разные, но потрясающе интересно было на них смотреть, когда они вместе. Они любили беседы какие-нибудь вести за столом, какая-нибудь тема пойдет интересная. И всё просто, с юмором, а на самом деле о серьезных вещах. Они очень любили друг друга».

О первом появлении о. Иоанна в Рязани сохранились воспоминания Алевтины Петровны Мизгиревой: «Наша знакомая (тетка Агафья), жившая в частном домике на окраине города около вокзала, ждала возвращения из заключения знакомого священника, отца Всеволода (на самом деле о. Всеволод, как мы помним, после освобождения успел принять постриг в монастыре и год послужить настоятелем Свято-Троицкого собора в Пскове. — В. Б.). Точное время его возвращения не было известно, но срок его уже подходил к концу.

И вот как-то поздно вечером прибегает она к маме и говорит, что приехал отец Всеволод, да не один, с ним еще один священник, отец Иоанн. Времена были опасные, всё делалось так, чтобы соседи ничего не заметили. Мы пошли с мамой, взяв с собой что можно из еды (тогда каждый приносил что мог — с питанием было трудно). Но вскоре меня отослали обратно за квашеной капустой и картофелем, и я вернулась уже с младшей сестрой Аней. Так мы впервые оказались в обществе двух прекрасных духовных отцов.

Оба батюшки были худыми, истощенными и плохо одетыми, подкашливали. Нам с сестрой не разрешалось брать со стола что было повкусней и дефицитным — всё это было для гостей. Но получилось так, что батюшка всё вкусное перекладывал на наши тарелки и подкармливал нас с сестрой. Несмотря на сложную ситуацию и неопределенность положения (неизвестно, куда ехать, где устраиваться), батюшка шутил, рассказывал что-то интересное и веселое, и за столом установилась сразу легкая и благодатная атмосфера, всем стало легко и радостно. Все сразу почувствовали высокую духовность и какую-то светлую радость, которой нам так не хватало в то тяжелое время. Мы сразу полюбили батюшку». Сестре Алевтине, Лии, тоже запомнилось, что и о. Всеволод, и о. Иоанн «были необыкновенно радостны, приветливы и с любовью беседовали с нами», а во время молитвы «с большим воодушевлением и чувством они пропели молитву „Царице моя преблагая“ на Печорский распев».

В Рязани пути друзей-священников разошлись навсегда — о. Всеволод получил назначение в Ставрополь, а о. Иоанн отправился в большое село Троица, в храм Живоначальной Троицы. От Рязани туда было около часа езды по железной дороге. Село стояло на берегу родной для о. Иоанна Оки, берег в тех местах заканчивается высоким обрывом, как говорят местные жители, — яром.

В документах Троица впервые упоминается в 1567 году, но, скорее всего, основана она была раньше. До 1929 года село называлось Троица-Пеленица — когда-то, согласно преданию, на этом месте была вынесена на берег Оки икона Святой Троицы, лежащая на пелене. Позднее там был основан Троицкий Пеленицкий монастырь. Близлежащая деревня и станция, находящаяся в самой Троице, носят название Ясаково, поэтому иногда в литературе об о. Иоанне встречается и это название. Местные крестьяне никогда не были крепостными — сначала принадлежали монастырю, а по его упразднении были переведены в разряд государственных. На 1886 год в Троице было 260 дворов и 2053 жителя, там действовали земская школа, фельдшерский пункт, кирпичный и сенопрессовальный заводы, в 1892-м открылась железнодорожная станция Ясаково.

Обширный Троицкий храм построили в 1896–1903 годах на месте сгоревшей деревянной церкви; фундамент колокольни заложили в 1903-м, а достроили к 1918-му. В 1940-м храм закрыли и приспособили под зернохранилище (иногда пишут, что под клуб или место для содержания скота, но это не так). В военные годы Троицкий храм вновь открылся. Наискось от него, за деревянным забором, в одном из бывших церковных строений размещалась двухэтажная сельская школа. Ныне ее здание выкупили частные владельцы.

Храм — настоящий центр села Троица, ее средоточие. Если подняться на колокольню, оттуда открывается прекрасный вид на полноводную Оку, ее обрывистые берега-яры и окружающие село пойменные луга, которые весной заливает вышедшая из берегов река (в такие дни Троица отрезана от райцентра). На горизонте можно увидеть храмы соседних сел — Собчакова, Половского, Панина, а если приглядеться, то и города Спасска-Рязанского, что на другом берегу Оки. В ХIХ столетии на праздники перекличка их колоколов раздавалась на много верст вокруг, но в конце 1950-х уже много лет колокольни молчали — звон был запрещен, на Троицкой колокольне даже проемы забили досками.

Настоятелем Троицкого храма был о. игумен Дорофей (Смирнов, 1918 — конец 1970-х). Родом он был из Рязани, жил с матерью Анастасией на улице 1-й Безбожной (она и сейчас так называется). До войны Дмитрий Васильевич Смирнов работал учителем начальных классов, затем получил инженерное образование. Как сложилась его фронтовая судьба — вопрос загадочный. С одной стороны, сохранились сведения о том, что краснофлотец Смирнов служил на Северном флоте; с другой — житель Троицы Н. М. Мишин, друживший с о. Дорофеем в конце 50-х и помогавший ему, уверенно говорил автору этих строк о том, что на фронте Дмитрий Смирнов был командиром разведчиков, лично притаскивал в расположение своей части «языков» и закончил войну в звании подполковника, кавалером многих наград. А обет посвятить себя Богу дал во время тяжелейшей операции, когда погибли почти все из девяти подчиненных ему разведчиков. И данное себе и Богу слово сдержал. Мать, намеревавшаяся женить сына и уже нашедшая ему невесту, упала в обморок, когда увидела вчерашнего офицера в монашеском одеянии… На войне Дмитрий Смирнов дал и еще один обет — поклялся умирающему от ран другу воспитать как своего собственного его сына Виктора. Так или иначе, прошлое у него было боевым, а на память о вой- не остались раны — в живот и ноги.

Был игумен Дорофей знатоком церковного устава, прекрасным проповедником, служил благоговейно, был строг и к себе, и к прихожанам — по воспоминаниям знавших его, в храме при нем «муха не смела пролететь», а тех, кто шушукался во время службы, он без лишних слов ставил на колени, каяться. Человеком о. Дорофей был горячим, вспыльчивым, жестким (его приемный сын Виктор не раз сбегал от него обратно в Петрозаводский детский дом), и общение с ним стало для о. Иоанна хорошими «практическими занятиями» по смирению. Однажды его духовные чада, желая облегчить участь батюшки, даже написали архиерею жалобу на излишне нервного настоятеля, после чего тот обрушил на голову ничего не понимавшего о. Иоанна настоящие громы и молнии. Но, разобравшись в ситуации, просто велел больше не пускать москвичей в село. А о. Иоанн с горечью написал своим: «Я два года любовью и заботой согревал отца Дорофея, а вы по неразумию и своеволию разрушили то, что мне удалось достичь большим душевным трудом». И даже на полгода отлучил Галину Черепанову от общения.

Но до этого было еще далеко. Пока же предстояло обу- страиваться на новом месте. Помещение в храме, где поселились о. Дорофей и о. Иоанн, сохранилось до сих пор. Это две довольно обширные, но очень скромные комнатки с низкими потолками, расположенные на втором этаже, подниматься в них нужно по узкой лесенке. В одной, разгороженной ширмой надвое, спали, в другой трапезничали. Потом жили постоем в сельских домах, а когда был закончен ремонт колокольни, перебрались туда, в обширные, ныне пустующие келии.

А почти сразу же по приезде в Троицу батюшка предпринял большую паломническую поездку в Рождества Пресвятой Богородицы Глинскую пустынь, которая в то время его особенно привлекала. Основанная в XVI веке в селе Сосновка Курской губернии (ныне Сумская область Украины, в 8 километрах от границы с Россией), пустынь уже в XIX столетии славилась на всю страну традициями старчества. В 1922-м пустынь закрыли, воссоздана она была двадцать лет спустя на оккупированной территории. Но прежний благостный дух монастыря был бережно сохранен и умножен старцами ХХ века. В конце 1950-х в Глинской пустыни подвизались такие подвижники благочестия, как схиархимандрит Серафим (Амелин, 1874–1958), схиигумен Андроник (Лукаш, 1889–1974), но наибольшее впечатление на о. Иоанна произвел иеросхимонах Серафим (Романцов), с которым его, скорее всего, познакомил о. Виктор Шиповальников.

Иван Романович Романцов родился 28 июня 1885 года в курской деревне Воронок в крестьянской семье и поступил в Глинскую пустынь послушником в 1910-м, после смерти родителей. В 1914-м был призван в армию, воевал на Первой мировой, был ранен. В 1919-м принял монашеский постриг с именем Ювеналий. После закрытия Глинской пустыни в 1922-м переместился в Драндский Успенский монастырь Сухумской епархии, где четыре года спустя был рукоположен в иеромонаха и принял великую схиму с именем Серафим. Когда закрылась и Драндская обитель, о. Серафим некоторое время жил отшельником в Кавказских горах, а затем перебрался в Казахстан, в окрестности Алма-Аты, где стал сторожем пасеки. В 1930–1934 годах отбыл лагерный срок на строительстве Беломорканала, после чего подпольно жил у своих духовных чад в Киргизии. В 1946–1947 годах служил в Ташкенте, в последние дни 1947-го вернулся в родную Глинскую пустынь и был назначен братским духовником. В 1960-м, уже после знакомства с о. Иоанном, был возведен в сан схиигумена.

Безусловно, это была еще одна живая веха на пути о. Иоанна Крестьянкина — после архиепископа Серафима, о. Георгия Коссова, о. Александра Воскресенского и иеросхимонаха Симеона (Желнина). Батюшка уже видел псково-печерских и валаамских старцев, но именно о. Серафим наиболее полно показал ему, в чем состоит суть старчества — высшего монашеского достижения. Жил он на втором этаже невысокой башни, в крохотной, три на три метра, келийке, где помещались только иконы, кровать, стол, два стула и умывальник. Поднимался в два часа ночи, исполнял келейное правило, неопустительно участвовал в богослужении, а затем занимался своими обязанностями: распределял богомольцев на жительство, исповедовал, отвечал на вопросы. Ночью переписывал для духовных чад отрывки из писаний Святых Отцов и отвечал на бесчисленные письма. И при этом глинский старец всегда был ровным, внимательным, приветливым ко всем, никогда не подчеркивал своего положения, не стеснялся признаться, что чего-то не знает. Мог быть и строгим, но только, что называется, по делу. А в письмах к духовным чадам неизменно подписывался как «Недостойный Серафим».

О. Сергий Правдолюбов, трижды встречавшийся со старцем Серафимом в 1960-х годах, так описал автору этих строк свое впечатление от общения с ним: «Совершенная простота и смирение, неброскость, спокойная тихая речь, всегда ровное и благодатное настроение, тайная постоянная молитва». О. Владимиру Правдолюбову запомнилось немногословие старца: «Отец Иоанн всегда был многоречив, а старец Серафим говорил коротко и решительно: это так, это — вот так». Выше всего о. Серафим ценил смирение. «Всего необходимее для спасения смирение истинное, внутреннее убеждение, что вы хуже и грешнее всех и всего, — писал он, — но это — величайший дар Божий, и приобретается он многими трудами и потами. Тогда человек в душе своей ощущает такое спокойствие, которое никакими человеческими словами неизъяснимо. Ищите денно и нощно этот драгоценный бриллиант. (Далее следует точная цитата из наставлений о. Симеона (Желнина). — В. Б.) Истинно смиренный всех как себя любит, никого даже и мысленно не осудит, всех жалеет, всем желает спастись, видит свою греховную нечистоту и со страхом помышляет, как будет отвечать на суде Божием, но не предается отчаянию или унынию, а твердо уповает на Создателя и Спасителя своего. Истинно смиренный если имеет от Бога какие дарования — молитву, или слезы, пост, то все оное тщательно скрывает, ибо похвала людская, как моль, все изъедает».

Благодать общения с о. Серафимом о. Иоанн бережно увез с собой, на берега Оки. Знал ли он тогда, что пройдут годы, и именно этот спокойный, строгий глинский старец совершит над ним желанный монашеский постриг?.. Может быть, и знал. А пока он начал бывать в Глинской пустыни ежегодно. Таких поездок было четыре — до тех пор, пока 13 июля 1961-го пустынь не была закрыта вторично.

В Троице между тем ожидали хозяйственные заботы — храм был очень запущенным, давно не ремонтировался. Отцы сами чистили его, тачками вывозили изнутри мусор. А поскольку любой ремонт в храме можно было делать только с соизволения уполномоченного, священники зачастили к нему в центр Рязани, на улицу Ленина, 12. Сначала отказ шел за отказом.

— Напротив церкви школа стоит, тоже с текущей крышей, еще и забор надо ставить вокруг, — заявил уполномоченный С. И. Ножкин. — На это средств нет. А вы тут свой храм вздумали ремонтировать?

— Так мы можем заодно и школе крышу подлатать, и забор вокруг поставить, — предложил о. Дорофей.

— Вы что, забыли, что церковь отделена от государства?!..

В конце концов с великим трудом выбили разрешение хотя бы побелить стены. Каково же было удивление местных жителей, когда после ремонта они увидели не только побеленные стены, но и написанные в нишах новые фрески-иконы!.. Это было дело рук московской девушки-художницы, которая днем для отвода глаз делала безобидные пейзажные этюды, а ночами работала в храме. Теперь огромные живописные изображения святых в полный рост смотрели прямо в окна сельской школы. Уполномоченный рвал и метал; он выгнал священников из кабинета криком «Пошли вон!», но в итоге всё осталось как есть — а о. Дорофею и о. Иоанну того и надо было. Сейчас эти фрески уже поновлены, но одна из них, изображающая святителя Василия Рязанского, сохранилась в первоначальном виде.

Пришла очередь протекавшей крыши. Кто-то предложил для кровли авиационный алюминий, скорее всего, «уведенный» с рязанского 360-го авиаремонтного завода. И вот тут о. Иоанна разобрали настоящие сомнения. Купить металл официально не было никакой возможности, только «левым» путем. А вдруг это провокация?.. Ведь могут и посадить, а храм — закрыть (такие случаи бывали: храмы закрывали только за то, что настоятель без разрешения уполномоченного перестелил пол в сторожке). Сомнения помогла разрешить молитва. И вдвоем с помощником из Москвы Алексеем Степановичем Козиным принялись за работу. Причем по совету опытного Алексея крыли так, что новую кровлю снаружи не было видно.

Через месяц в храм явились представители МВД в поисках незаконно купленного алюминия. Батюшка коротко ответил: «Ищите». Искали, но не нашли ничего. А уже много лет спустя о. Иоанн раскрыл загадку новой крыши. Оказывается, они с Алексеем клали алюминий под старую кровлю, так что внешне храм выглядел по-прежнему убого. А проверщики не рискнули лезть на крышу по вконец гнилой лестнице. Так и убереглись. Уполномоченному же, опасаясь его реакции, просто ничего не сказали.

Хотя, если разобраться, Сергей Иванович Ножкин был далеко не самым плохим вариантом уполномоченного. О. Владимир Правдолюбов описывает его как человека «ласкового», который впоследствии сам начал посещать храм, а уходя в 1963-м на должность замначальника управления культуры Рязанского облисполкома, сказал: «Слава Богу, по моей вине ни одна церковь не закрыта, ни один священник не уволен». А вот следующего рязанского уполномоченного, подполковника КГБ в отставке Павла Савельевича Малиева, «трясло при виде священника и при одном упоминании о священнослужителе». Впрочем, так было вначале, в 1970-х Малиев начал относиться к своим «подопечным» почти сочувственно.

В скором времени приходская жизнь в селе забурлила. Умолкли скептики, иронично говорившие при виде высоко запрокидывавшего голову во время службы о. Иоанна: «Какого-то дурачка к нам прислали». В храм потянулись не только местные, но и население окрестных деревень, люди специально ехали в Троицу из Рязани. Письма о. Иоанна московским друзьям были переполнены списками того, что необходимо привезти: розовые облачения на престол и жертвенник, 15 метров золотой бахромы, краски, багет, гвозди… И вскоре Тёщина платформа (так еще с войны в народе называли железнодорожную станцию Ясаково) стала хорошо знакома батюшкиным духовным чадам.

В 1957 году в Троицком храме был восстановлен и освящен престол во имя Пресвятой Богородицы и освящены новые престолы — во имя Рождества Христова, Святого великомученика Димитрия Солунского и Святой великомученицы Параскевы Пятницы. Новая роспись, сделанная в церкви в тот год, напоминает росписи храмов Псково-Печерского монастыря. Вполне возможно, что это — свое- образный отсвет первого посещения батюшкой обители весной 1955 года.

Жители Троицы до сих пор хранят благодарные воспоминания об о. Иоанне, которые передаются из уст в уста, как предания. Мария Коровина-Попова: «Однажды к празднику убирали мы храм, батюшка подошел и говорит: „Родные мои, убирайте чисто, Матерь Божия чистоту любит“. А потом мы уже слышим наверху, где колокольня, батюшка так красиво запел: „Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех…“, — и так запел, что нам показалось, что ангелы святые поют». Любовь Дианова: «Пройдет, бывало, батюшка к нам, всех своим добрым словом согреет, утешит, погладит своей ладошкой, незаметно денежку положит».

Жительница села Половского Римма Павловна Ларкина, в девичестве Митрохина, подробно рассказала о том, как о. Иоанн венчал ее 20 января 1958 года:

— Перед венчанием я ходила за благословением в храм, где на колокольне проживали батюшки. Я попросила, чтобы их позвали, батюшки спустились и долго беседовали со мной. Потом о. Иоанн пригласил меня наверх, и мы продолжили разговор. Был он связан с тем, что меня ожидает в замужестве и как жить в чистоте и благодати Божией во время семейной жизни, как воспитывать будущих детей. Урок старца усвоила на всю жизнь. Мы с мужем прожили 53 года в мире и согласии. У нас родилось четверо детей. Первая родилась в 1958 году Людмила, я еще не знала, что беременна, а батюшка моей маме сказал уже, что будет ребеночек. Батюшка уже тогда был прозорливым.

Свадьба была красивая. Поехали венчаться на тройке с бубенцами, с гармошкой. Гостей было много. И в храме во время венчания было красиво, торжественно. По обычаю на второй день свадьбы у нас в селе идут гости кругом села, все ряженые, кто в чем, порой переодеваются в образы разные. Я перед свадьбой очень боялась этого мероприятия, так как боялась, что на свадьбе нам могут навредить, это бывало. Батюшка выслушал мой вопрос и дал совет: «Деточка, пусть гости идут веселятся, а вы оставайтесь дома и никуда не ходите. Оставайтесь с Богом и друг с другом».

И о. Дорофей, и о. Иоанн деятельно занимались спасением икон из окрестных заброшенных и разрушенных храмов. Многие из них находили свое место на стенах Троицкого. По воспоминаниям местных жительниц, священники украшали храм иконами, «как невесту»: «Прикрепит одну о. Иоанн, отойдет, полюбуется, и другую прикрепляет». Во время одной такой поездки произошел случай, память о котором хранится в Троице до сих пор. Несколько местных парней взялись помочь выгрузить спасенные образа из машины, и одного из них бес попутал шутовски покружиться по улице с иконой в руках. Каков же был ужас всех, когда у парня тут же отнялись ноги!.. Только после трехдневной молитвы о. Иоанна к юноше вернулась способность ходить.

На Рождество и Пасху о. Дорофей и о. Иоанн сами обходили всё огромное село, и не открывали двери им только три дома — председателя сельсовета, директора колхоза и директора школы. Да и то жены их приходили извиняться. А в остальных домах (было их около трехсот) батюшки были желанными гостями. В одно Рождество о. Иоанн простудился, но всё равно пошел по селу с праздничным молебном — в промокших кожаных сапогах, по сугробам… А через месяц на рентгене в Рязани обнаружилось, что он на ногах перенес двустороннее воспаление легких. Врачи удивлялись, как он вообще остался жив.

П. В. Козина вспоминала: «Как-то раз мы со знакомой шьем (церковные облачения. — В. Б.), а его все нет и нет. Уже вечер, темно, а он и на обед не приходил. Потом пришел с какой-то женщиной, открыл какую-то книгу, что-то читал ей, убеждал. Тогда она сказала:

— Даю слово — этого не сделаю.

Оказывается, утром батюшка убирал храм, женщина пришла к нему и сказала, что у нее что-то случилось, и она больше не хочет жить и сегодня покончит с собой. Он ее целый день убеждал и умолял, пока она не дала слово, что ничего с собой не сделает. Когда она ушла, я сказала: „Батюшка, уже ночь на дворе, неделя-то сплошная, а Вы целый день голодный“.

— Вся моя жизнь сплошная — утешать человека, чтобы у него всё было хорошо. Теперь я знаю, что она спокойна — это и есть моя пища».

Бывали в Троице и трагикомические случаи. Как-то на Пасху о. Иоанн пригласил петь в правом приделе храма хор из села Красильниково, где когда-то был старинный храм Преподобного Сергия Радонежского. Кадило с трехсвечником вызвался подавать местный тринадцатилетний паренек. Из Москвы к празднику приехала Галина Черепанова, из Ленинграда — Сусанна Валова. Но когда пришло время хору петь пасхальный канон, певчие по громогласной команде регента дружно запели… ирмосы. Выяснилось, что канонов они просто не знают. Пришлось петь каноны самому батюшке на пару с Сусанной. Галина, расстроившись, пошла в пономарку готовить трапезу, но печь неожиданно зачадила на весь храм. Вдобавок батюшка во время каждения с размаху попал кадилом по лбу пономарю, а когда в конце литургии попросил трехсвечник, выяснилось, что малолетний пономарь не выдержал и уснул. В довершение всего регент хора, подходя к кресту, попросил у о. Иоанна «на бутылочку» за пение… Словом, это была Пасха из ряда незабываемых.

В те окрестные села, где храмы были разрушены в 1920–1930-х, священники ездили служить молебны, панихиды, принимать исповеди, причащать. Это было сопряжено с немалыми опасностями, поэтому приходилось идти на хитрости. Так, четверых водителей-«дальнобойщиков» из соседнего села Половского о. Иоанн крестил на рассвете, на дому местной старицы Ольги Сергеевны, окуная парней в огромные бочки. А о другом визите в дальнее поселение, где священника не видели 30 лет, батюшка с юмором вспоминал: «Приехал и смутился: всё село дышит праздником, все разодеты, никто в этот день на работу не вышел, а была страда, лето. Пронеслись мысли: „Ну, не миновать мне новой беды, дома будет ждать меня у крыльца ‘черный ворон’“! Время-то было какое!»

И хотя в тот раз обошлось, «черные вороны» уже не летали вовсю, как прежде, но время действительно было «такое». Когда о. Дорофей и о. Иоанн, посоветовавшись, решили перестать брать мзду за требы, популярность прихода, и без того высокая, взлетела до небес. Но эта новация вызвала понятное недовольство среди многодетных священнослужителей в округе — отменишь плату за требы, так ведь как семью тогда прокормить, как детей поднять?.. Кроме того, окрестный народ, бросая свои приходы, потянулся в Троицу, и два священника просто перестали справляться с наплывом треб. Видимо, уже тогда о. Дорофея «взяли на заметку». А потом и вовсе спровадили не только из храма, но и из епархии. Невольным виновником этого стал о. Иоанн. Когда в храме закончилось лампадное масло — огромный дефицит по тем временам, — он поручил покупку новой партии малознакомому человеку из Рязани, а тот взял деньги и пропал. О. Дорофей, возмутившись, начал расследование и вскоре нашел жулика, который оказался членом КПСС. Но уполномоченный представил дело так, будто «церковники» вовлекли честного коммуниста в свои махинации. В итоге о. Дорофея лишили регистрации и перевели в Калужскую епархию. О. Иоанн страшно переживал по этому поводу, но о. Дорофей не остался на него в обиде, и священники еще несколько раз после бывали в гостях на приходах друг у друга.

Дальнейшая судьба игумену Дорофею (Смирнову) выпала трудная. Прихожане не раз просили, чтобы его вернули из Калуги в Троицу, но в этом им было отказано. В 1967-м о. Дорофей служил в Свято-Троицком храме Лиепаи, а в самом конце 1960-х — в Кировске Мурманской области, где страдал от тяжелой болезни ног. В 1971-м был оклеветан и два года провел в тюрьме. После освобождения уехал в Великие Луки, а умер в Туле в конце 1970-х. К сожалению, обнаружить его могилу пока не удалось…

В Троице же начал служить о. Иоанн Косов (1931–2004). Изначально обычный прихожанин Троицкого храма, он под руководством о. Иоанна в октябре 1957-го был рукоположен во диакона, а 1 июля 1958-го — во иерея. Двух отцов Иоаннов, Косова и Крестьянкина, местные начали звать соответственно «молодым» и «стареньким». Прихожанки сначала роптали на нового священника — мол, и тридцати еще нет, неопытный, даже «Отче наш» без молитвослова не прочтет, а раньше вообще был сапожником. Но о. Иоанн Крестьянкин строго поставил их на место:

— Деточки, да кто вы такие, что со своего куриного насеста разглагольствуете о делах орлиных, будто уже поднялись на их высоту и имеете обзор орлиный на всё происходящее? Это же равносильно суду над Промыслом Божиим. Вы еще и в своих-то делах не всегда можете разобраться и их понять. Апостолы были простые рыбаки, безграмотные, а благодать Божия совершила их апостолами вселенной!.. Так и наш сапожник будет хорошим священником.

Так оно и получилось. О. Иоанн Косов стал верным учеником о. Иоанна Крестьянкина, обращался к нему во всех трудных случаях и тогда, когда батюшка был уже на других приходах. С 13 марта 1967-го о. Иоанн Косов служил в Никольском храме города Касимова, откуда с месяц как уехал о. Иоанн Крестьянкин. И это не было случайностью — приходской совет попросил перевести его в храм именно как ученика о. Иоанна. В Никольском храме Касимова о. Иоанн Косов служил до 2004 года — года своей смерти…

Во время служения в Троице о. Иоанн не раз бывал в ближайшем районном центре, городе Спасске-Рязанском. Там произошло одно из самых важных знакомств в его жизни — с о. протоиереем Анатолием Правдолюбовым (1914–1981), в то время благочинным Спасского округа и настоятелем небольшого Вознесенского храма, стоящего на местном кладбище. Представитель старинного, закаленного многими невзгодами священнического рода, прошедший через лагеря еще в 1930-х, тяжело раненный на фронте во время освобождения Пушкинских Гор, о. Анатолий был настоящим духовным светочем Спасска. Дома у священника постоянно звучала классическая и духовная музыка — пластинки он заказывал по почте, семеро его детей составляли небольшой хор, а сам он играл на фисгармонии, пианино, виолончели… О. Анатолий и сам сочинял духовную музыку — песнопения Всенощного бдения и литургии, встречу архиерея. Иногда домашними концертами «угощали» и о. Иоанна; дочь о. Анатолия Лидия запомнила, с каким удовольствием тот слушал «Кирие элейсон» из 149-й кантаты Баха.

Отцы быстро сдружились, причем их отношения приняли характер взаимного духовного водительства — уважительного и деликатного. Все важные решения в большой семье Правдолюбовых начали приниматься только после благословения о. Иоанна. А он, в свою очередь, давал совет после того, как узнавал, что младшие Правдолюбовы получили на это родительское благословение.

О. Иоанн благословил о. Анатолия вести дневник, сказав ему:

— Пока ты будешь собираться написать что-то великое и солидное — время уйдет. Благословляю тебе писать в дневник всё, чем обладаешь и чему научился за всю жизнь твою от общения с богомудрыми пастырями и угодниками Божиими.

В июне 1958 года о. Анатолий Правдолюбов был переведен из Спасска в Покровский храм рабочего поселка Сынтул Касимовского района Рязанской области. Дружеское общение священников прервалось — как мы увидим, на время.

Тот же 1958 год был отмечен для батюшки горестной потерей — 5 июля в Москве ушел из жизни Иван Александрович Соколов (оптинский игумен Иоанн Соколов, каким считал его батюшка). Во время последней встречи с о. Иоанном он предсказал, что именно ему будет суждено проводить его в последний путь. Смертный час Соколов встретил в восьмиметровой комнатушке на Детской улице в Богородском, единственным предметом «роскоши» в которой могла считаться печка-буржуйка. Умирал он мучительно, от рака печени. Но по-прежнему называл всех «детками», всем на дорогу давал кусочек белого хлеба или несколько завернутых в бумажку рафинадин… Стараниями о. Иоанна на могиле И. А. Соколова было воздвигнуто красивое надгробие, у которого долгие годы собирались те, кто искренне, как и батюшка, считали «оптинского старца» живым преподобномучеником.

…В cентябре 1959-го о. Иоанн получил перевод в храм села Летова, расположенного в Рыбновском районе Рязанской области.

Ситуация в стране к тому времени сильно изменилась. После того как Хрущёв прибрал к рукам не только партийную власть (первым секретарем ЦК КПСС он был еще с сентября 1953-го), но и правительство (стал председателем Совмина вместо Булганина в марте 1958-го), он наконец получил возможность осуществить свою давнюю мечту — масштабную атаку на Церковь, причем не ограниченную никакими прагматическими соображениями, как в сталинские времена, а идейную. От физического уничтожения священства отказались, цель была куда более размашистой — в преддверии победы коммунизма (а она была запланирована на 1980 год) стереть с лица земли духовную оппозицию как таковую. Начало борьбе положило секретное постановление ЦК КПСС от 4 октября 1958 года «О записке отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам „О недостатках научно-атеистической пропаганды“».

Войну с Церковью, по традиции, начали с ее ограбления — снова ввели отмененные в 1945-м налоги со строений, земельную ренту, резко повысили налог на доход свечных мастерских, что вынудило храмы продавать свечи себе в убыток. Запретили детские и женские собрания при храмах, приходские кружки, санаторно-лечебную помощь духовенству, официальные экскурсии, приходские библиотеки. В ноябре 1958-го началась кампания по борьбе с «паломничеством к так называемым „святым местам“», святые источники засыпали мусором или устраивали рядом с ними свалки.

В октябре 1958-го появилось постановление «О монастырях в СССР» — очередной удар по и без того небольшому количеству уцелевших обителей. Если в 1959-м в Советском Союзе было 63 монастыря и скита (40 на Украине, 16 в Молдавии, 4 в прибалтийских республиках, 3 в Белоруссии и 2 в России), то к 1965-му осталось 16 монастырей с полутора тысячами монашествующих. Некоторые обители верующие успешно отстаивали. Так, в июне 1959-го насельницы Речульского Богородице-Рождественского женского монастыря в Молдавии вместе с местными жителями не дали закрыть обитель, причем дело дошло до настоящих боевых действий — один человек из числа защитников монастыря был убит, несколько — ранены.

Снова началось массовое закрытие храмов. С марта 1961-го их разрешалось закрывать решением не Совета министров союзной республики, а областного или краевого исполкома, что сильно упрощало процедуру закрытия. Многие храмы, чудом пережившие лихолетье 20–30-х годов и Великую Отечественную войну, в том числе и бесценные памятники архитектуры, варварски разрушались. Эта кампания приняла поистине чудовищные размеры. Например, в Белоруссии в 1959–1963 годах было закрыто или уничтожено 599 храмов из 968 функционировавших. В некоторых больших городах число действующих церквей снова оказалось на предвоенном уровне (в Минске и Саратове по два храма, в Смоленске и Новгороде по одному). Всего с 1958 по 1964 год в СССР был закрыт или уничтожен 5541 храм и молитвенное здание.

В тех храмах, что уцелели, была проведена кардинальная управленческая реформа. С 18 июля 1961 года управление приходами осуществляли так называемые «двадцатки» — выборные органы от прихожан, состав которых, естественно, был согласован с властью. Отныне настоятели храмов лишались административных полномочий, полностью попадая под контроль приходского совета, в том числе и в финансовых вопросах. Фактически священник становился неким наемным работником, которым управляла община во главе с «идеологически проверенным» старостой. О том, что при желании могли натворить такие старосты, вспоминает о. протоиерей Владимир Правдолюбов: «В Касимове у ящика (имеется в виду церковная касса. — В. Б.) стояла очень властная (особенно по отношению к священнослужителям) и умная женщина — Клавдия Ивановна Потапова. Однажды она чуть не отправила за штат нашего настоятеля (такие права были даны приходскому совету), отца Василия Романова. Через некоторое время то же ждало и нашего диакона, осмелившегося сделать какое-то замечание подруге Клавдии Ивановны. Так что мы жили как в осаде и ждали от нее любого подвоха».

C лета 1961 года штрафовались или лишались регистрации священники, работавшие с детьми, служившие требы (Евхаристии тяжелобольных, молебны, отпевания, панихиды, освящения домов), строившие при храмах подсобки или покупавшие для ремонта стройматериалы. Специальные комиссии изучали степень влияния Церкви на юношество, выявляли и преследовали молодых людей, желающих поступить в семинарии, изучали содержание проповедей, пресекали попытки крестить детей без согласия обоих родителей.

Тяжелый урон понесли учебные заведения Церкви: из действовавших в 1947 году восьми духовных семинарий уцелели лишь Московская, Ленинградская и Одесская. Если в 1958 году в стране насчитывалось 11 010 священников, то в 1963-м — 7236. Не менее сотни священников были осуждены, чаще всего — по надуманным обвинениям в экономических злоупотреблениях; им давали по три-четыре года лагерей. Арестовали и двух архиереев — архиепископа Казанского и Марийского Иова (Кресовича) в июне 1960-го и архиепископа Черниговского и Нежинского Андрея (Сухенко) в октябре 1961-го; последний после тюремного заключения повредился рассудком.

Начались, хотя и не повсеместно, дикие антирелигиозные выходки, больше всего напоминавшие 1920-е годы (это и неудивительно: ведь идеалом Хрущёва был возврат к «ленинским нормам»). Так, на Пасху 1960 года атеисты врывались в православные храмы Киева, Риги, Таллина, били стекла, стреляли в окна из охотничьих ружей. Митрополит Крутицкий и Коломенский Николай описал случай, когда на Украине во время службы группа комсомольцев внесла в храм голую девушку, попыталась пронести ее через царские врата и уложить на престол. Прихожане тогда вышвырнули кощунников из храма и вызвали милицию. На Пасху 1965 года, как следует из рапорта уполномоченного по делам Русской Православной Церкви по Москве и Московской области А. А. Трушина, «праздношатающаяся молодежь вела себя очень шумно, а около некоторых храмов (Елоховского, в Новодевичьем монастыре, Всех- святской церкви), кричали, визжали, а во время „крестного хода“ оглушительно свистели». В Вербное воскресенье 1 апреля 1961 года прямо в Богоявленском соборе было совершено покушение на Патриарха Алексия — во время всенощной на него напал вооруженный ножом мужчина; как писал сам Патриарх председателю Совета по делам Русской Православной Церкви В. А. Куроедову, «лишь благодаря тому, что в моей левой руке был высокий посох, удар был нанесен не в голову, а в плечо».

Валерий Николаевич Сергеев так вспоминал начало 1960-х: «Молодежь ловили на улицах при подходах к храмам и отправляли в милицию. Пережил лично, как на Пасху в Покровский храм Московской Духовной Академии с трудом проник через деревянные, как на войне, надолбы, с дежурившими за ними семинаристами, а заутреня началась с того, что провокаторы принялись раскачивать молящихся в битком набитом храме. За год до того в Лавском Успенском соборе на Пасху они пытались проникнуть в алтарь и зверски избили преградившего им путь архимандрита Платона (Лобанкова), впоследствии епископа Воронежского. По всей стране — персональные дела родителей, крестивших в церкви детей. Из Эрмитажа был уволен научный сотрудник, венчавшийся в церкви».

Широко выплеснулись на прилавки книжных магазинов мутные потоки свежей антирелигиозной литературы — от журнала «Наука и религия» до альбомов шаржей француза Жана Эффеля «Сотворение мира»; от повести «Чудотворная» В. Тендрякова до рассказа «Верую!» В. Шукшина. С высоких трибун выступали лекторы, красноречиво рассказывающие о «поповском обмане»; среди них выделялись Евграф Дулуман и бывший протоиерей Александр Осипов. Режиссеры торопились снять фильмы на злобу дня — так появились «Иванна», «Тучи над Борском», «Конец света», «Грешница», «Исповедь», «Анафема», «Грешный ангел», «Армагеддон». Хотя большинство из них бичевали разнообразных сектантов, православным доставалось тоже. И даже во внешне безобидные комедии то и дело вставляли едкие «шпильки» в адрес Церкви. Помните батюшку, который объявляет отправление собственного автобуса в «Королеве бензоколонки»; или отплясывающую монахиню в «За двумя зайцами»; или посещение главным героем храма в «Я шагаю по Москве»?.. Причем происходило это уже и в послехрущёвские времена — это и крайне далекий от реальности Андрей Рублёв в одноименном фильме Андрея Тарковского; и то, какими изображены священники в «Двенадцати стульях», «Новых приключениях неуловимых» и «Свадьбе в Малиновке»; и диалог главного героя «Пяти невест ефрейтора Збруева» с батюшкой-попутчиком (которого ефрейтор величает «сектантом» — велика ли разница!..); и фрагмент Пасхального богослужения в «Бриллиантовой руке». Впрочем, как ни парадоксально, для многих зрителей в то время это была едва ли не единственная возможность прикоснуться к величию и красоте православной службы…

Именно для борьбы с религией в 1960-х начали массово и активно внедряться в жизнь новые праздники и ритуалы, не связанные с Церковью. Рождество предполагалось окончательно вытеснить Новым годом, Пасху — неким праздником Музыкальной весны, Троицу — Днем русской березки. Появилось даже специальное постановление Совета министров РСФСР от 18 февраля 1964 года «О внедрении в быт советских людей новых гражданских обрядов». Особое значение придавалось бракосочетанию, которое должно было полностью подменить собой венчание. Именно поэтому по всей стране начали спешно возводиться красивые современные Дворцы бракосочетаний, они же Дворцы счастья (первый открылся в ноябре 1959-го в Ленинграде, а массовое их строительство пришлось на 1962-й). Эта мера оказалась действенной: к примеру, в Москве в начале десятилетия на 70 тысяч заключавшихся ежегодно браков приходилось всего 500 венчаний. Но останавливаться на достигнутом советские идеологи не собирались, бороться было с чем. Ведь в то же самое время на 94 тысячи рождений в Москве приходилось 40 тысяч крещений, а на 49 тысяч смертей — 28 тысяч отпеваний.

Но вернемся к концу 1950-х. Не осталась в стороне от нового витка гонений и Рязанская область. Старт был дан 8 октября 1958-го, когда в Тумском районе районный прокурор и начальник милиции трактором разрушили деревянный храм села Ветчаны. В 1959–1962 годах были закрыты 11 приходов, число храмов сократилось с 76 до 65. Но местное население всеми силами сопротивлялось этому процессу. Так, в 1962-м жители сел Лунино и Большое Самарино открыто встали на защиту своих храмов, и в обоих случаях, как признавал уполномоченный, «представители местных властей вынуждены были покинуть село». «Религиозные обряды» жители области также соблюдали усерд- но, не поддаваясь новациям: так, в нескольких районах Рязанщины крестили более 50 процентов всех новорожденных, а в Касимовском районе — даже 70 процентов.

Саму Рязань, по-видимому, предполагалось сделать своеобразной «столицей атеизма» Центральной России, так как именно там обосновался главный филиал Института научного атеизма Академии общественных наук при ЦК КПСС. Вовсю работало общество «Знание», разместившееся в здании Ильинского храма (туалет был в алтаре), во всех рязанских вузах действовали клубы с красноречивым названием «Атеист»… Но верующие города держались стойко, группируясь вокруг двух уцелевших в Рязани храмов — оба они были переполнены. Так, в Борисо-Глебском кафедральном соборе литургия ежедневно служилась с пяти до семи часов утра — чтобы люди успели на работу. О. Иоанн не раз бывал в этом величественном храме, расположенном в тупиковом ответвлении Сенной улицы; можно предположить, что этот собор напоминал ему внутренним убранством увеличенный в размерах измайловский храм Рождества Христова, ведь Борисо-Глебский собор являлся его «ровесником» (освящен в 1685 году) и был возведен в похожей стилистике. Благодаря настоятелю, о. Виктору Шиповальникову, в 1950-х собор активно реставрировался и поновлялся — палехские мастера братья Блохины делали новые росписи, резчики по дереву — ограждения для клиросов, промывались и покрывались лаком старые иконы, создавались новые. Не мог не восхищать уникальный иконостас из голубого фаянса, установленный в приделе святителя Василия Великого; в свое время его спасли прихожане разоренного храма села Ижевского, закопав в земле…

Сын о. Виктора Шиповальникова Алексей Викторович так вспоминал службы середины 50-х: «К пяти утра огромный собор наполнялся почти полностью. В будние дни дружинники не караулили у дверей храма, поэтому многие приходили именно в будни. Я очень хорошо помню эти службы на рассвете. Помню, например, что у правой колонны часто стоял Солженицын (А. И. Cолженицын в 1957–1962 годы работал школьным учителем в Рязани. — В. Б.) <…> Причастников было немного, люди просто молились во время литургии. Но что важно — приходили только те, которым это действительно было нужно. Посещать богослужения в те годы было не модно, это было опасно. И какую же удивительную атмосферу создавали эти несколько сотен человек в храме. Люди, которые молятся! Не свечки ставят, не воду набирают, а молятся! <…> Когда люди собирались в храме, я, маленький мальчик, даже физически чувствовал эту силу — веру людей, которые пришли в храм молиться, после лагерей, после войны, после немыслимых испытаний, которые они преодолели». С 1956 года в соборе, во избежание тесноты за службой, ежедневно совершались две литургии — ранняя и поздняя.

Дружинники, упомянутые в этом отрывке, хлеб даром не ели — на большие праздники они просто не пускали в храмы детей и молодежь. Поэтому епископ Рязанский и Касимовский Николай, к примеру, сажал детей в свой ЗИМ, укрывая полами рясы, и подвозил к боковой двери алтаря, куда ребята и прошмыгивали прямо из машины.

Активности, с которой на Рязанщине проводилась антирелигиозная кампания, способствовало еще и то, что в конце десятилетия область находилась в центре внимания советской прессы. В январе 1959-го первый секретарь Рязанского обкома КПСС А. Н. Ларионов (кстати, очень многое сделавший для послевоенного развития города и области) взял на себя высокие обязательства по поставкам мяса — 150 тысяч тонн в год вместо обычных 75 тысяч. Инициативу Ларионова широко разрекламировали, назвали «Рязанским чудом», а область авансом наградили орденом Ленина. И план был выполнен, но чудовищной ценой: на Рязанщине забили весь скот, скупили мясо у населения, закупали его в соседних областях, причем на деньги, предназначенные для ремонта дорог и школ. Ларионову присвоили звание Героя Социалистического Труда. Но вынудили взять на следующий год еще более высокие обязательства — 180 тысяч тонн мяса. А в 1960-м вконец обескровленная область смогла заготовить только 30 тысяч тонн. Когда Ларионов понял, что обман неизбежно будет раскрыт, он покончил с собой. «Рязанское чудо», о котором трубили газеты, обернулось трагедией.

Вот на таком невеселом фоне приступал о. Иоанн к служению в Летове. На душе, безусловно, было тревожно, в особенности после того как завершилось его пребывание в Троице.

Последнюю службу в Троице вспоминала Сусанна Валова: «Праздник Воздвижения Креста Господня (27 сентября 1959 года. — В. Б.). На аналое крест, украшенный ветками кустарника с крупными снежными белыми плодами. У аналоя в облачении стоит отец Иоанн, грустный, помазывает своих, уже бывших, прихожан. Хор поет „Крест начертав Моисей…“ Прощай, Троица-Пеленица. В храме ощутима общая скорбь расставания, у многих на глазах слезы». Сейчас о служении о. Иоанна в Троице напоминает мемориальная доска на здании храма и прекрасно оформленный краеведом О. С. Бирулей-Тиханкиной информационный стенд в притворе. А настоятель о. протоиерей Михаил Аблязов бережно хранит старые облачения, в которых служили в 50–60-х годах, — вполне возможно, что и о. Иоанн тоже…

Летово располагалось даже ближе к Рязани, чем Троица, но не к югу области, а к северу, практически на границе с Московской областью. Это есенинские места: родина Сергея Есенина, Константиново, — всего в нескольких километрах. Недалеко и знаменитый Свято-Иоанно-Богословский Пощуповский монастырь, в то время занятый складами. Из Рязани — с полчаса езды электричкой, а дальше от платформы Истобники (это официальное название, но местные часто говорят и «Истодники») пять километров пешком до села. Дорога очень живописная — поля, луга, березовые рощицы, холмы, — но после дождей и зимой практически непроходимая. Сейчас до Летова добираться проще: сначала маршруткой из Рязани до Рыбного, а оттуда маршруткой до Летова; правда, ходит она только дважды в день, в 6.40 и в 12.00; можно доехать и на электричке.

Даже и по городским меркам немалый каменный храм в память бессребреников и чудотворцев Космы и Дамиана был построен в Летове в 1900–1902 годах на средства ярославского мещанина Игнатия Веревкина (могилу его матери Матроны Георгиевны, умершей в 1877-м, и сейчас можно видеть у храма). В 1937-м храм был закрыт. В марте и июле 1944-го верующие Летова подавали в Рязанский облисполком два заявления об открытии церкви, но оба раза им отказывали. Тогда летовцы написали в Совнарком РСФСР, и 28 августа 1944-го приказом из Москвы постановление облисполкома отменили — храм вернули верующим. Как и большинство церквей, к концу 50-х Космодамианская подошла давно не знавшей ремонта, почерневшей от времени; внутреннее убранство было не скромным и даже не бедным, а скорее нищим: стекла в окнах местами выбиты, престолы покрыты пеленами из марли. Зато стоял храм на холме, и его было видно издалека. От села его отделял обширный овраг, сейчас заросший высокими березами, а в конце 50-х еще «голый». Через овраг был перекинут довольно длинный мостик (тогда деревянный, теперь металлический), а дальше — околица, березы, пшеничное поле, лес на горизонте. Красивейшие места!..

О. Иоанн сразу же принялся за обихаживание нового прихода. Порадовало, что его староста, занимавшая должность третий год Клавдия Илларионовна Галицына (1916–2014), — деятельный, рассудительный и глубоко благочестивый человек (в конце жизни она приняла постриг с именем Клавдиана). Верной помощницей по хозяйству стала Агриппина Павловна Беляева, у которой батюшка снимал половину «финского» домика дачного типа.

Как прежде в Псков и Троицу, в Летово московские духовные чада повезли всё необходимое для ремонта — олифу, краску, ткани, многое другое, вплоть до гвоздей и шурупов. Чаще всего возили на себе — поездом, потом электричкой, — но иногда помогал знакомый Ветвицких Василий Григорьевич, у которого была собственная «победа». Ее нагружали так, что машина проседала почти до земли, но до Летова добирались успешно. Работа кипела почти непрерывно. Сохранилось имя одной из местных добровольных помощниц батюшки — 35-летней Марии Мурашовой: она «украшала новой краской кресты и колокольни, и храма, меняла цвет куполов, белила колокольню и храм, красила иконостасы и стены храма, помогала в постройке зданий и подсобных помещений, рыла землю, охорашивала огород, всего перечислить невозможно».

И уже вскоре о. Иоанн добился того, что на службы в Летово начали приезжать люди не только из Рязани, но и из Москвы, Ленинграда, его родного Орла. Добирались с предосторожностями — если видели местных, то пережидали в лесочке, кустах, а то и в стоге сена прятались. Но все эти трудности возмещались красотой и благолепием служб, совершаемых батюшкой. Особенно торжественно проходила служба на Успение Богородицы, 28 августа. Благодаря о. Иоанну в сельском храме начал совершаться и чин Погребения Богородицы. Эта красивая, торжественная служба, распространенная в Русской Православной Церкви в средние века, к ХХ столетию стала относительно редкой, но батюшка очень любил ее и практиковал еще во время служения в Измайлове. В русских традициях были две вариации отправления службы — вечером 27 августа (как в Киево-Печерской лавре) или вечером 29 августа (как в Троице-Сергиевой лавре); отец Иоанн придерживался второго варианта.

Вспоминает Лия Круглик, в те годы студентка Рязанского радиотехнического института, отчисленная с последнего курса «за религиозные убеждения»: «Мы (я и сестра) старались каждое Успение быть у батюшки, где бы он ни служил. В сельских храмах чин погребения Плащаницы (правильно — чин Погребения Божией Матери. — В. Б.) до батюшки не совершался. С помощью своих духовных чад (они приезжали из Москвы, Питера, Рязани, Орла) специально изготовлялась резчиками-краснодеревщиками сень для Плащаницы. Сама Плащаница рисовалась и вышивалась (аппликация и бисерное шитье) девушками. На подставке вокруг Плащаницы ставили 11 вазочек (не 12, а 11, так как не было апостола Фомы), а между ними синие или зеленые лампадочки. Вазочки делали так: кефирные бутылки наполняли влажным речным песком (для устойчивости), обтягивали белыми бумажными салфетками, которые привязывались к бутылкам белой тесьмой. Получались белоснежные стройные одинаковые вазочки. Настоящих тогда невозможно было купить, их попросту не было. В вазы ставились белые гладиолусы: по два цветка спинка к спинке плюс зелень спаржи. Всё это смотрелось строго, торжественно, симметрично. На особой подставке в отдельной вазе ставилась пальмовая ветвь и кадильница — в изголовье Плащаницы. Пальмовые ветви мы, девчонки, привозили из Рязани, выпрашивая срезать ветви либо в библиотеках, либо в сберкассах, где росли финиковые пальмы. Девушки приезжали на праздник в белых платьях и волосы заплетали в одну косу. Так подсказывал батюшка».

Сестра Лии Круглик, Алевтина Мизгирёва, дополняет: «Батюшка очень любил, чтобы во время службы вокруг плащаницы стояли дети и молодежь, желательно в светлых одеждах с цветами и со свечами. Несмотря на усталость в связи с приготовлениями к празднику, вечером стояли мы вокруг плащаницы такие одухотворенные и радостные, что многочасовая служба проходила как один счастливый миг. Батюшка служил один, он просто летал, а помощником ему была одна матушка-алтарница и кто-нибудь из местных жителей».

Расходиться никому не хотелось. И даже когда служба заканчивалась, о. Иоанн выходил из алтаря, в белом подряснике вставал на колени перед Плащаницей, подымал руки к небу, и опять звучали песнопения: «Апостоли от конец…», «В молитвах неусыпающую Богородицу», величание. «Мы от него домой летели как на крыльях, буквально припрыгивая, радуясь той радостью, которой напитывались за батюшкиными службами, — вспоминала Лия Круглик. — Не имело значения расстояние — 5–10 километров. И, оглядываясь, видим: стоит батюшка на крылечке сторожки и всё благословляет нас». «На службу приходили не только из Летова, но и из окружающих сел и деревень, пешком по 6–10 километров возвращались люди домой, но тихая внутренняя радость и духовность были на их лицах», — дополняет Алевтина Мизгирева.

Те села, где храмы были разрушены в 20–30-х, батюшка окормлял сам. В каждом таком селе у него появились свои «уполномоченные» — старушки, готовившие к службе свои дома. Начинал службу о. Иоанн с молебна святому, которому был посвящен некогда снесенный храм. Затем совершали исповедь, соборовались, причащались. Ярко пылали свечи, установленные в тазу с песком. Хор старческих голосов звучал нестройно, но истово, а каясь в грехах, старушки плакали как дети.

Служение в отдаленных деревнях часто было связано с немалыми опасностями. Об одной такой батюшка вспоминал не без юмора: «На одном из приходов я освящал деревенский дом. Шел по дому с крестом и кропилом в руках, окропляя святой водой комнаты, и не заметил, что за занавеской одной из них — открытый люк в подвал. Я сделал шаг за эту занавеску и сразу даже не понял, что произошло: я провалился в этот подвал, оказавшись на самом его дне — на земле. Так и лежал, распростертый, на дне подвала, в облачении, с кропилом и крестом в руках, как святитель Николай, — так изображают его на иконах. И ничего!»

К сожалению, с лета 1961-го все требы на дому, кроме причащения и соборования тяжелобольных, были запрещены. Но сельчане нашли выход: около больного человека под видом его родных собирались те, кого нужно было причастить и соборовать. Иногда, в особо надежных случаях, освящались и дома. Проговорись кто-нибудь, донеси — и о. Иоанна лишили бы регистрации.

Есть такая пословица: «Не стоит село без праведника». И таких праведников на Рязанщине были в то нелегкое время десятки. Так, в селе Ялтунино Шацкого района жили три сестры Петрины — Анисия, Матрона и Агафия. Своей мудростью и духовным авторитетом они славились настолько, что к ним приезжали за советом архимандриты. А в селе Захарово жила блаженная Пелагея, которая задолго до войны предсказала и ее начало, и конец, и разрушение храмов, и восстановление их. В разгар хрущёвских гонений на Церковь она уверенно говорила о скором падении самого Хрущёва. Правда, лично с ней о. Иоанн знаком не был («я не знал ее, и то, что пишут о моих с ней отношениях, — совершенная неправда», — подчеркивал он в письме), но слышать наверняка слышал. Да и другие, незнаменитые подвижницы запоминались священнику надолго. Одна такая бабушка пришла в Летово ранним морозным утром — в дальней деревне умирал человек. Собрались, пошли. Где-то на полпути бабушка Авдотья приостановилась и сокрушенно сказала: «Вот, отец Иоанн, на племя оставлять некого. Вырождаются люди». Эту фразу батюшка часто вспоминал потом.

Были и другие случаи, помогавшие понять, что значит любовь-слово и любовь-дело. В один из вечеров батюшка сидел в своей комнатке, полностью сосредоточившись на составлении проповеди о любви. В дверь несколько раз стучали, но он решил не отвлекаться от работы. И только закончив проповедь, вышел на улицу. А навстречу попалась соседка, которая смущенно произнесла:

— Благословите, батюшка! Вас дома не было, а я вас жду, чтобы занять денежку — хлеба не на что купить…

Проповедь так и осталась непроизнесенной. Говорить о любви «в теории» в то время, когда он не проявил ее «на практике», о. Иоанн не смог.

В другой раз прихожанка опустила в кружку для пожертвований трехкопеечную монетку. И чуть не сгорела со стыда, увидев, что о. Иоанн заметил это. Но батюшка так пылко и искреннее поблагодарил ее за лепту, что от смущения не осталось и следа.

Но были в летовском храме и другие случаи. Одна женщина, специально приехавшая в Летово и увидевшая о. Иоанна после долгого перерыва, во время службы с улыбкой неотрывно смотрела на священника. А тот потом не допустил ее к исповеди и объяснил, что на службе нужно вести себя скромно, без улыбки, и не позволять себе, чтобы священник, пусть даже любимый и уважаемый, затмевал собой образ Христа. Запомнился всем и разнос, который о. Иоанн устроил нарушившей слово прихожанке. Это была женщина, над которой он произнес разрешительную молитву после того, как она сделала аборт. И вот она снова пришла на исповедь каяться в том же грехе.

— Как же так, ты ведь слово давала, крест целовала! — негодовал о. Иоанн. — И, нарушив обещание, вновь совершила тяжкий грех детоубийства!..

Это был чуть ли не единственный случай, когда батюшка пришел в настоящий гнев. Хотя сам считал его одним из главных пороков: «Вот вы все люди, а в ярости можете покусать друг друга. Да-да, именно покусать. Пусть не зубами, а словами. Но по слову Иоанна Златоуста, „гораздо хуже кусающихся те, которые делают зло словами. Первые кусают зубами тело, а последние угрызают словами душу“. Молю вас: не кусайте друг друга!»

В других же обстоятельствах он запомнился летовцам как ласковый, обходительный, деликатный. С пониманием относился к тому, что у молодых матерей редко бывает возможность выбраться в храм:

— Да, у тебя есть причина, силы у тебя на ребеночка уходят. Но ты не переживай, его ангел за тебя молится. А в храм всё же старайся приходить как можно чаще, без этого сердце может зачерстветь. И если готовишься привести детей к Причастию, не убеждай их, что оно сладкое, что оно медок. Грешно говорить, что Святое Причастие вещественно. Да и детишек нельзя обманывать. Говорите им истину, по Божьему вразумлению они всё поймут.

Своим прихожанкам о. Иоанн советовал быть для детей не просто мамами, но близкими подругами. А по возможности баловал местных ребят сладостями, которые ему привозили из Москвы или Ленинграда. Например, как-то духовные чада решили угостить его сушеными бананами — для начала 1960-х вещью невиданной. Естественно, лакомство тут же досталось летовским ребятам и привело их в восторг. Когда девочка, которой он отдал угощение, изумленно спросила, откуда это у батюшки, тот с улыбкой ответил:

— Как откуда? Да с моего стола!

Певчая летовского храма Татьяна Ермолаева вспоминает, что о. Иоанн помогал многодетным деревенским семьям и деньгами. Летовцы тоже не оставались в долгу. Много позже батюшка рассказывал о. Филиппу Филатову: «Утром встану, гляжу, а на окне уже кринка с молоком стоит. Ночью после молитвы спать ложился — в домике напротив свет еще горел — Марьюшка, соседка, по хозяйству хлопотала. Огород, коровка, дом, семейство. На рассвете на молитву встаю — а у нее уже свет горит. Да и обо мне она не забыла — молочко свежее уже ждет. И когда она, моя умница, всё успевает, а отдыхает-то когда? Священник на Руси никогда голодным не останется. С ним последним куском добрые люди поделятся, от себя отнимут, а батюшку накормят».

Благодаря усилиям о. Иоанна Летово как-то незаметно стало центром духовной жизни не только Рязанщины. Из воспоминаний Нины Варницкой: «В хрущевские годы, когда храмы закрывали, я была в монастыре (Cвято-Троицком Браиловском; упразднен 13 октября 1962 года. — В. Б.). Ну и наш монастырь разогнали. Наша игуменья матушка Арсения благословила нас вдвоем с инокиней Марией ехать в Летово. Провели Страстную седмицу. После Радоницы подошли благословиться на отъезд к отцу Иоанну. А он спрашивает:

— А вам здесь нравится?

— Очень! — выдохнули мы обе разом.

— Аминь, аминь. В Летово вам и оставаться!

Помог он нам с жильем. Я стала управлять хором, Мария пела и читала вместе с отцом Иоанном каноны. А он еще канонаршил. Так у нас монашеский хор собрался. Еще монастырские сестры подъехали. Опять вроде монастырек негласный открылся. Да с таким духовником и в такое время! Монашеский дух в миру хранили. Среди людской толчеи монахами жили. Службы были особенные, все как пасхальные. Душа исполнялась радостью и сладостью. И этого состояния хватало на целую неделю. Паломников приезжало много из Москвы и ее окрестностей, из Питера и из Рязани». Упомянутая в этом отрывке матушка Мария в 1968 году стала келейницей о. Иоанна. С любовью и теплом относился он и к другим браиловским матушкам, каждая из которых выполняла свое послушание: Евдокия шила, Платонида пекла просфоры, пожилая Еннафа была певчей на клиросе. Голос у нее с годами ослаб, но, чтобы не обижать монахиню, батюшка благословил ее читать в алтаре записки о здравии и упокоении и даже поставил в уголке специальное кресло, чтобы можно было отдохнуть. Все десять браиловских монахинь жили в церковной сторожке и на квартирах в Летове. Ныне их могилы находятся за алтарной частью летовского храма…

Во время летовского служения, по свидетельству очевидцев, о. Иоанн снова явил свой дар прозорливца, которым был наделен, но который не склонен был афишировать. Жительница села Половское Римма Ларкина, которую батюшка венчал в Троице в 1958-м, специально приехала в Летово к нему три года спустя — крестить вторую дочь Марину: «Дорога была дальняя, автобусом, перекладными, потом пешком. Зашли в храм, стоим в дверях, идет служба. Батюшка в алтаре упоминает о здравии, мы еще не успели записать своих имен, а батюшка в алтаре уже упоминает нас о здравии, я даже расплакалась». А жительница Рязани Мария Ермолаева, прихожанка летовского храма, вспоминала, что в юности дружила с молодым человеком: «Он приехал из Азербайджана и был мусульманином. Ни он, ни я не придавали никакого значения разнице наших верований. А мама моя заволновалась и поехала за советом к батюшке. И он вдруг сказал: „Придет такое время, когда все страны будут сами по себе, Союз распадется. И Машенька захочет остаться жить в России, а муж будет стремиться на свою родину. Пусть она об этом подумает“. От такой неожиданности мне и думать не понадобилось — как это я из Рязани родной уеду?!» Можно себе представить, как звучало пророчество о. Иоанна в 1960 году, когда существование СССР казалось всем незыблемым. А оставался Союзу между тем всего-то 31 год.

В Летове во второй раз со времени хиротонии о. Иоанну довелось служить под началом человека, который был к нему недоброжелателен. 30 мая 1960-го настоятелем храма был назначен о. Иоанн Смирнов (1913–1987), рукоположенный в священники три года назад. Поскольку он был высокого роста, а о. Иоанн — небольшого, прихожане прозвали их Иван-большой и Иван-маленький. «Опять мне не повезло, — шутил по этому поводу батюшка, — в Троице был я Иван-старенький, а в Летове стал Иваном-маленьким».

О. Иоанн Смирнов был родом из огромной (11 детей) семьи священника. После окончания средней школы работал инженером на заводе керамических труб, изобрел уникальный пресс, за что был даже выдвинут на Сталинскую премию, а впоследствии разработал систему вентиляции для Троице-Сергиевой лавры. Но душа звала его к принятию духовного сана. В 1957–1958 годах он уже служил в летовском храме и завоевал такое уважение верующих, что они добились возвращения священника на приход.

Сам о. Иоанн Смирнов так описывал первую встречу с о. Иоанном Крестьянкиным: «Это было под Троицкую родительскую субботу (3 июня 1960 года. — В. Б.). Я вошел в алтарь. Отец Иоанн стоял за престолом. Увидел меня, лицо его просияло доброй улыбкой. Мы обнялись и подарили друг другу братский троекратный поцелуй. Я заметил, что у отца Иоанна загорелись глаза. Мне говорили, что с такими горящими глазами бывают люди с пылкой натурой.

Прошло несколько дней нашего сослужения, мы быстро сроднились, и я заметил, что он действительно одарен пылкой натурой и стремительным характером в деле устроения вверенного ему храма и верующих людей».

Но именно эта «пылкость», по-видимому, и не нравилась новому настоятелю. На его взгляд, проповеди о. Иоанна длились слишком долго: «Мог говорить их полчаса, час, а то и более часа. Часть прихожан иногда тяготилась такой пространной в общей сложности службой, так как приходили в церковь издалека». Кроме того, он счел, что второй священник оттесняет его на задний план, ведет себя чересчур самостоятельно: «Отец Иоанн любил всегда быть в приходе вторым священником, но деятельность свою проявлять первостепенную, а поэтому создавалось впечатление у всех людей, которые имели отношение к нему и к церкви, что о. Иоанн старше настоятеля как по возрасту, так и по опыту деятельности. В устроении хозяйственных и церковных дел мой сослужитель не очень прислушивался к настоятелю, поступал самостоятельно, несмотря на то, что достаточного опыта к тому не имел, а поэтому эти самостоятельные дела часто совершались не планомерно, а стихийно и не приносили должной пользы».

По чести сказать, высказанные о. Иоанном Смирновым в этом отрывке претензии довольно странны. «Любил» батюшка быть именно вторым священником или «не любил», к делу вообще не относилось — он служил там, куда его назначили (это всё равно как в армии рассуждать, любит капитан командовать ротой или нет). Что касается возраста и опыта, то в то время о. Иоанн Крестьянкин и в самом деле был старше о. Иоанна Смирнова как по возрасту (на три года), так и по опыту (рукоположен на 12 лет раньше и много где успел послужить). Так что, похоже, настоятель просто ревновал о. Иоанна к его популярности у прихожан.

Об этом писала и близко наблюдавшая отношения двух священников Сусанна Валова: «Ревность, странная ревность к сослужителю у престола. <…> Деспотичный характер настоятеля был очевиден всем. Он требовал от всех, начиная с нашего батюшки и прочих помогающих в храме, абсолютного послушания. <…> Зная отношение отца настоятеля, никто в его присутствии не решался оказать и малейшего внимания отцу Иоанну. Привезут гостинцы, тайком, через Агриппину, внесут к нему в келью, а он потом тайком же одаривает нас ими. Заболеет батюшка, сляжет с большой температурой в своей комнатушке, встает вопрос, как передать ему лекарства, уж не говоря о том, чтобы поставить ему горчичники или погреть ноги в горячей воде. При настоятеле отце Иоанне-большом всё это было невозможно».

Неприязнь эта доходила до того, что настоятель мог грубо толкнуть второго священника прямо перед выходом на полиелей — так, что камилавка с головы летела. Но о. Иоанн знал о том, что у настоятеля тяжело хворает любимая жена, матушка Варвара (30 ноября 1960-го она умерла в возрасте 43 лет), больна и дочь-подросток Людмила, а сам он страдает стенокардией. Знал, что его отец был арестован и расстрелян, а старший брат-священник сгинул в лагерях без вести. Всё понимал, жалел его и — прощал. А вот когда гнев настоятеля коснулся его духовных чад, немедленно встал на их защиту. Невольным свидетелем этой сцены стала Сусанна Валова:

«Однажды мы с хозяйкой, где я всегда останавливалась, пошли на кладбище, на могилки ее родных. Храм в Летове стоит на кладбище. Подходим, и из-за кустов и деревьев слышим голоса батюшек. Они на кладбище и разговаривают очень громко и напряженно. Немирствие слышно в тоне обоих. Мы боялись отца Иоанна-большого и залегли в кустах, боясь выдать свое присутствие даже шорохом. Слышим, настоятель требует, чтобы никто и ниоткуда к отцу Иоанну не ездил. Слышим в ответ твердый и решительный голос батюшки: „Отец Иоанн, если Вы запретите моим духовным чадам приезжать сюда — меня здесь не будет. Запомните это — меня здесь не будет!“ — несколько раз громко и твердо повторил отец Иоанн. На время разговор затих, и мы ползком попятились из-за кустов, благо они были густые, выползли с кладбища, так и не подойдя к своим могилкам, и припустили домой».

Однажды батюшке во сне было видение: он трижды увидел в келии настоятеля светящийся жезл. Рассказал об этом сослужителю и объяснил смысл увиденного:

— Ты станешь монахом, а потом архиереем.

Тогда о. Иоанн Смирнов не поверил — о монашестве он не помышлял. Но пройдут годы, и предсказание сбудется. И в мае 1976-го, поздравляя пять дней как принявшего монашество епископа Глеба с назначением на Орловскую кафедру, о. Иоанн напишет ему: «Все годы, прошедшие с тех пор, как разошлись наши жизненные пути, я вспоминал Вас в своих убогих молитвах, а в оставшиеся мои дни жизни буду молиться о Вас как архипастыре. Я также молюсь о здравии дщери Вашей и о упокоении усопших родителей». Кстати, в годы служения на родине о. Иоанна (1976–1987) владыка Глеб был едва ли не единственным в СССР архиереем, который в День Победы устраивал торжественное шествие духовенства к памятнику освобождения Орла от фашистов. А после смерти он вернулся в Летово — согласно своему завещанию, был погребен за алтарной частью храма, ставшего частью его жизни…

Так или иначе, несмотря на все сложности личных взаимоотношений, в главном настоятель и второй священник всё же могли найти общий язык. О. Иоанн Смирнов вспоминал: «За период нашей совместной службы были установлены более четкие в уставном отношении богослужения, порядок и последовательность в совершении таинств и исполнении церковных треб не только в храме, но и в домах близлежащих селений, примерно в радиусе пятнадцати километров. Нашим общим стремлением было обставлять церковные службы как можно торжественнее: иметь хорошие новые облачения из парчи или шелка, чтобы престолы, жертвенники, богослужебные столы и аналои покрывались красивыми пеленами, цвет которых должен был соответствовать празднику. Чтобы были красивые светильники… Стало вменяться в практику украшение храмовых и праздничных икон живыми цветами не только в летнее, но и в зимнее время. Надо сказать, что при помощи Божией нам с отцом Иоанном удалось достичь многого».

Летом 1960-го о. Иоанн на несколько дней предпринял паломническую поездку в Пюхтицкий Успенский монастырь. Эта женская обитель в Эстонии была основана в 1891 году и никогда не закрывалась. Особую известность среди насельниц Пюхтиц имела блаженная монахиня Екатерина (1889–1968) — дочь генерал-лейтенанта русской армии В. В. Малкова-Панина, в годы Первой мировой — сестра милосердия. В обители она подвизалась с 1922 года и слыла юродивой. Летом носила черный хитон и белый апостольник с черным платком поверх, зимой на хитон надевала кацавейку, обувалась в галоши или просто в тапки. Обладала даром прозорливицы, и люди шли к ней нескончаемой чередой. Но с посетителями мать Екатерина вела себя по-разному: кому-то прямо говорила, что его ждет, с другим прибегала к аллегориям, а кого и сразу выставляла за порог келии.

Встреча о. Иоанна со старицей прошла удачно, мать Екатерина приветила его. А вот когда батюшка пришел прощаться, старица неожиданно начала грубо браниться с искаженным от злобы лицом. Уезжал о. Иоанн расстроенный. Было очевидно, что матушка предупреждает его о какой-то большой беде, но о какой именно?..

На обратном пути батюшка, конечно же, не преминул заехать в Псково-Печерскую обитель, где не был пять лет. В монастыре с тех пор произошли изменения — больше не бежал через Успенскую площадь бурлящий ручей Каменец, был построен Архиерейский дом, отремонтирован Михайловский собор. В тот приезд о. Иоанн познакомился с новым наместником монастыря игуменом Алипием. К сожалению, уже не застал маститого старца иеросхимонаха Симеона, отошедшего ко Господу 18 января. О. Иоанну рассказали, что старец… отложил собственную кончину. По откровению от Господа он ожидал смерти 15 января, но когда навестивший его наместник заметил, что в таком случае будет омрачено Крещение, старец смиренно ответил ему:

— Хорошо. Ты наместник, а я послушник, пусть будет по-твоему.

И почил в Крещенский сочельник, а хоронили его через день после Крещения. За три дня до смерти, как рассказали о. Иоанну, старец поблагодарил стоявшие у него в келии часы за то, что точно показывали, когда нужно идти на службу (эти часы и сейчас можно видеть в его келии, они идут до сих пор). А потом трогательно обратился к Господу и Божией Матери:

— Господи, Пресвятая Богородица! Я верой и правдой служил Вам в обители шестьдесят четыре года. Вы во всем мне помогали. Вы всегда были со мной. Я любил Вас и святую Вашу обитель. Теперь я перехожу в неведомый мир. Как Вы меня примете? Как Вы меня примете?..

В день смерти старец до последнего вздоха принимал паломников. Его келейница матушка Александра вспоминала: «Время от времени батюшка говорил, что смерть подходит всё ближе и ближе к груди. Но люди всё шли и шли на благословение, и он их всех благословлял. Около 10 часов утра голова у батюшки совсем склонилась, и он <…> лег на кровать лицом к аналою, подложив левую руку под щеку. В это время постучали в дверь; вошли две женщины по разрешению матушки и подошли к батюшке под благословение. Батюшка положил руку на голову сначала одной, а затем и другой, глубоко вздохнул и утих».

О. Иоанн с благоговением помолился в скромной келии старца, где ему несколько раз являлась Богородица с апостолами. С 2005 года эта келия открыта для посещения паломниками; выглядит она так же, как в момент смерти старца, — его кровать, стулья, этажерка, многочисленные иконы, схимнический куколь, тапочки… Всё это создает впечатление, что старец Симеон отлучился куда-то и вот-вот вернется.

Познакомился о. Иоанн и с валаамскими старцами, которые подвизались в обители с 1957-го. Это были последние насельники Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, в 1940-м эвакуированные в Финляндию в связи с началом советско-финской войны. Потом семеро из братии выразили желание переехать в СССР. Схиигумен Лука, иеросхимонахи Михаил и Иоанн, схимонахи Николай и Герман, игумен Геннадий, монах Сергий — общение с каждым из них было настоящим духовным праздником, радость от которого оставалась в сердце надолго, если не навсегда.

А в день отъезда его пригласил к себе митрополит Вениамин (Федченков, 1880–1961) — некогда епископ белой Русской армии, благословивший П. Н. Врангеля на оборону Крыма, а с 1920 по 1945 год находившийся в эмиграции. В монастырь он удалился в 1958-м, после того как занимал последовательно Рижскую, Ростовскую и Саратовскую кафедры. Разговор был теплый и длительный. Чувствовалось, что владыке Вениамину не хочется отпускать гостя от себя. Они уже и благословились, и расцеловались на прощание, но владыка всё медлил. Наконец он удалился к себе, а когда вернулся, протянул о. Иоанну полоску бумаги, на которой было что-то написано. Обнял гостя за плечи и, глядя ему в глаза, проговорил:

— Пора нам всем понять, что мы являемся существенной ненужностью никому, кроме Бога.

Эту заповедь владыки Вениамина о. Иоанн затем многократно повторял своим посетителям, а листочек бумаги с этой фразой бережно хранил в своей келии. С митрополитом они больше не виделись — тот скончался 4 октября 1961 года. Сейчас их могилы в Богом зданных пещерах разделяют буквально несколько шагов…

Возвращался на Рязанщину через Ленинград и Москву. В Ленинград батюшка заезжал специально, принимала его Сусанна Валова, запомнившая, как уговаривала о. Иоанна надеть в Русский музей не рясу, а обычный костюм. Но батюшка тогда не уступил — и вызвал у посетителей интерес не меньший, чем знаменитые картины. Превращенный в музей Исаакиевский собор восхитил его:

— Если бы я жил в этом городе, я бы каждый день ходил сюда молиться. Произнеси сейчас «Благословенно Царство…», и всё тотчас оживет: эти иконы, эти стены. Собор вспомнит свое величие, он ничего не забыл.

По собору о. Иоанн ходил молчаливый, сосредоточенный; видно было, что он погружен в молитву. На выходе обнаружили за собой слежку, но Сусанна Валова, отлично знавшая свой город, смогла сделать так, что от «хвоста» быстро оторвались.

Посетили Смоленское кладбище, помолились у стен закрытой тогда часовни блаженной Ксении Петербургской. Батюшке предложили бутерброды, но он отказался есть на кладбище. Сусанна заговорила о том, что не в каждом храме молиться легко, не везде чувствуется благодать.

— Благодать Божия во всех храмах, — живо возразил о. Иоанн, — это у кого душа огрубела и легкие нездоровые, тому и молиться тяжело, и дышится трудно. А мне вот везде хочется молиться, и во всех храмах, и на природе. А уж какая молитва была в лагере! Теперь о ней осталось только воспоминание.

Московская часть ежегодного отпуска о. Иоанна всегда была наиболее хлопотливой, насыщенной встречами и событиями. Он останавливался в измайловском доме о. Николая Голубцова, который в конце 50-х служил в храме Ризоположения на Донской (именно там он тайно крестил дочь Сталина Светлану Аллилуеву, которая в своих воспоминаниях отзывалась о нем с огромной теплотой и уважением). Вторую половину дома занимал о. Виктор Жуков (1904–1979), который, как мы помним, сослужил о. Иоанну в измайловском храме в 1946–1948 годах, а после возвращения из ссылки в 1957-м стал настоятелем храма. Во встречах неизменно участвовал и о. игумен Порфирий (Бараев, 1900–1972), сосланный в Канск вместе с о. Виктором, а с 1954-го служивший в Богоявленском соборе в Елохове. К сожалению, с годами дружеский круг редел, «Москва небесная», которую о. Иоанн хорошо знал и любил, уходила в вечность…

Но были и неизменные друзья, те, чья забота сопровождала батюшку всю жизнь. После 1963-го он останавливался в московской квартире Ветвицких, переехавших из Шубинского переулка в район «Мосфильма», на улицу Пудовкина, в новенькую «хрущёвку» (сейчас она уже снесена). В этой скромной двухкомнатной квартирке батюшка принимал духовных чад, которые шли к нему нескончаемой чередой. К счастью, никто из соседей не проявлял излишней бдительности, а то хозяевам и о. Иоанну могло бы сильно не поздоровиться. Бывал он и на даче Ветвицких недалеко от Загорска. В свою очередь, Ветвицкие наезжали в Летово, а 15 июля 1962-го батюшка повенчал там сына Матроны Георгиевны Алексея Борисовича с той самой иркутской невестой, которую он обещал ему шесть лет назад, — Мариной. Как рассказывали автору этих строк Алексей Борисович и Марина Викторовна Ветвицкие, электричка тогда мчалась из Рязани в Летово с необычно высокой скоростью, словно несла их навстречу счастью, а когда вышли из поезда, начался летний ливень, будто омывший с жениха и невесты все прошлые грехи. Само венчание было обставлено торжественно и красиво, а на выходе из храма молодоженов встретили пением монахини Браиловского монастыря, осыпавшие их зерном и цветами.

…Служба в Летове, как было сказано выше, шла на фоне разнузданной антирелигиозной кампании. Снова к борьбе с «опиумом для народа» привлекали комсомольцев, которые устраивали шумные гулянья рядом с церквями, а то и забрасывали окна храмов бильярдными шарами. Дальше больше — о. Иоанн начал получать анонимные письма с угрозами. Одно из них содержало такие строки: «Знайте, толстопузому архиерею мы кишки выпустим, а ты, очкарик, не задавайся, тебя мы с кривой Авдотьей на одном столбе повесим». Ниже стояла подпись: «Честное комсомольское».

Терпеть подобное о. Иоанн не был намерен. Когда с письмом в руках он приехал к рязанскому уполномоченному Ножкину, тот сокрушенно вздохнул: мол, анонимка, что с нее взять. На это о. Иоанн возразил:

— Какая же это анонимка, если на ней стоит адрес государственной молодежной организации? Вот, пожалуйста — «честное комсомольское». Вполне точный адрес.

Ножкин обещал разобраться, и угрозы, адресованные о. Иоанну, прекратились. Зато анонимщики начали бомбардировать посланиями рязанские церковные власти. 23 марта 1961-го Ножкин сообщал начальнику милиции Рыбновского района: «В Рязанское епархиальное управление на имя секретаря Гаврилкина Константина Михайловича поступило анонимное письмо, содержащее угрозы в адрес священника с. Летово Крестьянкина. Автор письма предупреждает Крестьянкина, чтобы он ушел из Летова, иначе он будет убит. Посылая Вам письмо, прошу принять соответствующие меры».

Без сомнения, 1961-й остался в жизни батюшки одним из самых тяжелых. Не скрасили его даже возведение его в сан протоиерея, свершившееся на Пасху, 9 апреля, и летняя паломническая поездка с Шиповальниковыми и священником Свято-Троицкого собора Александро-Невской лавры о. Александром Козловым (1933–1987) на Валаам, организованная Сусанной Валовой. 13 декабря в Москве скончался митрополит Крутицкий и Коломенский Николай — «крестный отец» батюшки в его священстве, заступник, освободитель. В последние годы он был в большой немилости у властей, поскольку не скрывал своего недовольства политикой Хрущёва в отношении Церкви, и, будучи главой Отдела внешних церковных сношений, всячески противился вступлению Русской Православной Церкви во Всемирный Совет Церквей. В итоге принципиального владыку 16 июня 1960-го убрали с этого поста, лишили возможности служить в московских храмах и отправили на покой. Смерть митрополита Николая, скорее всего, не была случайной — хотя его состояние после приступа стенокардии улучшилось, из больницы его не выпустили, а смерть наступила после того, как ему сделали укол… 15 декабря о. Иоанн присутствовал на отпевании владыки в Троице-Сергиевой лавре, которое возглавлял Патриарх Алексий.

А завершился год и вовсе кошмарным случаем, свидетельствующим о том, что разнузданная антирелигиозная пропаганда может привести к каким угодно последствиям. Причем незадолго до него батюшке неведомо с чего вспомнился давно забытый им эпизод, случившийся в юности. Как-то на улице Орла его остановил незнакомец и произнес:

— Юноша, тебя ожидает трагическая смерть от ножа. А произойдет это в домике недалеко от железной дороги.

Со временем неприятная встреча изгладилась из памяти, но вот — почему-то вспомнилась. Из окон дома, где батюшка жил в Летове, можно было видеть железную дорогу, отчетливо слышны были гудки паровозов и электричек. А тут еще эти анонимки с угрозами… Исповедуясь у о. Виктора Шиповальникова, о. Иоанн просил молиться за него.

Наступила ночь с 28 на 29 декабря 1961 года. Было уже далеко за полночь, когда в летовский дом о. Иоанна проникли трое преступников в масках. Кроме самого священника, в доме находились хозяйка, тяжелобольная старушка Агриппина Павловна Беляева, гостья из Москвы Мария Михайловна, Алексей Степанович Козин, помогавший батюшке с ремонтом храма, и еще двое резчиков по дереву (настоятель в тот день уехал к дочери в Рязань). Угрожая оружием, преступники связали людей и направились в комнату батюшки. Сонного его стащили за бороду с постели; разодрав на груди подрясник, приставили к телу нож, к виску — пистолет. На требование выдать ключи от храма и деньги о. Иоанн ответил, что у него нет ни того ни другого. Жестокие побои и издевательства ни к чему не привели. Тогда бандиты решили убить свидетеля и швырнули его связанным на пол перед иконами — «вымаливать себе рай». Лежа на боку, со стянутыми за спиной руками и связанными ногами, о. Иоанн возвел ничего не видящие без очков глаза к образу апостола Иоанна Богослова и начал читать себе отходную. А вскоре потерял сознание от боли.

Очнулся он утром от того, что Алексей Козин раскручивал электрический провод, которым были связаны его руки. Выяснилось, что бандиты, заметив фронтовые шрамы на теле Алексея, «пожалели» его — связали слабее, чем остальных. Именно это позволило Козину освободиться самому и развязать других узников. В комнате царил хаос — ночные налетчики искали деньги. Наскоро прибрались, повторяя вслух: «Наказуя наказа мя Господь, смерти же не предаде». А потом батюшка служил благодарственный молебен, поминая грабителей, не ведающих, что творят. Теперь ему было понятно, о чем предупреждала его старица Екатерина в Пюхтицах. Ведь бандиты, избивая, поносили его точно такими же страшными словами, что и монахиня-прозорливица… Позднее о. Иоанн говорил, что это была единственная в жизни литургия, которую он служил без приготовления. Он специально каялся в этом перед епископом Рязанским и Касимовским.

23 января 1962 года священник отправил на имя С. И. Ножкина заявление, где просил выдать ему новую справку на право служения в летовском храме взамен украденной. Нашли грабителей только через несколько лет, когда о. Иоанн уже находился в монастыре. Причем один из нападавших все 1960-е прожил по украденному им у батюшки паспорту.

Сложно удержаться от того, чтобы не провести параллель с любимым о. Иоанном преподобным Серафимом Саровским. Ведь на него в 1804 году тоже в поисках денег напали разбойники, и было их тоже трое. Но, к счастью, для о. Иоанна ограбление и избиение завершилось всё же не такими тяжелыми последствиями, как для саровского старца, который после нападения ходил только согбенным, с палочкой. Да и напавшие на преподобного Серафима крестьяне потом сами пришли к нему в слезах с покаянием, чего нельзя сказать о летовских бандитах.

Увы, беда не ходит одна. На Успение, 28 августа 1962-го, в Летове умерла тяжелобольная домашняя хозяйка о. Иоан- на, Агриппина Павловна Беляева. Перед смертью она попрощалась со всеми, а молодую послушницу, певчую Машу, крепко обняла и сказала: «А вот тебя-то я бы взяла с собой». Тогда на слова умиравшей внимания не обратили, а были они со смыслом. Именно Машу отправили в Истобники на почту, послать телеграмму с печальной вестью в Москву, сестре покойной. Она ушла… и пропала. Нашли Машу только через несколько дней в лесу, заваленную хворостом. Она была изнасилована и жестоко убита (следователь прокуратуры сказал: «Я сорок лет на своем месте, но такого зверства еще не видел»). По благословению игумении послушницу Марию отпевали монашеским чином, как инокиню.

Но еще до этой трагедии, в июле 1962-го, о. Иоанн Крестьянкин был переведен на третье место службы на Рязанщине — в храм Рождества Христова в селе Борец Сараевского района (во многих источниках он неправильно называется храмом Вознесения Христова). Вернее, не переведен, а сослан. Дело в том, что при о. Иоанне под видом его духовного чада «работал» агент-осведомитель, исправно сообщавший куда следует о деятельности батюшки. А поскольку и Троица, и Летово быстро стали знаменитыми на весь Рязанский край духовными центрами и местами паломничества, было решено упрятать не в меру активного священника в такую глухомань, куда и местные-то добирались с трудом, а не то что москвичи. В итоге выбор пал на Борец.

Владыка Николай этому переводу противодействовать не мог. А отчасти видел в этой ссылке и Промысл Божий. Ведь в том месте, где появлялся о. Иоанн, духовная жизнь, пусть даже почти замершая, вновь оживала. Поэтому старый архиепископ вместе со своим неизменным «спасибо за труды и поты» передавал для батюшки и еще одно наставление: «В этом приходе народ отогрел, отогревай и дальше»… А делегации летовских прихожан, приехавших в Рязань умолять о том, чтобы о. Иоанна оставили на прежнем месте, владыка Николай сказал так:

— Вот вы повидали настоящего священника, теперь пусть и другие узнают, каким он должен быть.

Несмотря на внешне «революционное» название, Борец назывался так еще в XVII столетии. Происхождение этого названия до сих пор неясно: местные, конечно, уверены, что оно дано в честь некоего борца-силача, а вот филологи говорят о том, что имелся в виду не то маленький лес, не то другой «борец» — сборщик дани в пользу князя. Уже в конце ХIХ столетия в Борце насчитывалось больше трех тысяч жителей, в селе было 515 домов и 27 лавок. Процветал Борец и при советской власти, главным образом за счет основанного в 1933-м рыбхоза — в Зеркальных прудах выращивали карпов, которые уходили на столы москвичей. Сейчас рыбхоз «Пара» продолжает успешно работать, к карпам добавились толстолобики, амуры, щуки, лини и форель, а вот число жителей в селе сокращается, их меньше семисот.

В отличие от Троицы и тем более Летова, Борец был расположен в отдаленном юго-восточном углу области — путь до Рязани занимал не меньше пяти часов, а райцентр, пятитысячный поселок городского типа Сараи, находился в 22 километрах. Ехать к новому месту служения пришлось на телеге местного почтальона, но даже в хорошую погоду по дороге попадались почти непроходимые участки. Сейчас автобус преодолевает расстояние от Рязани до Сараев побыстрее, за три с лишним часа, а вот дороги в районе по-прежнему оставляют желать лучшего. Зато окрестные пейзажи радуют глаз просторами — они преимущественно полевые, с вкраплениями всхолмленных лесов.

Впервые увидев «свой» храм, встречавший каждого въезжавшего в Борец, батюшка некоторое время молча стоял перед ним в изумлении и восхищении. По сельским меркам это был настоящий колосс, да и в любой столице он украсил бы собой что площадь, что главную улицу. Средств на постройку в 1885 году местные купцы явно не пожалели (в основу строительства легли, по преданию, серебряные слитки, отбитые местными уроженцами у французов во время Отечественной войны и долгое время хранившиеся в Борце). Итог вышел более чем эффектным: величественная, хотя и несколько тяжеловесная архитектура, 30-мет- ровая колокольня, прекрасный золоченый иконостас, уходивший ввысь, под высокий купол… Иконы храма были старинными, так, образ Пресвятой Богородицы «Целительница» был написан на Афоне в 1897-м — выполненную золотом надпись, свидетельствующую об этом, и сегодня можно видеть на оборотной стороне этого образа. Другой почитаемой храмовой иконой была также афонская «Достойно есть». Как и большинство храмов на Рязанщине, борецкий состоял из «летней» и «зимней» половин, разделенных двумя высокими застекленными перегородками.

Дальнейшая история храма была стандартно печальной: в 1922-м из него изъяли «церковные ценности», в апреле 1940-го закрыли, решив разместить там школу. Но с началом войны в храме заработал склад зерна. Часть икон разобрали по домам местные жители, а прочие были уничтожены — их пустили на изготовление мерок и ведер. Тогда же хотели сорвать крест с колокольни, но не сумели — уж больно высоко. Сбросили только колокол; настоятель храма, о. протоиерей Петр Сосновиков, ныне бережно хранит единственный его уцелевший осколок с ликом Богородицы.

Открылся храм в 1946-м. Пятнадцать лет спустя у него был обычный для того времени вид — красные язвы кирпичей, растущая на крыше молодая березка, выбитые стекла в многочисленных окнах. В огромном здании действовал только правый придел. Местные жители явно не прилагали усилий для того, чтобы возродить свой храм, не хватало сил для этого и настоятелям (одним из предшественников о. Иоанна был, в частности, иеромонах Авель (Македонов, 1927–2006), впоследствии настоятель Свято-Иоанно-Богословского Пощуповского монастыря; в Борце он служил в апреле — декабре 1960-го). Знакомство с церковным старостой было красноречивым: он молча поставил перед батюшкой большую бутылку водки и положил на стол петуха…

Фасадом храм выходил на окраинную сельскую улицу. Все власти — сельсовет, колхозное правление, милиция — находились по соседству, незамеченным в храм войти было нельзя. Во время знакомства председатель сельсовета сразу же предупредил:

— Чтобы никаких приезжих. Посторонних в церкви быть не должно. И еще: каждое выступление священника должно быть изложено на бумаге до произнесения и лежать на моем столе.

— Речь идет о проповедях? — уточнил батюшка.

— Сказано — каждое слово, без исключений!

Очевидно, после Троицы и Летова об активном характере духовных чад о. Иоанна уже было известно. Поселили священника в стоявшем чуть правее храма деревянном домике, где от летнего ветерка шелестели отставшие от стен обои, а по полу туда-сюда шныряли мыши и тараканы. В соседней комнатке жили две старушки, которые пели и алтарничали в храме. Сейчас этот домик не существует, его можно видеть только на старой фотографии.

Как «поднять» огромный полумертвый храм в одиночестве, без средств и помощников, под пристальным недоброжелательным надзором?.. Но глаза боятся, а руки делают. Начал батюшка с того, что обустроил в храме второй придел. Небольшой иконостасик разработал и сделал самостоятельно. Появилась и затянутая ситцем рама для алтарной преграды. А потом в село добрался верный помощник — Алексей Степанович Козин, мастер на все руки, прошедший с батюшкой и через Троицу, и через декабрьское нападение бандитов в Летове. Москвича в Козине заподозрить никто бы не смог — так, обычный деревенский мужичок в ватнике. В руках у Алексея Степановича всё горело, он и столярничал, и слесарничал, и плотничал, и за выходные успевал сделать столько, на что у другого ушла бы неделя, а то и две. И вот уже в умиравшем храме-гиганте появились царские врата и боковые алтарные двери (они простояли до 2014-го, когда были поновлены). На стенах в специальных нишах были написаны цитаты из Священного Писания. Местные понесли сбереженные во время вой- ны иконы. И даже нервная женщина-регент, которая при каждом удобном случае напоминала о том, что она «семь раз резаная», то есть прошла через семь операций, искренне старалась сдерживать себя и выполнять послушание… Активность нового священника вызвала в жителях Борца искренние уважение и симпатию. Несмотря на то что в округе были и другие церкви, в Сараевском районе быстро появилась негласная традиция — крестить детей в Борце, у о. Иоанна.

У борецких прихожан родилась добрая шутка о скором на ногу священнике: «У нас храм пятиглавый и батюшка пятиглавый». На что о. Иоанн со свойственным ему самокритичным юмором отвечал:

— У вас храм пятиглавый, а батюшка — безглавый.

Тайно потекли в Борец и паломники из других мест — Троицы, Летова, Рязани, Москвы, Ленинграда. Везли кто что мог: богослужебные книги из давно разрушенных храмов, ткани, свечи… Что мог, привозил и сам батюшка из поездок в Москву (до ближайшей станции он добирался в кабине трактора, тянувшего по непролазной грязи цистерну с местными карпами). Жизнь понемногу налаживалась. К одному только не мог привыкнуть о. Иоанн — к обычаю местных охотников стрелять в воздух из ружей на Пасху. Палили прямо во время крестного хода, заглушая пение «Воскресение Твое, Христе Спасе…», зачем, почему — неизвестно.

Самыми тяжелыми в Борце оказались зимы. Первая, 1962/63 года, еще туда-сюда, а вот вторая, с 1963 на 1964-й, выдалась лютой. Морозы заворачивали под тридцать градусов, и огромный, насквозь пронизанный сквозняками храм настывал так, что руки священника прилипали к Чаше с замерзшей водой, а на голове появлялись фурункулы. Не помогали одолеть мороз и огромные кирпичные печи, к которым жались во время службы прихожане (печи эти разобрали только в 2006-м, когда в храме было проведено газовое отопление). Лютый холод царил и дома, стены комнатенки были покрыты инеем. В таких условиях снова начало расшатываться здоровье — напоминало о себе сердце. «Гонца» с лекарствами, приехавшего из Москвы, местные власти быстро приметили и приказали убраться в течение суток. Невольно вспоминались лагерные времена десятилетней давности. Как признавался потом о. Иоанн, «третью зиму служения в Борце я бы не выдержал».

Но третьей зимы не случилось. Ранним летом 1964-го пришел неожиданный новый перевод — в село Некрасовку. На сей раз инициаторами назначения о. Иоанна на этот приход оказались местные жители — они были наслышаны о чудесном батюшке и слезно просили епископа перевести его к ним. Уполномоченный был против, и владыка уламывал его целых три месяца. Всё это время службы в Некрасовке не проводились.

Если Борец был отдаленным краем Рязанщины, то Некрасовка — настоящим «медвежьим углом»: это самый восток области, на стыке с Горьковской и Мордовией. Поблизости не было даже некрупных городов, самый значительный населенный пункт в округе — четырехтысячный поселок городского типа Ермишь, районный центр. Добраться до Некрасовки можно было либо попуткой (шесть часов езды по ухабам в кузове грузовика), либо самолетом — из Рязани в Ермишь раз в день, и то в хорошую погоду, летал десятиместный «кукурузник» Ан-2. Дорога эта занимала час и запоминалась всем, кто ее одолел, неимоверной болтанкой, от которой потом долго нужно было приходить в себя. А там еще восемь километров по полям и оврагам, — повезет, так лошадьми, а нет, так пешком, — прежде чем появлялись крыши Некрасовки, маленького, окруженного лесами и болотами сельца. Но это опять-таки только в хорошую погоду, а в весеннюю и осеннюю распутицу и сильные снегопады Некрасовка была полностью отрезана от остального мира. Да и сейчас добраться туда из облцентра можно только кружным путем, через всю Рязанскую область. От Рязани на восток, к Касимову, потом на юг, к Сасову, и снова на север, в Ермишь — в общей сложности шесть с половиной часов. Расстояние можно было бы срезать, но мешают сильно петляющая Ока с многочисленными притоками и густолесистая местность, в которой до сих пор почти нет проезжих дорог.

Первая же встреча с районным руководством порадовала о. Иоанна. Ему твердо заявили:

— Вот что, батюшка. Храм в Некрасовке существовал и будет существовать. Вы должны поддерживать его и быть на высоте своего положения.

На фоне творившегося в стране антирелигиозного шабаша это звучало более чем смело. Впрочем, разгул затеянной Хрущёвым кампании уже подходил к концу. А 14 октября 1964-го, на Покров Божией Матери, и самого «дорогого Никиту Сергеевича» бесславно отправили на пенсию. Первым, а с 1966-го — генеральным секретарем ЦК КПСС стал почти ровесник о. Иоанна (родился в 1906 году) Л. И. Брежнев, при котором откровенные гонения на Церковь были свернуты. Воинственная атеистическая пропаганда сменилась научно-атеистической, был взят курс на встраивание Церкви в партийно-государственную машину, хотя ее участие в патриотической или благотворительной деятельности было по-прежнему запрещено. В целом Церковь в представлении лидеров СССР тех лет должна была выполнять функцию некоей четко регулируемой «картинки», призванной успокаивать зарубежное общественное мнение, создавать видимость разнообразия советской жизни, а также участвовать в «борьбе за мир во всем мире».

…Храм, освященный в честь одного из любимых святых о. Иоанна, святителя Николая Чудотворца, был построен в Некрасовке в 1912 году — деревянный, относительно небольшой и очень уютный. Электрическое освещение в нем отсутствовало, как и в самой Некрасовке. Средств тоже не было — не на что даже свечей купить, и в храме использовали старые огарки, а паникадило зажигали лучиной. На клиросе «кто в лес, кто по дрова» пели две местные старушки. Предыдущий настоятель, как рассказали батюшке, попивал с тоски… О. Иоанну снова в одиночку нужно было поднимать приход, находившийся на грани закрытия.

Первую службу на новом месте о. Иоанн служил 11 июня 1964 года, на отдание Святой Пасхи. Местная прихожанка Клавдия Енгалычева вспоминала: «В тот день я сама себе говорила, что в церкви „Христос воскресе“ кончилось, а у нас только начинается — такая радость была!»

Как всегда, начали с хозяйственных забот. В Ермишь зачастили гонцы от о. Иоанна — раздобыть кирпичи, олифу, железо. Возили это всё на телеге, по ночам, чтобы никто не видел. Слова начальства — одно, а как оно будет на самом деле, никто ведь не знал. И в скором времени произошло очередное чудо — Некрасовка будто расцвела. Снова на огонек, зажженный батюшкой, потянулись люди, снова работал народный «телеграф», извещая о том, где можно послушать слово о. Иоанна. «Как он, дорогой наш, о людях заботился! — вспоминала староста Никольского храма София Федотовна Ульянкина. — Церковная сторожка при церкви была, ему бы в ней и жить, так он из нее сделал ночлежный дом, в котором ночевали богомольцы, приходящие на службы из дальних деревень. Оборудовал в этом же доме и крестилку. Крестил тайно по вечерам, венчал в церкви ночью. И это всё тайно, тайно. Одним словом, жили мы при отце Иоанне по Божиим законам. Мир да любовь, да труд. Люди отвечали на любовь отца Иоанна своей любовью».

Впервые с незапамятных времен зазвучали в Некрасовке полные службы Страстной седмицы, чин Погребения Спасителя и Матери Божией. Студент Ленинградской духовной академии Дамиан Круглик побывал в Некрасовке со своей невестой Лией на Успение 1965 года. Служба поразила его своей красотой, чинностью, благолепием. Не меньше поразил и сам о. Иоанн: «Я впервые увидел священника идеального, такого, каким должен быть каждый из нас. <…> Я видел всё в идеале: и за богослужением, и в домашней обстановке, и в его отношении с прихожанами при совершении таинства Исповеди и певчими на клиросе. <…> Напутствуемые батюшкиными молитвами и благословением, мы уезжали из Некрасовки как на крыльях. Мой путь предстоящего священства был определен».

То же Успение 28 августа 1965 года запомнила и сестра Лии Круглик, Алевтина Мизгирева: «От Рязани до Ермиши летели на самолете, а до Некрасовки еще 8 километров добирались на лошадке. Мы везли корзину цветов к празднику. В храме вокруг плащаницы поставили белые гладиолусы по паре, и двенадцать лампад звездочками замерцали среди зелени. Богомольцев собралось множество: местные и из дальних деревень. Удивили дети. Их было так много, и все они с цветами и свечами. Отец Иоанн поставил их вокруг плащаницы. Еще до начала службы в храме чувствовалась атмосфера праздника. Сама служба прошла на одном дыхании, люди не хотели расходиться. Слышу разговоры: „Такой службы не помним, на небесах были!“ Храм опустел, погашены все лампады, кроме двенадцати вокруг плащаницы. И дал мне Бог увидеть продолжение молитвенного предстояния отца Иоанна. Нас, четверых приезжих девушек, он оставил в маленькой комнатке при храме. За полночь мне захотелось пойти к плащанице, но я тут же тихонько вернулась. Перед плащаницей в слабом свете лампад на коленях стоял и молился отец Иоанн. На рассвете он позвал и нас помолиться вместе. Из храма мы вышли, когда занималась заря».

Не забывали о. Иоанна и его духовные чада из прежних приходов. Свидетельствует Сусанна Валова: «По мере передвижения батюшки по Рязанщине его духовная семья всё разрасталась. Вот однажды сидим за столом. Открывается дверь, и на пороге древняя-предревняя старушка из Летовского прихода. Стоит и счастливо улыбается беззубым ртом. Батюшка ей:

— Да как же ты добралась-то?

— На шамолете, батюшка, на шамолете.

Вот так любили отца Иоанна, что в 90 лет на „шамолете“ до него долетали!»

Из Летова в Некрасовку на постоянное место жительства переехали три браиловских матушки — регент хора мать Арсения, инокиня Мария и послушница Нина Топчий. Они составили маленький, но «правильный» хор, сменивший прежний.

Стремились люди в Некрасовку и в обычные, будние дни. Надежда Мизгирева вспоминала, что, приезжая днем из Рязани, молодежь не упускала случая побродить с о. Иоанном по лесу, слушая рассказы о святых и пытаясь представить себе Саровскую обитель — она находилась относительно недалеко к востоку от Некрасовки, Саровские леса видны были на горизонте. «После трудового дня беседовали с батюшкой, сидя на больших бревнах около его домика под звездным августовским небом. Отец Иоанн устраивал нам экскурсии по небу. Он, оказывается, хорошо знал астрономию. А сколько драгоценных назиданий получено от него в то далекое время — на всю жизнь хватает!» А сын о. Виктора Шиповальникова Алексей, проживший в Некрасовке половину лета, запомнил, как о. Иоанн, сидя в тенечке, судил… футбольные матчи местных мальчишек.

Как всегда, о. Иоанн окормлял не только некрасовских прихожан, но и жителей окрестных селений. Анна Тимофеевна Циблинова вспоминала: «С отцом Иоанном мы близко познакомились, когда стали возить его по деревням к пожилым людям. То причастить просят, то пособоровать кого-то надо, а то и ребенка слабенького покрестить на дому — везти в церковь рискованно, больно далеко. А то и отпевание подоспеет. Увезет его в дальнюю деревню муж мой, оставит там, а сам домой возвращается, утром ему на работу. Глядишь, дело к ночи, стук в окошко. Батюшки ты мои светы! Ведь это из такой дали отец Иоанн пешком пришел. Уставший, но всегда довольный. Оставляем ночевать, до Некрасовки-то еще одиннадцать километров. Утро вечера мудренее, завтра порану муж отвезет. За самоваром и разговорами вся усталость — куда денется. Его посещение для нас такой радостью бывало, не передать. О жизни своей погорюем, о вере и Боге поспрошаем. И так всё было просто. Жили-то мы бедно, и порой смущалась я, чем дорогого гостя покормить. Еда-то у нас одна: чудно дивный картофель да капуста с огурцом, ну, еще яблоки моченые. Поставлю на стол горячую картошку в „мундире“, он чистит ее да радуется, и столько похвал этой картошечке преподнесет, что и мне начинает казаться, что вкуснее ее ничего нет. Всегда-то батюшка был благодарен Богу и нам, что привечаем его. Жалеем до сих пор, что мало послужил отец Иоанн у нас, родным он стал для нас человеком».

В то время с батюшкой познакомился Савелий Васильевич Ямщиков (1938–2009), тогда начинающий реставратор и искусствовед: «В 1964 году мы работали в экспедиции в Рязанской области, ставили на учет уникальные иконы, находящиеся в действующих церквях. Работа была рутинная — открытых церквей было немного, от одной церкви к другой иногда приходилось добираться в течение многих часов. Зачастую мы встречали или равнодушных священников, или очень подозрительных батюшек, которые, несмотря на все наши бумаги за подписью министра культуры, сообщали о нашем прибытии в милицию. То есть мы работали сами по себе и нам практически никто не помогал.

Но вот однажды мы приехали в деревню Некрасовка Ермишинского района Рязанской области. Вдруг нам открылась какая-то идиллическая картина. Красивая деревня, посередине пруд, а рядом стоит свежепокрашенная деревянная церковка XIX века. Мы увидели служку около церкви и сказали, что хотели бы видеть настоятеля. Вышла некая женщина и ответствовала: „Я уже доложила, сейчас батюшка переоденется и к вам выйдет“. Ждать пришлось довольно-таки долго. Грешным делом у нас закралось подозрение: не хочет ли батюшка от нас скрыться, как бывало, увы, в некоторых приходах.

Но в какой-то момент нам навстречу из врат храма удивительной легкой походкой — как будто не шел он, а парил в воздухе, — с доброжелательной улыбкой вышел сияющий радостный батюшка. Глаза его искрились любовью, как будто к нему приехали не чужие незнакомые люди, но его близкие родственники».

Завязался разговор. Услышав о научных задачах приезжих, батюшка сказал, что очень рад их видеть, и привел в пример митрополита Новгородского и Старорусского Арсения (Стадницкого, 1862–1936), основавшего Новгородский историко-церковный археологический музей. Осведомленность и эрудиция сельского священника поразили московских гостей.

«Рассказывая о том, что и сам он собирал иконы из закрывающихся молельных домов и подлежащих разрушению церквей, он ввел нас в храм, — вспоминал Савелий Ямщиков. — Переступив порог церкви, мы замерли. Устоявшийся запах восковых свечей и ладана дохнул на нас живой благодатной силой. Основной иконостас был церкви родным. Зато на стенах висело около семи десятков икон, спасенных священником. Отец Иоанн радовался, что иконы будут поставлены на учет и не пропадут».

Три дня, проведенных тогда в Некрасовке, запомнились Савелию Васильевичу на всю жизнь: «Для тогда еще совсем молодых людей встреча с отцом Иоанном была грандиозной находкой и важным уроком. Он поразил нас своим тактом, элегантностью, доброжелательностью. Мы встретили священника высочайшей духовной наполненности и преданности Богу и Церкви».

В Некрасовке прошли 1964–1965 годы. 19 января 1966 года в Никольском храме состоялось первое после огромного перерыва «явное», торжественное венчание. Жительница поселка Ермишь Антонина Алексеевна Черенкова в беседе с автором этих строк с нескрываемой радостью вспоминала, как придумал батюшка поздравить ее и жениха с праздником — он наказал прихожанам выстроиться в две шеренги на входе в храм со снежками в руках, а звонарю Василию Кузнецову бить во все колокола: «Пусть все знают, что у нас первое венчание, и оно укажет дорогу в храм и другим парам». Так и получилось — стоило молодым подойти к храму, как на них под радостный колокольный трезвон обрушился град снежков. А сияющий батюшка возвестил с паперти:

— Дай Бог, чтобы жизнь ваша была, как этот чистый крещенский снег!..

Эта торжественная служба была для батюшки одной из последних в Некрасовке. Из епархии поступил очередной указ — на этот раз о. Иоанна переводили в Никольский храм города Касимова. Сам он к переводу отнесся со смирением («Даже если коммунист-уполномоченный будет переводить тебя с прихода на приход, воспринимай это как волю Божию», — наставлял батюшка о. Олега Тэора годы спустя.) Но когда новость узнали некрасовские прихожане, горю их не было конца. Некоторые даже порывались всё бросить и ехать с любимым пастырем на новый приход. О. Иоанн терпеливо разъяснял чадам:

— Оставайтесь на месте, никуда не рвитесь, у вас теперь другой батюшка. Это меня переводят, а не вас!

Но провожать о. Иоанна в Рязанскую епархию из Некрасовки всё же отправилась целая делегация, которая со слезами передала батюшку «с рук на руки» старосте касимовской церкви — Клавдии Ивановне Потаповой, которая, как оказалось, и «выбила» о. Иоанна для своего храма.

В Касимов прибыли вскоре после Сретения, в три часа дня 18 февраля 1966-го. На фоне предыдущих мест служения о. Иоанна 30-тысячный Касимов выглядел большим и шумным городом, к тому же необыкновенно красивым — утопающим в зелени, плавно спускающимся по крутому левому берегу к родной для о. Иоанна Оке. В свое время в Касимове было два монастыря и двенадцать храмов, которые горделиво высились над примыкавшими к реке домами «бережан» — богатых купцов, стилизованными под дворянские особняки. Касимов славился великолепным колокольным звоном; тон в нем задавал шестнадцатитонный соборный колокол, низкий бархатный «голос» которого был слышен на 15 верст вокруг и служил ориентиром для сельских приходов.

Каменный храм, посвященный любимому о. Иоанном святителю Николаю Чудотворцу, был возведен в 1705 году на территории Николаевского монастыря, семьдесят лет спустя упраздненного; в 1867-м к нему пристроили колокольню. В ХХ веке храм не миновали обычные для России горести: изъятие «церковных ценностей» в 1922-м, закрытие в 1941-м. Но в марте 1943-го храм был открыт и с тех пор уже не закрывался. До 1990-го это была единственная действующая в Касимове церковь, имевшая к тому же статус второй по значимости в епархии (его она сохраняла до 2002-го). Так что в некотором смысле это был перевод с повышением. Тем более что духовный отец о. Иоанна старец Серафим (Романцов) любил повторять: «Касимов — святой город, держись его, и спасешься». Ведь именно в Касимове в 1933-м служил один из величайших страдальцев за дело Церкви епископ Георгий (Садковский, 1896–1948), там учился знаменитый в будущем архимандрит Кирилл (Павлов, 1919–2017), а до переезда в Рязань в 1956 году жил великий старец иеросхимонах Макарий (Ерёменко, 1859–1963), с которым о. Серафим в 1920-х разделял иноческое житие на Кавказе. Да и после переезда в Рязань старец Макарий на лето переселялся в Касимовский район — в деревню Даньково, где находился летний скит; туда к нему приезжал о. Серафим. Со старцем Макарием о. Иоанн не раз встречался на Скорбященском кладбище Рязани, где находилась келия старца, а в день его погребения, по воспоминаниям о. Владимира Правдолюбова, взял себе на память его тапочки.

Чего уж греха таить, перевода из села в город о. Иоанн немного страшился. О. протоиерей Владимир Правдолюбов вспоминает: «Истощенный физически от непосильных трудов, он хорошо знал, какие трудности ждут его там. В это время была от властей установка: не давать разрешения на рукоположение новых священников. А старые-то, их было большинство, умирали, и скоро служить будет некому. Когда я начинал, то был четвертым, потом стал третьим — и последним, потом вторым — и последним. Ко времени перевода отца Иоанна я остался первым — последним. От этой беды избавил наш храм отец Иоанн своим согласием. Да не очень-то и спрашивали его желания. Церковь святителя Николая в Касимове была единственной на весь город и его округу. Дел много.

Отношения с уполномоченным были у нас трудными. Да и староста наша к священникам жестоко относилась. По слову архиерея, она на священников смотрела гордым оком, а на церковный ящик несытым сердцем. Но с приходом отца Иоанна староста изменилась совершенно».

Вспоминает архимандрит Афанасий (Культинов), в 1966 году — истопник Никольского храма: «Помню, как к нам отец Иоанн (Крестьянкин) приехал. Вот что любопытно: когда он появился в нашем храме, я в смущении пошел к отцу Иакову (протоиерею о. Иакову Цветкову. — В. Б.): „Батюшка, приехал священник, католик“. Маленькая бородка. Крест дает целовать особо. Руки целовать не дает. И только потом, когда я уже стал отцу Иоанну прислуживать, я понял, кто пришел».

По приезде в город о. Иоанн сразу же направился в «свой» храм — приложиться к святыням. И только после пошел к единственному священнику, о. Владимиру Правдолюбову (род. 1931), к которому приехал тогда и служивший в поселке Сынтул его старший брат о. Анатолий. «Очень радостной была встреча, — вспоминала дочь о. Анатолия Лидия. — Папу отец Иоанн обнимал, целовал и очень радовался. Маме говорил: „Матушка! Как я рад, как я рад!“ Этот первый вечер продлился до двух часов ночи. Многое-многое тогда было обговорено, о многом вспоминалось. Во многом сошлись вкусы и церковные традиции. Например, отец Иоанн, как и папа и отец Владимир, не любил в храме электрического света. Любил лампадки, да чтобы огни их светились за стеклом каждая своим светом. Говорили о многом. Оказалось еще, что отец Иоанн — духовный сын схиархимандрита (в то время еще схиигумена. — В. Б.) Серафима (Романцова), Сухумского старца. Кто-то из старших сказал тогда, что отец Серафим собирает своих духовных детей вместе, поближе друг к другу. Отец Серафим окормлял и наших старших — отца Анатолия, отца Владимира, их маму и сестер».

Большая священническая династия Правдолюбовых, уже в начале XXI века давшая «своих» святых, не случайно стала для о. Иоанна близкой во время его служения в Касимове. Правдолюбовы чем-то напоминали самого батюшку — одаренные многими талантами, духовно стойкие и светлые, прошедшие через тяжелые испытания, но широко открытые навстречу людям, они не жили, а горели верой. Большую семью Правдолюбовых о. Иоанн в шутку называл «Синодом», любил говорить о них: «У нас одна душа». Верным помощником о. Иоанна в Никольском храме был второй священник о. Владимир Правдолюбов, в 1967-м ставший его преемником в должности настоятеля и остававшийся таковым до 2004-го. Не раз бывал о. Иоанн в гостях и у старшего брата о. Владимира, протоиерея о. Анатолия Правдолюбова, с которым подружился еще в 1956-м в Спасске-Рязанском. На именинах о. Анатолия, 16 июля 1966-го, его 16-летний сын Сергей, ныне протоиерей, своей «Сменой-8» сфотографировал батюшку за столом, поставив перед ним высокую стопку кусков черного хлеба. Увидев этот снимок, о. Иоанн с улыбкой сказал: «Вот какие мы, современные постники». С любезного согласия о. Владимира Правдолюбова эта фотография впервые полностью воспроизводится в настоящей книге. Она тем более ценна, что о. Иоанн вообще не любил фотографироваться. Как рассказала автору этих строк Алевтина Петровна Мизгирева, у него была полушутливая-полугрустная приговорка: «Есть только две фотографии — в фас и в профиль». Понятно, какого происхождения.

Семья Правдолюбовых в полном составе быстро подключилась к бурной деятельности нового настоятеля. «Приезд в Касимов отца Иоанна стал особенным событием в жизни города и ближайших к нему сел. Всё пришло в движение и неустанную деятельность. Во всем был какой-то подъем и горение духа. Из обрывочных записей моего дневника видно: то и дело мы, всё бросая, отправлялись в Касимов. Стояли на службе отца Иоанна. Спали все на полу в доме бабушки, чтобы утром быть на службе здесь же», — вспоминает о. протоиерей Сергий Правдолюбов.

Для младших Правдолюбовых о. Иоанн быстро стал главным духовным ориентиром, наравне с отцом. В семье батюшка начал почитаться как старец. Вспоминает о. протоиерей Сергий Правдолюбов: «Он целый год служил, и мы были вокруг него! И вся жизнь наша прошла вокруг него! По всем жизненным вопросам вся наша семья ездила за благословением к отцу Иоанну. И это такая милость Божия, которую вообще трудно себе представить! Мой отец его чтил с таким благоговением, как к святителю Николаю относился к отцу Иоанну. Папа лучше нас понимал, кто такой отец Иоанн Крестьянкин, потому что прошел через лагерь, как и отец Иоанн. Они ведь были почти ровесники. Это отношение моего отца к отцу Иоанну очень большую давало силу, очень большую духовную поддержку и, конечно, ориентир».

А сестра о. Сергия, Лидия, описала трогательную сцену общения о. Иоанна с младшим поколением Правдолюбовых:

«Однажды нас, детей, батюшка пригласил к себе домой. В одной из комнат был кабинет, куда он нас и привел, там было много икон и лампад перед ними. В полумраке, только с огоньками лампад, батюшка благословил нас прикладываться к святыням, их у него было много, помазывал нас священным елеем, кропил святой водой и говорил слова, которые остались, думаю, на всю жизнь в наших тогда еще совсем юных сердцах.

„В жизни у нас две лесенки: одна вверх, другая вниз. Так вот, каждый день надо хоть на одну ступеньку стремиться подняться повыше. И запомните: все истинно большое и важное, а тем более великое — совершается в тишине“. Притча, которую он поведал нам в той незабываемой обстановке, стала ориентиром в жизни: „Спросили мудреца, задав ему три вопроса: какое самое важное время в жизни? Какой самый значительный человек в твоей жизни? Какой поступок важнее всего совершить? И ответ был таков. Самое важное время в жизни — это настоящее мгновение, потому что прошлое минуло, а будущее еще не настало. Самый значительный человек в твоей жизни — это тот, кто сейчас перед тобой и которому ты можешь сделать или добро, или зло. Самое важное дело в твоей жизни — в это самое мгновение человеку, который перед тобой, дать все, что можешь ему дать“.

Тогда же пришла мысль, что сам-то он именно так и поступает по жизни. Мы уже видели, как люди к нему шли, ехали отовсюду со своими горестями и печалями. Шли в любое время дня и ночи. Он принимал всех, несмотря на плохое уже тогда здоровье и отсутствие свободного времени. Мы удивлялись тогда, каким образом ему хватало сил. Этот год служения у нас, в Касимове, отца Иоанна был особенно важным для всех, особенно для нас, молодых. Это было настоящее Духовное Училище.

После проникновенного разговора с нами, детьми, в другой комнате отец Иоанн усадил нас за стол и угощал арбузом — лакомством совершенно не по сезону».

В гостеприимном доме Правдолюбовых каждый приход о. Иоанна был настоящим праздником. И сам он любил бывать в гостях у друзей. Осматривал деревянный Покровский храм, поражающий любого посетителя Сынтула своими величественными размерами, прекрасным иконостасом и росписью потолка. С благоговением молился перед домашними иконами, любовался совместным снимком двух старцев — Макария (Ерёменко) и Серафима (Романцова), долго рассматривал фотографию, подаренную в 1924 году Патриархом Тихоном протоиереям о. Анатолию и о. Сергию Правдолюбовым — деду и отцу о. Анатолия и о. Владимира. Называл их дом «землей обетованной», говорил:

— Дом у вас крепкий, в переднем углу столько мощей святых угодников Божиих… и мы с Богом молитвами святых и молитвами ваших родовых кровно близких молитвенников будем в нем жить. Но хранить нужно не стены, нет, не стены, а сам дух уходящей теперь Святой Руси. Дорогое родительское гнездо, родная церковь рядом, незримое присутствие дорогих сердцу ушедших людей…

Во время гостеваний в Сынтуле батюшку усаживали за стол между о. Анатолием и о. Владимиром. О. протоиерей Сергий Правдолюбов рассказал автору этих строк, что угощали дорогого гостя «самой простой едой, какую можно было купить в самом простом магазине в городе или даже в нашем посёлке. Никаких деликатесов мы не знали и приобрести их где-нибудь было невозможно. Мы и не пытались, да и денег не было, мы жили очень скудно, почти бедно. Никаких предпочтений у о. Иоанна не было. Именно так: как все и как у всех». За трапезой отцы беседовали, а остальные собирались вокруг и старались не упустить ни единого слова из разговора. Все понимали, что о. Иоанн — не просто настоятель касимовского храма, что это — «величайшее для нас чудо», ценить в общении с которым нужно каждый момент.

«Его души хватало на всех, — вспоминала Лидия Правдолюбова. — Он был всегда светлым и радостным. Но всегда при этом предельно собранным и внутренне строгим. Он как будто всегда обладал знанием недоступных для нас высоких сфер, он как будто всегда благоговейно и бережно в них пребывал, оставаясь при этом внимательным и искренне открытым для окружающих. <…> В движениях он был быстр и легок, подвижен и стремителен, но в обрамлении благородства и глубокого внутреннего такта. Он и в помощи людям всегда был необычайно тактичен и осторожен. Никогда не диктовал, больше советовал. Когда он не произносил свое мнение по вопросу определенно, он как будто слегка касался вопроса. Его помощь человеку могла заключаться всего в нескольких словах, сказанных иногда как бы и не тебе вовсе. Отец Иоанн в назидание мог говорить будто о другом человеке, мог приводить примеры из жизни или высказывания святых отцов, мог говорить иносказательно, иногда с легкой и радостной шуткой. И это была реальная духовная помощь, просто в разных формах. Всегда человек уходил от отца Иоанна утешенным, легким и радостным, получив ответы на волновавшие вопросы».

…В Касимове о. Иоанн поселился в начале Комсомольской улицы, в одноэтажном деревянном доме (современный адрес — Комсомольская, 4). Комнату, которую ему предоставили сначала, он отверг по причине тесноты — ведь с ним приехали две помощницы, Анастасия и Анна, им тоже нужно было где-то жить, — и для батюшки подготовили помещение побольше. «Дом старинной постройки, потолки высокие, — вспоминает о. Сергий Правдолюбов. — Никакой особенной обстановки с мебелью не было. Всё как у всех. Всё крайне просто и обычно, никак не выделяясь от тех людей, какие жили в таких же домах в Касимове». До храма было рукой подать — нужно было выйти на Комсомольскую, пересечь улицу Дзержинского, а там полугородскими-полусельскими дворами буквально минуты две ходьбы. Обратная дорога занимала обычно намного больше времени — о. Иоанна обступали после служб люди, которым требовалась скорая духовная помощь, а отказывать в ней было не в его правилах.

В Касимове, как и на предыдущих приходах, нужно было начинать дело почти с нуля. Новый настоятель первым делом обратил внимание на вконец закопченный алтарь, потолок и стены храма — давало себя знать печное отопление. Требовалось подновлять и стены, и колокольню. И снова, как и прежде, вокруг о. Иоанна собрались его духовные чада (хотя их приезд был ограничен из-за откровенной слежки), закипела работа. Сам батюшка, с подвязанными рукавами подрясника, орудовал кистью на лесах. За трапезой не было никаких разговоров, обедали торопливо: поели — и снова за работу. На просьбы поисповедовать о. Иоанн коротко отвечал: «Только вечером». И исповедовал, уже стоя на коленях — ноги не держали от накопившейся за день усталости…

Мало-помалу Никольский храм менялся, свежел, хорошел. Летовские монахини пошили облачения тех цветов, которых недоставало в храме — их и сейчас именуют Иоанновскими. Москвички привозили для Плащаницы живые цветы — левкои в горшках, — и этот обычай со временем прижился во всех касимовских храмах. Вместо печей начали проводить современное отопление. Сначала хотели делать калориферное, из Москвы даже приезжал специалист, но потом выяснилось, что калориферы ежегодно нужно будет прочищать, и в итоге остановились на водяном отоплении (правда, довести до конца эту работу при о. Иоанне не успели — батареи только завезли и установили, но не подключили, и печи в храме просуществовали еще десять лет).

В новинку для касимовцев были и общие елеосвящения, введенные в практику о. Иоанном. Он убедил сослуживцев в том, что в нынешние времена вряд ли сыщется хоть один совершенно здоровый человек, а потому раз в год можно собороваться всем желающим. Впервые такая церемония прошла в феврале 1967-го в доме матери о. Анатолия и о. Владимира Правдолюбовых, затем повторилась в храме, а потом начала совершаться ежегодно, дважды в год: Великим и Успенским постами.

Касимовцам запомнились бесстрашные, без оглядки на власть проповеди настоятеля храма. «Помню его грозные проповеди о безбожниках: „Ладонью солнце хотят закрыть, веру похоронить! Но она-то жива и будет жить, а тех, кто против нее, уже хоронят!“», — вспоминает о. Владимир Правдолюбов. Архимандрит Афанасий (Культинов): «Я увидел и почувствовал, как он проповедует. Он брал книжку, вроде, читал… но, думаю, он брал ее просто для того, чтобы свою силу укрывать. Брал книгу и своей проповедью поднимал тебя туда, в небеса, и делал страшное. Он возносил твои разум и сердце… Под тобой пропасть — думаешь, сейчас упадешь с такой высоты, разобьешься! Так он мог человека поднять и возвысить». В проповеди, обращенной к женщинам, сделавшим аборт, прозвучала такая фраза: «Придет время, и чашу с кровью убитого младенца дадут выпить матери-убийце». Конечно, такое запоминалось навсегда.

Но и обычные службы о. Иоанна запечатлевались в памяти. Лидия Правдолюбова вспоминала: «Служение отца Иоанна поразило открытостью и искренностью. Он всецело открыт был Богу, которому служил, и открытость эту доверял людям. Все слова, которые он произносил, он произносил „в слух уха Божия“. И в то же время он предстоял, он как будто слышал молитвы окружающих его людей и, собирая, нес их своим сердцем к Богу. И не заботился при этом о форме. Это было совершенное содержание. Это было сердце в словах молитвы».

Вслед за о. Иоанном в Касимов пришла и слава о нем как о «провидущем». Архимандрит Афанасий (Культинов) оставил ряд свидетельств прозорливости о. Иоанна, явленной им в Касимове: «Пришел к нам однажды какой-то монах, бесноватый, может. Собрал этот монах тех, кто был в церковной сторожке, и разделил кусочек хлеба: „Вот это благодать, приобщайтесь к ней“. „Ах, прозорливый…“ — припали к нему все, кто там был: прислужные, уборщицы. Отец же Иоанн вечером приходит, говорит: „Толюшка, ты зачем к нему подошел? Человек это больной. Надо быть осторожнее…“ А он ведь не был при этом, и ничего ему не рассказывали. Ну, а эти наши уборщицы неоднократно видели, как, когда отец Иоанн заходил в храм, на амвоне лампады внезапно сами зажигались.

Потом мне было попущено такое испытание: у меня в ушах начало шуметь, видно, враг нападал, и помыслы пошли. Я отцу Иоанну сказал — он помазал, и всё прошло. А потом какие-то нападения на меня начались, другие помыслы: „Не спасешься… Погибнешь…“ — и всё такое прочее. Он подходит ко мне и говорит: „Сам спасешься, и семья спасется!“ — прямо на помыслы ответил».

А Правдолюбовы запомнили, как уезжал от них о. Иоанн 16 июля 1966-го, после именин о. Анатолия, когда его сфотографировали со стопкой кусков хлеба. От поселка Сынтул до шоссе, по которому шел автобус из Гусь-Железного в Касимов, нужно было идти два километра по дороге, проложенной в красивейшей березовой роще. Все нервничали: можно опоздать, автобус ведь ждать не будет. И только о. Иоанн совершенно спокойно сказал: «Водитель подождет». Так и вышло: вместо секундной остановки автобус ждал путников минут десять…

…Через полгода служения в Касимове батюшка отправился к своему духовнику — глинскому старцу Серафиму (Романцову). Глинская пустынь не существовала с июля 1961-го, причем ее разорение власти планировали как полноценную военную операцию. Еще летом 1960-го напротив имен монахов уполномоченным по делам Русской Православной Церкви по Сумской области УССР были сделаны пометки: «Склонить через родственников к выходу из монастыря», «Удалить по возрасту», «Поместить в больницу для престарелых»… Напротив имени о. Серафима стояла пометка: «Скомпрометировать и удалить». Но в итоге решили просто закрыть пустынь. 14 июля 1961 года ее окружили, и монахов, которым запретили брать с собой вещи, деньги и продукты, грузовиками начали вывозить на ближайшую станцию Локоть. О. Серафиму богомольцы собрали деньги на билет, и он смог уехать со станции…

После разорения пустыни глинские старцы частью отправились в Троице-Сергиеву лавру, частью — в Почаев; кто-то оказался в Одессе и Тбилиси. А некоторые нашли приют в Абхазии, где сильны были традиции тайной монашеской жизни в отшельничестве. Там образовалось сразу несколько таких общин — в Цебельде, Амткеле, Двуречье, Азанте. Пустынники находились в горах по благословению епископа Степанованского Зиновия (Мажуги, в прошлом тоже глинского монаха) и с ведома католикоса-патриарха всея Грузии Ефрема II. А руководил общиной схиигумен Серафим, поселившийся сначала в приморском городке Очамчира, а потом в Сухуми, на улице Казбеги (ныне Черкесской).

Положение общины в Абхазии было очень опасным. Согласно приказу из Москвы сотрудники КГБ и милиции время от времени устраивали на отшельников настоящие облавы — горы облетали на вертолетах, куда монахов заталкивали силой, а потом судили их за тунеядство. Приходилось строить келии под кронами пихт, так как зимой дым костров, разведенных под этими деревьями, рассеивался и монахов нельзя было выследить. К старцу Серафиму они приходили в город на исповеди только по ночам.

Краткие, на несколько дней, визиты к о. Серафиму в течение 1962–1965 годов были для о. Иоанна настоящими праздниками. Он бывал у старца и один, и вместе с о. Виктором Шиповальниковым и его семьей. Останавливались на даче владыки Ефрема, сопровождали о. Серафима утром на службу в Благовещенский кафедральный собор и наслаждались каждой минутой общения. Неоднократно бывали и в Команах — селе, расположенном в получасе езды от Сухуми. Там, следуя в ссылку, скончался в 407 году святитель Иоанн Златоуст (его гробница до 1990 года хранилась в Сухуми), а четыре с половиной века спустя произошло третье обретение главы Иоанна Крестителя. Там о. Иоанн служил литургии на переносном престоле вместе с монахом Вонифатием.

Нечасто, но случались и ответные визиты о. Серафима в Касимов. Благодати, которой можно было напитаться от глинского старца, хватало на целый год. Правда, летом 1965-го в Сухуми о. Серафим вместо обычной приветливой встречи сурово нахмурил седые брови, завидев священников с Рязанщины:

— А что это вы к нам приехали?

О. Иоанн и о. Виктор смутились:

— В отпуск… Отдыхать.

— Приехали отдыхать, а сами небось опять будете с утра до вечера трудиться со мной в храме? — усмехнулся о. Серафим. — А ну шагом марш на море!

Конечно, наказ старца выполнили. Для купания облачились в белые кальсоны, белые балахоны, длинные волосы заплели для удобства в косички. В таком экзотическом виде оба отца сидели в воде у самого берега (плавать ни тот ни другой не умели), шлепали ладонями по волнам и беседовали. О. Виктор говорил с другом громко, а о. Иоанн по привычке, оставшейся с лагеря, возражал ему вполголоса. «И вот они сидят рядом, папа что-то там говорит громогласно, а отец Иоанн — „ну, Витечка…“, и ничего не слышно. И ладошками так плюх-плюх. Два дитяти таких сидели, два совершенно невинных существа, ангелоподобных», — с юмором вспоминал сын о. Виктора Алексей.

Но был, конечно, не только отдых. Вместе со старцем о. Иоанн навещал абхазских отшельников в их скитах. Перед такими походами постились, исповедовались, причащались, брали с собой еду и воду. И уходили в горный лес по карте и компасу, без дорог и тропинок. Путешествие было опасным: в горах запросто можно было встретить, к примеру, настоящего удава, не говоря уже о медведях, барсах и волках. Одних только горных речек нужно было пересекать 33, а в некоторых местах проявлять альпинистские способности. То и дело слышалось, как батюшки переговариваются меж собой:

— Витечка, ну подожди, ты опять побежал!

— Ванечка, это ты очень медленно идешь!

Зато и впечатления были потрясающими. Сын о. Виктора Шиповальникова Алексей на всю жизнь запомнил, как «служили литургию со старцами на камне в пять утра, когда всходило солнце. Я никогда не забуду этого ощущения присутствия Бога».

Конечно, были и сокровенные беседы с духовным отцом. Следы этих бесед сохранились в тетрадях о. Иоанна. «Понимание своей немощи и смирение тверже всякой иной добродетели, — записывал он сказанное ему о. Серафимом. — Учись переносить приятное с благодарением, неприятное — с молитвой покаяния, все же вообще — с преданностью Богу и благодарением, повторяя: Слава Богу за все!». Несколько раз батюшка заводил со старцем речь о своем предполагаемом постриге в монашество, но о. Серафим пресекал разговоры на эту тему. Как именно — мы не знаем, но сохранились свидетельства реакции старца на просьбы о постриге другого его духовного чада, о. Виталия (Сидоренко). «Даже и не спрашивай! — строго отвечал ему о. Серафим. — Я знаю, когда тебя постричь, и не подходи». Возможно, нечто подобное говорил он и о. Иоанну. И батюшка смирялся, предоставляя себя духовному руководству старца. Не время — значит, не время.

Но в 1966-м о. Иоанна подвигло навестить старца Серафима не только чувство любви и почитания к нему, но и тяжелая болезнь. Еще после борецких зим у него начались приступы стенокардии, а приступ 21 мая 1966-го, настигший его прямо во время литургии, был таким тяжелым, что врачи опасались летального исхода. 16 июня о. Иоанн подал на имя епископа Рязанского и Касимовского Бориса (Скворцова) прошение: «Ваше Преосвященство, как Вам уже известно о том, что в продолжение второй половины апреля и первой половины мая месяца у меня были три приступа стенокардии, а 21 мая был четвертый по счету в самой сильнейшей форме, потребовавшей постоянного врачебного наблюдения и строгого постельного режима, длившегося до 12.VI. включительно. В настоящее время по состоянию здоровья я крайне нуждаюсь в отпуске по болезни, на что и испрашиваю Вашего Архипастырского благословения и разрешения». Конечно, такое разрешение было получено, но легче не становилось. В одном из разговоров с келейницей Т. С. Смирновой батюшка потом скупо признался: «За несколько дней до пострига я прикоснулся к таинству смерти: очевидно, обмирало что-то отжитое, чтобы начался новый этап жизни — монашеский».

Старец Серафим сразу увидел, что о. Иоанн еле стоит на ногах. Что именно он сказал гостю по поводу его болезни, мы не знаем. Но сохранились письма старца духовным чадам, где он делился наставлениями о том, как нужно воспринимать любую болезнь: «Болезнь часто посылается нам за грехи наши. Ведь в скорбях мы всегда делаемся ближе к Богу. Главное — никогда не отчаивайся в болезни. Господь посылает их по безграничной любви Своей к нам, грешным и недостойным. <…> Сверх сил болезнь не дается: Его святой воле известно, в какой мере мы можем понести ее, а от нас требуется только беспрекословное подчинение Его святой воле. В такой болезненной скорби святые отцы советуют всегда призывать на помощь милосердного Господа, Матерь Божию и святых угодников. Кроме того, с полным смирением, кротостью, многотерпением переносить тяжкую свою болезнь, видя в ней великую милость Божию, полезную нашему спасению». Может быть, об этом старец и сказал касимовскому гостю. Оба сидели друг против друга — сутулый, седобородый, с глубоко запавшими глазами, внешне суровый о. Серафим и изможденный болезнью, прерывисто дышащий о. Иоанн…

И вот уже после длительного разговора 81-летний схи- игумен внезапно произнес, словно отвечая на какие-то свои мысли:

— Сами себя, друг друга и весь живот наш Христу Богу предадим. — А потом добавил, уже глядя на гостя: — Отче, не торопитесь умирать в своем произволении. Предадим вас и срок вашего земного странствия постригом в волю Божию.

(Т. С. Смирновой о. Иоанн позднее передал еще одну фразу старца Серафима: «Ну, я тебя постригу, хоть умрешь монахом».)

Трудно передать, какие чувства охватили еще слабого после болезни священника. О чем он думал тогда, глядя в испытующие глаза старца Серафима?.. О серьезном ответе «Я — монах», который он совсем еще малышом давал на шутливые предложения взрослых найти себе невесту?.. Об отчаянном «Я хочу быть монахом», с которым двенадцатилетний Ваня Крестьянкин обратился в 1922-м к епископу Николаю?.. О четырех месяцах 1946-го, которые он провел в Троице-Сергиевой лавре, зная даже свое будущее имя в монашестве — Сергий?.. О месяце 1955-го в Псково-Печерском монастыре?.. О том, что старец Серафим уже несколько раз откладывал разговор о его постриге, видимо, понимая, что время еще не настало?.. Или же вспоминал совсем недавний свой сон, в котором он увидел незнакомую келию и ангела, ласково сказавшего непонятное: «Всю жизнь будешь мотаться»?.. И каждый раз после этого Промысл Божий вел его дальше, в мир, к людям. Лагерь, потом годы служения на Рязанщине… Скольких людей он согрел за это время своим светом, скольким помог, скольких спас… И вот теперь монашеский удел сам нашел его, встретил, согрел — в жарком летнем Сухуми, где воздух был пропитан запахом шашлыков, шумом моря, беззаботным смехом отдыхающих. Но он тогда думал не об отдыхе — о близкой кончине. После тяжелейшего сердечного приступа, купированного с большим трудом, врачи откровенно сказали ему: будете продолжать трудиться в таком же темпе — готовьте себе место на кладбище…

…В одном из писем о. Иоанн так писал о сроке человеческой жизни: «У Бога нет для человека предопределения — но человек непременно является сотворцом Господу своей жизни. И Господь, назирая жизнь нашу, видит, полезно ли нам продление жизни, во благо ли мы иждиваем дни свои, есть ли еще надежда на покаяние? В жизни нет произвола. И состояние нашей души влияет на сроки нашей земной жизни».

В 1966 году шел 57-й год земной жизни о. Иоанна. И если судить человеческой меркой, к нему он подошел уже на пределе сил. Тюрьма и непрестанная, без сна и отдыха деятельность подорвали его и без того слабое от природы здоровье окончательно. К сильнейшей близорукости, граничившей со слепотой, и искалеченной в тюрьме левой руке прибавились туберкулез и фурункулез, а теперь вот еще и стенокардия. Он не жаловался, не ныл, напротив — делал столько, сколько и здоровому было бы не под силу, помня, что «все пути Господни милость и истина» (Пс. 24: 10). Но Господь словно нарочно подвел его к самому краю, показал: духовные силы твои неистощимы, но физические — небезграничны. Однажды он уже пошатнулся во время Литургии, понял, что не может пересилить жжение в груди, и слава Богу, что у кого-то из прихожанок нашелся тогда нитроглицерин. И вот теперь новым, куда более могучим лекарем, чем земные врачи, явился для него старец Серафим, сам предложивший ему постриг — то, к чему явно и неявно стремился о. Иоанн всю свою жизнь…

Возможно, тем жарким июльским днем он вспомнил слова «отца русского старчества», преподобного Паисия (Величковского): «Когда болеем, получаем раны, или к смерти приближаемся и умираем, или терпим недостаток в необходимых потребностях и никого не имеем, кто бы помиловал нас; и если при этом скажем: „Как Бог хочет, так да сотворит с нами“, — то этим одним посрамлен и побежден будет диавол, враг наш».

А может быть, пришли на память слова его любимого земляка, святителя Феофана Затворника: «Что препятствует человеку-грешнику оставить грех и обратиться к Богу — на путь правды? Упорство и развращение своей воли. Как потому должно быть благодетельно истреблять, или, по крайней мере, умалять в нас сие зло — свою волю, сокрушать сию выю железную (Ис. 48: 4)! Но чем и как удобнее можно это произвесть? Ничем более, как повиновением, отречением от своей воли, преданием себя воле другого…»

И многие годы спустя, уже видя свою жизнь во всей ее полноте, маститый старец о. Иоанн Крестьянкин напишет своему духовному чаду: «Господь знает наше сокровенное, а по вере нашей и стремлению к истине правит нашу жизнь, часто врачуя и исправляя то, что по неведению и непониманию может препятствовать исполнению воли Божией в нашей жизни… Со временем и опытно ты поймешь, что благо полное для нас только в том, что совершается по воле Божией».

Стоя на краю, еле дыша от радости, волнения и боли в сердце, он отрекался от своей воли и всецело предавал себя Господу. Всё от него — благо, и жизнь, и беды, и болезни, и сама смерть — лишь мостик в жизнь вечную. И снова, как тогда, в 12 лет, в переполненном орловском храме, твердо повторил, глядя в проницательные, глубоко запавшие глаза сухумского старца:

— Я хочу быть монахом.

Схиигумен Серафим совершал над ним предсмертный постриг. Но после этого дня о. Иоанну было суждено прожить еще почти сорок лет.

…Матушек-келейниц, монахинь Елисавету и Евфимию, под каким-то предлогом попросили удалиться. Старец и священник остались в доме на улице Казбеги одни. 10 июля 1966 года, в день Сампсона Странноприимца, в келии старца Серафима его мантия покрыла духовного сына. Прозвучали монашеские обеты. И о. Иоанн впервые услышал от старца Серафима свое имя в монашестве — такое же, как и прежде. Иоанн, в честь Иоанна Богослова, память которого отмечается в Соборе 12-ти Апостолов 13 июля. Может быть, он вспомнил в тот момент, что символ апостола любви — орёл, и улыбнулся этому совпадению с названием его родины. А может, подумал о том, что именно молитва перед образом Иоанна Богослова спасла его от убийц пять лет назад…

Принимая имя в память того или иного святого, монах как бы связывается с ним незримой нитью, стремится к тому, чтобы стать «малым подобием» своего покровителя. Житие апостола Иоанна, конечно, было отлично известно о. Иоанну Крестьянкину. «Внешних» перекличек в их судьбах как будто бы не найти, а вот «внутренние», потаенные — встречаются. Будущий апостол был, как и его старший брат Иаков, рыбаком, и от Иисуса Христа получил прозвание «Боанергес» — с арамейского это слово переводится как «Сын грома», вероятно, характер у Иоанна был неукротимый, энергичный. Таким же характером обладал и батюшка. Апостол, как и о. Иоанн, смело проповедовал свою веру, за что подвергался гонениям — сначала пыткам в Риме, затем долгой ссылке на греческий остров Патмос. О. Иоанна тоже пытали во время московских допросов, а затем на пять лет отправили в лагеря… Апостол Иоанн жил долго и умер, в отличие от других апостолов, своей смертью, в возрасте более ста лет; своей смертью в глубокой старости, немногим не дожив до века, почиет и о. Иоанн. Но главное, что сближало батюшку с его небесным покровителем, — проповедь любви. «Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас» (1 Ин. 4: 12) — эти слова из 1-го Послания апостола Иоанна могли бы быть эпиграфом к жизни батюшки…

На прощание старец Серафим посоветовал новоиспеченному иеромонаху Иоанну после выздоровления ехать в Москву и просить Патриарха об определении в монастырь (какой именно, сомнений не было — Псково-Печерский). И добавил поучение, которое адресовал каждому уходящему в обитель:

— В монастыре соблюдай особенно два слова — «Благословите» и «Простите». Что говорят — слушай и что дают — кушай, по своей воле не поступай, а что благословляют делать — без ропота исполняй. И за всё благодари Господа и Царицу Небесную…

Еще старец составил особое письмо Патриарху, где испрашивал у него прощения за самочинный постриг — ради смертного случая. И уже в Ту-104, набиравшем высоту над Сухуми, о. Иоанн почувствовал, что на сердце стало легче — в прямом и переносном смысле. Молитвы о. Серафима помогали и будут помогать ему еще долго…

О постриге о. Иоанна не знали даже самые близкие. О. Владимир Правдолюбов рассказал автору этих строк, что уже после водворения о. Иоанна в монастырь с изумлением узнал о том, что его там, оказывается, не постригали. А от кого именно о. Иоанн принял постриг, он вообще узнал из какой-то книги или статьи о батюшке. И это учитывая то, что и со старцем Серафимом, и с о. Иоанном о. Владимир общался очень тесно!

Единственное исключение батюшка сделал для о. Виктора Шиповальникова: с ним он советовался, принимать постриг или же нет. Прочим если и сообщал о том, что произошло, то лишь иносказательно. Так, Сусанне Валовой, заговорившей о том, что близится день его Ангела, коротко ответил:

— А того отца Иоанна уже нет.

Понемногу его физическое состояние улучшилось. Когда о. Иоанн почувствовал, что силы окрепли, он письмом попросил у старца Серафима благословения на уход в монастырь — Псково-Печерский, где как раз открылась вакансия. Это письмо повез в Сухуми о. Владимир Правдолюбов и вскоре вернулся с ответом — благословением. Как рассказал автору этих строк о. Владимир, старец Серафим высказал свое мнение по обыкновению коротко и определенно, без экивоков:

— Это его давнишняя мечта. Пусть поступает.

Вера Сергеевна Правдолюбова стала свидетельницей особенно горячей молитвы о. Иоанна в день получения этого ответа: «Однажды во время обычного акафиста пред чудотворным Казанским образом Божией Матери оказалась недалеко от отца Иоанна. Меня поразила необыкновенность его молитвы — так батюшка горячо молился, что пронзил всю мою душу <…> В тот день отец Владимир привез ответ. Именно этот ответ и вызвал такой поток молитвы».

30 января 1967 года о. Иоанн составил прошение на имя Патриарха Алексия. В нем говорилось: «Жизненные обстоятельства не позволяли мне много лет исполнить мой обет, данный Богу, служить Ему в чине монашеском. Мое здоровье слабое, и я чувствую, как моя жизнь сокращается, и Господь напоминает мне об этом. В 1966 году 21-го мая во время служения Божественной Литургии со мной произошел приступ стенокардии; врачи предполагали критический исход, а Господь судил иначе. Во время болезни около меня оказался известный Вашему Святейшеству Глинской пустыни схиигумен Серафим. Момент был серьезный, медлить было невозможно, и он совершил надо мною чин пострижения в монашество, оставив имя Иоанн, только покровитель мой стал св. апостол Иоанн Богослов. Здоровье мое постепенно стало улучшаться, и как только я встал на ноги, первой моей мыслью и желанием было обратиться к Вашему Святейшеству, дабы Вы утвердили и благословили это совершение, а также мое желание остаток моих, может быть, коротких дней дожить в святой семье в доме Пречистой Богородицы, что в Печорах».

Прошение и письмо старца Серафима о. Иоанн передал Патриарху во время личной встречи в Москве. Как он сам говорил потом Лидии Правдолюбовой, ездил он без всякого плана, полностью положившись на волю Божию. И всё сложилось успешно — резолюция на прошении появилась 1 февраля 1967-го: «Божие благословение иеромонаху Иоанну на его иноческий путь. П. Алексий». В Касимов о. Иоанн возвращался, уже имея на руках указ, определявший его новое местожительство. Всё было определено, всё расписано на небесах — ему назначался Псково-Печерский монастырь; обитель, к благодати которой он прикасался уже дважды, ждала его…

Сразу же по возвращении в Касимов последовал вызов в Рязань, на улицу Ленина, 12, — к уполномоченному Совета по делам религий Павлу Савельевичу Малиеву. Тот без особых церемоний сразу же вручил батюшке бумагу — назначение на новый приход, в храм Святого великомученика и Победоносца Георгия села Городище, что недалеко от Рязани (и, кстати, от Летова). В ответ о. Иоанн протянул патриаршую резолюцию об уходе в монастырь. Малиев сразу же сменил тон, стал любезным и предупредительным. И можно понять почему, ведь батюшка все эти годы был для него настоящей «головной болью»…

Для православного Касимова, для всей Рязанщины уход о. Иоанна с прихода стал тяжкой духовной раной. И хотя о. Владимир Правдолюбов, знавший о постриге батюшки, старался подготовить свой приход к прощанию с о. Иоанном заранее, говоря в проповедях о скорбях, которые нужно переносить стойко, весть всё же оказалась нежданной. Для самых близких батюшка подбирал «утешительные» листочки на молитвенную память, внизу каждого такого листочка было написано: «Отходя от вас телесно, я не разлучаюсь с вами духовно».

Последние дни служения в Касимове были печальными и еще по одной причине — отошел ко Господу заштатный о. протоиерей Иаков Цветков. 13 февраля были похороны старого священника, о. Иакова провожало в последний путь шестеро сослужителей. Вечером попрощались с Правдолюбовыми — собралась вся семья, соборовались. После Таинства в последний раз встретились за столом. Лидии Дмитриевне Правдолюбовой, матери о. Анатолия и о. Владимира, о. Иоанн сказал:

— Меня много раз переводили с места на место. Много я переезжал. Но отовсюду легко, потому что был один. А здесь нашел семью — и маму, и братьев, и сестер. Столько теперь у меня родных, и таких любимых, что трудно прощаться и уезжать…

Все вспомнили, что иногда о. Иоанн действительно называл Лидию Дмитриевну мамой, а себя — ее третьим сыном.

Софья Сергеевна Правдолюбова так описывала последнюю службу о. Иоанна в городе: «Последнюю литургию отец Иоанн служил в Касимове на Сретение. Храм был переполнен. Отец Владимир вышел на правый клирос петь концерт и говорит мне: „Посмотри, храм плачет“. И у самого слезы на глазах». Лидия Анатольевна Правдолюбова дополняет: «Народа собралось в Николе великое множество. Все хотели проститься. Отец Иоанн отслужил последнюю литургию, молебен с водосвятием, кропил каждого… Меня легонько постучал кропилом по лбу: святая вода ручьем лилась вниз по лицу, смешиваясь со слезами. Потом прощался. Приложил всех ко кресту, всех выслушал. Мужчины, подходя, обнимали и целовали его. А мы смотрели и смотрели на него в последний раз, пытаясь запечатлеть его образ. Потом отец Иоанн благословил всех общим благословением и ушел в алтарь. А люди стояли, полный храм, и не хотели расходиться, и не хотели его отпускать».

В яркий солнечный день 16 февраля в доме Лидии Дмитриевны Правдолюбовой батюшка в последний раз исповедовал своих друзей. Генеральная исповедь длилась долго, о. Анатолий пробыл у о. Иоанна три часа. После исповеди прощались уже окончательно. Трижды облобызались по-священнически и поклонились друг другу в ноги. «После этого тетя Соня помогла отцу Иоанну одеться, — вспоминала Лидия Правдолюбова. — Благословил он нас и ушел. Так мы видели его в Касимове в последний раз».

16 февраля 1967 года о. Иоанн простился с гостеприимным городом на Оке, проведя в нем чуть меньше года. Но из его жизни Касимов, как и все предыдущие места его служения, не ушел. «Я вам дорожку протопчу в Псково-Печерский монастырь», — обещал батюшка касимовцам на прощанье и обещание свое сдержал…

В последний день на Рязанщине, словно на контрасте, было и смешное. В Рязань из Касимова летели на «кукурузнике» вместе с о. Владимиром Правдолюбовым, которого назначали новым настоятелем Никольского храма, и его матушкой Ниной Ивановной. О. Иоанн чувствовал себя хорошо, молитвами о. Серафима сердце его почти не беспокоило, он был бодр и разговорчив. Но в полете Ан-2, как обычно, неимоверно болтало, и о. Владимир принял от укачивания таблетку пипольфена. Не прерывая беседы, попросил у него такую таблетку и о. Иоанн, а потом еще одну. И вскоре бодрая речь батюшки стала тише, спокойнее, умиротвореннее. А потом он и вовсе мирно уснул, положив голову на плечо собрата. Когда приземлились в Рязани, о. Иоанн еле волочил ноги, будучи еще под воздействием снотворного. И вот, идя чуть позади встречавших, о. Владимир услышал, как рязанцы сокрушенно цокают языками:

— До чего же отца Иоанна в Касимове довели! Совсем одряхлел, бедный, идти не может…

С духовными чадами в Москве прощались на квартире у Ветвицких. В «хрущёвке» на улице Пудовкина собрались все, кому о. Иоанн был близок и дорог. Батюшка объявил, что уходит в монастырь, и добавил:

— У меня по всей жизни прошли рядом, как два брата, две ветви делания — пастырская и монашеская. И благодарю Господа за служение на деревенских приходах, и прошу благословения на монашеское служение.

— Батюшка, а что преимущественнее — монашество или брак? — задал вопрос кто-то из женщин.

— На монашество нужно собственное осмысленное решение. И жениться хорошо, но только чтобы взгляд на это был как подвиг, а не так: монашества не выдержу — лучше женюсь. Супружество в жизни человека — это великая тайна — единение супругов, деторождение. Как всё премудро устроено! «Господи, как дивно Ты меня устроил! Господи, Ты видел меня в зародыше, видел, как ткалась плоть моя…» А ведь и то, и другое одинаково хорошо, но и одинаково трудно.

Началось прощание. Каждому духовному чаду батюшка говорил несколько единственно нужных слов. Конечно, не обошлось без слез. Последней о. Иоанн обратился к Сусанне Валовой:

— Я становлюсь монахом, который должен находиться в келии, поэтому такого близкого общения, как на приходе, у нас теперь не будет. Но вам, Сусанна, как батарее отопления, нужен источник тепла, чтобы электростанция была рядом. Вам нужен «карманный батюшка», чуть что — вынула из кармана, спросила и успокоилась.

Сдерживая слезы, Сусанна попыталась было возразить, но батюшка быстро пресек попытки отговорить его от ухода в монастырь. Всё было решено окончательно и бесповоротно. И люди, горюя от того, что о. Иоанна теперь не будет на приходах, одновременно радовались за него: ведь все понимали, что монашество для него абсолютно естественно и желанно…

Из Москвы псковский поезд провожала целая «делегация» духовных чад. Снова одновременно и огорчались, и радовались. Огорчались тому, что батюшка будет далеко, радовались — что «теперь с братией вместе, уж не посадят». Пелагея Васильевна Козина сказала:

— Вот, батюшка, теперь отдохнете: ремонтов и разрушенных храмов больше нет.

— Как в монастыре отдохнешь? — улыбнулся о. Иоанн. — Ты знаешь, что такое монастырь?

— Нет, не знаю. Никогда не бывала.

— Ну вот можешь приехать в монастырь, а меня не увидишь. Не отчаивайся и не плачь, значит, так Богу угодно.

Последние благословения, слезы, пожелания счастливого пути… Поплыл мимо перрон Ленинградского вокзала. Впереди были Печоры — монашество, цель всей жизни.

Глава 8. Обитель

Согласно правилам, человек, желающий вступить в число братий Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря, подает прошение на имя наместника, к которому прилагает автобиографию. Автобиография о. Иоанна была написана рукой секретаря Духовного Собора о. Нафанаила. Завершалась она словами: «Поскольку мое искреннее намерение с детства было жить в святой обители, а теперь я уже и принес Богу иноческие обеты, то я и обращаюсь с просьбой принять меня в число братии Святой Псково-Печорской обители». Кроме автобиографии, в личное дело нового насельника легли другие необходимые документы — метрическая выпись о рождении и крещении и копия свидетельства о смерти матери; уже в августе 1969-го добавилась справка о рукоположении в сан священника, подписанная митрополитом Таллинским и Эстонским Алексием, впоследствии Патриархом Алексием II.

Было 5 марта 1967 года, воскресенье. Днем на солнце уже плюс два, но к вечеру снова подморозило до минус девяти. От станции Печоры-Псковские до монастыря о. Иоанн, приехавший, как и двенадцать лет назад, вместе со своим другом по академии, епископом Волоколамским Питиримом (Нечаевым), шел пешком. Над монастырем и городом стоял праздничный трезвон — обитель отмечала день памяти своего основателя, преподобномученика Корнилия. Отстояв Божественную литургию в Успенском соборе, о. Иоанн первым делом приложился к мощам преподобномученика и в молитве испросил благословения на жительство в монастыре.

Затем иеромонах направился к наместнику, архимандриту Алипию. После приветствий тот повел о. Иоанна через Успенскую площадь в двухэтажный братский корпус. Миновали трапезную, поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж и прошли в самый конец коридора, к угловой келии с номером 18 на двери. Послушник отпер дверь, и наместник ввел о. Иоанна в небольшую прихожую, а затем в маленькую узкую комнатку. Переступив ее порог, иеромонах застыл в изумлении: он уже видел эту комнатку, видел окно, иконы на стенах, скромный зеленый диванчик у левой стены… Это в ней ему явился недавно ангел, который загадочно сказал: «Всю жизнь будешь мотаться». Между тем архимандрит суровым голосом произнес:

— Отсюда тебя и выносить будут.

И снова о. Иоанн почувствовал себя странно. Ведь примерно такие же слова («Вот тебе келия, в ней и умрешь») в 1927 году произнес наместник, поселяя в келии великого старца Симеона, отошедшего ко Господу семь лет назад, — того самого, что назвал о. Иоанна земным ангелом и небесным человеком.

В первый же день в монастырь поступила просьба из сельского прихода — отпеть человека. Наместник о. Алипий сказал: «Пошлем отца Иоанна, он любит служить». И новичок, не успевший еще разместить немногочисленные пожитки в келии, отбыл на послушание. Когда добрался до села, обнаружилось, что тело покойного лежит в сарае уже не меньше недели… Сотворив положенную службу, о. Иоанн вернулся в монастырь и доложил о выполненном наместнику. Тот испытующе смотрел на новичка: в каком состоянии вернулся он после отпевания?.. И встретил прямой, светлый взгляд человека, готового к новым послушаниям, к службе во имя Господа.

Так начиналось его служение в Псково-Печерском монастыре.

…В России есть места, где необходимо побывать — по возможности, конечно, — каждому. Это Красная площадь в Москве, Дворцовая — в Петербурге, волгоградский Мамаев курган, Куликово и Бородинское поля, берег Байкала, севастопольская Графская пристань, колокольня затопленного Никольского собора в Калязине, Троице-Сергиева лавра. И, конечно, Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, который многие тоже называют лаврой, хотя формально это и неверно. Но по духу правильно: ведь лавра — название особо почитаемого, много значащего в истории Церкви и государства монастыря.

Первыми поселенцами на землях будущего монастыря были жители Старого Изборска. Охотясь в 1370-х годах в изрезанном многочисленными оврагами лесу, они услышали доносящееся из-под земли пение, которое сочли ангельским. В итоге участок приобрели у Пскова. Как гласит предание, в 1392 году крестьянин Иван Дементьев рубил росшие на этой земле деревья; одно из них, рухнув, корнями увлекло за собой другие, и в склоне оврага открылся нерукотворный вход, над которой виднелась надпись «Богом зданная пещера». Вскоре в чудесно явленной пещере поселились монахи из Киево-Печерской лавры. Один из них, преподобный Марк, любил молиться на большом камне, который и сейчас находится на Святой Горке монастыря — самой высокой его части, вплотную примыкающей к крепостной стене и занятой обширным фруктовым садом.

Первый храм в монастыре, названный в честь Успения Божией Матери, основал в 1473 году священник из Дерпта (ныне эстонский Тарту) Иоанн Шестник, в монашестве Иона. Его супруга Мария перед смертью приняла монашество с именем Васса. Когда ее погребли в пещерах, гроб дважды чудесным образом возносился из могилы наверх. Тогда иноки оставили его на поверхности. Подобным образом насельников обители хоронят и по сей день. Со временем пещеры превратились в огромное кладбище, где погребено около 14 тысяч иноков и людей, имевших отношение к монастырю. Раньше гробы ставились прямо на пол, теперь они замуровываются в небольшие углубления естественного происхождения в стенах. В пещерах всегда прохладно. Вентиляция там отсутствует, но дышится легко, не чувствуется ни малейшего запаха тления. А цветы, которые люди приносят к могилам, очень долго остаются свежими. Это неизменно поражает маловеров, начинающих искать какие-то естественные объяснения этим фактам.

В легенду вошел рассказ о посещении пещер Борисом Ельциным в 1994 году. Он тоже не мог понять, почему в подземном кладбище, где древние гробы стоят прямо на земле, отсутствует запах тления, и во время экскурсии допытывался у архимандрита Нафанаила:

— Нет, ну скажите — вы ведь, наверное, их какими-то благовониями мажете?

Отец Нафанаил уже собирался было терпеливо объяснить, что даже при всем желании постоянно мазать благовониями четырнадцать тысяч гробов нереально, но ответил иначе:

— А вот в вашем окружении, Борис Николаевич, есть люди, от которых плохо пахнет?

Президент недоуменно оглянулся на покрасневшую свиту:

— Да вроде нет.

— Так почему же вы думаете, что кто-то может плохо пахнуть в окружении Царя Небесного?..

…На протяжении XV–XVI столетий небольшая обитель не раз подвергалась нападениям лифляндцев, но всякий раз возрождалась. Ее расцвет начался с приходом на должность игумена Корнилия (1501–1570). Сын псковских бояр, он стал игуменом уже в 28 лет. О. Иоанн в одной из своих проповедей так говорил о нем: «Это был человек, обладавший необыкновенным, данным ему от Бога, личным обаянием. Высокий, стройный, мягкий и спокойный в обращении, с необыкновенно проницательным взглядом синих глаз. Его любили. Он был известен далеко за пределами монастыря».

Именно при Корнилии монастырь приобрел облик, который в целом сохранился до наших дней. Были возведены в камне главные храмы — Успенский, надвратный Святителя Николая Чудотворца, Благовещения Пресвятой Богородицы. В 1558–1565 годах вокруг обители зодчим Павлом Петровичем Заболоцким, в монашестве Пафнутием, была построена мощная каменная стена с девятью башнями, превратившая монастырь в своеобразный кремль. Именно эта стена и стала причиной трагической гибели Корнилия. Когда 20 февраля 1570 года к обители прибыл царь Иван IV, он увидел крепостные стены — и решил, что игумен хочет «отложиться», обособиться от Российского государства. Когда Корнилий с братией вышел встречать царя, тот в гневе отсек ему голову (по другой версии — убил жезлом). Увидев, что натворил, царь тут же раскаялся в своем преступлении и на руках отнес тело игумена к Успенскому храму. На дорогу, по которой царь нес тело преподобномученика, капала кровь убиенного, и потому она с тех пор называется Кровавой. Булыжник, которым вымощена Кровавая дорога, многие считают старинным, но на самом деле это работа мастера Павла Петровича Русакова, сделанная в 1962 году. Задача была сложной — предыдущие мостовые быстро размывались дождями, и только Русаков догадался вместе с песком класть под булыжник мох, благодаря которому камни до сих пор на своих местах…

Уже при Корнилии Псково-Печерский монастырь был широко известен по всей России. Главными святынями обители были образа Успения Божией Матери, написанный в 1521 году псковским иконописцем Алексием Малым, и Умиления Божией Матери. Шестьдесят лет спустя эти иконы спасли от осады войск польского короля Стефана Батория Псков. Осада продолжалась пять месяцев, но поляки так и не взяли город. Нападению подвергся и сам монастырь, и этот штурм также был отбит. В следующий раз Псково-Печерской обители пришлось воевать во время Смуты, отражая нападения поляков, шведов и отечественных «Лжедмитриев». А в последний раз монастырь принял бой 13 февраля 1703 года, когда в ходе Северной войны его осадил шведский отряд. Но и тогда гарнизон успешно отра- зил нападение, а царь Петр I в знак заслуг монастыря велел водрузить над Святыми вратами двуглавого орла (в 1917-м его сбили очередью из пулемета солдаты-дезертиры). На Святой Горке для царя монахи построили специальную беседку на холме, вплотную примыкавшем к стене. Сделано это было для того, чтобы табачный дым от трубки, которую любил курить Петр, уносило ветром за пределы монастыря.

В 1812 году во время Отечественной войны чудотворная икона Успения Божией Матери еще раз явила свою спасительную силу. 7 октября с ней был совершен крестный ход в Пскове, и в тот же день русские войска под командованием генерала П. Х. Витгенштейна в ходе тяжелейшего боя освободили от французов Полоцк, после чего окончательно отпала угроза для столицы России Петербурга. В честь этого события в июне 1827 года в монастыре был освящен храм в честь Архангела Михаила. А три года спустя после молебна перед иконой Успения на Псковщине прекратилась эпидемия холеры.

На протяжении нескольких столетий монастырь неоднократно посещали правители России. Звонницу Успенского собора украсили колокола, поднесенные монастырю Иваном IV, Борисом Годуновым и Петром I. Другие дары царей хранились в ризнице — золотая плащаница, вручную вышитая первой женой Ивана IV царицей Анастасией Романовной, ее же золотой перстень с камнями и яхонтовые серьги, золотые кубки, золотой с драгоценными камнями крест 1590 года, Евангелие 1644 года в массивном серебряном окладе, Евангелие 1667 года в золотом окладе и многое другое.

В 1732 году в монастыре побывала императрица Анна Иоанновна. Причем приехала она в дорожной коляске, а уезжала уже в санях, так как выпал обильный снег и дорога стала непроезжей. Коляску же государыня подарила обители (сегодня ее можно видеть в специальном застекленном павильоне, на холме справа от Кровавой дороги). В 1744 году монастырь посетила императрица Елизавета Петровна, подарившая Успенскому собору прекрасный резной иконостас. Дважды, в cентябре 1819-го и мае 1822 года, посещал обитель Александр I. В июле 1878-го — братья Александ- ра III, великие князья Сергий и Павел Александровичи, и великие князья Константин и Дмитрий Константиновичи. 5 августа 1903 года в монастыре побывал император Николай II, к приезду которого была выстроена специальная беседка рядом с домом наместника; позже она была разрушена, но ныне восстановлена на прежнем месте. Ширилось и паломничество в монастырь простого народа. Добраться до Печор стало просто с 1899 года, когда открылась железнодорожная станция Печоры-Псковские.

В конце XVIII века в монастыре подвизался первый в его истории великий старец — преподобный иеросхимонах Лазарь (1733–1824). Сын дьячка, он был священником в Опочке, а в возрасте пятидесяти двух лет принял монашеский постриг. Маленький, сгорбленный, очень худой и бледный, о. Лазарь постоянно носил на теле власяницу и 17-фунтовые (7,7 килограмма) вериги, был крайне воздержан в еде и питье, постоянно пребывал в молитве. Помимо этого, он работал — шил ризы, а вырученные за работу деньги раздавал паломникам. Спал на досках, подкладывая под голову камень, а в келии его стоял гроб.

В один из дней старца Лазаря нашли в его келии мертвым. Прошло трое суток, и его уже собирались хоронить, когда он неожиданно очнулся от смертного забытья. После этого случая старец начал носить еще более тяжелые вериги — 25-фунтовые (11 килограммов), — почти всё время молчал, а на попытки его расспросить об увиденном во время смертного обморока отвечал словами Псалтири: «Люта смерть грешника».

29 мая 1822 года старца посетил в его келии Александр I. Они проговорили полчаса. На вопрос императора: «Какая молитва доступнее к Богу?» — о. Лазарь ответил:

— Тебе, Государь, это известно — молитва Господня есть образец молитв; а на требование Твое от моего убожества наставления — признаю делание правды светилом для Царя пред Отцом Небесным. Жизнь Царя должна служить примером для подданных. Помни, Государь, что нам остается недолго жить на земле.

На прощание старец пал государю в ноги, а тот ответил земным поклоном. Когда Александр I уходил от старца, на глазах императора были слезы. И не пример ли о. Лазаря сподвиг его на уход из мира три года спустя, когда властелин огромной страны стал скромным старцем Федором Кузьмичом и скрылся на просторах Сибири?..

…Минул век. С огромным трудом монастырь пережил лихолетье 1917–1920 годов. Во время Первой мировой вой- ны в обители действовал госпиталь. В феврале — ноябре 1918-го Печоры были оккупированы германцами, в ноябре 1918 — феврале 1919 года заняты Красной армией, в феврале — марте 1919-го — эстонскими войсками, 11–29 марта — снова красными. С 29 марта 1919 года в Печорах прочно закрепились эстонцы. 19 мая была провозглашена Эстонская Республика, которая 2 февраля 1920-го заключила мирный договор с РСФСР. Согласно этому договору Печоры передавались Эстонии, где были переименованы в Петсери.

К этому времени в монастыре оставался 21 человек братии, включая послушников (при преподобном Корнилии число насельников достигало двухсот). Здания пришли в упадок и нуждались в ремонте, хозяйство монастыря было разорено, монашеские келии и имущество разграблены. Когда грабители пытались вскрыть гроб с мощами преподобной Вассы, оттуда вспыхнуло пламя и кощунники в ужасе бежали. Следы этого пламени можно видеть на гробе и сейчас. В хрущёвские времена гроб специально обследовала ученая комиссия, тщетно пытавшаяся найти какое-либо внятное объяснение возгоранию.

В 1920–1940 годах делами обители управляла Печерская епархия Эстонской Православной Церкви. Монастырь в эти годы был своеобразным островком старой России; его посещали многие русские, оказавшиеся в эмиграции, в частности, знаменитые писатели И. А. Бунин и И. С. Шмелёв. Княгиня Зинаида Шаховская, вспоминая посещение монастыря в начале 1930-х, писала: «Три дня провела в Печорах — в России — не скрою: почувствовала себя там больше на родине, чем в Москве в 1956 году». В 1920-х были капитально отремонтированы храмы и корпуса монастыря, в 1925-м, согласно положениям земельной реформы, монастырь лишился большинства своих земельных владений. С 1935 года в монастыре работала духовная семинария, сделавшая три выпуска. В 1936 году Эстонская Православная Церковь перешла под управление Константинопольского Патриархата, но продолжалось это недолго — летом 1940-го Эстония вошла в состав СССР, а в мае 1941-го Эстонская Церковь присоединилась к Московскому Патриархату.

С установлением в Печорах советской власти земли монастыря были реквизированы, а саму обитель ожидала ликвидация — вместо нее должен был появиться музей. Ризница, где хранились бесценные предметы церковной старины, 21 сентября 1940-го была опечатана, книги из библиотеки вывезли в Тартуский университет, Михайловский и Успенский соборы действовали как обычные приходские храмы. Дошло до того, что насельники монастыря вынуждены были платить за проживание в келиях, а сама обитель переименована в «Печерскую христианскую Успенскую мужскую трудовую общину». Но за год дело до музеефикации так и не дошло — как писала заместитель городского головы Печор А. А. Пяллинг, «уж очень много было работы по раскулачиванию и национализации земли».

10 июля 1941-го Печоры были без боя заняты вермахтом. Три с лишним года монастырь оставался на территории, где хозяйничали фашисты. Наместник, игумен о. Павел (Горшков), всеми силами старался сохранить быт и дух древней обители нетронутым, но в сложившихся условиях это была невероятно трудная задача. Монастырь неоднократно подвергался бомбардировке с воздуха, некоторые насельники при этом были убиты и ранены. 18 марта 1944 года оккупанты вывезли из обители четыре огромных ящика с древними сокровищами монастырской ризницы. А в августе 1944-го, когда фронт подошел вплотную к городу, в монастырь пришел представитель немецкой военной комендатуры и потребовал у монастырского начальства письменного согласия братии на ее эвакуацию в Германию. Возглавлявший переговоры с оккупантом архимандрит Никон (Мико, 1874–1952) сослался на плохое знание немецкого языка и попросил прийти снова — уже утром, с переводчиком. Когда немец ушел, вся братия во главе с иеросхимонахом Симеоном (Желниным) встала на молитву в Успенском соборе, перед ракой с мощами преподобного Корнилия и чудотворным образом Успения Божией Матери. Некоторые считали, что нужно покинуть монастырь и отступать вместе с немцами в Эстонию, другие — что следует предаться воле Божией и остаться в обители, чтобы разделить ее участь. Последнее мнение победило. Иеродиакон Иона сказал тогда:

— Мы никогда не уйдем отсюда, несмотря даже на близкое пришествие «красных»; мы прежде всего монахи русского православного монастыря и хотя и погибнем, но не уйдем отсюда, не предадим своей обители.

Наутро офицер вермахта пришел в монастырь снова, уже с переводчиком. Но переговоры завершились для визитеров безуспешно. Три присланных немцами грузовика несколько часов простояли у стен обители и уехали порожними. Выполнить приказ командования — в случае сопротивления эвакуировать монахов силой, а здания монастыря взорвать — немец не рискнул… «Столь неописуемые минуты можно понять только тому, кто был смертником, и потом его вдруг помиловали, — вспоминал иеродиакон Иона, — нас спасла любовь к обители и непобедимая помощь Неба, ибо Бог не в силе, а в правде».

11 августа 1944-го Печоры снова стали советскими. На следующий день фронтовая газета «Вперед за Родину» писала: «В Псково-Печерском монастыре звонят колокола в честь Красной Армии. Духовенство служит молебен. Настоятель дарит нашим бойцам цветы». А еще через одиннадцать дней город был передан из состава Эстонии в РСФСР.

О том, как выглядел монастырь сразу после окончания военных действий, вспоминал о. протоиерей Евгений Пелешев: «Никольская колокольня разбита снарядом, ограда с колоннами перед Михайловским собором разрушена бомбами. <…> В трапезной все окна были тогда забиты досками, в 1944-м бомба упала совсем рядом. <…> Братский корпус обители был изрешечен осколками; крыльцо Успенского собора разбито снарядом. На скотном дворе будто кто-то нарочно нарыл ям — это остались воронки от бомб».

В первое время сохранялась надежда на то, что монастырь не будет затронут репрессиями. Игумен Павел участвовал в митинге по поводу освобождения Печор 24 августа, через четыре дня, на Успение Божией Матери, монастырь посетил первый секретарь уездного комитета партии Овсянников. В Ленинградскую епархию было послано прошение о принятии монастыря в каноническое общение с Московской Патриархией. Всё закончилось 23 октября 1944 года, когда 77-летний игумен Павел был арестован сразу по трем пунктам 58-й статьи Уголовного кодекса. На допросах он частично признал свою вину, получил 10 лет заключения и умер в кемеровских лагерях в июле 1950 года. После ходатайства епископа Зарайского Павла (Пономарева, ныне Патриарший Экзарх всея Беларуси, митрополит Минский и Заславский) и президента Российского благотворительного фонда международной помощи жертвам политических репрессий Н. В. Нумерова игумен Павел был реабилитирован 14 марта 1997 года.

После войны Псково-Печерский монастырь не был ликвидирован, как это планировалось в 1940-м. Возможно, тому способствовали пришедшийся как раз на это время краткосрочный «роман» советской власти с Церковью и тот факт, что в 1944–1946 годах монастырь был вообще единственной действующей обителью на территории РСФСР. Затем возродили Троице-Сергиеву лавру, на которую возлагались «представительские» функции — туда во- зили туристов, официальные иностранные делегации и т. п. А Псково-Печерскому монастырю была уготована участь труднодоступной провинциальной обители. На деле же всё вышло не так, как задумывалось.

Сразу после войны наместниками монастыря были архимандриты Агафон (Бубиц; 1944–1946), Нектарий (Григорьев; 1946–1947), Владимир (Кобец; 1947–1949); в 1950-х годах — Пимен (Извеков; 1949–1954, в 1971–1990 — Патриарх Московский и всея Руси), Сергий (Гаврилов; 1954–1956), Августин (Судоплатов; 1956–1959). В обители кипела работа по восстановлению разрушенного. Немногочисленная (на 1949 год — 45 человек, на 1952-й — 47) братия трудилась, по свидетельству архимандрита Нафанаила, «с 7 часов утра до 7 часов вечера. Каждый час после 50 минут работы десять минут — отдых. Питание было скудное». По воспоминаниям протоиерея о. Евгения Пелешева, «в монастыре не было даже общей трапезной. Обед и ужин брали по келиям, про утренний чай для трудников и послушников никто и не слыхал. Хлеба выдавали нам по шестьсот граммов на день. Раза два или три в неделю давали по три картофелины, сваренные „в мундире“. А уж суп с картошечкой бывал только по воскресеньям да по праздничным дням».

При наместнике архимандрите Пимене (Извекове) в монастыре начались реставрационные работы, наладилась хозяйственная сторона жизни обители — в частности, был приобретен грузовик, обзавелись автономной дизель-электростанцией, выручавшей, когда власти Печор нарочно отключали в городе электричество в Пасхальную ночь. Но в течение 1950-х годов монастырь так и не удалось полностью поднять из руин. Древние башни и корпуса по-прежнему были полуразрушенными, в крепостных стенах зияли дыры, в которые могли свободно проходить коровы… Всё изменилось с назначением 28 июля 1959 года на должность наместника игумена Алипия (Воронова). На его личности стоит остановиться подробнее, так как с ним связана целая эпоха в жизни обители.

Крестьянин по происхождению, Иван Михайлович Воронов родился 28 июля 1914 года в подмосковной деревне Тарчиха и до войны жил обычной жизнью — окончил школу, работал в колхозе, прокладывал московское метро и трудился там же кассиром и помощником дежурного по станции, позже работал на заводе, в 1936–1938 годах служил в армии. Тогда же проявил незаурядный талант художника. В феврале 1942-го — мае 1945 года участвовал в Великой Отечественной войне, которую гвардии рядовой 16-й гвардейской механизированной бригады 4-й танковой армии Иван Воронов закончил кавалером ордена Красной Звезды и медали «За боевые заслуги» (уже после войны он получил медали «За взятие Берлина» и «За освобождение Праги»). В 1946–1950 годах работал художником в Москве. Тогда же произошло событие, изменившее его жизнь: «В 1948 году, работая на пленэре в Троице-Сергиевой Лавре под Москвой, я был покорен красотой и свое- образием этого места, сначала как художник, а затем и как насельник Лавры, и решил посвятить себя служению Лавре навсегда».

Закончилась мирская биография Ивана Михайловича 12 марта 1950 года, когда он поступил послушником в Троице-Сергиеву лавру. Послушанием ему были определены реставрационные и иконописные работы. В августе того же года он принял монашество с именем Алипий. Такое же имя носил самый первый русский иконописец — живший в XI веке преподобный Алипий Печерский, которому, по преданию, помогали в написании икон ангелы.

Осенью 1950-го о. Алипий был рукоположен в иеродиаконы и иеромонахи, после чего занял ту же должность, которую в 1946-м какое-то время занимал о. Иоанн, — стал ризничим Троице-Сергиевой лавры. В апреле 1953 года был возведен в сан игумена. В конце 1950-х о. Алипий продолжал оставаться «главным реставратором» Русской Православной Церкви, восстанавливал многочисленные храмы и лично занимался написанием икон. Но его истинным призванием, как выяснилось, было всё же руководство людьми. Недаром период его наместничества в монастыре по сей день считается легендарным и окружен почитанием, а глава о нем в «Несвятых святых» митрополита Тихона (Шевкунова) называется «Великий Наместник».

Игумен (с февраля 1960 года архимандрит) Алипий возглавил монастырь в тяжелейшие годы хрущёвских гонений на Церковь. Его назначение сразу же вызвало резкие возражения со стороны псковского уполномоченного Совета по делам Русской Православной Церкви А. И. Лузина. Он уже через неделю после вступления игумена в должность, 18 августа 1959 года, направил на имя своего начальства встревоженное письмо, где высказывался против кандидатуры о. Алипия: «По имеющимся у меня данным по линии патриархии наместником настоятеля намечается игумен Троице-Сергиевской Лавры Олипий (так в документе. — В. Б.), в прошлом художник-реставратор, который является чрезмерно религиозным человеком и, конечно, будет возглавлять реакционную часть монашествующих». На Патриарха Алексия было оказано сильнейшее давление, и 3 сентября игумена освободили от должности. Это был первый подобный случай в истории обители, и причина была очевидной, — по меткому замечанию историка Андрея Пономарева, «нужен был наместник, через которого монастырь можно было закрыть».

Но произошло чудо — братия отстояла своего наместника. 14 сентября 1959-го Духовный совет старцев и прочие насельники монастыря обратились на имя Патриарха с рапортом, где писали: «Мы увидели в о. Алипии попечительного отца, мудрого советника в ведении монастырских дел, заботливого труженика о восстановлении монастырских храмов. <…> Мы припадаем к вашим стопам с искренней покорнейшей просьбой — оставьте нам наместника игумена Алипия, который являет нам отеческую любовь, в котором мы увидели мудрого доброго кормчего и который за короткое время пребывания у нас стяжал любовь и уважение всей братии». И 9 октября игумен вернулся в монастырь. Это была убедительная и, как выяснилось впоследствии, Промыслительная победа…

Псково-Печерский монастырь сразу же оказался на прицеле властей. На Троице-Сергиеву лавру они не покушались — это, как говорилось выше, был монастырь «представительский», «для иностранцев». А вот далекая от Моск- вы небольшая обитель выглядела беззащитной. И вполне вероятно, что участь монастыря действительно была бы решена, если бы не мужество и принципиальность о. Алипия. В этом мужестве его укрепляла фраза, которую адресовал ему незадолго до своей смерти прозорливец иеросхимонах Симеон: «Действуй смело, тебе ничего не будет».

Атаки на монастырь были разнообразны — то «по мелочам», то масштабные. И на каждую у о. Алипия находился остроумный, а главное — действенный ответ. Так, когда у монастыря решением Печорского райсовета отобрали все хозяйственные угодья и пасти тридцать монастырских коров стало негде, он выпустил скотину прямо на Успенскую площадь, на прекрасные клумбы с цветущими розами. Находившаяся тогда в монастыре делегация представителей иностранных компартий ошалело наблюдала за тем, как коровы, мыча, топчут дивный розарий. Представители Псковского обкома, задыхаясь от негодования, бросились к наместнику, но тот лишь пожал плечами:

— А что делать? Пастбища у нас отобрали, а коров пасти ведь где-то надо.

Так пастбища вернулись к монастырю.

В другой раз из города пришли отбирать ключи от Богом зданных пещер — в них запрещалось служить панихиды. Архимандрит повернулся к своему келейнику и без тени юмора приказал:

— Корнилий, давай сюда топор — головы рубить будем.

Комиссия в смятении ретировалась (мало ли — вдруг не шутит?..), но потом всё же вернулась. Ведь на руках у о. Алипия был указ его прямого начальства — архиепископа Псковского и Порховского Иоанна: панихид в пещерах не служить, ключи передать.

— Получили вы этот указ?

— Получил.

— Почему не выполняете?!

— Потому что указ составлен под давлением и в минуту слабости духа. А я слабых духом не слушаю, я слушаю только сильных духом.

Писателем Валентином Курбатовым описан и такой эпизод: «К приезду очередной государственной комиссии по закрытию монастыря архимандрит Алипий вывесил на Святых вратах извещение, что в монастыре чума и в силу этого он не может пустить комиссию на территорию монастыря. Во главе комиссии была председатель областного комитета по культуре Анна Ивановна Медведева. Именно к ней и обратился отец Алипий:

— Мне своих-то монахов, дураков, извините, не жалко. Потому что они всё равно в Царствии Небесном прописаны. А вас, Анна Ивановна, и ваших начальников пустить не могу. Я ведь за вас на Страшном Суде и слов-то не найду, как отвечать. Так что простите, я вам врата не открою».

Как-то на Пасху отец наместник стоял у Святых ворот, христосуясь с паломниками. В их толпу затесался и псковский уполномоченный Совета по делам Церкви. Его о. Алипий, как и всех, приветствовал звучным «Христос воскресе!», но ответа не услышал. Наместник грозно нахмурился:

— Вы почему не отвечаете?

— Я — уполномоченный, — пробурчал чиновник от религии.

— А что, для уполномоченного Христос не воскрес, что ли?.. А ну вон за ворота!

Ошалевшего чиновника быстренько выпроводили, и вошел он в монастырь только через несколько минут, пришибленно ответив на приветствие наместника «Воистину воскресе»…

Другой визит в монастырь светского начальства сам о. Алипий описал в рапорте на имя архиепископа Псковского и Порховского Иоанна:

«Во вторник 14 мая сего 1963 года эконом игумен Ириней организовал, как и во все прошлые годы монастырской жизни, поливку и опрыскивание монастырского сада дождевой и снеговой водой, которую мы собираем благодаря нами сделанной запруде около беседки за крепостной стеной. Когда наши люди работали, к ним подошли шесть мужчин, а потом еще двое; у одного из них в руках была мерка, которой они разделяли бывшую монастырскую огородную землю. Он стал ругаться на работающих и запрещать качать воду, говорил, что это вода не ваша, приказывал прекратить качать. Наши люди пытались продолжить работать, но он подбежал к ним, схватил шланг и стал его вырывать, другой — с фотоаппаратом — стал фотографировать наших людей…

Эконом сказал этим неизвестным людям, что пришел наместник, идите и объясните всё ему. Подошел один из них. Остальные стояли поодаль, фотографируя нас; их осталось трое.

— Кто вы и что от нас требуете? — спросил у них я.

Этот человек в шляпе не назвал своего имени и чина, а сказал мне, что мы не имеем права на эту воду и на эту землю, на которой стоим. Я добавил:

— Не смеете дышать воздухом и не смеете греться на солнце, потому что солнце и воздух и вода — всё и вся ваше, а где же наше? — И переспросил его:

— Кто ты и зачем пришел?

Он не сказал своего имени. Я ему сказал:

— Я, Воронов Иван Михайлович, гражданин Советского Союза, участник Великой Отечественной войны, и мои товарищи, которые живут за этой стеною, ветераны и инвалиды Отечественной войны, многие — потерявшие руки и ноги, получившие тяжелые ранения и контузии, поливали эту землю своей кровью, очищали этот воздух от фашистской нечисти; а также мои товарищи, живущие здесь, труженики заводов, фабрик и полей, старые инвалиды и пенсионеры, старые отцы, потерявшие своих сыновей в боях за освобождение этой земли и этой воды, и все мы, проливавшие свою кровь и отдававшие свои жизни, не имеем права пользоваться своей землей, водой, воздухом и солнцем — всем тем, что вырвали у фашистов для себя, для своего народа? Кто вы? — снова спросил я. — И от чьего имени вы действуете?

Они стали лепетать, называя райкомы, обкомы и т. д.

Уходя от нас боком, человек в шляпе сказал: „Эх… батюшка!“

Я ответил, что батюшка я — для вон тех людей, а для вас я — русский Иван, который еще имеет силу давить клопов, блох, фашистов и вообще всякую нечисть».

В другой раз, разговаривая с визитерами, о. Алипий объяснил им, почему не сдаст монастырь без боя, доступно, по-военному:

— У меня половина братии — фронтовики. Мы вооружены, будем сражаться до последнего патрона. Посмотрите на монастырь — какая здесь дислокация. Танки не пройдут. Вы сможете нас взять только с неба, авиацией. Но едва лишь первый самолет появится над монастырем, через несколько минут об этом будет рассказано всему миру по «Голосу Америки». Так что думайте сами!

И всё же приказ о ликвидации монастыря был подготовлен. Согласно бытующей в Печорах легенде, сам Хрущёв, посетив монастырь летом 1964 года, на прощанье якобы сказал наместнику: «Извини, отец, придется твою лавочку закрывать. Спасибо за прием. Жди бумаги из Москвы». Бумага с приказом «монастырь закрыть, имущество передать городским властям, а самим идти на все четыре стороны» пришла 8 октября. Но о. Алипий в присутствии братии сжег документ на свече, а в ответ на ужас присутствующих коротко ответил: «Сам он сгорит». На следующий день в газетах появилось сообщение о снятии Хрущёва с должности… Но это всё же хоть и красивый, но апокриф. Архимандрит Нафанаил был свидетелем другого события — прихода высокой делегации в кабинет наместника. О. Алипий, ознакомившись с приказом о закрытии монастыря, некоторое время молчал, а потом негромко произнес:

— Лучше я буду вторым Корнилием, но монастырь не закрою. — И бросил постановление Совета министров СССР в горящий камин…

Присутствующие остолбенели. Закрыт монастырь не был.

Еще о. Алипий славился своим юмором — когда надо, мягким, когда надо — резким и язвительным. Так, когда экскурсанты расспрашивали его об ужасной жизни монахов, о тех страданиях, которые они испытывают, наместник отвечал: «Слышите, из храма доносится пение, монахи поют? Ну вот, если бы плохо жили — так не пели бы». А на ехидный вопрос какого-то финского коммуниста, почему космонавты во время полетов не видели Бога, заметил: «Так вы ведь тоже в Хельсинки сколько раз бывали, а президента небось ни разу не видели».

Юмор наместника распространялся и на высоких советских чинов. Однажды в монастырь нагрянула финансовая проверка. Но комиссию о. Алипий развернул с порога словами:

— У меня только один начальник — архиепископ Псковский и Порховский владыка Иоанн. Езжайте к нему за разрешением. Без него — никаких финансовых проверок.

Через несколько часов из Пскова позвонил владыка Иоанн с приказом пустить комиссию в монастырь. О. Алипий ответил:

— Звонок к делу не пришьешь, владыко. Пришлите мне телеграмму.

Телеграмма пришла, а следом вернулась и торжествующая комиссия. Но о. Алипий тут же поинтересовался:

— Скажите, пожалуйста, а вы коммунисты?

— Да, в основном коммунисты.

— Значит, коммунисты? И получили благословение у Псковского архиепископа?.. Да-а… А пошлю-ка я эту телеграмму, пожалуй, в обком партии, чтобы там разобрались с вашим моральным обликом…

Комиссию словно ветром сдуло. Но через некоторое время она опять вернулась — проверку-то надо произвести.

— Кто вас уполномочил? — поинтересовался на этот раз наместник.

— Народ, — бодро ответил один финансист.

— Тогда мы на службе попросим вас выйти к амвону и спросим у народа, правда ли, что он вас на что-то уполномочил.

— Нас уполномочила партия, — быстро поправился другой финансист. Но и на это у о. Алипия нашелся достойный ответ:

— А сколько в вашей партии человек?

— Двадцать миллионов.

— А в нашей Церкви — пятьдесят миллионов. Меньшинство большинству диктовать не может. Всего хорошего…

В другой раз, во время визита в монастырь союзного министра культуры Екатерины Фурцевой, о. Алипий стоял на балконе настоятельского корпуса. Зная о презрительном отношении министра к Церкви, архимандрит подчеркнуто не встречал визитершу и не общался с ней. Видимо, уязвленная этим, она с Успенской площади прилюдно обратилась к наместнику с вопросом:

— Иван Михайлович, разрешите узнать, как вы, художник, образованный человек, оказались здесь, в компании мракобесов?

— Вы, наверное, знаете, что я на фронте артиллеристом был и до Берлина дошел? — вопросом на вопрос ответил с балкона наместник.

— Допустим, знаю. Но тем более удивительно, что вы, советский человек, орденоносец, фронтовик…

— Так вот, — перебил министра в юбке о. Алипий, — дело в том, что мне под Берлином… оторвало. Так что ничего не оставалось кроме как уйти в монастырь.

В ответ Фурцева негодующе развернулась и чуть ли не бегом бросилась по Кровавой дороге вверх. За ней поспешила багровая от румянца свита. А о. Алипия немедленно затребовали в Москву для объяснений. Но тот заявил, что ему задали конкретный вопрос — почему он оказался в монастыре. Вот он и объяснил — на понятном для гостей языке. Удивительно, но и этот случай своенравному наместнику сошел с рук!..

А настоящую причину своего ухода в монастырь о. Алипий как-то объяснил Савелию Ямщикову: «Война была такой чудовищной, такой страшной, что я дал слово Богу: если в этой страшной битве выживу, то обязательно уйду в монастырь. Представьте себе: идет жестокий бой, на нашу передовую лезут, сминая всё на своем пути, немецкие танки, и вот в этом кромешном аду я вдруг вижу, как наш батальонный комиссар сорвал с головы каску, рухнул на колени и стал… молиться. Да-да, плача, он бормотал полузабытые с детства слова молитвы, прося у Всевышнего, Которого он еще вчера третировал, пощады и спасения. И понял я тогда: у каждого человека в душе Бог, к Которому он когда-нибудь да придет…»

Память о войне для отца наместника была свята. Однажды за завтраком он заговорил о гонителях православия:

— Они говорят — вы, мол, христиане все непротивленцы и психология у вас, рабов Божиих, рабская: всё, мол, щеки подставляете, и толку от вас никакого! Так я им в нос одну штуку сунул!

Он вышел из комнаты, но тут же вернулся с небольшим пакетом и вынул из него пробитое пулей и обагренное кровью Евангелие:

— Я им говорю — вот наше христианство!.. Это мне из Сибири привезли — как великую святыню последней вой- ны. Говорят, под Сталинградом человек погиб. Евангелие у сердца носил. Вот она — кровь, за ближнего пролитая… Такое Евангелие надо в алтаре хранить.

Непримиримый воитель во имя веры, строгий и внимательный в практических делах («глазастый, зубастый и когтястый», как сказал о нем старец Симеон), о. Алипий мог быть и другим — безгранично добрым, внимательным, участливым. В 2004 году были обнаружены многочисленные письма, поступавшие на его имя с просьбами о помощи — не только духовной, но и материальной. Писали со всех концов СССР и даже из-за границы. И на каждое такое письмо был дан ответ. На многих конвертах сохранились пометки монастырского казначея архимандрита Нафанаила — какая именно сумма выслана нуждающемуся. «Сколько Вы добра делаете людям, за что никогда нельзя Вас забыть» — под этими бесхитростными словами благодарности о. Алипию могли бы подписаться очень и очень многие.

Во время своего наместничества о. Алипий усердно заботился о монастыре. Именно при нем обитель, еще в конце 1950-х выглядевшая, по слову Савелия Ямщикова, «как романтическая руина», приобрела тот цветущий ухоженный вид, который сохраняет по сей день. Во многих работах наместник и сам принимал участие — ведь он был опытным реставратором. Продолжал о. Алипий заниматься и иконописью. А еще он собрал прекрасную коллекцию живописи, «русскую» часть которой в 1974-м подарил ленинградскому Русскому музею, а «европейская» уже после его смерти была передана в Псковский музей-заповедник.

В 1967 году, когда в монастырь поступил о. Иоанн Крестьянкин, наместнику было 53 года. Тяжелая пора первой половины десятилетия не прошла для бывшего артиллериста даром — он перенес уже два инфаркта.

Число братии в конце 1960-х годов составляло 58 человек — 4 архимандрита, 2 схиархимандрита, 5 игуменов, 1 иеросхимонах, 15 иеромонахов, 1 архидиакон, 10 иеродиаконов, 3 диакона, 1 схимонах, 6 монахов, 2 инока и 8 послушников. В самых почтенных летах находился столетний схимонах Варсонофий (Середа, род. 1868), участник Русско-японской и Первой мировой войн, а затем насельник Глинской пустыни; самым молодым был двадцатилетний диакон Иоанн (Сологуб, род. 1949). Кроме наместника, монастырь в конце 1960-х годов населяло множество легендарных подвижников благочестия. Среди них были и маститые старцы, помнившие еще дореволюционные времена, и относительно молодые тогда, но уже успевшие всякого повидать люди. Многие из братии были участниками Великой Отечественной войны, пришедшими в монастырь в 1940–1950-х годах по обету. Так, архимандрит Иероним (1905–1979), схиархимандрит Паисий (1924–2000) и монах Дионисий (1918–1998) на фронте были тяжело ранены, иеродиакон Анатолий (1905–1986) в бою потерял кисть левой руки. Некоторые монахи закончили военную службу в высоких званиях: игумен Савва (1909–1984) встретил Победу полковником, а инок Константин (род. 1917) — подполковником. У некоторых на войне погибли дети (у иеромонаха Никона — оба сына-офицера). Многие прошли и через лагеря — схиархимандрит Агапий (1881–1979), иеродиакон Ксенофонт (1900–1982), архимандрит Феофан (1913–2001). Схиигумен Онисифор (1885–1980) и иеромонах Питирим (род. 1879) арестовывались дважды. Архиепископ Андрей (Сухенко, 1900–1973) побывал в заключении в 1937–1946 годах и совсем недавно, в 1961–1964, при Хрущёве, ему дали срок за сопротивление закрытию храмов в Черниговской и Сумской епархиях.

Наряду с людьми относительно простых судеб были среди монахов и те, чей путь в обитель был долгим и непрямым. Так, иеромонах Филарет стал трудником в Глинской пустыни в тринадцатилетнем возрасте, в 1896-м. Затем участвовал в Первой мировой войне, в 1918–1920 годах воевал на стороне белых, эвакуировался из Крыма в составе Русской армии П. Н. Врангеля. Жил в Турции, Сирии, Египте, Тунисе, Франции; в Советский Союз переехал в 1947 году и через два года стал послушником в Псково-Печерском монастыре, где в 1954-м принял постриг. В эмиграции долгое время находился и епископ Сан-Францисский и Калифорнийский Феодор (Текучёв, 1908–1985), вернувшийся на Родину в 1956-м, а в монастыре подвизавшийся шесть лет спустя. Игумен Софроний в 1917–1960 годах жил с родителями в Китае, по прибытии откуда сразу же поступил в монастырь. Схимонах Афанасий в миру был капитаном торгового флота, архимандрит Сергий — сначала машинистом паровоза, а затем стеклодувом.

Были среди братии такие, которые безусловно почитались всеми как духовные столпы, на которых держалась обитель. Ризничий и библиотекарь монастыря архимандрит Серафим (в миру Аркадий Иванович Розенберг, 1909–1994), по происхождению наполовину латыш, наполовину русский, поступил в монастырь в 1932-м и провел там 62 года. Его келия находилась в отдалении от братского корпуса, через стенку с келией старца Симеона (Желнина), поэтому с прочей братией о. Серафим соприкасался нечасто. Всегда сосредоточенный, замкнутый, молчаливый, он ежедневно вставал в четыре часа утра и, слегка прихрамывая, совершал обход монастыря — смотрел, всё ли в порядке. Только после этого шел топить печь, которую из-за сырости в келии приходилось поддерживать постоянно. Осенью его можно было видеть сметающим листья с крыши братского корпуса, зимой — за пилкой дров или уборкой снега. В своем дневнике он записывал: «Ничего не могу без Бога — ни шагу ступить. Не имею ничего своего, всё — Божие. Я — Его создание, Им одним храним, питаем, спасаем. Темен я, нечист, всех хуже — пред Богом и Святыми. Подвигов не имею, добрых дел не имею, заповеди постоянно попираю, Бога не помню. Смерть внезапная приближается, грядут Суд и вечная мука. Покаяния не имею, даже и не начинал его совершать». Таково было его смирение. А на вопрос, что главное в монастырской жизни, о. Серафим не задумываясь отвечал: «Слушаться начальство!»

Глубоко уважали все и архимандрита Нафанаила (в миру Кронид Николаевич Поспелов, 1920–2002), который пришел в обитель в 1947-м, демобилизовавшись из армии. О. Нафанаил выполнял самые разные послушания — был секретарем Духовного Собора, уставщиком, экскурсоводом, а с 1956-го — бессменным казначеем. Он славился своей вездесущностью, хозяйственностью и бережливостью. Преподобный старец Симеон, бывший духовником архимандрита Нафанаила, говорил о нем: «Отец Нафанаил имеет ревность о Боге Илиину, а премудрость — Соломонову». Облик «вредного» о. Нафанаила прекрасно запечатлен митрополитом Тихоном (Шевкуновым) в его «Несвятых святых», к соответствующей главе которых мы и отсылаем всех интересующихся.

Уже в 1970-х начал почитаться как старец игумен (с 1973 года схиигумен) Савва (в миру Николай Михайлович Остапенко, 1898–1980), находившийся в монастыре с 1955 года и руководивший чтением Неусыпаемой Псалтири в Лазаревском храме. Участник Первой мировой и Гражданской войн, в 1930–1940-х он работал инженером-строителем в Москве, а постриг принял в 1948-м. У о. Саввы было около семи тысяч (!) духовных чад, и в монастыре он постоянно был окружен паломниками, которым давал краткие, но ёмкие и глубокие по содержанию наставления: «Быть во всем справедливым и беспристрастным до мелочей», «Никогда, даже шутя, никого не обманывать», «Быть бескорыстным даже в мелочах», «Искать случая, где только можно, быть кому-нибудь полезным», и т. д. На бытовые вопросы он не отвечал, долгих разговоров не вел: «Разговор хорошо, а молитва лучше». Любимым чтением старца Саввы было Евангелие от Иоанна, которое он знал наизусть, но перечитывал каждую свободную минутку. Впоследствии о. Савва негласно считался в монастыре старцем «простых» людей, а о. Иоанн Крестьянкин — интеллигенции.

В 1967 году, как и на протяжении всего десятилетия, Псково-Печерская обитель переживала период перманентной реставрации. Восстанавливалась в первоначальном виде Никольская башня, ремонтировались и красились изнутри Лазаревский храм и дом настоятеля, перекладывались печи. В башне над Святыми воротами была устроена специальная комната для иконописного класса. Была полностью отреставрирована башня Нижних решеток, выложено камнем русло ручья Каменец, еще десять лет назад протекавшего по территории обители. Ночами на территории братия и паломники вместе копали траншеи для электрических кабелей — по приказу о. Алипия, с тем, чтобы ни одного провода в обители не было видно, чтобы всё выглядело, как в старину. И одновременно прилагалась масса усилий к тому, чтобы придать монастырю цветущий, праздничный вид. В кронах деревьев пели птицы, на клумбах благоухали цветы, по дорожкам прыгали многочисленные белки… И недаром о. Иоанн, вспоминая первые впечатления от монастыря, говорил, что это был настоящий рай на земле.

В конце августа 1967-го о. Иоанн Крестьянкин впервые принял участие в самом торжественном и красивом празднике, который отмечался в монастыре, — Успении Божией Матери. 27 августа на Успенской площади у иконы Успения Божией Матери был торжественно отслужен акафист «Радуйся, Невесто Неневестная». Потом совершилась вечерня, и крестный ход с чудотворной иконой неторопливо двинулся по Кровавой дороге вверх, к Михайловскому собору, где началась утреня с акафистом Успению Божией Матери. Многократно звучало строгое и одновременно торжественное: «Радуйся, Обрадованная, во Успении своем нас не оставляющая…» Путь, по которому шла братия, был искусно выложен цветами и травами, так что икону несли по благоухающему разноцветному ковру. Цветы, по которым ступала процессия, мгновенно разобрали на память бесчисленные паломники и жители Печор (так происходит и поныне). 28 августа были отслужены три Божественные литургии — в Сретенском, Успенском и Михайловском храмах, — и совершен крестный ход с иконой Успения Божией Матери. С 1959 года крестный ход вокруг стен монастыря был запрещен властями и совершался внутри обители. Вновь вокруг древних стен он пройдет тридцать один год спустя, и о. Иоанн станет его участником… А 29 августа совершилась самая любимая батюшкина служба — чин Погребения Божией Матери. В монастыре эта служба впервые прошла в 1949 году, причем народу присутствовало очень мало, так как этого чина люди просто не знали. Но со временем чин Погребения Божией Матери стал необходимой составляющей Успения.

Таким был Псково-Печерский монастырь и такими были его насельники в год, когда туда поступил 56-летний иеромонах Иоанн Крестьянкин.

Как любой новосел, о. Иоанн какое-то время привыкал к новому месту жительства. Вещи в келии поначалу стояли самые простые, чтобы не сказать убогие: у печки — покоробленный огнем книжный шкаф, три кособоких этажерки, кровать с панцирной сеткой, поверх которой лег деревянный щит, платяной шкаф. У окна, выходившего на Успенскую площадь, встал видавший виды кухонный стол. На полу — старый, потертый, в нескольких местах зашитый ковер. Со временем обстановка поменялась (под потолком, к примеру, появилась люстра Чижевского), но ненамного. Да и не в ней, конечно же, было дело: не место красило человека, а Человек — место. Центральным предметом обстановки как-то сам собой стал небольшой — на троих человек средней комплекции, — зеленый диванчик, притулившийся у левой стены. Именно на нем впоследствии будут проходить знаменитые «собеседования» у батюшки.

Стены келии украсили черный коврик с вышитыми на нем желтыми подсолнухами (он висел над кроватью) и иконы. Их количество со временем менялось, и постепенно иконы заняли всё пространство стен от пола до потолка. Здесь были и доски старинного письма, и характерные для эпохи фотоиконки. О каждой о. Иоанн мог что-либо рассказать — при каких обстоятельствах появилась, кем подарена и т. п.

Так, разместившуюся в центре икону «Спаситель с Чашей» о. Иоанн получил в дар от ее автора — умирающей монахини. Древней иконой апостола Иоанна Богослова его благословил во время пострига схиигумен Серафим, икона Божией Матери «Знамение» когда-то висела на стене родного дома в Орле (в 1986-м о. Иоанн передал обе иконы в Корнилиевский храм монастыря). Две иконы — Моление на камне преподобного Серафима Саровского и Матерь Божия «Умиление», написанная сестрами Серафимо-Дивеевской обители, — были спасены во время служения в 1960-х на Рязанщине и в конце 1980-х вернулись в родную обитель. Пожалуй, самыми ценными реликвиями в келии были полумантия преподобного Амвросия Оптинского и епитрахиль и поручи Патриарха Сергия (в начале 1990-х батюшка передал их о. Сергию Правдолюбову).

Среди икон размещались и фотографии людей, много значивших в жизни насельника. Это снимок, подаренный ему архиепископом Орловским Серафимом, фотографии о. Георгия Коссова и о. Александра Воскресенского, изображения преподобного Серафима Саровского, еще не прославленных в то время Амвросия Оптинского, Иоанна Кронштадтского, Патриарха Тихона и многих других. Схиигумен Серафим (Романцов) был запечатлен фотографом во время встречи с епископом Зиновием (Мажугой) во дворе своего сухумского дома. Нашел свое место и небольшой снимок императора Николая II, которого батюшка очень почитал.

В шкафу выстроились собранные о. Иоанном духовные книги — от старинных до современных, подшивки «Журнала Московской Патриархии» и толстые тетради, где неторопливым обстоятельным почерком батюшки были сделаны понравившиеся ему выписки. Там же хранились спасенные на Рязанщине напрестольные кресты, плащаницы, копия для проскомидии. Некоторые из этих предметов батюшка потом дарил. Например, в храме Санкт-Петербургской духовной академии проскомидия и сейчас совершается с использованием копий, подаренных о. Иоанном. А Никольскому храму монастыря батюшка передал запрестольный крест XVI века.

Жизнь о. Иоанна отныне была целиком подчинена строгому монастырскому распорядку. Подъем ежедневно в пять часов утра. (Из-за северного расположения Печор в это время осенью и зимой на улице непроглядная темень, а летом уже светло из-за белых ночей.) Через час — Братский молебен, который служится в Успенском соборе. На нем присутствует вся монастырская братия.

Валерий Николаевич Сергеев так вспоминал свое посещение утренней службы в Псково-Печерской обители поздней осенью 1972 года: «Каждое раннее утро, когда было еще темно, шли мимо приходской Рождественской церкви, расположенной недалеко от входа в монастырь (помню осеннее золото листвы окружавших ее берез, ярко вспыхивавшее в тусклом свете одинокого фонаря). Мы подходили к Святым вратам обители, и заспанный монах-привратник открывал нам боковую калитку. В монастыре уже царило утреннее оживление. В неярко освещенном пространстве обители двигались монахи, спешившие из келлий на службу. Литургию служит вместе с наместником незнакомый мне архиерей. Вскоре выяснилось, что это был проживавший здесь на покое бывший Черниговский архиепископ Андрей (Сухенко). В идеально спокойном выражении его красивого, благообразного лица ничто не выдавало пережитой им трагедии — потрясенный массовым закрытием церквей его епархии, владыка Андрей сошел с ума. Его болезнь поначалу была тихой и мало заметной для окружающих. Он временами просто заговаривался… На этих торжественных богослужениях в ряду выстроившихся перед архиерейской кафедрой монахов ничем не выделялся маленький, поблескивающий стеклами дешевых старомодных очков о. Иоанн (Крестьянкин). Его фигура окажется в центре внимания, когда придет ему черед произносить проповедь, как всегда, ясную, сердечную и бездонно глубокую по смыслу. В его обращении к слушателям — никаких католических „Дорогие братья и сестры“, но сердечное, русское: „Други мои“…»

Братский молебен — одна из самых волнующих и сокровенных монастырских служб. Рано утром в полутемном Успенском храме братия молится перед иконой Успения Божией Матери. Звучит канон основателю обители — преподобномученику Корнилию, рака с чьими мощами находится тут же: «Святый преподобномучениче Корнилие, моли Бога о нас». Благоговейные паломники толпятся за шнуром, который ограждает небольшое пространство храма. После окончания молебна шнур снимается, можно приложиться к иконе, к мощам великого наместника-основателя.

В половине восьмого утра у наместника собираются все должностные лица монастыря — казначей, эконом, келарь и т. п., и одновременно начинается завтрак для братии (по желанию). В восемь — молитва и распределение хозяйственных послушаний. Кто-то из братии отправляется трудиться в коровник, кто-то ведет экскурсию, трудится во фруктовом саду на Святой Горке, в трапезной, кто-то складывает дрова в гигантские поленницы-«костры», кто-то работает в гараже (в 1960-х, когда в монастырь пришел о. Иоанн, монастырь располагал двумя ЗИМами, «победой» и грузовиком ГАЗ-51). Выполнение послушаний — с 8.15. до 12.45. В час дня — обед, чтение житий святых, объявления. Присутствие всей братии на обеде обязательно.

Монастырский обед также запомнился В. Н. Сергееву: «Обедаем после литургии в столовой для паломников — простая вкусная еда: грибные щи, гречневая каша с топленым маслом, чудесный, озорно бьющий в нос монастырский квас. Мы уже как-то слышали разговор трапезующих с веселым старичком-монахом, готовящим тут еду: „Батюшка, — спросили его, — почему в столовой ту же гречку есть противно, а у вас так вкусно?“ И тот с мелким смешком ответил: „Дак у меня готовка с молитовкой, а у них — с матерком“».

День продолжается. В 14.00. — молитвенное монашеское правило в Сретенском храме. В 14.35. — 17.15. — продолжение выполнения послушаний. В 17.30. — подведение итогов рабочего дня. С шести до девяти — вечернее Богослужение в Михайловском соборе. В 21.15. — ужин (по желанию) и вечернее молитвенное правило. С десяти до одиннадцати — личное время. В 23.00. — отбой для всех, за исключением дежурных и привратников. Конечно, в большие праздники расписание меняется, но в будни оно именно такое. И так год за годом, десятилетие за десятилетием.

Послушанием о. Иоанна стала череда седмичного священника. Так называется очередность служения, когда один иеромонах служит утренние и вечерние службы, другой совершает отпевания, панихиды и молебны, третий — исповедует, и т. п. Неделя служб, потом неделя исповедей, неделя молебнов, неделя панихид… Н. Самойлова, впервые увидевшая о. Иоанна летом 1968 года, вспоминает: «Батюшка очень ревностно относился к богослужению. Даже если не служил, всё равно находился в храме. Только болезнь заставляла его изменить это правило. Вспоминаю, как отец Иоанн читал каноны на вечернем богослужении. Голос его звучал громко и отчетливо, батюшка в каждое слово вкладывал свою душу и сердце». А наместник Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря в 1995–2018 годах архимандрит Тихон (Секретарев) писал: «Старец отец Иоанн очень любил священнодействовать Божественную литургию, которую служил, пока были силы. <…> Он проникался Духом Святым при службе, чувствовал стихию души в Богослужении подобно святому праведному Иоанну Кронштадтскому. В чем это проявлялось? Много старцев служило Литургию, и мы, молодые священноиноки, им сослужили. До пяти пар было в Успенском соборе на ранней Божественной литургии, и мы видели, как служат отец Серафим, отец Иероним, схиигумен Савва, отец Александр и многие другие, возглавляя Литургию. Но среди всех перечисленных старцев отец Иоанн выделялся необыкновенной собранностью во время Литургии». И одновременно, по свидетельству митрополита Тихона (Шевкунова), «необыкновенная собранность» о. Иоанна сочеталась с живостью: «На „часах“ перед Литургией он мог еще „пошептаться“ с приезжим священником, давая ему советы, какое-то письмо или исповедь прочитать».

О. протоиерей Олег Тэор так вспоминает общую исповедь о. Иоанна на первой неделе Великого поста 1968 года: «Исповедников было немного, не больше десяти человек. Отец Иоанн исповедовал общей исповедью с объяснением каждого греха против десяти Заповедей и заповедей блаженств. Это было в Сретенском храме. Общая исповедь прерывалась благоговейным участием в богослужении — коленопреклонениями во время молитвы преподобного Ефрема Сирина и внимательным чтением Евангелия. Отец Иоанн говорил очень долго, но его хотелось слушать и слушать, душа оживала, становились понятными причины греха». Жительница села Троица, навещавшая о. Иоанна в обители в 1970-х, вспоминает, что на исповеди «он всех будил, встряхивал: „Кайтесь! Я вот называю грехи, а вы в душе говорите, если согрешили: Господи, прости, это во мне есть!“».

Все насельники монастыря быстро отметили внимательное отношение батюшки к облачению. Седмичному священнику бережливый монастырский ризничий о. Серафим выдавал уже поношенные одеяния, и о. Иоанна это огорчало. Желая его порадовать, молодые иноки тайком подменяли старое облачение на новое. Однажды в отсутствие о. Серафима о. Иоанн лично замерил портновским сантиметром ветхое облачение на престоле Антониевского придела Успенского собора, сделал заказ печорским порт- нихам, и они сшили новое облачение, которым опять-таки тайно заменили старое.

Службы требовалось совершать далеко не только в самом монастыре. Под покровительством Псково-Печерской обители находилось множество сельских приходов Псковской епархии, многие из которых были «умирающими». Так что в некотором смысле о. Иоанну пришлось сразу же после поступления в монастырь вернуться к привычной круговерти сельского батюшки. Так, только в течение одного 1976 года его командировали на соборное служение в Варваринский храм в Печорах, Дмитриевский и Варлаамовский храмы Пскова, Никольский собор Старого Изборска, Никольские храмы сел Виделебье, Щемерицы и Финева Гора, Георгиевский храм села Палицы, Успенский храм села Аксенова Гора, Ильинский храм села Даличино. Так что не раз и не два он вспоминал слова ангела из своего сонного видения: «Всю жизнь будешь мотаться».

Каждый такой выезд на приход превращался в целое приключение. Всё нужное для службы о. Иоанн брал с собой, покупал цветы к праздничной иконе и подарки певчим. А потом трясся разбитыми псковскими дорогами — если повезет, на попутном ГАЗе-51 или ЗИЛе-130, а нет, так на телеге или санях, а нет, так и пешком, увязая в грязи или снегу. Однажды с прихода его вывезли под видом… мешка картошки. Ливень лил такой, что никакой транспорт по превратившейся в кисель дороге не прошел бы. Единственным вариантом был трактор, но сельский тракторист-комсомолец боялся, что ему может нагореть за «пособничество попам». Наконец, нашли выход: нахлобучили на о. Иоанна мешок из-под картошки, в котором проделали отверстия для глаз и носа, и поехали. Так, конспиративно, и выбрались из села.

Видимо, по контрасту с этим хлопотливым послушанием в первое время батюшка стремился вести в монастыре уединенную, по возможности закрытую от внешнего жизнь. Он наконец-то почувствовал себя дома — по-настоящему дома — и наслаждался тем, что было вокруг. Вспоминая затем свой первый монастырский год, о. Иоанн признавался, что в это время не всегда понимал, где заканчивается грань между земным и небесным, прошлым и настоящим, тленным и вечным. Он всей душой впитывал счастье молитвы перед древними образами в храмах, которые никогда не закрывались, дышал воздухом вечности в Богом зданных пещерах… Подобное ощущение испытывает любой человек, попадающий в Псково-Печерский монастырь впервые: ему кажется, что здесь, на этом маленьком (всю обитель можно обойти минут за 20) пятачке земли существует не Время, но Вечность, а праведники, жившие тут когда-то, продолжают нести служение рука об руку с теми, кто пришел им на смену.

Это ощущение причастности к Вечности было таким мощным, что о. Иоанн старался отрешиться от всего, что составляло его жизнь до обители. У него хотели получить совет, но он никого не принимал. Ему писали его духовные чада из прошлых мест его служения, но ответов не получали. Единственной ниточкой, связывавшей его с прошлым, были его келейницы — инокиня Мария и послушница Нина Топчий. До 1961 года обе были насельницами Браиловского монастыря, а после его упразднения перебрались в Летово, где были певчими. Затем последовали за о. Иоанном в Некрасовку, приезжали в Касимов, а в 1968-м переехали в Печоры, где купили полдома на улице Мира, 20, — минутах в десяти ходьбы от монастыря. Работали обе в аптеке, а отработав смену, шли к батюшке. Фамилия Марии в миру была Владыка, и батюшка часто шутил на эту тему в духе «Да я-то что, я всего лишь иеромонах, вы вот у Владыки спросите». Из-за болезни матушка Мария была медлительной, и о. Иоанн говорил: «У нас с Мариюшкой скорости разные». А вот Нина, позже принявшая постриг с именем Рахиль, была, напротив, невероятно энергичной и очень говорливой — не умолкала ни на минутку.

Поначалу батюшку вполне устраивало такое уединение. Ведь и само слово «монах» происходит от греческого «монос» — одиночный. Но однажды в келию иеромонаха пришел сам отец наместник с письмом в руках. Грозно глядя на о. Иоанна из-под густых бровей, о. Алипий произнес:

— Что это за письма тут нам приходят? Пишет отец Виктор Шиповальников из Рязани… — Он укоризненно потряс вскрытым конвертом. — Вот: «Куда вы дели вашего Ванечку?» Волнуются, думают, что ты уже помер. А ты им даже не отвечаешь…

С благословения наместника письменное общение с миром было восстановлено. Сначала это была переписка с лично знакомыми духовными чадами, но со временем поток писем расширился — о. Иоанну начали писать и люди, которые никогда не видели его. Отвечать на все письма лично он не успевал физически, тем более что каждое письмо писал не скорописью, а своеобразным, мгновенно узнаваемым почерком, требовавшим много времени на каждую букву. Батюшке понадобилась помощница, и ею стала Ольга Бочкарева, с которой о. Иоанн познакомился в январе 1972-го. С ее приходом процесс ответов на письма усовершенствовался: «На каждом письме делалась его ответная резолюция, а дома я переписывала его ответ начисто и отправляла по нужному адресу из Пскова. Из Печор ничего по почте не отправляли. А письмо подписывалось так — „Ваши родные“. Такая у нас была конспирация по благословению батюшки, так как за ним тогда зорко следили соответствующие органы». Еще одна помощница, Валентина Заколюкина, работавшая в той же аптеке, что мать Мария и Нина Топчий, делала выписки из духовных книг, которые предназначались для паломников. Она же подбирала для батюшки лечебные травы, когда его одолевали бронхит или другие болячки.

А вскоре восстановилось и личное общение. Этому предшествовали тяжелая болезнь и второе посещение наместника. Стенокардия, которая по молитвам о. Серафима вроде бы отпустила батюшку, снова начала его мучить; к ней присоединилась болезнь печени. Приступы настигали всё чаще, заставляя беспокоиться за жизнь иеромонаха. О. Иоанна ежедневно соборовали и причащали, но лучше ему не становилось. И тогда на пороге его келии снова появился о. Алипий с посохом в руках.

— Ты что, отец Иоанн, только появился у нас и уже умирать собрался? — сурово осведомился архимандрит. — Нет, дорогой, ты нам еще нужен. Нет, нет, не умрешь. Поживешь, потрудишься…

А вечером того же дня раздался стук в дверь келии и обычное в монастыре: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас». Батюшка еле слышно отозвался: «Аминь. Войдите, ключ лежит на полочке». И после паузы в дверном проеме появилась… Царица Небесная. Троих человек, несших огромную икону, видно не было, только сам образ. От потрясения о. Иоанн не мог произнести ни слова. Уже потом ему объяснили, что икону Божией Матери «Взыскание погибших» ему передали духовные чада из Касимова. Ее завещала ему монахиня, прихожанка Никольского храма, которая спасла икону из разоренного монастыря и перед смертью завещала передать ее батюшке. Ныне эта икона находится в Сретенском храме, рядом с мощами преподобного Симеона Псково-Печерского.

После этого дела у больного пошли на поправку — визит наместника и чудесное явление касимовской иконы сделали свое дело. А вскоре сам собой закончился и духовный «затвор», который о. Иоанн определил сам для себя. (Cлово «затвор» мы ставим в кавычки, потому что настоящий монашеский затвор — это особый вид подвига, когда келия воспринимается как могила, а сам затворник полностью «умирает» для мира, посвящая себя исключительно молитве. Здесь же имеется в виду именно ограничение в общении.)

Сам о. Иоанн так рассказал об этом о. Тихону (Шевкунову):

— Когда я приехал в монастырь, то сказал себе, что я буду заниматься только своею душою, как монах. Принес в келью веник, ведро, чтобы делать самому уборку. Вдруг приходит какая-то женщина с вопросом. Я ей отказал и закрыл дверь. А в окно вижу, как она идет такая понурая по Кровавой дорожке к Святым воротам. Мне стало ее жаль, и я решил для себя: «Нет, так дело не пойдет. Надо людей выслушивать как прежде, согласно пастырским обязанностям».

И с этого дня дверь келии отца Иоанна раскрылась для посетителей.

Понятно, что первым делом к нему зачастили те, кто уже хорошо знал батюшку по его служению на приходах, — москвичи, псковичи, жители Троицы, Летова, Борца, Некрасовки, Касимова. Последних было так много, что в монастыре вскоре стала популярной шутка: «Где этот Касимов находится? Может, его к нам на Святую Горку перенести?» Приезжали и земляки батюшки — орловцы, которых он всегда принимал особенно тепло. Мало-помалу в Печорах начала образовываться целая «колония» тех, кто не мыслил своей жизни без о. Иоанна — кто-то снимал в городе комнату на неделю, две, на время отпуска, кто-то селился на полгода, на год, а уж потом начали переезжать и насовсем. Одним из самых преданных помощников батюшки был Лев Михайлович Рыжов (1935–2002) — автор прекрасной православной лирики и талантливых живописных полотен (его «Богородицу на ромашковом поле» Патриарх Алексий просил повторить трижды). Образец интеллигента-бессребреника, Лев Михайлович делал высококачественные фотокопии разных икон и буквально чемоданами привозил их в Печоры, где о. Иоанн освящал их и раздавал паломникам. Впервые увидев батюшку в Летове, Рыжов не представлял жизни без него и как-то спросил у о. Иоанна: «Вас не будет, как же я без Вас тогда?» И услышал в ответ: «Я провожу тебя, Левушка». Так и вышло — в 2002 году о. Иоанн проводил преданного ему и Церкви друга в последний путь.

Очень быстро слава о. Иоанна Крестьянкина вышагнула за тесный круг тех, кто считал его «своим батюшкой» еще в 1940–1960-х. Из уст в уста побывавшие в Псково-Печерском монастыре паломники и просто туристы передавали весть о том, что в обители живет необыкновенный монах, советы которого могут изменить всю твою жизнь. Московские верующие начали называть его между собой «доктор Айболит» (понятно почему — в те годы о. Иоанн внешне напоминал доброго доктора из недавно вышедшего на экраны фильма «Айболит-66») или «крестьянский сын». В Ленинграде, по свидетельству О. Б. Сокуровой, «о Батюшке знали не столь многие, но о нем ходили разговоры как о необыкновенном, прозорливом „старце из старцев“, всё существо которого — „сама любовь“. Увидеть его, а уж тем более побеседовать с ним мечтали как о величайшем счастье». Начали появляться и зарубежные паломники. А сам о. Иоанн пошучивал: «Живем на улице Международной, вот и стали международными» (официальный адрес монастыря — Международная, 5).

Уже в 1968–1969 годах обычной для монастыря стала картина, которую запечатлели десятки мемуаристов: после службы о. Иоанн выходил из храма в плотном кольце паломников, на ходу пытавшихся получить у него благословение либо ответ на волнующий их вопрос. С кем-то он вступал в диалог, кому-то давал краткий, но емкий ответ, кому-то вручал заранее приготовленный письменный ответ или просфорку, с кем-то мягко шутил — но так, что человек в этой шутке слышал подсказку и выход из тяготившей его ситуации. При этом иеромонах потихоньку двигался по направлению к братскому корпусу. Обычно эта дорога от Успенского и Сретенского храмов занимает минуты три, а если спускаться по лестнице от Михайловского собора — минут пять. У о. же Иоанна она занимала не меньше получаса, а то и часа — паломники одолевали его и у трапезной, и на лестнице, ведущей на второй этаж, и у самой келии. Многие уже тогда пытались фотографировать его на память, чего батюшка, как мы помним, не любил. К. Белавская, посетившая монастырь в мае 1971-го, вспоминала, что «он не запрещал, но весьма ловко уклонялся, быстро отворачиваясь или чуть отклоняясь. Так и не удалось нам сделать приличное фото батюшки».

В итоге батюшка появлялся в келии совершенно мокрый от пота. Из воспоминаний Ольги Бочкаревой: «Прибегал к себе в келию за 10 минут до обеда весь мокрый и в изнеможении падал на диванчик. Матушка Мария быстро подавала ему стакан чая или лимонного морса, а также приготовленное уже чистое сухое белье для переодевания. За эти 10 минут надо было всё успеть: и выпить чая, и переодеться, и вовремя прилететь в трапезную до прихода туда наместника. После обеда из трапезной батюшка выходил последним и очень долго шел к себе в келию, так как в коридоре его „ловили“ люди, нуждающиеся в его молитвенной помощи и добром совете».

Сначала такое количество посетителей очень смущало о. Иоанна. Выразительные следы этого смущения сохранил его письменный диалог с духовником, о. Серафимом (Романцовым), датированный 1970 годом. Он свидетельствует о том, что в начале монашеского служения батюшка проходил через серьезные искушения:

«Нынешний год — это знаменательный для меня год: мое шестидесятилетие, двадцатипятилетие служения в священном сане и трехлетие пребывания моего в монастыре. Желание-то мое осуществилось, я живу в обители, но, батюшка, вынужден каяться перед Господом и Вами — монашество мое замерло, ничего не вычитывается, пятисотница забыта. Сам себе перестал принадлежать — увы! — не могу, по причине своего слабого характера, отказать тем, кто обращается ко мне со своими душевными скорбями.

Всё, по неразумию своему, пытаюсь строить чужие избы, а своя душевная храмина остается в небрежении. Каждый день собираюсь начать исполнение положенных монашеских обязанностей, но каждый день Господь посылает на моем пути столько унывающих, болящих и скорбящих, что пройти мимо них я не могу, всех жаль, хотя отлично понимаю, что поступаю крайне неразумно. Помолитесь, дорогой батюшка, чтобы Господь за молитвы Ваши простил мое неразумие и небрежение к своему монашеству.

Здоровье мое, как говорят, ни шатко ни валко, но годы и страшная нагрузка (не за послушание, а по своеволию моему) физическая дают себя знать: то там потянет, то здесь поноет, только некогда мне думать об этом всё по той же причине — по моему слабому характеру по отношению к тем, кто докучает мне своими болячками душевными и телесными».

О. Серафим отвечал на это так:

«Вот мой совет — предлагаю Вам всё терпеть — укоризны, оскорбления, болезни, и нести их с благодарностью. Вот прекраснейший богоприятный духовный крест. Свой крест несите, блажени будете. У Вас очень пылкое и беспокойное воображение, удерживайте его богомыслием и успокойтесь. Не давайте воли своим мыслям и рассуждениям. Вспомните то, что сказал апостол Павел: не высокомудрствуйте, а в смирении пребывайте. Самое лучшее — размышляйте о грехах. Тяжело всё, конечно, это переносить, но помните, что за терпение и скорби, особенно кто с благодарением их терпит, им уготована великая награда от Господа.

Отец Иоанн, согласно Оптинских старцев и Глинских, они народ принимали и правила монашеского не оставляли. У Вас может быть так получаться.

Те же самые люди сегодня и завтра будут Вас беспокоить. На всё надо время — на молитву и на духовные беседы. Вы положите и распределите время, чтобы Вам можно было молиться, и определите время на беседы. Вы человек. Вам и требуется отдых. Не доводите себя до изнеможения, чтобы Вам, приходя домой, падать и засыпать без Иисусовой молитвы. По силе возможностей людей наставляй и утешай — и себя спасай. Можно много с ними проводить время в беседах, а самому пустым быть. Во всем имей рассуждение».

Но сомнения продолжали одолевать. В мае 1971-го, беседуя с одним немолодым священником, о. Иоанн признался: «Я ведь не старец, а ко мне идут и идут люди с вопросами и бедами, а отгонять их жалко». Собеседник тогда мудро заметил, что всё происходящее есть Промысл Божий, а значит, не нужно и смущаться. Но о. Иоанн до конца своих дней так и не смог полностью осознать, что для тысяч людей его имя стало символом добра, света, любви, веры. Смущался, когда заходил разговор об этом, обращал всё в шутку. А еще — сокрушался о том, что люди видят в нем некоего «кудесника», кумира, который затмевает для них и смысл веры, и самого Господа. И встревоженно допытывался у своей келейницы: «Скажи, ну правда я ведь — как все?»

Сохранилась дословная запись беседы с о. Иоанном, сделанная в 1980 году на Успенской площади:

— Старцев сейчас нет. Все умерли, все там (кивок в сторону Богом зданных пещер). К ним и обратиться надо, они и помогут. Не надо путать старца и старика. И старички есть разные, кому 80 лет, кому 70, как мне, кому 60, есть старики и молодые. Но старцы — это Божие благословение людям. И у нас нет старцев больше. Бегает по монастырю старик, а мы за ним. И время ныне такое: «Двуногих тварей миллионы, мы все глядим в Наполеоны». А нам надо усвоить, что все мы есть существенная ненужность и никому, кроме Бога, не нужны. Он пришел и страдал за нас, за меня, за тебя. А мы ищем виноватых: евреи виноваты, правительство виновато, наместник виноват. Примите, ядите, сие есть Тело Мое — из-за меня Он был распят. Пийте — сия есть Кровь Моя — из-за меня Он ее пролил. И я во всем участник. Зовет, зовет нас Господь к покаянию, восчувствовать меру своей вины в нестроениях жизни.

А в одном из писем о. Иоанн так разъяснял заочному собеседнику свою позицию: «Я — не то, что Вы предполагаете этим своим письмом. Думаю, что тех старцев, которых ищете Вы, нынче нет. И знаете ли, почему отобрал Господь у мира такую великую помощь и утешение? А потому, что нет послушников, но только одни совопросники. И я это говорю Вам из опыта жизни — духовник отступает, когда не принимают Божьего с первого раза, а дальше замолкает». (В 1990-х о. Иоанн несколько изменил свою позицию по этому поводу и признавал «единственным, по-настоящему, прозорливым старцем на территории бывшего СССР» протоиерея о. Николая Гурьянова, подвизавшегося на острове Талабск.)

Но не только пришлые в монастырь люди, наслышанные об о. Иоанне и жаждущие услышать хоть слово от него, но и братия, те, кто видел о. Иоанна ежедневно в разных обстоятельствах, в том числе и люди, значительно старше его по возрасту и духовному опыту, признавали его старцем. Так, келарь архимандрит Иероним (1905–1979) говорил: «Отец Иоанн — настоящий старец». А духовник монастыря о. Таврион вспоминал: «Мы видели и сознавали, что отец Иоанн — человек необыкновенный, самобытный — „не от мира сего“. Он явно жил не по стихиям мира, а по Духу, жил по святому Евангелию. И это в нем было так органично, что нам казалось естественным и стало привычным».

Конечно, такое отношение о. Иоанна к собственному старчеству было обусловлено его смирением. Гению всегда непросто осознавать, что он гений, — он предпочтет скорее посмеяться над собой, нежели всерьез признать себя великим. А монаху и в голову не придет считать себя «великим» — ни всерьез, ни в шутку. Подвиг старчества сам о. Иоанн признавал наиболее сложным и высоким среди всех монашеских деяний. Об этом он с полной определенностью писал еще в работе «Преподобный Серафим Саровский чудотворец…», характеризуя старчество как «подвиг ежедневного соприкосновения с самыми глубинами различных человеческих сердец, нередко погрязших в ужаснейших пороках, постоянный отказ от привычной сладости созерцательной духовной жизни, подвиг, абсолютно невозможный без постоянной, непрекращающейся ни на миг помощи Божественной благодати». И неудивительно, что о. Иоанн вовсе не был склонен признавать себя самого человеком, способным на подобный подвиг.

…Не будет преувеличением утверждение, что во многом именно благодаря о. Иоанну с конца 1960-х Псково-Печерский монастырь приобрел в СССР огромную известность, которая ширилась и укреплялась с каждым годом.

Конечно, оказывали влияние на эту известность и другие факторы. Во-первых, Печоры, в отличие от Троице-Сергиевой лавры, находились далеко от Москвы, и, соответственно, здесь было меньше «официальщины» и любопытствующих иностранцев. В монастыре мгновенно чувствовалось, что духовная жизнь там не прерывалась ни на день, время словно застыло, и не в плохом, а в настоящем, «вечном» смысле слова. Уже одно это ощущение тянуло туда людей, словно магнитом.

Во-вторых, огромную роль играла неординарная личность настоятеля о. Алипия — художника, реставратора, ценителя прекрасного. Недаром завсегдатаями монастыря были его коллеги по художественному цеху, в том числе и модные в начале 1970-х Михаил Шемякин (он два года провел в обители как послушник), Владимир Овчинников, Валентин Афанасьев, Анатолий Васильев, Александр Исаев, Евгений Орлов. Группа молодых ленинградских художников-нонконформистов (Вик, Сергей Сергеев, Виктор Трофимов, Алёна, Владимир Скроденис, Александр Александров) в 1974-м даже взяла себе название «Алипий».

И в-третьих, именно конец 1960-х — начало 1970-х в Советском Союзе ознаменовалось началом моды на православие среди интеллигенции и тех, кто причислял себя к ней. Непременной принадлежностью уважающего себя дома стала икона, желательно — старинная, и не одна. Здесь, пожалуй, уместно вновь вспомнить «Бриллиантовую руку» (1968): угол комнаты, где живет контрабандист Геша Козодоев, стилизован под деревенскую избу, и там стоят икона Богоматери с лампадкой и распятие (а рядом с иконой — семь фарфоровых слоников). Или стихотворение Евгения Евтушенко «Дитя-злодей» (1974), описывающее представителя московской «золотой молодежи»: «В его квартире фотофрески среди икон…» Наличие икон — это и есть типичный атрибут «стильного» человека той эпохи.

Недоброжелатели обвиняли в появлении такого «стиля» прекрасного прозаика и поэта Владимира Солоухина, чья книга «Черные доски» для многих действительно стала первым соприкосновением с гигантским миром русской иконописи. Но «Черные доски» были впервые опубликованы в 1969-м, то есть появились уже на волне общего интереса к древнерусской старине. Кроме того, обвинить Солоухина в эксплуатации этой темы, ее опошлении мог только тот, кто не читал произведений писателя и не знал его лично. «Черные доски» и по сей день остаются одним из самых горестных и возвышенных литературных произведений, посвященных русской иконе. А тремя годами раньше, в «Письмах из Русского музея», именно Солоухин впервые привел потрясший читателей горестный список варварски снесенных московских храмов. Впрочем, последний из таких сносов — взрыв в ночь на 18 июня 1964-го храма Преображения Господня — был еще свеж в памяти… А другой был еще впереди — в 1972-м, к приезду американского президента Никсона, взорвали храм Казанской иконы Божией Матери у Калужских ворот, в котором уже давно действовал кинотеатр «Авангард»…

Но вернемся к моде конца 1960-х. Ее едко высмеял Юрий Трифонов в своей повести «Предварительные итоги» (1970): «То они в Загорск, то в Суздаль, то на Святые Горы. И всё поближе к монахам, к старине. <…> Нет, конечно, никакой верой в настоящем смысле тут и не пахло, а вот так: томление духа и катастрофическое безделье. И даже, пожалуй, мода. Все эти книжонки, монастыри, путешествия по „святым местам“ на собственных „Волгах“ сделались модой и оттого пошлостью. Раньше все скопом на Рижское взморье валили, а нынче — по монастырям. Ах, иконостас! Ах, какой нам дед встретился в одной деревеньке! А самовары? Иконы? Как придешь к какому-нибудь провизору или художнику, зарабатывающему на хлеб рисованием агитплакатиков, обязательно у них иконы торчат и чай пьют из самовара, настоящего тульского, отысканного за большие деньги в комиссионке». В творчестве другого яркого прозаи- ка эпохи, Юрия Нагибина, две повести — «Дорожное происшествие» и «Поездка на острова» — посвящены как раз таким путешествиям, где возвышенность и намоленность мест, которые посещают «паломники», резко контрастируют с их духовным убожеством, пошлостью, непониманием того, зачем, собственно, они приехали туда.

Впрочем, среди таких путешественников, конечно, были не только те, кто посещал монастыри на собственной «Волге» или «Вольво» в промежутках между болгарской Албеной и высокогорной Тебердой. Под монастырские врата, неумело осеняя себя крестным знамением, входили и те, кто искренне пытался разобраться в себе самом и происходящем, искал спасения от проблем, пытался вырваться из-под пресса давящей реальности. Как правило, это были люди, родившиеся после войны, студенты или молодые специалисты, образованные, начитанные, часто очень неплохо по советским меркам устроенные в жизни. Все они прошли через атеистическое воспитание в семьях и школах, все сдавали в вузах истмат, диамат и историю КПСС. Но всем им при этом не хватало чего-то главного, пусть даже они и не могли сказать себе, чего именно. И они пробовали, пробовали разное. В поисках смысла люди проходили через алкоголь и наркотики, «Битлз» и рок-оперу «Иисус Христос — суперзвезда», йогу и буддизм, собирательство икон и торговлю старыми книгами, «Мастера и Маргариту» и стихи Есенина, «хиппование» и реставрацию храмов… И приходили к православию. Святой Дух веял, где хотел.

Вспоминает правозащитник Татьяна Михайловна Горичева: «Я пришла к христианству через йогу. Еще до моего обращения я слышала от друзей-йогов о великих „гуру“, так называли они старцев, среди них отца Иоанна (Крестьянкина). <…> Подруга много мне рассказывала о старце Иоанне. Она была актрисой и, так же как все мы, ищущая молодежь 1970-х, неожиданно стала христианкой. Мы все тогда стремились в монастыри, и она поехала в Печоры. Там встретилась с отцом Иоанном. Он благословил ее писать иконы, и она успешно стала выполнять это послушание. <…> Теперь она живет в монастыре, приняла постриг с именем Иоанна».

Встречу с другим таким неофитом описала Татьяна Зотова. «Человек я ищущий, и меня всегда интересовал смысл жизни, — поделился с ней в поезде „Печоры — Москва“ интеллигентный мужчина лет двадцати семи. — Я встретился с одним гуру, который поразил меня своей осведомленностью обо мне: я спросил у гуру однажды какой-то вопрос, он ответил. При этом обнаружилось, что он обо мне что-то знает. Я подумал, что вот она — истина, и стал к нему ходить. Сейчас я был в отпуске в Москве, рассказал всё это моим друзьям, они посоветовали мне съездить к отцу Иоанну. Мне стало интересно, и я поехал. Отец Иоанн просто поразил меня: он не просто повторил мне в точности слова гуру, сказанные несколько лет назад при нашем знакомстве с ним, но сказал еще то, что я при этом подумал. Чего же еще искать?»

Моду на веру принято осуждать, и справедливо — ведь мода представляет собой что-то временное, поверхностное, сегодня она одна, а завтра другая, и с Церковью в принципе несовместима. Но есть и другая сторона дела, о которой прекрасно сказал главный редактор журнала «Фома» Владимир Легойда: «Даже в таком поверхностном толковании (увлечение внешней стороной веры) мода на Православие все-таки лучше, чем мода, скажем, на любовные романы, мыльные оперы или, простите за нарочитое полемическое снижение, пиво. И не только потому, что в церковь ходить лучше, чем в ночной клуб… Кстати, а почему лучше? Ведь если человек ходит в храм из-за моды, значит, он ничего особенно в вере не понимает, не чувствует и т. д. Так, может быть, пусть лучше ходит в клуб? Честнее, по крайней мере. Но в том-то и дело, что мы никогда наверное на знаем, в какой момент и каким образом человек слышит призыв Бога и меняет свою жизнь. Именно потому, что Православие — это то, что серьезно и глубоко, обращение к нему даже на уровне моды может человека, что называется, „зацепить“ и изменить серьезнее, чем это предполагал он сам или окружающие. Поэтому мы и не можем точно предсказать, чем закончится „увлечение“ Православием. Просто потому, что здесь кончается сфера компетенции человека. Здесь действует Бог. И мы должны научиться Ему доверять. <…> Говоря с недовольством о моде на Православие, не упускаем ли мы из виду одну очень важную вещь — свободу Бога? Свободу от всех наших суждений, предположений и логических благочестивых выкладок. Христианская вера — это всегда личностные взаимоотношения двоих: Бога и человека. Предположения о том, как и на чем основываются эти взаимоотношения, мы строим, исходя из нашей, человеческой, земной логики. Однако недаром еще в Ветхом Завете прозвучало отрезвляющее: Мои мысли — не ваши мысли, ни ваши пути — пути Мои, говорит Господь (Ис. 55: 8). Иными словами, не может человек ограничить свободу Бога. Недаром на вопрос о том, как тот или иной человек пришел к вере, часто следует ответ: „Бог привел. Господь позвал“. Бог может любого человека в любой ситуации привести к Себе — при единственном условии, что сам человек не противится этому долго и сознательно. Но ведь „модная“ ситуация и не предполагает сопротивления, правда? Вот поэтому мне и хочется еще раз сказать, что мы не можем, не имеем права, а главное — никогда не сумеем ограничить свободу действий Бога. Господь всегда Сам решит, кто настоящий, а кто нет. Кто за модой, кто за славой, а кто за Крестом к нему пришел. И помощники Ему в этом деле не нужны. Нужно лишь наше доверие».

Сам о. Иоанн в одной из проповедей назвал массовый интерес к православию в 1970-х настоящим чудом: «То, что современный человек, выросший и воспитанный без Бога, приходит в Церковь, где Господь встречает его словами: Сегодня надобно Мне быть у тебя… ныне… спасение дому сему (Лк. 19: 5, 9), — вот это не мнимое, а действительное чудо». И действительно, многие из таких «искателей» 1970-х (а позже и 1980-х, и 1990-х годов), которые надели нательные крестики лишь потому, что это «стильно», а в храмы заходили полюбоваться древней росписью и поумиляться пению хора, в конце концов воцерковились, многие приняли сан. Внешне «случайные» люди в Церкви, своими судьбами они доказывали: ничего случайного в жизни нет, и слово это вообще не от Бога. Есть только Промысл, который ведет человека по жизни туда, куда нужно.

Один такой человек появился в Псково-Печерском монастыре в воскресенье 9 мая 1969 года. Это была пятикурсница Строгановского училища, 28-летняя жительница Ярославля Татьяна Смирнова. Переворот в ее жизни произошел в 1965-м, когда она приехала навестить могилу своего деда, протодиакона Евлампия, много лет служившего в Никольском храме Касимова. (Уже в этом можно видеть знак — ведь именно в этом храме год спустя стал настоятелем о. Иоанн.) За ночь, под аккомпанемент чудовищной грозы, девушка прочла все четыре Евангелия, и это изменило ее навсегда. Но продолжались и сомнения в правильности выбранного пути, мучила неуверенность. С этим Татьяна и отправилась в Псково-Печерский монастырь.

В первый день радость от пребывания в обители еще мешалась с раздражением на архиерея, который «в розовом, кисельного цвета облачении, усеянном блестками, напоминал большой бисквитный торт», на многократно повторяемые слова проповеди. На следующий день, 10 мая, студентка увидела, как от толпы, вышедшей из Успенского храма после богослужения, отделился монах и легкой скользящей походкой направился прямо к ней. Подойдя вплотную и глядя на Татьяну в упор, он доброжелательно произнес:

— А я ведь тоже Христова невеста!

— Ну, вы-то Христова невеста, а мне-то какое дело! — от неожиданности резко ответила девушка.

Но о. Иоанн, не обратив на это никакого внимания, начал расспрашивать ее. Выяснив, что Татьяна — художница, он пригласил ее прийти к нему в келию около пяти вечера. Своей очереди ждали другие посетители, и разговор получился кратким:

— В миру художников много, а Церкви они нужнее. Хорошо бы тебе стать реставратором. Реставрация — это ведь оказание помощи пленным иконам…

Татьяна резонно заметила, что распределить ее могут куда угодно, на что о. Иоанн ответил:

— Будем проситься в реставрацию, а пожить надо бы дома, с родными.

Посетительница не спорила и не соглашалась — она была слишком ошеломлена доброжелательной манерой незнакомого монаха. Он помазал ее елеем, вручил просфору («Смотри — точененькая, тут и ты, и все твои близкие уже есть») и распрощался.

И с этого дня жизнь Татьяны Смирновой начала складываться так, как это было необходимо. В одну из встреч батюшка подарил Татьяне копию старинной рождественской открытки, изображавшую мальчика, ведущего за руку девочку и освещавшего путь фонариком. «Смотри, это Ваня и Таня, — объяснил о. Иоанн. — Ваня фонариком освещает путь Тане». «Началась жизнь под руководством, — вспоминает Т. С. Смирнова. — Но сколько раз потом хотелось разорвать эти узы — то по собственной воле, а то и по наущению вражьему. Сколько раз доверие подвергалось ревизии, червь сомнения мучил, подтачивая слабую веру, пока, наконец, сама жизнь не оправдала и не защитила реальную правду слов отца Иоанна».

В 1981 году Татьяна Сергеевна переехала в Печоры и, начав выполнять в монастыре послушания реставратора икон и письмоводительницы старца, постепенно стала его доверенным лицом. «Ваня и Таня» были рядом на протяжении четверти века.

Другим примером обращения к вере стала история художника Геннадия Усачева, в монашестве Михаила:

«Мы познакомились с отцом Иоанном в 1970 году. Ни о Боге, ни о том, что Он — источник жизни, мы с друзьями не задумывались. Всеми страстьми одержимые молодые художники, и было нам в ту пору чуть больше тридцати. Единственное, до чего смогли „дотянуться“ в этом возрасте — до „духовной науки“ Штейнера, которой мы и руководствовались. Мой друг Алексей Чухин (позднее он станет священником) повстречал в Ярославле Татьяну Сергеевну Смирнову. Выслушав его рассуждения о „духовности“ Штейнера, она предложила ему поговорить на эту тему с отцом Владимиром Правдолюбовым, который жил в Касимове: „Хороший батюшка, не пожалеешь!“

В свои 34 года я был уверен, что священники — народ недалекий, выдумали себе какую-то идею и на этом зарабатывают деньги. Такого же мнения придерживался и Алексей. Только ради любопытства пошел он к отцу Владимиру. А тот в первом же разговоре разнес любимого нами Штейнера в пух и прах. Математик по образованию, отец Владимир рассуждал о штейнерианстве без запальчивости и очень убедительно. Нас это удивило. Появилось желание видеться со священником почаще. И мы стали ходить к нему в храм, где и узнали, что совсем недавно служил в Касимове замечательный священник, звали его отец Иоанн (Крестьянкин). Поведала нам о нем бабушка Христина. Кто она была такая? Да просто бабушка. Всё в ее жизни было подчинено Богу и Церкви. Она-то и рассказала нам, как все полюбили отца Иоанна, да так, что и отпускать не хотели. При нем много народа стало ходить в церковь. Словом, она нам посоветовала: „Поезжайте в Печоры к отцу Иоанну“.

Мы послушались. Приехали в город, о котором ничего не знали, смотрим: народ куда-то идет, мы — за ним. Пришли в церковь, отец Иоанн как раз служил молебен. Молящихся толпа. В то время молодежь редко в церковь заходила. И нас сразу заметили. По окончании службы и отец Иоанн обратился к нам с вопросом:

— А это кто к нам приехал? Такие молодые да симпатичные!

И так весело, радостно спросил:

— Кто вы такие? И зачем сюда приехали?

Мы подошли ближе, отвечаем:

— Приехали из Питера. А мы в Касимове были. Нас прямо оттуда к Вам и направили.

Отец Иоанн:

— Да-а? Это хорошо! Касимов — град святой, и люди там Божии!

И начал вспоминать отца Владимира, отца Анатолия, касимовских прихожан. Люди кругом стоят, слушают. Потом спрашивает:

— Где вы остановились?

— Нигде, мы только что приехали.

Он сразу закричал:

— Кто возьмет их, кто?

И с улыбкой на всех смотрит. Раздались крики: „Мы возьмем!“ Тут подходит бабуля, Анна ее звали, она трудилась в овощном складе в пещерах. Ревностная подвижница. „Я забираю!“ — говорит. А оказалось, что у нее и дома-то нет. Ее саму местные прихожане, Володя с женой Евгенией, взяли к себе пожить на какое-то время. А она еще и нас с собой приводит, хозяин дома глаза вылупил! А что поделаешь? Они с женой тоже были особой закваски. Каждое утро бежали на раннюю литургию, вера была стержнем их жизни. Они приехали в Печоры из Белоруссии, купили избушку — сплошные щели. Ноябрь, холодина жуткая в доме. Хозяева нам отдали свою кровать односпальную, а сами спали на плите: печь протопят и ложатся. Мы ежедневно стали ходить в монастырь, и всему, что видели и слышали, поражались. Таких людей, как отец Иоанн, в своей жизни мы еще не встречали — прямо фонтаном из человека бьет любовь к людям, он себя как бы забывает совсем.

Батюшка уделял нам много внимания. После службы подолгу разговаривал в келье, помазывал маслицем, кропил святой водой. А мы-то что? Замученные питерской жизнью, затырканные суетой мрачные люди. Постепенно мрак этот стал отходить, уступая место радости и надежде.

Отец Иоанн расспрашивает:

— Кто мы, как живем, к чему стремимся?

Узнав, что мы художники, просиял.

— Как хорошо-то. Из художников многие приходят к Богу. У нас наместник отец Алипий — художник-иконописец. Иконы его видели? Не видели? Сейчас же пойдите и посмотрите. Вы иконы пишете?

Такой разговор состоялся при первой нашей беседе.

— Да нет, пока не пробовали, — мямлили мы в ответ.

— Надо учиться иконы писать, служить Церкви. Хватит на всякие лозунги время тратить. — Руками замахал: — Всё, всё, всё! Господь Сам вас привел сюда, это же чудо! Вы понимаете ли, что это чудо?!

А что мы там понимали… Нам говорили, что отец Иоанн святой человек, но мы и представить себе не могли такой любви, такой непосредственности и свободы. Батюшка сразу вошел в нашу жизнь. Уехали из Печор в восторге и по приезде в Питер заявили нашему штейнерианскому „гуру“: „Мы были в Печорах и поняли: Штейнер — полная туфта, а вот Православие-то — это да!“ И, естественно, наши пути разошлись навсегда».

Это лишь одна история человека, чью жизнь православная вера и о. Иоанн изменили бесповоротно. А сколько было еще таких историй!

Конечно, были и такие, на кого о. Иоанн, что называется, «не действовал». Такие люди приезжали посмотреть на него просто как на диковину, модного среди столичной интеллигенции «святого», и при встрече недоверчиво и снисходительно прощупывали его вопросами о самом главном. Но и для откровенно неверующих о. Иоанн находил время, открывая им «и путь и истину и жизнь» (Ин. 14: 6). И оставался в душе надолго, если не навсегда. Так, цитировавшийся выше знаменитый писатель Юрий Трифонов (1925–1981), относившийся к вере, насколько это можно понять из его книг, со свойственным для его поколения немалым скепсисом, в 1975-м специально приехал в Печоры и провел за беседой с о. Иоанном полтора часа, а запись «ОТЕЦ ИОАНН КРЕСТЬЯНКИН» в его дневнике сделана именно так — заглавными буквами, и рядом — две большие цитаты из «Опыта построения исповеди» о. Иоанна.

…В 1970 году тяжелая болезнь постигла 89-летнего архимандрита Афиногена — братского духовника обители, исполнявшего свои обязанности с 1960-го, с момента кончины старца Серафима. Наместник о. Алипий повелел исполнять обязанности духовника о. Иоанну. И тут произошло то, чего никто не ожидал, — иеромонах категорически отказался принять послушание. На о. Иоанна это не было похоже, тем более что он считал подчинение монастырскому начальству первейшей обязанностью монаха. Когда недоумевающий наместник потребовал у него объяснений, о. Иоанн смиренно проговорил:

— Не могу, отец наместник. Духовник наш, слава Богу, жив и настолько опытен, что мне при нем живом заступать на его место никуда не годится.

Спорить о. Алипий не стал, а по-военному коротко приказал, повернувшись к своему келейнику:

— Отца Иоанна ничем не нагружать. Освободить его вообще от всех послушаний. Пусть только в трапезную ходит…

Наказание, что и говорить, суровое. Поневоле почувствуешь себя изгоем, непричастным к жизни монастыря. Но паломники-то не знали о распоряжении о. Алипия, и людской поток, желавший повидать о. Иоанна Крестьянкина, не иссякал. Он принимал гостей в келии, а потом начал выходить и на Успенскую площадь, ибо всех желающих келия вместить не могла. От зоркого глаза наместника такой непорядок, конечно, не укрылся. И как-то на всю площадь прозвучал грозный голос о. Алипия, увидевшего из окна общение батюшки с народом:

— А куда это отец Иоанн пошел?!

Пришлось тут же вернуться в келию. Но в следующий раз тот же вопрос прозвучал уже менее грозно, а в третий раз — почти ласково. О. Иоанн понял, что прощен. Тем более что и духовник старец Афиноген постепенно оправился от болезни и вновь приступил к своим обязанностям, которые исполнял до самой смерти в 1979-м. Батюшка безмерно уважал этого старца и даже тех священников, кого благословили принести генеральную исповедь ему самому, отправлял к о. Афиногену — как к более старшему, опытному.

Отношения отцов Алипия и Иоанна знавшие их обоих описывают как дружбу, и в начале 1970-х это действительно было так. Именно о. Иоанну вручил наместник список своих однополчан, погибших на фронте, и попросил поминать их, что батюшка и делал до самой смерти. О. Иоанн ценил в наместнике непреклонную волю, характер, любовь к своей обители, обилие талантов, называл его редким самородком, чудом Божиим. А о. Алипий, безусловно, понимал, что о. Иоанн — не простой иеромонах, а «земной ангел и небесный человек», говорил о нем: «Да у меня таких, как он, и трех-то монахов не наберется». Что не мешало ему подтрунивать над ним, добродушно называть «Ванька — бабий духовник» (намек на то, что большинство духовных чад о. Иоанна были женщинами: так было всегда — еще в Пскове в 1955-м его звали «дамским батюшкой»). А время от времени отец архимандрит распекал его, как и прочую братию. Так, 28 мая 1972-го, на Святую Троицу, о. Иоанн произнес в переполненном храме проповедь, где были такие слова:

— Други наши, не скорбите, велика сила Духа Божия! Придет время, и многих из тех, кто сейчас гонит нашу Церковь, нашу веру, Он, всемогущий, наставит на путь Истины. И они придут, и будут защищать Ее, и будут молиться.

В 1970-х во всеуслышание сказать о гонениях на Церковь — такая смелость могла обойтись очень дорого. И о. Алипий после службы сурово вопросил проповедника:

— Отец Иоанн, ты про каких гонителей сегодня упоминал?

— Это я сказал по наитию, — прозвучал краткий ответ.

Что такое наитие Святого Духа, знали и наместник, и иеромонах, и ситуация, казавшаяся взрывоопасной, была исчерпана. А пророчество о. Иоанна сбылось в точности — многие из тех, кто в 1970-х были гонителями Церкви, через двадцать лет пришли в нее…

13 апреля 1970 года, на Святую Пасху, состоялась хиротесия о. Иоанна в сан игумена (практика присвоения этого сана в качестве награды сохранялась в Русской Православной Церкви до 2011 года). Указ, подписанный архиепископом Псковским и Порховским Иоанном, подчеркивал, что саном он награжден «в связи с его славным 60-ти летним юбилеем, за усердно-ревностное 25-ти летнее безукоризненно честное и трезвое пастырское служение Христовой Церкви». Но сам о. Иоанн со свойственным ему самокритичным юмором наверняка припомнил в тот день свою любимую приговорку: «Игумен, да неумен; не игумён, а умён». Отвечая на поздравления братии, новоиспеченный игумен смущенно говорил:

— Нет, нет, не истолкла меня еще жизнь, чтобы мне достойно золотой крест на персях носить.

А в благодарственном слове сказал серьезно:

— Испросите мне у Христа Господа милость, да даст мне разум благоугождать Ему мыслью, и желанием, и намерением, и делом, да верен Ему обрящуся даже до последнего моего издыхания. Чтобы последние годы моей жизни и смерть моя явились если и не прославлением имени Божия, то и не бесчестием святой Божией Церкви, монашества и святой обители сей.

Еще больше смущался батюшка три года спустя, когда 8 апреля 1973-го «за 30-летнее усердно-ревностное примерное высокопастырское служение Святой Обители и Церкви Христовой» (и к 63-му дню рождения) он был возведен в сан архимандрита с возложением и правом ношения митры за всеми богослужениями. Сокрушенно разглядывая митру, он проговорил:

— Дали-то не по заслугам, а выходить кому-то надо, вот и нужен я стал как архимандрит. И надели на меня митру, как на болванку, а ведь положено только через сорок лет, и то по особым заслугам.

В устах иного это могло бы звучать как кокетство, но братия уже знала — о. Иоанн абсолютно искренен. Он и в самом деле считал себя не заслуживающим сана и еще долго сокрушался по поводу «незаслуженного» возвышения. Еще бы, ведь его духовный учитель, совершивший над ним постриг о. Серафим, стал архимандритом только через два года, в 1975-м!.. Кстати, митру, которую изготовили для о. Иоанна, он назвал «слишком роскошной», а вот другие монастырские архимандриты оценили ее совсем иначе — «простовата»…

Весна 1973-го была ознаменована в монастыре еще одним радостным событием. Удалось вернуть из Германии те самые ценности, которые были вывезены фашистами из обители 29 лет назад. Их активные поиски начались после того, как в октябре 1968 года газета «Советская культура» разместила статью о. Алипия «Где сокровища Печорского монастыря?», в которой говорилось: «Русские цари (и не только цари) одаривали „пребогато“ монастырь. В ризнице хранились некоторые вещи, принадлежавшие Ивану Грозному, Борису Годунову, Петру Первому — массивная золотая цепь, большой золотой крест, несколько золотых кубков, искусно шитая золотая плащаница ручной работы царицы Анастасии Романовны, ее же золотой перстень с камнями и серьги из яхонтов, произведения из золота и серебра многих безвестных русских умельцев…»

Публикация получила большой резонанс, в том числе и в ФРГ. И вскоре немецкий фермер, а на досуге — детектив-любитель Георг Штайн установил местонахождение сокровищ монастыря. Как оказалось, с 1945 года они находились в американской оккупационной зоне, а в 1956-м попали в запасники музея икон города Реклингхаузен (там хранится крупнейшее собрание икон вне России и иных православных стран), причем на обозрение никогда не выставлялись.

24 мая 1973 года консул ФРГ в Ленинграде Дитер Боден, ризничий о. Серафим и казначей о. Нафанаил вскрыли доставленные морем из Германии ящики. Их было 12, и в них находилось 504 предмета. В тот же день о. Серафим разместил их на тех же самых местах, откуда они были увезены в 1944 году. К сожалению, судьба еще 62 бесценных предметов осталась неизвестна — они бесследно исчезли.

Возвращение святынь из вражеского плена знаменательно совпало с пятисотлетним юбилеем Псково-Печерского монастыря, отмечавшимся 28 августа 1973-го, на Успение. О. Иоанн по этому поводу произнес большую проповедь, в которой, в частности, сказал:

— По неизреченной милости Божией мы с вами сподобились дожить до славного праздника пятисотлетнего юбилея Псково-Печерской обители, который мы радостно отмечаем сегодня — в великий день Успения Пресвятой Богородицы.

Именно в этот день, ровно пятьсот лет назад, в 1473 году, был освящен на склоне горы пещерный храм во имя Успения Божией Матери.

Что же хотелось бы сказать вам в этот знаменательный день? На протяжении половины тысячелетия Псково-Печерская обитель была и остается духовной святыней, куда стекались и стекаются паломники со всех концов России, где каждая верующая душа находила и находит путь к покаянию и утешению. <…>

Пусть из уст в уста передают верующие люди друг другу весть о существующем на Псковской земле острове благодати, незыблемо возвышающемся среди бурного моря мирского зла.

Пусть еще много и много лет стекаются сюда болящие, кающиеся, надеющиеся и до земли склоняются перед нашими святынями в безмолвной, горячей мольбе.

Пусть каждый верующий приходит в монастырь за обновлением, проверяет самого себя, пересматривает свой нравственный запас, завещанный нам великими строителями православной нравственности и восполняет свои пробелы и потери.

Пусть звонят в Печерской обители колокола!

Пусть не меркнут над нашими храмами сияющие золотом кресты!

Пусть высятся они к небу и напоминают о нем!

Пусть неустанно здесь возносится молитва!

Пусть, как солнце среди туч, сияет обитель подвигом духовным!

Пусть эта обитель борется за спасение нашего мира от грозного приговора, за которым некогда последовал потоп. Сей Божий приговор гласил: не может Дух Мой жить среди этих людей, ибо они стали плотью.

Как некогда Иоанн Предтеча, да станут святые обители на людном, шумном и суетном пути многоговорливой плотской жизни и напомнят суетящимся людям об истинной и достойной человеческой, а не животной жизни, напомнят вечную заповедь: Духа не угашайте!

Радуйся, святая обитель, во все времена, ибо ты служишь для нас постоянным источником неувядаемой радости. Да оградит тебя Господь от всякой напасти, как ты ограждаешь нас от лжи и зла. Стойте, могучие башни, пока живет ветхая и грешная земля. Не допускайте, чтобы ложь вошла через ворота обители. Здесь есть место только для истины.

…Середина 1970-х была снова омрачена атаками на наместника монастыря о. Алипия, уже не явными, как в начале 60-х, а скрытыми. 30 декабря 1974 года по инициативе самого архимандрита в монастыре прошли перевыборы наместника. Рассматривалась на них и кандидатура о. Иоанна. И хотя большинство братии высказались за то, чтобы о. Алипий остался на своем посту, сам факт этих выборов говорит о том, насколько сложной была в то время обстановка в обители. Недоброжелатели Великого Наместника не знали, что ему осталось недолго — эпоха о. Алипия завершилась с его смертью 12 марта 1975-го. Он скончался после острого третьего инфаркта, не дожив до своего 61-летия…

Даже если не знать о его заслугах перед монастырем, они видимы невооруженным глазом по сей день. Именно при о. Алипии в обители были выложены каменные мостовые (1966), полностью отреставрированы крепостные стены (1968), приобрели современный цвет Успенский, Покровский и Никольский храмы, фасад Богом зданных пещер (1968–1969), построена и расписана самим наместником часовня на Святой Горке (1974), полностью отреставрирован и расписан главный собор монастыря — Михайловский (1974)… Незадолго до смерти о. Алипий сказал: «Вот позолочу купола Михайловского собора, и помирать можно». Так оно и случилось. А за шесть часов до кончины отец наместник сподобился видения Божией Матери и поторопил келейника:

— Божия Матерь явилась! Какая она красивая… Давай мне этюдник, давай краски, рисовать будем!

Новым наместником 7 апреля 1975 года был назначен игумен Гавриил (1940–2016), в миру Юрий Григорьевич Стеблюченко. До монастыря он успел послужить в Выборге, Иерусалиме, а с января 1972-го был настоятелем Свято-Троицкого кафедрального собора в Пскове.

Очень скоро братия почувствовала, что стиль руководства 35-летнего наместника резко отличается от того, что был принят о. Алипием. Игумен Гавриил обладал сложным, взрывным характером, человеком был резким и нетерпимым. Дошло до того, что в 1978 году в монастыре разразился настоящий кризис: сразу десять молодых монахов написали на имя Патриарха Пимена письмо с требованием удалить наместника из обители ввиду его деспотизма. Патриарх отстранил архимандрита от должности, но прибывший из Москвы заместитель председателя Совета по делам религий В. Г. Фуров своей властью восстановил о. Гаври- ила на посту… По слухам, которые передавались шепотом, — потому что новый наместник якобы был в звании полковника КГБ.

Вспоминая ту ситуацию, один из монахов, покинувший все-таки в 1978-м обитель и ставший затем наместником другого монастыря, так обращался к своей братии: «Нет на вас наместника Гавриила! Надо бы вам Гавриила хотя бы на месяц! Вы бы узнали, что такое монастырь. Владыка Гавриил — не жадный, добрейший человек, любил дарить подарки, принимать гостей, но характер у него жесткий. И еще: владыка Гавриил — человек глубоко верующий. Я вспоминаю, как он молился: службы были всегда насыщенные, торжественные, продолжительные. А характер у него был, конечно, не мед. Впрочем, я считаю, что, если бы я попал в его шкуру, я поступал бы так же, как и он. Потому что по-другому нельзя было тогда поступать».

В книге «Несвятые святые» митрополит Тихон (Шевкунов) так пишет об о. Гаврииле: «Для отца Гавриила, выбравшего монашеский путь в шестнадцать лет, храм и вообще Церковь были самым что ни на есть родным домом. И он абсолютно естественно ощущал себя в монастыре безраздельным хозяином и всевластным домоправителем, поставленным на послушание наместника Самой Царицей Небесной, Покровительницей обители. Он очень по-своему, но остро и живо чувствовал ответственность перед Господом за монастырь и за вверенную ему братию. А что думают о нем другие, его совершенно не интересовало. За тринадцать лет наместничества он ни разу не брал ни дня отпуска или выходных и держал всех в суровой узде. Хотя сегодня многие в Печорах вспоминают, что за этой его жесткостью и даже грубостью скрывалось по-настоящему отзывчивое сердце. Отец Гавриил, как впоследствии выяснилось, тайно помогал многим людям, без преувеличения, сотням печерян. Это теперь мы, тогдашние послушники, понимаем, что наместнику не было никакого интереса да и времени зловредно придираться к нам, как тогда казалось. Попросту отец Гавриил не терпел расхлябанности, а еще больше — безответственности и небрежности в Божьем деле. Но все-таки характер у него и правда был, мягко говоря, не сахар».

Одним из главных нововведений о. Гавриила на посту наместника стал запрет на посещения о. Иоанна паломниками. Митрополит Тихон (Шевкунов): «Очередь к батюшке у братского корпуса выстраивалась с раннего утра до позднего вечера. Это не могло не встревожить соответствующие органы, надзиравшие за монастырем. Давление на наместника, по всей видимости, было оказано нешуточное.

Однажды к мирно стоящей у братского корпуса толпе паломников вдруг подлетел отец Гавриил. Он наорал на несчастных, перепуганных людей и как коршун разогнал всех. Да еще вызвал плотника и велел заколотить дверь в комнату, где отец Иоанн принимал народ.

Несколько дней в Печорах только и говорили о том, что наместник заодно с властями не пускает народ Божий к старцам. Лишь сам отец Иоанн (которому от наместника досталось больше всех) был безмятежен. Да еще и нас успокаивал:

— Ничего, ничего! Я делаю свое дело, а отец наместник — свое.

И действительно, дня через три тот же монах-плотник, который по приказу наместника заколачивал дверь, вновь явился со своим ящиком, аккуратно выдернул гвозди, и отец Иоанн продолжил принимать народ, как и прежде».

Наместник, будучи младше отца Иоанна на тридцать лет, безусловно, понимал, что собой представляет уже ставший легендой старец. Но внешне никак не проявлял особенного к нему отношения. Напротив, любил смирять архимандрита. Например, просил его совершить каждение огромным кадилом, которое о. Иоанн с трудом мог поднять двумя руками. Поклонившись наместнику, батюшка усердно выполнял послушание, а когда кто-то выражал ему сочувствие по поводу усталости, удивленно отвечал:

— Что вы так возмущаетесь? Кому же меня смирять, как не отцу наместнику?

Или повторял слова апостолов Петра и Иоанна:

— «Судите, справедливо ли пред Богом слушать человека более, нежели Бога». Видно, так надо.

К о. Гавриилу о. Иоанн, по свидетельству О. Б. Сокуровой, относился «с почтительной предупредительностью и в то же время спокойным достоинством — как старший умудренный человек к еще „не перебродившему“, не устоявшемуся человеку, трудному не только для окружающих, но и для самого себя, однако, как и всякий человек, достойному уважения». Старался понять, сглаживал как мог острые ситуации и не одну из них предотвратил. Ни в коем случае не роптал — это вообще не было свойственно батюшке. «Пора привыкнуть, что ты в монастыре, а не на светской работе, — объяснял он в письме молодой монахине, — и что демократия для монастыря не годится, а значит: любого начальствующего, нравится он или нет — безразлично, надо принять как Богом дарованного. Вот и учись этому, а духу времени не поддавайся, держи себя крепко. А то какой же смысл нашего подвига». Это была настоящая школа смирения.

Формы смирения были разные. О. Иоанна могли оборвать на полуслове во время общения с людьми, сказать «Хватит», не спрашивая ни мнения его, ни желания, просто увести. Ограничивали и людей в общении с ним. О. протоиерей Олег Тэор вспоминал: «Сначала к батюшке в келью за советом люди могли прийти как к себе домой, а потом это стали пресекать, к батюшке могли попасть только священники, да и то не все. Было такое время, когда священников вообще не впускали в монастырь — нужно было взять специальную справку-разрешение от архиепископа Псковского, чтобы пройти исповедь в монастыре. Я как-то шел по Печорам, и мне был строго задан вопрос: „Зачем ты приехал в Печоры?“ Я еще в монастырь не успел войти, а меня уже остановили». Доходило до того, что паломников батюшка принимал в проходной братского корпуса, в темноте, и говорили при этом полушепотом.

Духовные чада о. Иоанна с 1970-х годов Глафира Павловна Коновалова и Ольга Борисовна Сокурова рассказали автору этих строк о том, какие препятствия тогда приходилось преодолевать, чтобы попасть к батюшке. У входа в братский корпус тогда, как и сейчас, дежурил послушник, и к о. Иоанну буквально прошмыгивали, дожидаясь, когда дежурный отвлечется на что-то. Пробирались со стороны хозяйственного двора, через трапезную. Добраться до лестницы, ведущей на второй этаж, — уже удача, перехватить батюшку на бегу — счастье…

О. Б. Сокурова: «Надо было и мимо будки стремительно проскользнуть, опасаясь строгого оклика дежурного, и на первом этаже делать вид, что тебе что-то понадобилось на кухне, и, взлетая по лестнице, молиться, чтобы не попасться на глаза начальству, и только возле дверей Батюшкиной кельи можно было наконец перевести дух (здесь ты находился словно под охраной), постучаться тихонько с положенными словами „Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, помилуй мя“. Дверь тут же открывалась, и келейница или принимала письмо и говорила, когда прий- ти (тогда весь тернистый путь приходилось проделывать с самого начала), или быстренько запускала внутрь, где начиналось ни с чем не сравнимое счастье». А если попался на глаза наместника — быть беде.

О. Гавриил даже к Татьяне Смирновой, необходимой помощнице о. Иоанна, отнесся жестко. Вскоре после ее переезда в Печоры, в 1981-м, отец наместник заявил ей:

— Знай, если я увижу тебя у Ивана, я выкину тебя из монастыря не через врата, в которые ты вошла, а через монастырскую ограду.

О. Иоанн, узнав об этом, только покачал головой:

— Так, так, полюблю — шубу сошью, не полюблю — шкуру спущу. Деточка, шубу-то из твоей шкуры попытаются шить, но нам твоя шкура нужна, и мне, и тебе, давай ее беречь.

И берегли, как умели — Татьяна Сергеевна, официально бывшая в монастыре реставратором икон, исполняла послушание батюшкиной письмоводительницы подпольно. Два раза едва не попалась. В первый раз, когда измученный батюшка задремал, присев на диванчик, а в келию постучал наместник с вопросом, что он делает. К счастью, на пере- пуганный ответ келейницы о. Иоанна Марии Владыки, что батюшка спит, о. Гавриил неожиданно миролюбиво ответил: «Ну, не буди его, пусть поспит» — и ушел. В другой раз — когда Татьяна Сергеевна засиделась за письмами, а в келию вошли о. Иоанн с наместником и Марией. Письмоводительница только в последнюю минуту успела втиснуться в узкую щель между вешалкой и шкафом, и то ее чуть было не выдал предательски загремевший под ногами таз…

Однажды о. Гавриил предписал о. Иоанну… покинуть монастырь и отправляться на приход. Батюшка стал деликатно ссылаться на возраст и немощи, но наместник настаивал на своем. И только после третьего или четвертого его приказа о. Иоанн показал ему бумагу Патриарха Пимена, предписывавшую до конца жизни оставить его на покое в монастыре. Наместник отступился. А вот другому печорскому старцу, схиигумену Савве, пришлось-таки отправиться на приход.

Понятно, что такие шаги отец наместник предпринимал не по собственной инициативе, а под серьезным давлением «сверху». Популярность о. Иоанна не могла не бросаться в глаза, и какое-то время власти вполне серьезно рассматривали возможность его перевода (точнее, ссылки) на… Афон, который в 1970-х расценивался как церковное «захолустье». Лишь твердая позиция постоянных членов Священного Синода, категорически указавших на неприемлемое для такого перевода состояние здоровье батюшки, помешала осуществлению этого плана. Об этом Г. П. Коноваловой рассказывал митрополит Ленинградский и Новгородский Антоний (Мельников), старый друг о. Иоанна по академии.

Впрочем, временные поездки за пределы монастыря в жизни о. Иоанна по-прежнему были — командировки на приходы Псковской епархии. Одна из них запомнилась особенно — в марте 1978 года, в первую неделю Великого поста. Тогда о. Иоанн получил благословение на поездку в Пюхтицкий монастырь на постриг о. Александра Муртазова, впоследствии архимандрита Гермогена. Еще в Печорах батюшка почувствовал, что простудился, а приехав в Пюхтицы, расхворался окончательно. Но времени болеть не было — нужно исповедовать священника обители, потом готовящихся к постригу послушниц, провести с ними беседу о сути монашеского подвига. Только прилег отдохнуть — в дверь келии постучала игумения Варвара с просьбой исповедать монахинь, готовящихся к причастию. И было уже далеко за полночь, когда на исповедь к батюшке пришел митрополит Таллинский и Эстонский Алексий (в 1990–2008 годах — Патриарх Московский и всея Руси); беседа с ним затянулась до утра… Вернувшись в Печоры, о. Иоанн слег надолго. «Он беспрекословно и безропотно, с готовностью исполнял послушание, а потом чуть не умирал, — вспоминала О. Б. Сокурова. — Так что он жизнью своей подтверждал всё, чему учил».

Среди приходов, где о. Иоанн особенно любил бывать, выделялся деревянный храм Святого Илии Пророка в селе Даличино, где с 1954 года служил его добрый друг, в годы войны — партизан и пулеметчик, а после о. схиархимандрит Паисий (Семенов, 1924–2000). Добираться до Даличина прихожанам было очень сложно — нужно было вставать в пять утра, трястись на автобусе, потом пересаживаться на другой, а потом еще идти пешком. И тем не менее вся округа, прознав, что в Даличине будет служить о. Иоанн, собиралась там, приезжали и паломники издалека, в том числе из Москвы. Для батюшки, как для архиерея, выкладывали дорожку из цветов, украшали храм цветами, сестра о. Паисия, Мария, готовила праздничную трапезу. Завидев монастырскую машину, собравшиеся радостно кричали «Едет, едет!», а Мария восклицала так:

— Едет наша роза благоуханная!

Подъехавшую «Волгу» мгновенно обступали десятки желавших получить благословение. Именно в Даличине произошел смешной и трогательный эпизод: в толпу окруживших батюшку людей затесалась кошка, о. Иоанн нечаянно наступил ей на лапу — и тут же прилюдно попросил у кошки прощения…

Среди других послушаний была и подготовка будущих священников к рукоположению. Вспоминает о. протоиерей Олег Тэор: «Отец Иоанн в монастыре проводил что-то вроде катехизации: он давал советы из богослужебной практики, рассказывал об уставе, задавал вопросы. Батюшка очень много рассказывал из своей приходской жизни, учил, например, как общаться с уполномоченными. <…> Потом была комиссия: в келье отца Иоанна собралось несколько священников, и они спрашивали меня по уставу и утвердили меня как ставленника. <…> Отец Иоанн заботился о том, чтобы ставленник был обеспечен всем необходимым для рукоположения. В то время не было пошивочных мастерских, и самому нужно было заботиться о том, чтобы у тебя были ряса, подрясник и облачение. Так я получил подрясник, рясу, священнический крест, служебник. А впоследствии он подарил мне старинную богослужебную чашу — потир».

Своих «крестников» о. Иоанн не забывал и потом, во время службы на приходах. О. Олег Тэор вспоминает: «Из Печор к нам добираться было трудно, с пересадками, но батюшка всё равно приехал. Это было незабываемое посещение, батюшка так радостно служил, а потом очень долго говорил проповедь, и народ очень внимательно слушал. В этот храм о. Иоанн присылал мне иконы, покровцы, комплект вышитых воздухов (оказалось, что они принадлежали схиигумену Луке, он их привез с Валаама). Особенно запомнилась большая икона Свв. Кирилла и Мефодия, в которой дробь застряла — в нее стреляли». Когда священник пытался дать о. Иоанну денег для возвращения домой, тот только махал руками: «Как я могу! Бог всё видит!»

Последняя в жизни о. Иоанна поездка на приход состоялась в 1985 году, когда ему было 75. Ехать предстояло в Порховский район, село Горомулино, где находится храм Вознесения Господня. Те два дня, которые батюшка служил в Горомулине, лил сплошной дождь, превративший дорогу в раскисшее месиво, которое не одолела бы ни одна машина. С трудом отыскали какой-то допотопный тарантас, на котором и отправились на поиски ближайшего асфальта. Когда наконец добрались до проезжей дороги, где ждала машина, возница и священник были насквозь мокры и заляпаны грязью с головы до ног.

Несмотря на запреты и жесткий контроль со стороны наместника, популярность о. Иоанна в народе не только не уменьшалась, но увеличивалась. Архимандрит Тихон (Секретарев) так вспоминает рубеж 1970/80-х годов: «Во время Наместника архимандрита Гавриила я был Благочинным, устраивал паломников. И у меня создалось такое впечатление, что вся обитель, если можно так выразиться по-современному, „работает“ на отца Иоанна, то есть все едут к отцу Иоанну, даже высокопоставленные лица, а всё священноначалие монастыря помогает отцу Иоанну в духовном окормлении паломников. Паломники приезжают посетить обитель и поклониться святыням, а потом в обязательном порядке желали побывать у отца Иоанна. Даже официальные гости встречались с отцом наместником, а потом шли к отцу Иоанну».

…Конец 1970-х — начало 1980-х годов ознаменовалось в монастыре явно видимой сменой поколений. Начали уходить монахи, пришедшие в обитель до войны либо сразу после нее. В 1976 году отошел ко Господу схиархимандрит Пимен, в 1979-м — схиархимандрит Агапий и архимандрит Иероним, в 1980-м — схиигумен Савва и схиигумен Онисифор, в 1982-м — схимонах Феоктист и иеродиакон Ксенофонт, в 1984-м — иеродиакон Корнилий, в 1985-м — епископ Феодор и схииеродиакон Лазарь, в 1986-м — иеродиакон Анатолий… На смену им шло новое поколение монашествующих. Многие из них несли в монастырь неизжитые в миру страсти, скорби, своеволие, на всё смотрели критическим оком, по всякому поводу разочаровывались, терзая и себя, и других. Некоторые дерзали приходить к о. Иоанну и делать ему замечания: дескать, батюшка, вот там-то и там-то вы были неправы, надо бы вот так и вот этак. В ответ о. Иоанн только смиренно улыбался:

— Не шуми, лес зеленый, прости, так уж я научен.

А письменно о таких людях говорил: «Вот теперь много молодежи ринулось в Церковь… Люди делают страшный рывок из объятий сатанинских, люди тянутся к Богу. И Бог открывает им Свои отеческие объятия. Как было бы хорошо, если бы они по-детски смогли припасть ко всему, что дает Господь в Церкви. <…> Но нет! Великий „ухажер“ — диавол — похищает у них сознание того, кто он и зачем сюда пришел. И человек не входит, а „вваливается“ в Церковь со всем тем, что есть было в нем от прожитой жизни, и в таком состоянии начинает судить и рядить, что в Церкви правильно, а что изменить пора».

В другом письме о. Иоанн так отзывался о новом поколении: «Они входят в Церковь, но больше умом, а вера — это нечто другое, в чем участвует весь человек и в первую очередь сердце. Я вырос в иной среде, вокруг жили верой все люди. Теперь труднее — живой веры даже у священно- служителей не вдруг увидишь. Но что делать?» И наставлял одного из молодых духовных чад: «С тобой происходит сейчас то же, что и с большей частью молодежи, ввалившейся сейчас в Церковь. Вы оказываетесь не способны ни к какому послушанию, вы не хотите слышать и слушать. Тебе уже всё сказано, но что ты из всего этого делаешь?» А двум молодым монахам батюшка как-то в сердцах сказал:

— Да какие вы монахи?! Вы — просто хорошие ребята.

Во многом такое восприятие Церкви, монашества было характерно для поколения 1970–1980-х. Вспоминает Ольга Сокурова: «Процесс воцерковления был для нас очень непростым. Сказывался существовавший во многих семьях болезненный обрыв православных церковных традиций. Далеко не все из тех, кто пришел в 1970-е годы к вере, сумел ее сохранить. Для кого-то обращение к христианству было, прежде всего, актом вызова существовавшей тогда политической системе, бунтом против насилия. Но и в Церковь такие люди нередко приносили семена бунта. Некоторые из них впоследствии покинули Церковь, пребывая на поверхности своих самоуверенных представлений о том, „как всё должно быть“, и категорически отвергая то, что этим представлениям не соответствовало. Другие, оставшись в Церкви, затеяли разрушительную „реформаторскую“ деятельность, ушли в гибельный раскол». Сам о. Иоанн писал о таких неофитах: «Сколько молодежи пришло сейчас в Церковь от распутий жизни, пройдя через оккультизм, индийскую философию, йогу! Эти бесовские познания они принесли с собой и в Церковь. Не имея ни сил, ни времени, а часто и желания освободиться от страшного ведения зла, они начинают на христианской почве изобретать свою новую, невиданную веру, где в равном достоинстве уживаются и истина, и ложь». Очень строго относился он и к людям, которые до принятия сана увлекались рок-музыкой: «Опыт показывает, что пришедшие к Престолу от рок-музыки служить во спасение не могут. Некоторые вообще не могут стоять у Престола, а некоторые опускаются на дно ада беззакониями такими, которых они и до принятия сана не делали».

О том, что монашество тех лет во многом было «побегом», эскапизмом, пишет и митрополит Тихон (Шевкунов) в «Несвятых святых»: «Вообще-то в монастырь мы в начале восьмидесятых годов в конце концов не уходили, а сбегали. Думаю, нас считали немножко сумасшедшими. А иногда и не немножко. За нами приезжали несчастные родители, безутешные невесты, разгневанные профессора институтов, в которых мы учились. За одним монахом (а он сбежал, уже выйдя на пенсию и вырастив до совершеннолетия последнего из своих детей) приезжали сыновья и дочери. Они орали на весь монастырь, что сейчас же увезут папочку домой. Мы прятали его за огромными корзинами в старом каретном сарае. Дети уверяли, что их отец, заслуженный шахтер, выжил из ума. А он просто на протяжении тридцати лет день и ночь мечтал, когда сможет начать подвизаться в монастыре.

Мы его прекрасно понимали. Потому что и сами бежали из ставшего бессмысленным мира — искать вдруг открывшегося нам Бога, почти так же, как мальчишки убегали юнгами на корабли и устремлялись в далекое плавание. Только зов Бога был несравненно сильнее. Преодолеть его мы не могли. Точнее, безошибочно чувствовали, что если не откликнемся на этот зов, не оставим всего и не пойдем за Ним, то безвозвратно потеряем себя. И даже если получим весь остальной мир со всеми его радостями и утехами — он нам будет не нужен и не мил».

Когда после таких страстных «побегов в монастырь» о. Иоанну приходилось сталкиваться с не менее страстными побегами обратно в мир, он глубоко скорбел. Одному из таких «возвращенцев» он писал: «Вот и ты шесть лет топтал эту землю, политую слезами и освященную молитвами праведников и кровью преподобномученика Корнилия. Всего ты достиг и никакой благодарности ни Матери Божией, ни праведникам, ни архиерею, который тебя рукополагал, ни другим. Пришел ты через Царские врата, а уходишь через хозяйственный двор. Зачем?.. А ведь ты мне был вручен».

Пристальный, часто недоброжелательный взгляд наместника, душевная смута, одолевавшая многих из братий (о таких о. Иоанн говорил: «Они из Шаталовой пустыни»), тягостный, сумрачный фон мирской жизни, который видел о. Иоанн во время поездок на приходы, — всё это налегало на душу немалой тяжестью. Некоторое разнообразие в ход монастырской жизни вносил ежегодный отпуск, который, конечно, менее всего походил на отпуск в привычном смысле этого слова — скорее это был один из самых напряженных месяцев в году, который, тем не менее, подзаряжал энергией и придавал бодрости.

Главным центром жизни батюшки вне Печор оставалась Москва, а «штабом» в Москве была гостеприимная квартира Ветвицких — сначала на улице Пудовкина, а после 1971 года на Молдавской, в пяти минутах ходьбы от станции метро «Кунцевская». В этой внешне ничем не примечательной светло-серой девятиэтажке Ветвицкие живут и сейчас. В трехкомнатной квартире на пятом этаже батюшке отводили небольшую скромно обставленную комнатку — кровать, простой платяной шкаф, кресло и большой иконостас на стене. В этой комнатке с низким подоконником и видом на обычный кунцевский двор и соседний корпус батюшка принимал духовных чад, молился, отдыхал после встреч.

По приезде к Ветвицким батюшка, как правило, сутки отсыпался, а потом вместе с Галиной Викторовной Черепановой составлял список людей, которых нужно пригласить в гости, — обычно не менее тридцати человек; и начинался телефонный обзвон. Сигналом для понимающих служила кодовая фраза: «Тетя Лиза приехала». Каждого приезжавшего Галина Викторовна предупреждала — времени немного, желающих пообщаться с «тетей Лизой» масса. И москвичи — и простые старушки, и почтенные университетские профессора, знаменитые музыканты и врачи, — терпеливо ждали своей очереди. Галина Викторовна и Матрона Георгиевна хлопотали на кухне, и вечером общий разговор шел за чайным столом, украшением которого были постные пирожки и торт «Наполеон». Стол стоял в центре большой гостиной, и батюшка сидел напротив окна, лицом к многочисленным иконам, занимавшим собой, как и сейчас, почти всю стену комнаты.

Заезжал он в гости и к другим особо близким людям. Так, непременно навещал дочь о. Анатолия Правдолюбова Ксению, вышедшую замуж за о. Геннадия Нефедова. «Стремительно проходил в нашу комнату (мы жили в коммуналке на двенадцати метрах), надевая на ходу епитрахиль, вставал перед иконами и, помолившись, помазывал нас елеем и кропил святою водой, — вспоминала К. А. Нефедова. — Когда он услышал о том, что мы очень бедствуем с нашей соседкой, он пошел по всей квартире, окропляя ее святой водой, и, подойдя к соседней с нами двери, большим крестом ознаменовал ее святой водой. Простившись с нами, быстро уехал. Когда наша соседка вернулась домой, мы поразились переменам в ней. Долгое время потом она была спокойна и совсем нам не досаждала».

Помимо встреч с живыми, батюшка навещал в Москве все дорогие ему могилы — о. Александра Воскресенского на Введенском кладбище, о. Виктора Жукова и о. Порфирия Бараева, в схиме Серафима, на Преображенском, Ивана Александровича Соколова на Армянском. Ездил в Троице-Сергиеву лавру, где служил молебен у мощей преподобного Сергия Радонежского, молился у могил своих «крестных» — Патриарха Алексия и митрополита Крутицкого и Коломенского Николая. К сожалению, не было уже в живых старых друзей о. Иоанна, свидетелей его орловского детства братьев Москвитиных — архимандрита о. Афанасия (умер в апреле 1971-го, похоронен в Солнечногорске) и схимонаха о. Василия (умер в апреле 1976-го, похоронен на Введенском кладбище). Незадолго до смерти о. Василий передал о. Иоанну десницу святой мученицы Татианы Римской, которую его брат хранил у себя с 1949 года; в январе 1977-го о. Иоанн, в свою очередь, передал десницу в Михайловский собор своего монастыря, где она и находится по сей день. А кого-то из друзей пришлось провожать в последний путь. В 1978-м батюшка был на похоронах Маргариты Васильевны Серебренниковой, супруги его друга по академии о. Василия Серебренникова. Годом раньше навещал давнего друга и помощника по приходским храмам Алексея Степановича Козина. Он тяжело болел после инфаркта; в последнее время ему было немного лучше, и семья не думала о том, что конец близок. Но о. Иоанн, повидавшись с Алексеем Степановичем, с грустью сказал близким, что он умрет через день, так оно и произошло. А в 1987-м в храме Воскресения Христова в Сокольниках он отпел последнего своего земляка и друга — среднего из братьев Москвитиных и единственного из них, кто не принял постриг, 78-летнего Павла Ивановича. Во время похорон на Введенском кладбище, по воспоминаниям протоиерея о. Сергия Правдолюбова, о. Иоанн «встал около ограды, положил на нее руки и много-много раз повторял:

— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Потом сказал, глядя на отверстую могилу:

— Как бы я хотел сам туда лечь!»

Не прекращалась связь и с духовным братом батюшки, о. Анатолием Правдолюбовым. Он сильно болел перед смертью; о. Иоанн постоянно молился о нем, присылал в Сынтул теплые весточки, иконы. В своем дневнике о. Анатолий записывал: «В моей крайне тяжелой болезни всех ободрял и говорил, что я еще поживу, что не всё еще, что надо, мной сделано… Молитвами отца нашего Иоанна, Господи Иисусе Христе, помилуй нас». И, несмотря на страшные боли, сам венчал своего младшего сына Серафима — в точном соответствии с предсказанием о. Иоанна, который сказал, что о. Анатолий повенчает всех своих сыновей. 18 февраля 1981-го, в день похорон о. Анатолия, Правдолюбовы получили в Сынтуле телеграмму из Печор: «С глубокой скорбью воспринял полученную весть о кончине дорогого батюшки протоиерея Анатолия. Выражаю вам соболезнование, разделяю вашу общую скорбь, молюсь с вами о почившем».

…Другие отпускные маршруты лежали вне пределов Москвы. Дважды батюшка бывал в Рязани у старых друзей Шиповальниковых, а в 1975-м они сами приезжали к нему в Печоры. С 1973-го о. Виктор Шиповальников служил в Подмосковье, сначала в Удельной, потом в селе Заозерье. Непременно на сутки-двое батюшка летал в Сухуми — поклониться своему духовному наставнику и проводнику в монашество схиархимандриту Серафиму (Романцову). Иногда о. Серафим сам просил о. Иоанна приехать к нему: «Здоровье мое слабеет, одышка сильная, слабость. Очень желал бы Вас видеть. Если будете иметь возможность, просим приехать к нам хотя бы на один день». Навещавший его в скромном домике на улице Казбеги о. Рафаил (Карелин) вспоминал: «Когда я посетил отца Серафима, он лежал уже в постели не вставая. Странное было впечатление: он казался мне новорожденным младенцем, который смотрел на мир какими-то чистыми, слегка удивленными глазами, даже цвет лица был у него розовый, как у маленького ребенка. Он сказал мне всего несколько слов. Было видно, что ему не хотелось говорить. Я чувствовал, что теперь его ответ — это молитва».

Незадолго до смерти глинский старец произнес:

— О чем я молился всю жизнь и искал, то открылось сейчас в моем сердце: моя душа исполнилась благодати настолько, что не могу ее даже вместить. Теперь я буду умирать.

Днем 1 января 1976 года схиархимандрит Серафим скончался в Сухуми в возрасте 90 лет. Это была одна из главных потерь в жизни о. Иоанна. Но смерть страшна только грешникам, для праведников она — начало жизни вечной. Перед кончиной старец завещал о. Иоанну икону Божией Матери «Умиление», которую в 1992 году о. Иоанн передал в Благовещенский храм своего монастыря (ныне она находится в ризнице). 25 марта 2009 года Синодом Украинской Православной Церкви великий старец Серафим был причислен к лику преподобных, ныне его мощи покоятся в Глинской пустыни.

Дней десять из отпуска о. Иоанн обычно проводил на подмосковной даче, принадлежавшей иподиакону одного из храмов. Там жили кот, собака и попугай, с которыми о. Иоанн с удовольствием возился. Но и там поток посетителей к батюшке не прекращался, причем приезжали как миряне, так и церковные иерархи.

Неоднократно встречался о. Иоанн и с Патриархом Московским и всея Руси Пименом. Отношения между ними, как мы помним, были теплыми, дружескими. Патриарх высоко ценил своего ровесника, называл его «замечательным батюшкой», «единственным духовником на всю Россию». Знакомы они были, скорее всего, еще с довоенных времен, когда иеродиакон (с 1932 года иеромонах) Пимен нес послушание регента Богоявленского собора в Елохове — храма, где неоднократно бывал Иван Крестьянкин. Возможно, виделись они и на тайных службах «непоминающих» (Пимен до 1945 года воздерживался от служения в «сергианских» храмах). В Псково-Печерском монастыре они разминулись всего на год: будущий Патриарх ушел с поста наместника в 1954-м, за год до первого прибытия в обитель о. Иоанна. У обоих был и тяжелый опыт заключения. Встречались и совпадения в датах: 15 января 1945-го о. Иоанн впервые служил в Измайлове как диакон, а Пимена в этот день приговорили к десяти годам лагерей… Во время бесед Патриарх всегда живо расспрашивал батюшку о монастыре, который продолжал считать «своим», вспоминал рязанский Борисо-Глебский собор, дружеские вечера, проведенные вместе с о. Виктором Шиповальниковым. Признавался, что грустит по монашеской жизни и мечтал бы быть простым привратником в Печорах…

Последняя такая беседа состоялась в Патриаршем подворье в Переделкине в 1984 году. Может быть, Патриарх знал о том, что больше они с о. Иоанном не увидятся, потому что неожиданно заговорил о том, на каких основах должна зиждиться Церковь. Эта беседа показалась о. Иоанну настолько важной, что по ее окончании он дословно записал разговор:

«1. Русская Православная Церковь неукоснительно должна сохранять старый стиль — юлианский календарь, по которому она преемственно молится уже тысячелетие.

2. Россия, как зеницу ока, призвана хранить завещанное нам нашими святыми предками Православие во всей чистоте. Христос — наш путь, истина и жизнь. Без Христа не будет России.

3. Свято хранить церковно-славянский язык молитвенного обращения к Богу.

4. Церковь зиждется на семи столпах — семи Вселенских Соборах. Грядущий восьмой Собор страшит многих, но да не смущаемся этим, а только несомненно веруем Богу. И если будет на новом соборе что-либо несогласное с семью предшествующими Вселенскими Соборами, мы вправе его постановления не принять».

К этому «завещанию» Патриарха батюшка затем не раз возвращался в своих проповедях.

В Переделкине о. Иоанн любил уединяться с книгой в саду, где его старались не беспокоить. А за трапезой собирались вместе с келейником Патриарха, иеромонахом (с 1974 года — игуменом) Иоасафом (Балаевым, 1924–2009), иконописцем Марией Николаевной Соколовой и дочерью о. Анатолия Правдолюбова Еленой (1941–2016). Именно Елена осенью 1974-го сделала в саду Патриаршего подворья в Переделкине самую известную, «классическую» фотографию о. Иоанна, размещенную на обложке этой книги. Причем это был тот редкий случай, когда батюшка сам попросил сфотографировать себя.

Накануне возвращения в монастырь о. Иоанн снова объезжал «небесную Москву» — посещал Издательский отдел Московской Патриархии, в 1963–1994 годах возглавлявшийся его младшим другом епископом (с 1971 года — архиепископом, с 1986-го — митрополитом) Волоколамским Питиримом, получал миро для Псковской епархии, совершал богослужения в московских храмах — Илии Пророка Обыденного во 2-м Обыденском переулке, Воскресения Христова в Сокольниках, Воскресения Словущего на Арбате (там был настоятелем о. Василий Серебренников), Святителя Николая Чудотворца в Хамовниках и, конечно, родном для него измайловском. О «своем» храме в Москве батюшка не забывал никогда и в октябре 1998-го передал ему в дар список иконы Божией Матери «Иерусалимская».

И в самый последний день, уже перед поездом, к нему приезжали священники для встречи. На всех у о. Иоанна находилась минутка, а то и полчаса, и час. И даже в поезде «Москва — Псков» ему было не до отдыха. К нему в купе покупали билеты две сестры священника, который погиб в заключении. Обе были большими начальницами в Куйбышеве и могли пообщаться с о. Иоанном только в дороге. Так в разговорах с ними и проходила ночь в поезде…

Но отпуск — вернее, духовная командировка в мир — заканчивался, и о. Иоанн вновь возвращался в привычную монастырскую обстановку. Он знал: его ждут, в нем нуждаются, к нему стремятся со всей страны. И торопился к тем, кто видел в нем учителя и наставника.

Глава 9

Духовная аптека отца Иоанна

Эта глава построена необычно. В ней автор постарался составить фрагменты из воспоминаний тех людей, которые общались с о. Иоанном в монастырской среде, в такой последовательности, чтобы перед нами как бы прошел его день — рядовой, ничем не примечательный день Псково-Печерской обители, допустим, начала или середины 1980-х годов. Мы постараемся увидеть о. Иоанна таким, каким его видели паломники — любимые духовные чада или те, кто приехал в Печоры только потому, что знакомые знакомых посоветовали обратиться к «дивному старцу»…

Итак, раннее утро, пять часов. Пробуждение. И без труда можно представить, как именно начинал свой день батюшка. Это начало записано в каждом молитвослове:

«Восстав от сна, прежде всякого другого дела стань благоговейно, представляя себя пред Всевидящим Богом, и, совершая крестное знамение, произнеси:

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Здесь немного подожди, пока все чувства твои не придут в тишину и мысли твои не оставят всё земное, и тогда, сотворив три поклона, произноси следующие молитвы, без поспешности и со вниманием сердечным…»

Молитва мытаря, предначинательная, Святому Духу, Трисвятое, ко Пресвятой Троице, Господня, тропари… Утреннее правило. Таким было начало любого дня о. Иоанна. А дальше — по монастырскому расписанию. В шесть — Братский молебен, и так далее. И главное послушание — общение с паломниками.

Давайте послушаем их голоса:

«Мои знакомые собирались в Печоры и предложили мне присоединиться к ним. Особого желания ехать у меня не было, в монастырях я никогда не бывала и о святынях мало знала. Но мне сказали: „Поехали, там такой замечательный батюшка, сама увидишь“, и я согласилась. Мне очень захотелось увидеть замечательного батюшку. Мы добрались до Печор и сразу же пошли в монастырь в надежде встретиться с отцом Иоанном после службы, когда он выходил из храма, как обычно окруженный народом, и шел в свою келью, на ходу благословляя всех и отвечая на вопросы.

Но когда мы пришли в монастырь, оказалось, что служба уже закончилась, храм закрыт. На площади перед древней Успенской церковью не было ни батюшки, ни народа.

Мои знакомые не стали сразу же уходить из монастыря — стояли и сокрушались, что опоздали и не смогли встретиться с батюшкой. Вдруг из двери, которая ведет в пещеры, выходит отец Иоанн и быстрой походкой идет прямо к нам. Радостный, улыбающийся, весь излучающий сияние. Это было так неожиданно! Все обрадовались, оживились: „Ой, батюшка здесь, не ушел!“ Отец Иоанн подошел к нам, благословил, с необыкновенной любовью заговорил со всеми. На меня батюшка сразу же произвел очень сильное впечатление. Я почувствовала, что это не просто „хороший батюшка“, что это нечто большее. Я почувствовала в нем духовную красоту и высоту, каких никогда в жизни не встречала. И неожиданно, впервые с такой силой, почувствовала в себе самой противоположные качества — свою падшую, греховную сущность на фоне этой красоты, и горько заплакала.

Батюшка, со свойственной ему проницательностью, понял причину моих слез, подошел ко мне, благословил, крепко сжал мне руки и сказал: „Не плачь, больше других получишь“. Для меня это были очень утешительные слова, душа сразу потянулась к нему» (Г. П. Коновалова).

«Попробую передать свои первые наблюдения. В движениях, жестах отца Иоанна, поворотах его высоко поднятой головы с седыми волнистыми волосами всё было торжественно, благообразно, гармонично. Если человек постоянно ходит перед Лицом Божиим, то только так, наверное, и должен он себя вести. Благородная красота поведения еще не раз внутренне отмечалась мною при последующих встречах с батюшкой.

А в ту первую встречу, уже после службы, я увидела, как он движется — не идет, а как будто радостно летит. Развеваются крылья мантии, а за ним так же радостно бежит, поспевает народ. И вот уже кто-то забежал вперед, сообщая на ходу о своем неотложном деле. Батюшка останавливается, его со всех сторон обступают, берут в кольцо и уже никуда, кажется, и никогда в жизни не отпустят. Вот он прижимает к себе чью-то счастливую голову, а по чьей-то, не менее счастливой, вразумляюще постукивает рукой. Вот он отвечает на вопросы, и люди старательно вытягивают шеи, чтобы не упустить ни одного драгоценного словечка: то, что обращено к другому, может прямо и тебя касаться — все мы родные друг другу, все похожи и в бедах, и в падениях, и в недоумениях своих. Вот батюшка пошутил — и все по-детски, светло смеются, и словно горы скатываются с плеч. Да, именно так несли к нему горы тяжких, неразрешимых проблем, а глядь — вместо твоей горы-то осталась махонькая точка, с которой управиться с Божией помощью можно просто, бодро и легко. И снова батюшка, на ходу извиняясь и благословляя, летит вперед, а народ радостно поспешает за ним, покуда это возможно…» (О. Б. Сокурова).

«В один из сумрачных и морозных дней той далекой зимы я увидел на дворе Псково-Печерского монастыря толпу людей, преимущественно женщин, одетых в теплые пальто и шерстяные платки. Выражение их лиц, сумрачное и озабоченное, вполне соответствовало погоде. Вдруг я заметил, как из дверей братского корпуса вышел пожилой монах невысокого роста, в черной рясе и скуфье, с распущенными серебряными волосами. Как только он появился, толпа ринулась к нему навстречу: люди бежали, обгоняя друг друга, спеша получить его благословение. Лицо старца сияло, подобно весеннему солнцу, и на лицах людей засветилась радость» (митрополит Иларион (Алфеев)).

«Я впервые увидел архимандрита Иоанна (Крестьянкина) в 1982 году, когда приехал в Псково-Печерский монастырь. Тогда, кажется, он не произвел на меня особого впечатления: такой очень добрый старичок, весьма крепкий (в ту пору ему было только семьдесят два года), вечно куда-то спешащий, даже суетливый, неизменно окруженный толпой паломников. Другие насельники монастыря выглядели гораздо строго-аскетичнее и даже солиднее.

Обычно перед началом вечерней службы из братского корпуса Псково-Печерского монастыря вылетала странная процессия. Молодой монастырский эконом отец Филарет, подхватив под руку отца Иоанна, почти бегом тащил его за собой, так что тот еле поспевал за своим келейником. Вслед за ними немедленно устремлялась толпа паломников, поджидавших батюшку на улице. Так, все вместе, они неслись через монастырский двор. Монашеские мантии и клобуки развевались, батюшка то и дело спотыкался, задыхался от бега, впопыхах всё же пытаясь благословить кого-то из паломников и чуть ли не ответить на какие-то вопросы. Отец Филарет на это страшно сердился, кричал своим пронзительным фальцетом то на батюшку, то на паломников, иногда даже отгонял их зонтиком. Наконец он проталкивал отца Иоанна в храм и побыстрее утаскивал его в алтарь.

Надо сказать, что делал это эконом совсем не по зловредности, а потому, что в холодное время года отец Иоанн быстро простужался на улице. Когда же было тепло, батюшка рисковал вообще не дойти до храма: люди не отпускали его буквально часами» (митрополит Тихон (Шевкунов)).

«Сама я никогда не пыталась быть внутри этой толпы — это было невозможно, каждый ценил свою близость к батюшке и ни за что не уступил бы своего места. Мне же оставалось быть рядом за этой толпой, слушать отрывки батюшкиных наставлений. Но мне хотелось их слушать и не хотелось уходить» (В. Клюдина).

«Я вместе с другими паломниками после окончания литургии ждал выхода батюшки Иоанна из Михайловского собора. Ожидавших было довольно много, люди были все страждущие: у кого муж в тюрьме, кто разводится, кто пьет, у кого больные дети. Все были удручены своим горем, находились в печали, унынии и друг с другом не разговаривали. Помню, что и у меня в душе было уныние, тоска и какое-то болезненное состояние. Внезапно появился отец Иоанн. Он всегда ходил очень быстро, почти летал. Его ряса часто развевалась по ветру, как крылья. Внешне батюшка отец Иоанн был невысокого роста, лицом и манерами напоминал профессора дореволюционного времени, глубоко интеллигентного и тактичного. Общаясь с ним, каждый чувствовал любовь и уважение к себе и даже некое равенство. <…> Хорошо помню, что люди, обступившие его со своим горем, стали вдруг как-то оживляться, радоваться, а некоторые даже начинали смеяться от радости. И я тоже почувствовал, как с появлением батюшки мое внутреннее состояние изменилось. Уныние, тоска в душе исчезли, и вместо них появилась бодрость и одухотворенность» (Н. К. Симаков).

«Вот он выходит через боковую дверь Михайловского собора, где его уже ждет солидная группа людей. Они такие разные — мужчины, женщины, старушки, девицы, дети и юноши. Кто-то знает, с кем ждет встречи, кто-то просто слышал об отце Иоанне. В их среде то и дело слышится шепот: „Он же святой… Прозорливец… Он мне всю жизнь изменил…“ Мгновение — и батюшка уже спустился с высоких ступеней собора, люди обступают его плотным кольцом, тянут к нему руки, хотят только прикоснуться — „Святой“. А он просто, с улыбкой, но очень убедительно громко говорит:

— Ну что вы! Что вы! Вон святой пошел — великой жизни! — И рукой показывает на совсем еще юного иеромонаха.

— Все скорее к нему!

И народ наш, „жадный до святыни“, слушая его веление, мчался осаждать иеромонаха, рукоположенного несколько дней назад, а около батюшки оставалась небольшая группка людей, которых он обнимал, благословлял, целовал в голову и снова благословлял. Они ждали именно его и с ним удалялись от собора, провожали до кельи, иногда ждали около нее, а иногда на Святой Горке. С ними он говорил, ими он руководил, им открывал волю Божию, но не как Моисей, сходящий с Синая, а как один из них самих — знающий досконально их жизнь и нужды. А если быть точным, то говорил не он, а его любовь к тем, кто в нем нуждался. Он жил для них и ими» (митрополит Меркурий (Иванов)).

«Помню, как зимним морозным днем на улице у алтаря Михайловского собора стояло много людей, съежившихся от холода, — они уже очень долго ждали появления батюшки. Наконец открылась дверь, вышел отец Иоанн, увидел толпу народа, улыбнулся и весело пошутил: „Ой, какой май на дворе!“ Все тоже заулыбались, обрадовались, стали тесниться к нему. Действительно, тепло стало, как будто май на дворе. Батюшка стал всех благословлять и тут же отвечать на вопросы, сам спрашивать. Увидев унылое лицо, обратился к этому человеку со словами: „Почему у тебя такой вид? Ты болен? Нет, нет, так нельзя. Вот и я болею, а никто не видит“. Лицо этого унылого человека сразу изменилось, стало радостным» (Г. П. Коновалова).

«Вот спрашивает одна паломница: „Батюшка, как научиться вере?“

— Как вере научиться? — переспросил батюшка. — Вере невозможно научиться. Ею надо жить. Помнишь слова Господа: „Просите, и дано будет вам?“ Вот молись и проси: „Господи, дай мне истинную, живую веру“. Истинная вера свидетельствуется упованием на Бога и подтверждается безропотным несением своего жизненного креста.

— Батюшка, а я сильно болею, — сказал кто-то.

— Нужно тщательно поисповедоваться, пособороваться и причащаться Святых Христовых Таин, — ответил старец.

А кто-то попросил благословения в монастырь.

— Какой тебе монастырь! Кто нас там с тобой ждет?! Ты ведь живешь с мамочкой. И келья у тебя есть. А мамочка — твоя игуменья» (игумен Александр (Самойлов)).

Еще один пример такого диалога «на бегу», дословно записанный в 1983 году. Женщина пожаловалась о. Иоанну, что ее внук болеет так сильно, что его не берут даже в ясли.

— Так, так, почему такое — не берут? Надо разобраться. Сколько ему лет? А родители верующие?

— На свечку иногда дают.

— Нет, что на свечку дают — это еще ничего не значит. Вон у нас и экскурсанты приезжают, на свечки дают — а уезжают такими же, какими приехали. Это ничего не значит. А венчаны они?

— Нет.

— А крещеные?

— Да.

— А ребенок крещен?

— Да.

— Ну вот, ты им скажи: «Эту болезнь вам Господь посылает, чтобы вы обратились к Нему». И еще скажи — вот бывает посевная кампания и уборочная. В газетах большими буквами пишут, видела? Вот ты им скажи, какая у них была посевная кампания и какая уборочная. Пусть подумают. И ты думай…

«За старцем Иоанном, светящимся любовью, шла огромная толпа народа. Люди ощущали его благодатность совсем конкретно, старались хотя бы к одежде его прикоснуться. Хотя старец, конечно, вел борьбу с таким обожествлением. Потому что главная черта старчества — смирение.

Как только я увидела батюшку, я была поражена прежде всего его взглядом. У него были очки с толстыми стеклами, которые очень увеличивали глаза. И на тебя смотрела такая обжигающая любовь! Я сразу про себя подумала: „Как преподобный Серафим Саровский!“» (Т. С. Горичева).

«Несмотря на окружавших его и рвущихся к нему людей, батюшка мог „прорваться“ и подойти к какой-то скромно стоящей в стороне фигуре, видимо, и не помышляющей поговорить с ним. Если отец Иоанн видел человека впервые, он обязательно расспрашивал обо всех обстоятельствах его жизни, чтобы „войти в его жизнь“ и лучше его понять. Иногда он тихо и долго (до получаса и более) беседовал с этим „несчастным“, прозревая своими духовными очами особую нужду в этом» (К. и А. Белавские).

«Батюшку мы видели всегда куда-то спешащим, парящим, я бы сказала. Быстрой, живой, летящей походкой, с развевающимися одеждами, перемещался он по монастырю. Как-то, пробираясь сквозь толпу, он весело сообщил о себе: „Посторонитесь, посторонитесь, скорый поезд идет!“» (Г. П. Коновалова).

В беседе с автором этих строк петербурженка Глафира Павловна Коновалова добавила интересную подробность — батюшка ходил не только быстро, но еще и очень прямо, «развернуто», держа поистине офицерскую осанку. Это было связано, видимо, как с его личными особенностями, так и с тем, что еще наместник о. Алипий строго запретил монахам ходить ссутулившись — только гордо и прямо, высоко неся свой сан.

«Народ окружал старца плотным кольцом и иногда теснил. Однажды мы с моим другом-семинаристом в алтаре подошли к нему на беседу, а он в конце нам сказал: „Деточки! Вы мне доброе дело должны сделать. Сейчас всенощная кончится, и надо будет меня провести в келью“. Мы подумали: „Ну что тут такого, ничего проще нет!“ И вот выходим мы с черного хода, с крыльца, и видим море людей — и все они стоят и ждут благословения батюшки. Мы просто опешили: как мы сможем через это море батюшку провести, нас просто замнут! Народ, когда увидел отца Иоанна, радостно вздохнул общей грудью, я навсегда запомнил этот общий вздох духовного восторга, радости. Одна женщина закричала: „Батюшка! — а в руке у нее была громадная пачка писем. — Это все вам!“ Старец сказал: „Пощадите, пощадите пожилого человека!“ И мы ринулись через эту огромную толпу, батюшка поджал ножки, и мы просто понесли его по воздуху, но постоянно боялись, молились, как бы нам не рухнуть, особенно когда с лестницы спускались» (архимандрит Николай (Парамонов)).

Выше уже говорилось о том, какие препятствия на своем пути приходилось преодолевать паломникам 1970–1980-х годов на пути к о. Иоанну. Просто так к нему было не попасть, приходилось проявлять чудеса изобретательности. Если примечали на Успенской площади плотную, осанистую и чаще всего грозно насупленную фигуру отца наместника с жезлом в руках — разбегались кто куда, как мыши, недаром про него ходила присказка: «Наш наместник Гавриил — архилютый крокодил». Пользовались любой возможностью, чтобы поймать батюшку по пути от келии и в келию — у дверей в трапезную, в коридоре, на деревянной лестнице, которая вела на второй этаж братского корпуса, и в самом коридоре корпуса. Конечно, заветным желанием любого было попасть в саму келию и удостоиться от старца хотя бы небольшой беседы. И многим, несмотря на все препятствия, это удавалось.

Как правило, о. Иоанн сразу узнавал у человека, когда именно и по какой причине он приехал в обитель. Сам он полушутливо-полусерьезно говорил:

— У меня целая диспетчерская, как нигде. Приходят прямо с билетами. Приехал тогда-то, уезжаю тогда-то — в 14.30., в 14.50., в 15.05.

Узнав «график» приезжего, он благословлял его на житье в монастыре, исповедь и причастие, а принимал в день отъезда, когда, как он говорил, «нам остается только поставить печать на принятое сердцем решение».

К приему паломников батюшка по возможности готовился — не только внутренне, но и внешне. Всегда тщательно причесывался, а когда уже не мог сам, просил его причесать, с улыбкой говоря: «Ко мне же дамы придут!» Не терпел, когда в его одеянии был какой-то изъян: всегда тщательно проверял, к примеру, не остались ли на рукавах следы воска от свечек.

«В келье, где батюшка принимал своих многочисленных посетителей, он появлялся всегда очень шумно. Отец Иоанн влетал — да-да, именно влетал — и когда ему было семьдесят лет, и восемьдесят, и даже девяносто. Немного покачиваясь от старческой слабости, он бежал к иконе и на минуту, не обращая ни на кого внимания, замирал перед ней, весь погружаясь в молитву за пришедших к нему людей» (митрополит Тихон (Шевкунов)).

«Первое, что он делал, это вставал перед иконами и читал молитвы: „Царю Небесный“, „Егда снизошед, языки слия, разделяше языки Вышний, егда же огненные языки раздаяше, в соединение вся призва; и согласно славим Всесвятаго Духа“, „Не умолчим никогда, Богородице, силы Твоя глаголати, недостойнии…“, и мы всегда понимали, что это не просто беседы, а общение, в котором услышим такие наставления, которые должны исполнить, что ответы на наши вопросы, которые мы зададим отцу Иоанну, будут проявлением воли Божией в нашей жизни» (протоиерей Михаил Правдолюбов).

«„Помолимся“, — и отец Иоанн встал перед иконами своего переднего угла. Поднял ввысь обрамленное серебристой сединой лицо и начал читать молитву. Лучше сказать, не читать, а говорить, произносить, священнодействовать. Потому что в словах молитвы он будто уходил от того, что вокруг него, уходил в удивительную область духовного бытия. Слова его молитвы становились весомыми, живыми, сильными, беспредельными. Они были наполнены слышанием и наполнены слушанием. Он говорил и слышал одновременно. Эти слова были таинственным образом — диалог. В этих словах присутствовал Бог. Молящийся отец Иоанн пребывал в безвременье вечности» (Л. А. Правдолюбова).

«Закончив это главное дело, он поворачивался к гостям. Охватывал всех радостным взглядом. И тут же спешил благословить каждого. Кому-то что-то шептал. Волновался, объяснял. Утешал, сетовал, подбадривал. Охал и ахал. Всплескивал руками. В общем, больше всего в эти моменты он напоминал наседку, суетящуюся над многочисленным выводком. И только совершив всё это, он почти падал на старый диванчик и усаживал рядом с собой первого посетителя. У каждого были свои проблемы» (митрополит Тихон (Шевкунов)).

«Заходит группа людей, а он, выходя к народу, радостно восклицает: „Деточки, деточки, идите скорей сюда!“ А „деточкам“ от пятидесяти до восьмидесяти! Тут батюшка мне напомнил доброго доктора Айболита, потому что он к каждому подставлял правое ушко, а руку складывал трубочкой — как будто прослушивал, что там за болезни у человека, и всё время повторял: „Так-так-так. Пьет, говорите? Так-так, болеете…“ и прочее» (архимандрит Николай (Парамонов)).

«Мы благоговели перед самой кельей отца Иоанна. Я был свидетелем разных бесед отца Иоанна и всегда поражался: с людьми плотского духа он говорил о духовном, но на их языке, так, что они понимали его и уходили приподнятые над собственной жизнью. Он сразу видел, с кем говорил. Помню, приехал я к нему, сидим в келье, и вдруг его наместник вызывает. Закрыл меня батюшка, и долго его не было. Вернулся, только начали разговор — опять стук в дверь; перед кельей его почти всегда стояла очередь: священники, паломники… Его постоянно отвлекали. Выскочит, там поговорит с кем-то, возвращается, и всякий раз улавливаешь его настрой именно на беседу с тобой. Огромная редкость такой дар — жить жизнью того человека, с которым разговариваешь. Батюшка обладал им в полной мере» (монах Михаил (Усачев)).

«Как-то беседуя одновременно с несколькими посетителями, он говорил, обратившись не ко мне, а к другому человеку, и я подумала, что то, что он говорит, меня не касается. И решила не слушать, чтобы не любопытствовать. Я стала отвлекать себя от „подслушивания“ рассматриванием икон в келье. Батюшка это сразу же почувствовал и, не глядя на меня, взял за руку и привлек к внимательному слушанию. Каждое слово в общих беседах старца было важно для всех. Иногда было непонятно, о чем батюшка мне говорил, но через некоторое время смысл его слов открывался» (Г. П. Коновалова).

«Он принял меня как старого приятеля. Держал за руку и ласково смотрел сквозь толстые стекла очков. Я не мог оторвать глаз от его взгляда. Это были не очки, а фантастический микроскоп, сквозь который он видел мою запачканную грехом душу. Я чувствовал, что проваливаюсь в какое-то зазеркалье. Состояние было близким к обмороку. Я плохо понимал, о чем он говорит, но чувствовал, что он не просто говорит, а молится обо мне, помогает увидеть завалявшиеся в закромах памяти старые грехи. В какой-то момент мне показалось, что сам Господь смотрит на меня глазами отца Иоанна» (А. Богатырев).

«Глаза сквозь увеличительные линзы кажутся огромными, всезнающими. Смотрят глубоко-глубоко и всё в тебе видят. И страшно, и совестно, и радостно. Вообще благоговейный страх — очень характерное состояние грешной души рядом со святым человеком. Я испытывала такой страх вместе с чувством стыда и недостоинства своего рядом с батюшкой постоянно» (О. Б. Сокурова).

«Около батюшки мы чувствовали себя совершенно свободно, воспринимали его как обычного человека, а о том, что он старец, святой, не думали. Сядет рядом на диване, обнимет тебя, прижмет твою голову и говорит целый час, слышишь, как у него сердце стучит. Он, видимо, специально так делал, чтобы дух мирской нас оставил, страсти покинули… Тогда я этого не понимал, а сейчас знаю, что он в это время о нас молился: „Господи, дай Духа Твоего, дай благодати этим безблагодатным людям, чтобы увидели они положение свое и начали каяться“. Он настраивал нас на то, что пора жить трезвенно, бороться со своими страстями. Это и есть покаяние, это и есть постоянная молитва. А еще в беседах он нас спрашивал:

— Вот даны тебе творения Святых Отцов, книги даны. И ум дан. Дан тебе ум? — И по голове так выразительно постучит.

— Не знаю, батюшка.

— Как не знаешь? Ведь голова-то не для того только, чтобы шапку носить. Мы же не можем жить одним плотским умом, для спасения нужен разум духовный. Для этого-то вы и читаете!

Сидим с открытыми ртами — какой там „духовный разум“? Долго не понимали, что это такое. После бесед с отцом Иоанном у нас всё пошло иначе: началась борьба с грехом и со страстями. С теми, которые мы сами в себе за долгие годы взрастили, которым позволяли порабощать себя. И стыдно сказать, даже не понимали и значение этого слова — „страсти“» (монах Михаил (Усачев)).

«Бывало, идешь к отцу Иоанну, на душе кошки скребут и хочется куда-то бежать или скрыться от скорбей и неудач, душа в смятении от разных помыслов и непонятных решений, в которых сам „тангалашка“ ногу сломает, и вообще их никто не распутает и не даст никакого решения, потому что решений и вариантов тьма, а какой из них верный, неизвестно, и приходишь побитый, опустошенный и озлобленный. Всё, приплыл, дальше уже плыть некуда, крышка…

Но… по мере приближения ко входу в келью отца Иоанна помыслы и страхования начинают рассеиваться, вопросы сами собой исчезают, проблемы, до сих пор неразрешимые, вдруг решаются и всё приходит в покой и мир. А уж когда придешь к нему на прием, вообще всё пропадает и в душе водворяется умиротворение. Бывало, просто посмотришь на него, и все сомнения и прежде бывшие недоумения сами пропадают, улетучиваются куда-то, и ловишь себя на мысли: „Ну вот! Зачем приперся к старцу?! Опять какую-нибудь ерунду будешь спрашивать? Да и что тебе спрашивать-то? Вон, смотри, как он живет, и делай то же самое — и спасешься. Всё же ясно!“» (иеромонах Никон (Горохов)).

«На одной из встреч мы с моим знакомым священником сидели у ног отца Иоанна (Крестьянкина). Мой знакомый — по правую сторону, а я — по левую. И у меня было ощущение — мир в душе, радость. Никаких помыслов тревожных, ни беспокойства, ни заботы о будущем. Я теперь понимаю апостолов, которые хотели остаться там, на Фаворе, рядом с Господом. Я чувствовал то же самое рядом с отцом Иоанном. Это был мой духовный Фавор» (игумен Савватий (Рудаков)).

Многие отмечали, что с отцом Иоанном можно было даже и не общаться. Главным было его присутствие, ощущение, что он рядом.

«Я просто смотрел на него и слушал, зачастую не слыша. Да можно было и не слушать. Просто постоять невдалеке от него было большой радостью. Эта радость исходила от него и передавалась людям» (А. Богатырев).

«Все завидовали одному рабочему, который часто бывал рядом с отцом Иоанном. Мы ему говорили:

— Ты, наверное, все вопросы свои выспросил у батюшки.

В ответ на это он от души смеялся и говорил:

— Верите, иду рядом с ним, и все вопросы куда-то исчезают! Мне просто хорошо рядом с ним и спокойно. Ничего и не нужно, когда я рядом с ним!» (В. Каюдина).

А можно было и просто побывать в келии о. Иоанна. «Сама келия с многочисленными иконами и святынями вызывала благоговейное чувство. <…>

Батюшка спрашивает:

— Ну, что у тебя еще?

— Когда я здесь, никаких проблем будто бы и нет, а когда выйду, сразу всё начинает вспоминаться.

— Вот и все так говорят» (Г. П. Коновалова).

«Случилось, что я приехал, а батюшки нет. Нетрудно представить мое состояние — приехал насладиться, накормиться, напиться живой воды, а кормильца и колодца нет. С унынием я подошел к батюшкиной келье и встретился с его послушницей, матушкой Марией (у нее была интересная фамилия — Владыко). И она посоветовала: „Вот какая печаль, батюшки нет. Но ты, отче, хотя бы в келью войди, ведь духом он здесь. Помолись, поговори с отцом“. Я зашел в келью, как всегда, сделал три поклона у святого угла и присел на диванчик, на котором в протяжении многих лет беседовал с батюшкой. Трудно представить, что произошло со мной в эти минуты. Никогда я не уезжал из монастыря с такой радостью и с таким богатством, как в тот год. Я удивлялся: „Чему ты радуешься? Ведь ты не встретился с батюшкой“. Но радость переполняла всю мою душу, потому что я хоть и не виделся с батюшкой, но чувствовал его, когда сидел на этом диванчике» (архимандрит Антоний (Гулиашвили)).

Это свойство келия отца Иоанна сохраняет по сей день. Его нет, но есть его иконы, его диванчик, и каждого, кто находится в этой маленькой комнатке, и сейчас охватывает неизъяснимое чувство радости, умиления, легкости. Люди оттуда всегда выходят со счастливыми улыбками на лицах.

Конечно, посетители бывали разные. «Запомнилось, что к батюшке привели бесноватую женщину. Она кричала на него, ругалась, обзывала совершенно жуткими словами. И мы увидели его великое смирение. Старец сказал: „Ну ты что, миленькая, да ну что ты, ну перестань, не надо. Вот я тебя благословлю. Всё слава Богу. Вы ее ведите сейчас, пускай помолится, и домой. А потом ко мне придешь“. И всё. Было видно, как этим смирением, этой любовью он усмирил ярость, которая в ней присутствовала» (протоиерей Михаил Михайлов).

В другой раз к о. Иоанну приехали какие-то высокие милицейские чины, не привыкшие к отказам. Грубо отстранив келейницу, они вошли к батюшке в келию прямо во время его отдыха и начали бесцеремонно будить. О. Иоанн говорил потом, что, проснувшись, будто оказался в лагерном прошлом — вокруг милиционеры, следователь… «Что вы делаете? Вы же убиваете батюшку!» — напустилась на «гостей» келейница. А сам о. Иоанн после такого «свидания» с прошлым целую неделю болел. Не жаловал он и визитеров-журналистов, о которых говорил так:

— Скажешь «а», они потом сами добавят все остальные буквы алфавита и напишут — отец Иоанн так сказал.

Основной мотив воспоминаний об о. Иоанне — это ощущение невероятной любви, исходившей от него. Наблюдая за ним, даже опытные в духовных исканиях люди порой начинали сомневаться: как можно так любить всех?..

«Этот дар проявлялся у него таким образом, что всякий думал: „Он любит меня больше всех“. И еще: „Никто никогда меня так не любил“. И еще: „Батюшка любит меня больше, чем я сам себя люблю“.

А потом открывалось, что он и других, и всех так же любит. От этого возникало недоумение и даже подчас ревность. Но потом становилось ясно, что его дар любви подобен материнскому. Для матери все дети — родные, любимые, каждого жалко, за каждого сердце болит» (протоиерей Владимир Цветков).

«Когда видишь идущего к отцу Иоанну человека, сознаешь, что он любит этого человека больше всех. В полном смысле слов: Больше Всех! И что странно, ревности не возникает. Ты всем существом своим осознаешь, что вот сейчас он обернется к тебе и будет любить тебя точно так же Больше Всех! И он не обманывает ни тебя, ни старушку, которая раньше тебя подошла. Мы оба пребываем в полноте любви, на земле невозможной» (протоиерей Сергий Правдолюбов).

«Это была даже не просто любовь, а материнская нежность, ласка. Он всегда беспокоился: „Когда приехала? Где остановилась? Почему ты босая?“ <…> В разговоре казалось, что он преклоняется перед каждой былинкой. Он не говорил „яблоко“, а „яблочко“, не „скамейка“, а „скамеечка“, не „половик“, а „половичок“» (Т. Горичева).

«От батюшки вообще никто не уходил неутешенным. Поразительно было видеть, какие перемены происходили с людьми. Входил человек к батюшке унылым, печальным, мрачным, а выходил в радости. Наблюдая необычайные проявления батюшкиной любви каждый день на протяжении двух недель, я стал задавать себе вопрос: „Как же так, как батюшка изо дня в день может на такое количество людей изливать столько радости и любви? По-человечески это невозможно. Человеческие резервы любви имеют пределы“. А потом я получил послушание на клиросе и увидел, как батюшка служил Божественную литургию, и получил ответ на свой вопрос. Всё его служение было настоящим богообщением, живым, творческим. Я запомнил батюшкины необычные интонации при возгласах и услышал всё ту же радость, которую заметил при его общении с людьми. „Вот он — настоящий источник любви и радости“, — понял я» (архимандрит Николай (Парамонов)).

«Прищурились глаза в поисках темных пятен на этом „солнце“. „Не может человек так любить всех, любовь отца Иоанна — видимость и обычное теперешнее лицемерие и лицедейство“. <…> Батюшка всё видел, но не сразу протянул мне руку помощи. <…> Он терпеливо ждал и был всё тем же, понимающим и сочувствующим. Эта мука, болезнь души длилась с месяц. Неприметным образом мрак рассеялся» (Т. С. Смирнова). Впоследствии келейница старца Татьяна Смирнова еще не раз задавала ему этот вопрос: «Батюшка, вот нас такая разношерстная толпа людей, как вы нас всех любить можете?» — и слышала в ответ:

— Да вас ведь жалко. Я-то вырос в православной среде, и меня за руку вели отцы святые. А вы?..

С безмерной любовью к людям сочеталось еще одно качество — ненавязчивость. Батюшка меньше всего походил на сурового старца, указывавшего паломнику поступать так-то и так-то.

«Отец Иоанн никогда не диктовал и не навязывал свою волю. Он бесконечно ценил человеческую свободу и относился к ней с каким-то особым благоговением. Батюшка готов был уговаривать, увещевать, готов был даже умолять об исполнении того, что, как он знал, необходимо для обратившегося к нему человека. Но если тот упорно настаивал на своем, батюшка обычно вздыхал и говорил:

— Ну что ж, попробуйте. Делайте как знаете…

И всегда, насколько мне известно, те, кто не исполнял советов отца Иоанна, в конце концов горько в этом раскаивались. Как правило, в следующий раз они приходили к батюшке уже с твердым намерением исполнить то, что он скажет. А тот с неизменным сочувствием и с любовью принимал этих людей, не жалел для них времени и сил, всячески старался исправить их ошибки» (митрополит Тихон (Шевкунов)).

«Это вообще был „стиль“ батюшки — не навязывать ничего, не ломать человека. Тихо, смиренно, с любовью помогать человеку искать ключ к открытию Промысла Божия, воли Божией. Конкретно о каждом человеке, без обобщений» (протоиерей Владимир Цветков).

«Иногда, провидя духовные и душевные возможности посетителя, отец Иоанн просто уклонялся от ответов на заданный вопрос. Скажет: „Дай просворочку и конфеток“. Я же, зная огорчение человека, пыталась прекословить, выпрашивая ответ, на что отец Иоанн категорически прерывал меня: „Я не могу ответить на этот вопрос как должно, ведь выполнять никто ничего не будет, а ответственность на человека ляжет большая. Уж пусть он живет как может, как сам разумеет, Господь снизойдет к его немощам и строго не осудит, а за ослушание и презорство слова Божия будет уж иной суд. Зачем же нам усложнять ему жизнь и меру ответственности? Я помолюсь о нем, а ты дай ему конфетку“» (Т. С. Смирнова).

Никого не «ломая», сам батюшка являл собой образец смирения. Беспрекословно слушая монастырское начальство, к другим был снисходительным. «Он не делал замечания во время совершения богослужения. Я сам был свидетелем того, как пономарь забыл принести аналой. Батюшка сам пошел через весь храм и принес аналой. Однажды я видел, как он сам аккуратно сметал крошки с жертвенника, приговаривая: „Исполняю пономарское послушание“. И опять-таки никаких замечаний» (протоиерей Владимир Цветков).

«Вспоминаю такой случай: сижу в келье, вдруг стук в дверь, и орет кто-то басом. Думаю: „Ничего себе!“ Дверь открывается, и на пороге священник, собой всю келью заполняет, меня не видит, кричит: „Батюшка, у меня к Вам три вопроса!“ В ответ слышен спокойный ласковый голос отца Иоанна: „Смирение, покаяние, терпение, страх Божий“. Тот успокаивается, на лице появляется умиротворенная улыбка» (монах Михаил (Усачев)).

«О смирении батюшки говорит такой факт. Как-то я привел к нему моего маленького сына — ему было тогда около четырех лет. И вот он увидел отца Иоанна в белом, нарядном подряснике, напугался и расплакался, подумав, что это доктор и его станут лечить. А к тому времени сын уже знал, что лечение не всегда бывает приятным. Какова же реакция батюшки, который тогда уже был довольно немощен и больше сидел, чем ходил? Он решает немедленно переодеться в другой, серый подрясник. Сын сразу успокоился, стал бегать по келье и играть, а батюшка этому искренне радовался» (П. Коротков).

Одной из ярких черт характера о. Иоанна был мягкий юмор. «Он любил и пошутить, как и старец Николай (Гурьянов), рассказывал смешные истории. Но проявлял присущую ему во всем деликатность: если человек начинал смущаться, не относится ли рассказанная история к нему, старец начинал оправдываться и говорил: „Да вы это на свой счет не принимайте!“» (протоиерей Владимир Цветков). Шутки о. Иоанна всегда были добродушные и мягкие, без малейшего яда. Так, видя, что молодой послушник не поспевает за ним по монастырю, он говорил: «Я ведь уже дедушка. Тоже устаю». А вот какому-то иеромонаху, навязчиво рассказывавшему о том, что сподобился видения Богородицы, батюшка коротко сказал:

— Вы — православный иеромонах. И, простите меня, такую чушь порете.

Подшучивал и над собой. Когда его проповедь слишком затягивалась, под его ногами начинали незаметно подергивать в сторону алтаря ковер. «Чувствую, что ковер поехал», — с юмором говорил батюшка. Значит, пора «закруглять» проповедь.

В другой раз он спросил у старушки с большой свечой в руках:

— А ты, милая, чего тут?

— Да вот, на отчитку пришла.

(Отчитка — это особый молебен о недужных и страждущих от нечистых сил, проще говоря — изгнание бесов.)

— А что же это с тобой?

— Да голова, батюшка, сильно болит.

— А у меня-то знаешь, как иногда голова болит! Ну, тогда и меня надо отчитывать.

На многие вопросы о. Иоанн отвечал притчами, чаще полушутливыми. Благодаря им разрешались многие вполне серьезные вопросы, связанные как с мирским, так и с духовным бытием.

«Я однажды застала такой разговор: какая-то женщина стала ему жаловаться, что у нее соседка колдунья и вредит ее жизни. А старец сказал ей: „Знаешь что, вот я живу на свете уже почти семьдесят лет и ни разу не видел плохого человека. Кроме себя самого“» (Т. Горичева).

«Такой вопрос я задал однажды отцу Иоанну: „Батюшка, скажите, как сочетать свое послушание: без конца с утра до вечера попечение о стройке, о восстановлении монастыря — суета сует в течение всего дня?“ Я думаю, что такой же вопрос мог бы задать любой человек, с утра до ночи работающий в заботах о прокормлении своей собственной семьи. И в общем-то, для молитвы, для духовной жизни выкраиваются какие-то минуты — или субботний и воскресный день.

И на это отец Иоанн ответил следующее: „Вы знаете, батюшка, наша жизнь должна быть похожа на торт ‘Наполеон’ — тесто, крем, тесто, крем, а сверху пудра. Если наш торт будет состоять только из одного теста, то он будет невкусный. Если он будет состоять только из одного крема, то он будет слишком приторный. А если тесто будет слоями перемежаться с кремом — тесто-крем, тесто-крем, тесто-крем, а сверху пудра — тогда такой пирог будет сладкий. Тесто — это наши труды, это наши мирские попечения. Если вся наша жизнь будет состоять только из них, то такая жизнь будет несладкой. Если у нас будет только один крем, то есть только одна молитва с утра до ночи, что в нашей жизни фактически невозможно, то это тоже будет неправильно, да и не получится. А у нас всё должно быть гармонично и размеренно — наши труды должны переплетаться с молитвами. Причем не обязательно с продолжительными — можно с совсем краткими: ‘Господи, благослови. Господи, помоги. Господи, благодарю’. ‘Отче наш’. Молитва Иисусова. И так наши труды, перемежаясь и переплетаясь с молитвами — это и будет сладкий пирог для Христа“. Я спросил: „А что же такое пудра?“ — „А пудра — это смирение. Потому что если труды и молитва будут без смирения, тогда, как говорили оптинские старцы, есть смирение — всё есть, а нет смирения — ничего нет“» (архимандрит Мелхиседек (Артюхин)).

Тому же архимандриту (в то время еще игумену) Мелхиседеку батюшка однажды рассказал притчу, основанную на своем детском воспоминании:

— Вы знаете, однажды в России до революции был такой аттракцион: на ярмарку часто приезжал цирк, и в этом цирке были разные представления. И вот одно представление, один аттракцион назывался следующим образом: «Живой Петр I за 20 копеек». Была устроена палатка, в палатке была устроена огромная подзорная труба, заходил человек, и он начинал смотреть в эту подзорную трубу, чтобы увидеть живого Петра I. Обслуживающий персонал говорил: «Ну, настраивайте». Он настраивал. «Еще сильнее настраивайте». Он еще сильнее настраивал. И тогда, когда уже ничего не получалось, у него спрашивали: «Ну, что? Видишь?» — «Нет, ничего не вижу». И тогда ему говорили: «Ну, надо же! Чего захотел — живого Петра I увидеть за 20 копеек!» И вот на этом заканчивался аттракцион.

Вот так и мы в нашей жизни — порой за 20 рублей или 20 копеек хотим увидеть живого Христа. Нет. Надо подвизаться, надо трудиться, надо жить напряженной духовной жизнью, потому что человек что посеет, то и пожнет: сеющий скудно — скудно и пожнет, сеющий щедро — щедро и пожнет.

Приходилось батюшке решать и вполне серьезные церковные проблемы. О. протоиерей Павел Недосекин оставил воспоминания о том, как его и еще четверых священников-посетителей о. Иоанн привлек к решению вопроса, как поступить со священником, во время Божественной литургии по неосторожности выплеснувшим часть Святой Крови на антиминс. Характерно, что правящий епархией митрополит, которому священник принес покаяние, сказал ему: «Вот что, брат, вина твоя велика. Поступим так: ты пока не служи, а езжай к отцу Иоанну Крестьянкину в Печоры. Как он решит с тобой, так и будем делать». И суд батюшки был милостивым, но и притом справедливым.

Множество мемуаристов утверждают, что батюшку вообще невозможно было увидеть рассерженным или строгим. Однако это далеко не так. Когда нужно, отец Иоанн мог быть суровым и даже грозным. Мог прямо спросить человека: «Зачем Вы приезжаете ко мне, если не исполняете моего благословения?»

«Ласковость отца Иоанна одновременно была чужда сентиментальности, слащавости, потому что она сочеталась со строгостью. Потом я поняла, что это вообще особенность старческого поведения. Старец прямо и строго говорил мне о моих недостатках, но я всё равно уходила от него утешенная» (Т. Горичева).

«Когда батюшка обличал в чем-нибудь, чувствовалось, с какой болью он переживает за душу того, кого приходится обличать. Один раз я его видела очень грозным, тогда он на проповеди обличал монахов. Слова обличения произносились с такой силой, что меня охватило сильное волнение» (Г. П. Коновалова).

«Батюшка, между прочим, был очень строгим — он делал замечания, если кто-то разговаривал во время богослужения; но помню, как однажды молодые монахи в ответ на его замечания стали шутить, и батюшка, расстроенный, встал в уголок и усердно молился <…> Но потом те же монахи стали относиться к нему как к старцу, стали ходить за советом. <…> Вообще батюшка был чтитель канонов, считал, что каноны написаны Духом Святым. Он, например, строго придерживался убеждения, что священство имеют право принимать только те, кто не имеет канонических запрещений. <…> Строго относился к благословению на супружество. Считал, что люди должны быть женихом и невестой не менее трех лет, чтобы хорошо узнать друг друга перед тем, как венчаться. Так же считал, что разница в возрасте не должна превышать пяти лет, в ту и другую сторону (старше — младше). При благословении на монашеский путь считал обязательным получение материнского благословения» (протоиерей Олег Тэор).

«В нужные моменты откуда-то являлась в нем и целительная строгость. Он мог показать согрешившему со всей определенностью конечный результат его поступка. И в обычной для него атмосфере доброжелательности это предупреждение звучало устрашающим громом, обещавшим скорую беду. Он мог сказать: „Ты сделал шаг в ад“, если человек уже устремился в том направлении» (монах Алексий).

«Он всегда учил именно церковному пониманию канонически утвержденной дисциплины в Церкви. И если я тогда, по неофитскому легкомыслию (а крестился я и начал воцерковляться только на 25-м году жизни), порой позволял себе вполне, так сказать, еще „по-мирски“ и весьма иногда злопыхательски критиковать вынужденный в то советское время известный сервилизм церковной власти по отношению к сильным мира сего, он мягко, но самым строгим и определенным образом пресекал мои диссидентские настроения, уча тому, что без дисциплины и духовно осмысленного почитания церковной иерархии может наступить только всеобщее разорение Церкви. При этом он особенно настаивал на том, что, как бы мы критически порой ни относились к действиям отдельных носителей этой власти, подчиняться им всё равно остается нашим непременным духовным долгом. И если такое здравое, без ненужных страстей, отношение к церковной власти мы сохраним, то Господь Сам в конце концов всё выправит и приведет церковный корабль, несмотря даже на все немощи кормчих, в гавань Своего Царства. В противном же случае пределов нашему критиканству не будет, а в итоге будет только сплошной грех своеволия и полный развал церковной жизни.

И в этом отношении он всегда был очень строг, и, если я порой в беседе с ним по наивности своей ненароком увлекался излишним критиканством, он просто затворял мне рот ладонью, и на этом я иссякал. Вообще он часто говорил: „Осуждать других гораздо проще, чем самого себя. Смотрите на себя и следите только за собой — это гораздо важней. И если бы мы все это поняли и все это делали, то у нас бы уже почти рай наступил и критиковать-то было бы уже и некого. Всегда осуждайте только себя, только себя, а поводов у нас для этого — несть числа, несть числа“» (диакон Георгий Малков).

Строгим о. Иоанн был и в отношении любых проявлений расхлябанности, небрежности, несоответствия нормам и канонам. Он любил, чтобы всё было красиво и гармонично — и в храме, и вне его. Женщине, на которой было светло-синее пальто и коричневый платок, мог сказать:

— Вот и пальто у тебя хорошее, теплое, и ко времени, и красивое. Только вот платочек-то… Холодно? Да я знаю, что холодно. Но уж надо, чтобы всё одно к одному подходило, чтобы красиво было. У Бога всё должно быть красиво. Это я тебе точно говорю, это не кокетство никакое, так должно быть.

Свидетели записали и такой диалог батюшки с приезжим священником, одетым в гражданскую одежду:

— Батюшка? Я помню. А что же Вы не в своем виде?

— Да у меня подрясник только один, служебный.

— Ну, сшейте из штапеля, копейки будет стоить — а чтоб быть в своем виде. А когда вижу священника не в своей одежде — мне кажется, это такое унижение достоинства Церкви.

— И сшить-то негде. Да к тому же это у вас тут, в монастыре, хорошо, а у нас в мире такие бури, такие ветры.

— Да я не верю в эти ветры… Только всё должно быть в своем виде: девушка как девушка, юноша как юноша, священник как священник. А я вот знаете, как делал? Полы-то можно закинуть вот так, на плечи, сверху пальто, а пришел куда надо — и в две минуты в своем виде.

Но в абсолютном большинстве случаев батюшка всё же понимал и прощал человеческие слабости. «За двадцать пять лет моего пребывания рядом с отцом Иоанном только пять раз видела я, как неумолимо отстранился он от продолжения своего общения с человеком. Запомнила я те случаи только потому, что это было так необычно для отца Иоанна. Он всегда и всё прощал, снисходя к человеческой немощи, понимал и снисходил и к глупости, и к вознесшейся гордыне, предавая и то и другое Господу: за одних умоляя о вразумлении, на других подавая жалобу всё Тому же Богу. Даже предательство по отношению к себе умудрялся понять и оправдать» (Т. С. Смирнова).

Митрополит Тихон (Шевкунов) тоже свидетельствует, что к людям, не понимавшим или не любившим его (а такие были!), о. Иоанн никогда не терял искренней христианской любви. Однажды рукоположенный им молодой священник вернул батюшке епитрахиль, так как, по его словам, разочаровался в о. Иоанне. «С тяжелым сердцем я передавал епитрахиль отцу Иоанну, — вспоминает владыка Тихон. — Реакция его меня поразила. Он перекрестился, с благоговением принял и поцеловал священное облачение. И произнес: „С любовью отдавал — с любовью принимаю“».

Конечно, главными качествами о. Иоанна, благодаря которым он и снискал огромную известность, были дары рассуждения и прозорливости. Тем, кто был знаком с батюшкой поверхностно, могло казаться, что он — просто очень мудрый и опытный, много повидавший в жизни старый человек, дающий советы на тему «Как жить?» (это один из самых популярных вопросов, которые ему задавали). Но затем становилось ясно, что для него не существует границ прошлого и будущего, а тайные мысли так же открыты, как явные. И люди ехали к нему вовсе не за добрым советом (хотя и за этим тоже), а за тем, чтобы узнать волю Божию о себе, чтобы выбрать единственно верный путь. При этом многие визитеры даже не осознавали, что о. Иоанн действовал подобно преподобному Серафиму Саровскому, говорившему о себе: «Как железо ковачу, я предал себя и свою волю Господу Богу; как Ему угодно, так и действую; своей воли не имею, а что Богу угодно, то и передаю».

Своим даром, как уже не раз было сказано выше, батюшка вовсе не склонен был гордиться и тем более щеголять им. Оттого большинство зафиксированных мемуаристами примеров его прозорливости произошли в самой обыденной обстановке, часто буквально на бегу и между делом, касались бытовых вещей и на первый взгляд вообще могли показаться совпадениями.

«Как-то раз мы с Татьяной Сергеевной, прочитав в одном журнале чье-то мнение о батюшке, что он просто „доктор Айболит“, очень возмутились и начали по-человечески автора между собой ругать. Батюшка в это время отдыхал, а когда он проснулся, мы вдвоем подсели к его кровати и почти в один голос спросили его: „Батюшка, на кого вы похожи?“ Каково же было наше удивление, когда мы услышали в ответ: „Да на кого же я могу быть похожим? Только на доктора Айболита“» (О. Бочкарева).

«Отец Иоанн как-то заговорил о монашестве. Он обращался при этом к моим тетям — Вере Сергеевне и Софии Сергеевне, как бы наталкивая их на мысль о принятии ими монашеского пострига. Отец Иоанн до поступления в Псково-Печерский монастырь не был монахом, и Вера Сергеевна подумала: „А сам-то отец Иоанн какой? Серенький? Ведь не монах же он!“ Вдруг отец Иоанн повернулся к Вере Сергеевне и сказал с улыбкой: „Серенький я, серенький! Ну и вы оставайтесь пока серенькими“» (протоиерей Михаил Правдолюбов).

«Он принял нас в комнатке над трапезной и стал говорить о том, как мы должны друг друга любить. А я во время разговора думал: „Это всё я знаю, семинарию закончил“ и постоянно напоминал себе мысленно о том, как бы мне не забыть передать ему гомеопатическое лекарство. И вдруг старец посмотрел на меня, улыбается и говорит: „Мы должны так стараться любить друг друга каждый день, чтобы этой любви было хотя бы на одну гомеопатическую крупинку больше, чем накануне“. Я так и ахнул! Батюшка опять проник в мои мысли, дав понять, что он меня насквозь видит, и обличил мою невнимательность» (протоиерей Александр Григорьев).

«Мы с сестрой сидим в келье у батюшки. Он отвечает на наши вопросы. Время — половина десятого вечера. Остается пятнадцать минут до отправления последнего автобуса на железнодорожный вокзал. Билетов на поезд у нас нет. Вдруг заходит келейница Татьяна Сергеевна и говорит: „Батюшка, заканчивайте беседу. Они опоздают на автобус“. Батюшка спокойно отвечает: „Их довезут“. А сам продолжает беседу. Посматривая на часы, я стал смущаться и волноваться. Но наконец, победив в себе чувства, подумал: „Такая возможность! Быть может, такой беседы более и не представится. Ну что же? Поедем завтра на Псковском поезде или ночью уедем в Петербург, а оттуда утром в Москву“. В десять часов мы вышли из кельи батюшки. Центральный вход в монастырь был уже закрыт. Нас выпустили через хозяйственные ворота. Когда мы выходили из них, подъехала монастырская машина, и шофер, увидев нас, сам предложил довезти нас до вокзала. Мы с сестрой, переглянувшись, согласились, вспомнив дорогого старца» (игумен Александр (Самойлов)).

«А мы-то волнуемся: автобус-то должен уходить. До станции идти пешком. Далековато. Да и потом поезд же уйдет. Как нам быть? А он как бы и не отпускает нас. И сказать „Батюшка, простите, нам идти надо — у нас автобус, поезд…“ неудобно. А он всё что-то говорит нам, наставляет, поучает молитве, поучает жизни. И причем слова все очень просты.

Казалось бы, ничего старец не говорил особенного. Просто: „Не забывайте о молитве, не забывайте о том, что Отец наш Небесный в молитве беседует с вами. Помните об этом всегда. Блюдите себя. Мир тяжел. В миру жить подчас даже тяжелее, чем в монастыре. И радость у человека еще больше, когда он, живя в миру, побеждает все эти страсти“. Всё говорилось просто, доступно и было так для нас важно.

Мы всё волнуемся. Автобус-то уйдет скоро. Уже по времени должен уйти. Да и по морозу чуть ли не двадцатиградусному идти тяжко. И тут-то о. Иоанн говорит: „А вам, наверно, уже надо ехать? Но не переживайте. Вы везде успеете. И на автобус сейчас успеете, не надо волноваться. А я вас сейчас благословлю на дорогу“. И выливает на каждого из нас по целому ковшику святой воды — за ворот и, распахивая рубашку, на грудь. Из моря или из озера и то более сухим вылезаешь.

Батюшка говорит: „А теперь вот идите с миром. Всё будет у вас хорошо“. И мы выходим на мороз, облитые водой. Рубашки, свитера — насквозь. Но мы не чувствуем этого холода. Святая вода нас согревает. О. Иоанн вслед за нами: „Ой, я что-то правда с вами заговорился, а у меня служба. Вы-то не торопитесь. У вас всё в порядке будет. А у меня же служба“. И мы вдруг видим, как он по этим ступенькам бегом, бегом вверх по крутой лестнице в Михайловский собор. Как-то особенно впечатлил нас этот подъем. Он взобрался легко, будто по Лествице. А мы-то с каким трудом поднимались. Даже остановились на одной площадочке отдохнуть.

И какова духовная сила этого старца, что он по этой лестнице будто возносится. Не обращает ни на что внимания и скрывается в храме. Мы выходим из монастыря — и очередное чудо: автобус стоит, несмотря на то, что по расписанию должен был уйти. Он опоздал, и мы совершенно спокойно успели на поезд, приехали в Москву. По молитвам старца у нас так путь сложился» (протоиерей Михаил Михайлов).

(Интересно, кстати, что изумительную легкость, с которой о. Иоанн преодолевал крутой и длинный подъем по лестнице к Михайловскому собору, запомнили многие. Жительница села Троица, приезжавшая в Печоры в 1970-х, вспоминает: «Мы стоим у Михайловского храма, и тут о. Иоанн взлетел по лестнице наверх. И мы не увидели, чтобы он тяжело дышал, как мы, пока поднимались по лестнице».)

Келейница о. Иоанна Т. С. Смирнова описала случай, когда в монастырь за компанию с подругой приехала вполне равнодушная к вере женщина-врач, которая собиралась осмотреть древнюю обитель, и только. По дороге она мимоходом пожаловалась спутнице на то, что не может найти заварочный чайник для зеленого чая, который очень любит. В монастыре батюшка пообщался с подругой врача, сама она от разговора уклонилась. И каково же было ее изумление, когда на прощание о. Иоанн неожиданно подарил ей заварочный чайник — тот самый, который она искала! После этого портрет батюшки висел в ее кабинете, а на каждую операцию она мысленно просила у него благословения. А с Евстолией Ивановной Лещевой батюшка подолгу говорил о необходимости охраны воды от загрязнения — это была тема ее докторской диссертации, хотя сама она ни словечком не обмолвилась ему о том, над чем именно работает. Одна из жительниц села Троица, навещавших о. Иоанна в 1970-е годы, вспоминает, как по дороге в Печоры паломница по имени Мария сказала: «Поедем, посмот- рим, как отец Иоанн там живет». Когда женщины вошли в келию, батюшка сидел у окна, спиной к ним, и, не видя, кто именно вошел, произнес: «Ну что, Мария, посмотрела, как я тут живу?»

Сохранилось и множество свидетельств о «серьезных» пророчествах о. Иоанна. Так, весной 1986 года он сказал архимандриту (ныне митрополиту Ловчанскому) Гавриилу (Диневу), что тот станет представителем Болгарской Православной Церкви в СССР — так оно и произошло в сентябре того же года, хотя никаких внешних предпосылок для этого вроде бы не было. В книге «Несвятые святые» митрополита Тихона (Шевкунова) описано несколько случаев, когда о. Иоанн не давал человеку благословения на какой-то серьезный поступок, и в случае ослушания последствия всегда были самыми печальными. Так, одна влиятельная москвичка в 1993 году просила у о. Иоанна благословение на несложную операцию на глазах и, не получив его, всё же легла в больницу; на операционном столе с ней случился тяжелейший инсульт с параличом, и вскоре она умерла. Батюшка, узнав об этом, чуть не плакал: «Почему вы не делаете так, как я говорю? Ведь если я что-то говорю, то знаю, зачем!» Там же упомянут диалог о. Иоанна с женой Булата Окуджавы, которая жаловалась, что муж не крещен и равнодушен к вере: «Ты сама его окрестишь и назовешь Иоанном». Так и случилось: в 1997-м, перед смертью, Окуджава принял крещение от собственной жены (в чрезвычайных обстоятельствах такое возможно) с именем Иоанн.

Вместе с тем о. Иоанн очень строго относился к тем, кто обращался к нему просто как к прорицателю. «А ведь Вы обращаетесь ко мне как к гадалке, — укорял он таких. — Мне знать, что с Вами будет завтра, не дано… Помолиться не откажусь, а вещать Вам о будущем не могу». Но иногда такие простодушные вопросы его веселили. Так, на серьезную просьбу одного паломника «сказать мне мою жизнь», о. Иоанн со смехом ответил цитатой из пушкинской «Песни о вещем Олеге»:

— Миленький, да что ж я — «кудесник, любимец богов»?

Так же строго батюшка вразумлял и тех, кто пытался переложить на него всю ответственность за свои личные и семейные неурядицы. Но в любом случае обещал молиться за вопрошающих. А силе молитвы о. Иоанна дивились многие свидетели. Митрополит Тихон (Шевкунов) приводит пример, когда игумен Псково-Печерского монастыря Михаил (Цебенко, 1915–1995), выходя из монастырской столярной мастерской, «почувствовал себя столь плохо, что, как рассказывают очевидцы, там же упал и — умер. На взволнованные крики свидетелей несчастья прибежали несколько монахов, среди которых был и отец Иоанн (Крестьянкин). Отец Михаил не подавал никаких признаков жизни уже столь долго, что все собравшиеся в печали склонились над, как они были всецело уверены, новопреставленным. И вдруг отец Иоанн сказал:

— Нет, это не покойник. Он еще поживет!

И стал молиться. И по свершении той молитвы недвижимо лежавший открыл глаза… ожил». В дальнейшем он принял схиму с именем Мелхиседек и дожил до восьмидесяти лет.

Прощаясь с посетителями, о. Иоанн всегда помазывал их маслом, окроплял святой водой, причем очень обильно — некоторых буквально обливал с ног до головы, наливал и за шиворот. И непременно вручал им какой-нибудь гостинец. Чаще всего это были конфеты — шоколадные или обычные карамельки, просфорки, иногда эстонские шоколадки, монастырский хлеб. Мог дать яблоки, гранаты, сунуть банку варенья. Дарил он и маленькие фотоиконочки. Такие гостинцы от о. Иоанна до сих пор бережно хранятся в тысячах домов в России и за ее рубежами. «Помажет, бывало, на прощание святым маслом, покропит святой водой, благословит, получишь от него подарочки, конфеты и везешь домой, как сокровище, — это того самого отца Иоанна! И живешь светлой памятью о нем и надеждой на его молитвенную память о тебе» (Г. П. Коновалова).

Особо ценными подарками были книги. Причем не обязательно духовного содержания. К примеру, одной монахине о. Иоанн вручил… «Сказку о рыбаке и рыбке» Пушкина. И пояснил свой подарок так:

— Вот для тебя первое Добротолюбие. Мы с тобой путь в монашество начнем с этой книги, будем учиться благодарности Богу за всё и терпению. Этого пока тебе и достаточно.

Любил ли о. Иоанн постоянное многолюдье вокруг него, радовался ли ему?.. Вряд ли. В одном из писем он замечал: «Богомыслием заниматься обстановка не позволяет. Но все стенания разбиваются о недвижимый камень веры: „так надо“, тако Богу изволися. Живи не как хочется, но как Бог велит» (это вариация на тему святителя Игнатия (Брянчанинова): «Монастырь наш шумен; но нечего делать: живешь не так и не там, как и где бы хотелось, а где и как приводит непостижимый Промысл Божий»). А паломнице батюшка как-то с грустью признался, что ему почти не приходится побыть в келии одному. В утешении людей было его послушание, и он нес его усердно, иногда в ущерб собственному здоровью. Возможно, он руководствовался словами святого Иоанна Кронштадтского: «Служитель Христов должен вести себя так, чтобы за ним, как за Христом, народ ходил толпами, то есть священник должен привлекать к себе прихожан словом и жизнию». А еще наверняка помнил завет, который дал ему старец Симеон (Желнин): «Живи для всех, и спасешься. Будь у всех под ногами». Иногда о. Иоанн действительно называл себя «половичком у всех под ногами». И полугрустно-полувесело просил у братии помолиться за него во время службы:

— Моя функция — суетиться, а ваша — Богу молиться.

Но иногда, накануне торжественных служб на Великие праздники, батюшка всё же устраивал себе своеобразный «затвор». Он забирался на стремянку у своего книжного шкафа и молча, ни с кем не общаясь, просиживал на верхотуре большую часть дня. Потом спускался, отдыхал часок и шел в храм. Это была необходимая часть подготовки к службе, которую нельзя было отправлять кое-как, «на бегу», с головой и сердцем, переполненными чужими проблемами и горестями.

…На общение с паломниками уходила большая часть дня о. Иоанна. Принимал он их и тогда, когда этого не одобряло монастырское начальство (если шла проверка, паломников прятали в келии соседа, схимонаха Дамиана). Принимал и будучи больным. Г. П. Коновалова запомнила, как из келии батюшки вышла врач и строго сказала: «На месте отца Иоанна я бы вас не принимала», но вскоре прием возобновился. И даже когда болезнь сваливала батюшку с ног, он сокрушался в письме о том, что не может принимать людей: «Уж очень трудная нынче погода. Шарахается от -20 до +2 в один день. Где же нам выдержать такие скорости. Вот и полеживаем. На меня, верно, скоро в суд подадут — народ едет, деньги и силы тратит, а у меня всё дверь закрыта».

Но постоянное общение с паломниками не значило, что батюшка не участвовал в монастырской жизни. Напротив, он неопустительно присутствовал на братском молебне, дневном монашеском правиле, вечернем богослужении. «Однажды я была свидетельницей того, как, отпустив последнего посетителя, усталый батюшка, торопясь на вечернее богослужение, быстро подошел к раковине, открыл кран и подставил голову под струю холодной воды. „Надо немного освежиться перед службой“, — сказал он при этом» (Г. П. Коновалова). А если опаздывал из-за паломников, долго извинялся перед братией:

— Услышу звон к службе, надо собираться в храм, а в келье еще люди. Пока проводишь, бежишь, а по пути кто-то еще остановит: «Батюшка, минуточку». На ходу благословляю: «Ни минуточки, ни минуточки, простите, опаздываю». Пробегаю мимо. Сделаю шаг, другой, а совесть-то и заголосит: «Куда бежишь? Молить и просить Бога? А сам не хочешь остановиться и выслушать!» По инерции сделаю два-три шага к храму, потом разворачиваюсь: «Милая, ну что там у нас?» Вот и опоздание — простите великодушно! Горе! И опаздывать грех, и отмахнуться, пройти мимо — беда!

О силе молитвы о. Иоанна уже говорилось выше. Видевшие его на службах неоднократно подчеркивали — он выделялся даже на фоне всех прочих подвижников благочестия, населявших обитель. Казалось, что он служит не в земном храме, а прямо перед Престолом Господа. Игумен Савватий (Рудаков): «На этой службе поминали всех ветхозаветных праотцев: Авраама и Исаака, Иакова и Иосифа… Затем вышли на литию. Службу возглавлял отец Иоанн. И вот когда он поминал всех ветхозаветных праотцев, называя их по именам, то возникло чувство: батюшка говорит так, как будто он их всех видит. Вот они проходят перед ним вереницей. А он крестится и кланяется каждому из них. И они его благословляют. Было немного страшно и как бы тесно в храме: будто церковь наполнилась ветхозаветными отцами и они совсем рядом.

Может, так чувствовали себя те, кто присутствовал при отдании поклонов друг другу преподобного Сергия Радонежского и святителя Стефана Пермского на расстоянии в десяток вёрст? Или те, кто присутствовал на службах святого и праведного Иоанна Кронштадтского, молящегося с таким дерзновением, как будто он стоит перед Владыкой и Господом нашим и просит Его милости?

И я почувствовал, что отец Иоанн уже духом общается с праотцами. Придя в келью, засомневался: может, это всё мне почудилось? Прелесть? Но когда я поговорил с другими отцами монастыря, они подтвердили, что испытывали то же самое».

Особенно торжественными были Пасхальные богослужения с участием о. Иоанна. Вспоминает иеромонах Иоасаф (Швецов): «Пасху просто невозможно описать. Он весь ликовал, и светился, и торжествовал; это постепенно и незаметно передавалось другим служащим. Наверное, самый большой и неизъяснимо сильный всплеск радости охватывал всех, когда батюшка выходил на амвон для приветствия народа радостным „Христос воскресе!“». Недаром многие называли о. Иоанна «пасхальным батюшкой».

Благоговейное отношение о. Иоанна к службе отмечали все, кто его знал. Он не мог, не умел служить «быстренько», «кратенько», «по привычке». Готовясь к службе, неторопливо надевал митру, прикладывался к каждому образку на ней. Когда шел по монастырю, непременно с молитвой, благоговейно останавливаясь, кланялся каждой уличной иконе.

Самая служба о. Иоанна была необычайно осмысленной, наполненной до краев. Он никогда не проговаривал скороговоркой «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу» — каждое слово было весомым, выпуклым, нагруженным смыслом. Таким же было чтение Евангелия — казалось, что он всякий раз впервые переживает описываемые в Книге Книг события, присутствует при них. Его молитва влекла за собой, переворачивала душу, в каком бы состоянии человек ни пришел в храм. Описаны случаи, когда со служб о. Иоанна выходили с мокрыми глазами люди, совершенно до того равнодушные к вере. А те, кто не знал его в лицо и видел впервые в храме, среди других монахов, сразу же узнавали его, причем сами не могли толком объяснить, как именно.

Да и сам он, бывало, служил со слезами. «Как молитвенно проходили пассии! — вспоминала Т. П. Зотова. — С каким сердечным сокрушением, когда их возглавлял отец Иоанн! В какую-нибудь пассию он обязательно говорил проповедь. Храм был так набит молящимися, что невозможно было поднять руку, чтобы перекреститься. Вот акафист прочитан, батюшка встал у Распятия. И едва только он начинал говорить, как слезы текли по его лицу, и невозможно было при этом остаться равнодушным, и весь храм заливался слезами вместе с ним».

Очень серьезно о. Иоанн относился к клиросному пению. «Регент должен быть как солнышко, навстречу которому раскрываются все цветочки», — наставлял он руководителя церковного хора. К идее возрождения в полном объеме старинного знаменного пения он относился скептически, говорил, что в храме должны звучать только те песнопения, которые знакомы и понятны всем прихожанам. «Сам отец Иоанн пел очень хорошо, — вспоминал о. Владимир Правдолюбов. — Воодушевленно, энергично, с чувством. Мы с ним и вместе пели — он первым голосом пел, а я вторым».

…Другим послушанием, занимавшим массу времени, была переписка. После 1981-го письмоводительницей старца была поселившаяся в Печорах Татьяна Сергеевна Смирнова, и основная тяжесть переписки ложилась на ее плечи. Приходили на имя батюшки и письма, и телеграммы, и посылки, и денежные переводы. Иеромонах Никон (Горохов): «Я могу засвидетельствовать: будучи почтальоном, я приносил батюшке почту и денежные переводы; и не было случая, чтобы хоть один перевод он забрал себе — он всё отдавал монастырю и ничего не оставлял для себя». Кстати, монастырю о. Иоанн отдавал и свою пенсию. А тем, кто передавал ему письма, всегда ласково говорил: «Ну, почталиону (он произносил именно так, через „и“) — честь по закону», и непременно давал какой-нибудь гостинец.

Письма сортировались по степени срочности и жанрам: кому-то нужно было ответить как можно скорее, кому-то — не очень, кого-то поблагодарить или поздравить открыткой. Быстрее всего батюшка реагировал на письма из раздела «Скорая помощь» — это значило, что ответ о. Иоанна жизненно важен немедленно. Был и раздел «Капризы». На протяжении почти всех 1980-х переписка эта шла, как мы помним, полулегально, так как настоятель о. Гавриил не одобрял паломничества к о. Иоанну.

Процесс ответов на письма выглядел обычно так: Татьяна Сергеевна усаживалась напротив о. Иоанна на низенький стульчик (его и сегодня можно видеть в келии), а батюшка, сидя на знаменитом зеленом диванчике, читал полученное письмо и отвечал вслух. Келейница записывала ответ на конверте письма (чтобы не перепутать адресата), а уже дома перебеливала ответ. Конверт с черновиком оставался у батюшки.

Два раза в год, на Рождество и Пасху, для письмоводительницы наступала особо горячая пора — батюшка отправлял тысячи открыток с поздравлениями. И самым трудным было даже не надписывание адресов по ночам, а… поиск подходящих по тематике открыток: ведь в СССР их попросту не было. Но на жалобы и протесты батюшка неумолимо отвечал:

— Не срамите мою седую голову! Нужны открытки, соответствующие духу праздника. Всё должно быть со смыслом, а не наобум и как попало.

Приходилось делать открытки самим — рисовали, делали фотокопии и фотоколлажи. Каждую такую открытку батюшка подписывал собственноручно; сколько это отнимало у него времени и сил — Бог весть.

Письма батюшки — очень разные. Это ни в коем случае не формальные отписки, а всякий раз глубокие, обстоятельные ответы на обращенные к нему вопросы. Люди спрашивают о разном — можно ли молиться за самоубийцу, как заставить мужа бросить пить, каким образом общаться с неверующими родственниками, стоит ли уходить в монастырь… И на каждый такой вопрос батюшка не просто отвечает, а как бы беседует на бумаге с недоумевающим человеком. Читая его письма, будто слышишь его голос — неторопливый, вдумчивый, полный заботы и сочувствия к тем, кто пишет. А общее мнение всех его адресатов лучше всех выразила минчанка Галина Терентьевна Сытенко: «За все к тому времени почти 50 лет жизни я не получила столько любви, отеческой нежности, столько внимания к моей судьбе, к моим трудностям, проблемам, заботам, сколько вложил отец Иоанн в каждую фразу своего письма».

Часто между о. Иоанном и незнакомым ему человеком начиналось длительное письменное общение, продолжавшееся годами. Так, однажды в монастырь пришло письмо из Ленинграда от человека по имени Евгений. Он сокрушался о том, что в Александро-Невской лавре заброшен и разрушается надгробный памятник на могиле композитора Н. А. Римского-Корсакова. Наверняка автор письма хотел получить от батюшки совет о том, как лучше увековечить память композитора, но ответ был на совершенно иную тему: «Евгений, дорогой Евгений, что такое разрушенный памятник известному композитору, когда наша собственная душа разрушена до основания и искалечена по нашей вине, а не по нерадению кого-то?» Так началась переписка, перешедшая в глубокие и серьезные духовнические отношения. Евгений и о. Иоанн так никогда и не встретились в реальности, но письма от Евгения продолжают приходить в Псково-Печерский монастырь и сейчас, после смерти батюшки. И в них — благодарность за указанный когда-то истинный путь…

К счастью, письма о. Иоанна многократно издавались, и сейчас не только у непосредственного адресата, но и у всех желающих есть возможность «услышать» голос печерского старца, запечатленный на бумаге.

«Дорогая Н.!

Волю Божию можно и нужно выполнять в любом деле и при любых занятиях и на любом месте. Дело не в том, чем мы занимаемся, но как относимся к делу и что для нас главное. Так что не сетуйте на творчество, это занятие ничем не хуже всякого другого. Если ты не забываешь, во Имя Кого и во имя чего ты творишь, то и отношение будет разное: одно дело — во славу Божию проповедовать творчеством и жизнью своей идеи, которые принес Спаситель, другое дело — во славу свою блеснуть, отличиться. Разбирайся, детка!»

«Дорогая О.!

Не Господь наказывает нас, нет! Наказываем мы себя сами — тем, что живем без Бога. И какие бы хорошие ни были мы по человеческим меркам, там, где нет Бога, нет жизни живой, созидающей, нет радости жизни. Где нет Бога, там хозяйничает враг Божий.

И „наказание“ или жизненная туга — это его проделки. А когда человек после долгого вражьего водительства обращается к Богу, то и тут начинается на какое-то время усиленная месть врага, и нужно много терпения и несомненной веры, что враг силен, но всесилен лишь Господь, и Он не оставит усердно прибегающего к Божией помощи».

«Дорогая о Господе Е.!

Письмо Ваше получил. О Вас и болящих, страждущих сыновьях Ваших молимся, но очень трудно помочь Вам, ведь ни тот, ни другой не признают единственного источника здравия — Бога. Молитесь о них усердно Вашей материнской молитвой, но, конечно же, насильно в церковь не тащите — без веры все Таинства для человека не действенны. Почитайте о Саше канон о болящем хоть раз в неделю, и молитесь такой молитвой: „Боже! Ты знаешь все, и любовь Твоя совершенна, возьми же жизнь моих болящих, страждущих чад А. и В. в Свою руку и сделай то, что я жажду сделать, но не могу. Аминь“. И мы помолимся, но наша молитва только в помощь Вашей, материнской.

Укрепи Вас Господь в терпении».

«Дорогая Т.!

Молюсь о тебе всегда, да не оскудеют в тебе дары Господни, не омрачит житейская суета чистоту сердца и души твоей. А крылышки наши иногда повисают, и нет сил взмыть в небо, это ничего, это наука из наук, которую мы проходим, лишь бы желание видеть небо над головой, небо чистое, звездное — небо Божие, не исчезло. А слезы, труд, болезнь сердца на нашем пути неизбежны. Не исчезай, чадце. О мамочке будем молиться».

Тут и там по письмам батюшки разбросаны бесценные советы духовным чадам — как укрепиться в вере, как сделать так, чтобы она постоянно присутствовала в жизни, как противостоять греху. Эти советы давались во время, когда у людей не было зачастую ничего, кроме неумелого, но искреннего желания пойти в храм. Невозможно было достать ни книги духовного содержания, ни текст простейшей молитвы, ни икону, ни нательный крестик. Но и сейчас, когда всего этого в избытке, советы батюшки звучат вполне актуально, ведь ныне человек испытывается не отсутствием или наличием в доме икон, а другими, куда более принципиальными вещами…

«В церковь очень часто не подавайте, по памятным датам хорошо служить Литургию, а в остальное время молитесь сами. Да и не выстаивая пред иконами целый день, а памятью Божией в обычном своем делании житейских попечений. Кратенько, легко и даже весело, обращаясь к Господу: „Господи, помилуй!“, „Господи, прости!“».

«Чаще молитесь краткими молитвами: „Господи! Благослови!“, „Господи! Помоги!“ — приучаясь все в жизни делать с Божьего благословения и с Божьей помощью. А еще примите к сердцу такую молитву: „Господи! Тебе все ведомо, сотвори со мной, как изволишь. Аминь“».

«Ежедневно читай одну главу Евангелия и две главы Апостола, а также кратенькое утреннее и вечернее правило».

«Если хочешь узнать, что такое истинная любовь, прочитай Святое Евангелие, а в первую очередь 1-ое послание к Коринфянам, главу 13-ю».

«Я бы только предостерег Вас от показного проявления появившихся в Вас христианских взглядов — это будет расхищение того, чего еще Вы не приобрели в свою собственность. И другим говорить о Боге, когда у них еще нет склонности слышать о Нем, не надо. Вы провоцируете их на богохульство. А Вы не спешите, молитесь о том, кому хотели бы помочь, и предавайте их Богу. У Него сила и власть — реальные, а наши — кажущиеся».

«Молитесь Господу о даровании Вам духовника. Но не спешите первого встречного священника назвать духовным отцом. Ходите в церковь, исповедуйтесь, спрашивайте о волнующих Вас вопросах у многих, и только когда поймете, что из многих — один самый близкий душе Вашей, будете обращаться только к нему».

«Почитайте во утешение себе и вразумление святителя Феофана Затворника. Другого указать не могу. У него все чисто по любви сердечной к людям — чадам Божиим — и истинно и свято канонически». Творения глубоко почитаемого им святителя Феофана о. Иоанн советовал изучать внимательно: «Очень тебя прошу, полюби святителя Феофана Затворника. В его писаниях вот уж где живая вера потоком изливается на полюбившего его»; «Для начала начните руководствоваться книгами святителя Феофана Затворника Вышенского. Это надежнее»; «Помощником вам, если захотите, сейчас мог бы быть Святой святитель Феофан Затворник. Для начала почитайте его книгу „Что такое духовная жизнь и как на нее настроиться“. Да почаще причащайтесь Святых Христовых Таин. Так и будем проходить курс обучения жизни в Боге, начиная с первого класса, а не с институтской скамьи»; «Вам на все Ваши недоумения, вопросы и заблуждения — ответит и поведет по жизни истинный старец и православный архиерей — Святой святитель Феофан, Затворник Вышенский. Другого я указать Вам не могу. У святителя Феофана все кристально чисто, и по любви сердечной к людям — чадам Божиим, и все истинно, свято и безукоризненно канонически. Он на данном этапе Вам поможет больше, чем кто-либо другой».

Свои наставления батюшка всегда давал очень деликатно. В финале одного из писем он извиняется перед адресаткой: «Вы меня, Христа ради, простите. Я ведь не пустые слова пишу Вам, а говорю от сердца и от своего большого жизненного опыта, я говорю Вам со своего жизненного креста (и потихоньку, только для Вас одной скажу, что он — крест-то — у меня тоже немалый, и слава Богу за все)».

Если же о. Иоанн сталкивался с тем, что явно расходилось с нормами христианской жизни, тон его письма мог быть совсем иным. Ведь обращались к нему и люди, которые делали самые первые шаги к вере (и даже слово «Бог» еще писали со строчной буквы), и те, которых интересовала главным образом не вера, а они сами, и просто любопытствующие. Таким о. Иоанн твердо советовал сначала разобраться в себе, сделать труд узнать хотя бы элементарные вещи, а потом уже писать ему. Если человек не понимал обращенных к нему наставлений с первого раза, батюшка отвечал кратко: всё в предыдущих письмах, повторяться не буду. А вот письмо женщине, соблазнившей священника:

«Раба Божия М.!

Как-то даже трудно именовать Вас этим именем, ведь сейчас Вы вполне раба вражия.

И все-то понимаете, но душа споткнулась о сластолюбие, а враг удовлетворен, что уловил священника и отнял его у Бога. Ведь все, что сейчас этот священник совершает у престола, падет на его голову горящими угольями, а Вас враг уведет и из Церкви равнодушием к своему спасению.

Бог поругаем не бывает, а вы оба именно это и делаете.

Падать людям свойственно, но, упав, надо тут же вставать. У вас же не просто падение — вы попрали Божию благодать, данную человеку при рукоположении.

Грехи ваши надо исповедовать Архиерею, иерей их разрешить не может. Грехи легко совершать, а на восстание от греха надо много усилий и труда. Но жизнь так коротка, а впереди — вечность. Сейчас свидетельствую, что ад ждет вас обоих. Идите к Владыке оба, если хотите спасения себе и священнику».

А вот — явный разрыв отношений:

«С. с семейством!

Бог да простит вас.

Я не в первый раз сталкиваюсь с ситуацией, когда моим именем мнимые „доброжелатели“ творят свои личные, корыстные дела. Так что ваши поступки меня не удивили. Но зато стало совершенно очевидно и для меня, и думаю, что и для вас, что духовнических отношений нет, не было и быть не может. Все это показало, что не я вами руководил, а вы активно пытались управлять мной.

Да не будет! Так что за все происшедшее благодарю Бога. Призываю на вас Божие благословение, и да умирит ваше покаяние вашу совесть. Писем же брать от тех, кто не верит ни письменным моим ответам, ни устным, я не буду и впредь».

Многим адресатам о. Иоанн посылал вместе с письмами выписки из творений Святых отцов. В те годы раздобыть какую-либо духовную книгу в СССР было возможно разве что по большому «блату», а имена святителей Игнатия (Брянчанинова) и Феофана Затворника говорили что-то только богословам. Поэтому цитаты из них воспринимались как настоящие откровения. А учитывая умение батюшки подбирать выписки, как нельзя подходившие к каждому конкретному случаю, это была настоящая духовная аптека. Так свое собрание цитат называл и сам о. Иоанн.

Кроме ответов на письма, была еще одна важная работа — составление проповедей. В отличие от множества легендарных «златоустов» русской Церкви, чьи проповеди лились словно песня, о. Иоанн в старости не был, что называется, записным проповедником. До лагеря он мог говорить с амвона экспромтом часами, но под конец жизни проповеди произносил уже не «от себя», а читал по-написанному. Такая практика завелась в 1962-м на Рязанщине, где председатель сельсовета в Борце требовал предоставлять ему текст каждой произнесенной в храме проповеди в письменном виде. О. Иоанн начал записывать свои проповеди в тетради, которых со временем накопилась целая гора. Благодаря этому надзору тексты почти всех его проповедей сохранились. И хотя встречались среди прихожан те, кто был недоволен длиной батюшкиных проповедей или находил их не особенно оригинальными и яркими, большинство людей, слышавших их, утверждали: слово о. Иоанна заставляло прихожан буквально трепетать. Сейчас у всех желающих есть возможность и услышать аудиозапись батюшкиных проповедей, и увидеть их съемку — она издана на многочисленных дисках, выложена в свободном доступе на YouTube. На данный момент, по подсчетам историка Церкви о. Алексия Пикова, известны 202 проповеди о. Иоанна, 93 из них изданы и еще 90 доступны в аудиоформате.

С 1981 года Татьяна Сергеевна Смирнова понемногу записывала и воспоминания батюшки. Вернее, это были эпизодические отрывки, призванные проиллюстрировать ту или иную жизненную ситуацию для посетителей. Со временем из них слагались главы книги, которую сам о. Иоанн назвал «Память сердца». Ему эта удивительная память была присуща всегда — он помнил всех, кто бывал у него со своими горестями; бывало так, что писавшие ему путали его имя (!), а о. Иоанн в ответе перечислял все жизненные ситуации, с которыми к нему обращался человек ранее, спрашивал о судьбе его родных, точно называя их по именам.

Именно так, из сугубо практических бесед, складывалась и другая, пожалуй, самая знаменитая книга о. Иоанна Крестьянкина — «Опыт построения исповеди». Сталкиваясь с огромным количеством людей, бывавших в монастыре у исповеди, батюшка наблюдал, что зачастую они не знают, как именно нужно исповедаться, что делать, что говорить и самое главное — попросту не осознают свою греховность. Сама по себе возникла потребность в своеобразной «азбуке исповеди». Для воспитанной в духе атеизма страны это был бесценный духовный учебник. Доходчивым и простым языком батюшка разъяснял в нем на примерах десяти заповедей и заповедей блаженства, из чего именно складывается грех, как он зарождается и почему покаяние необходимо для спасения. В основу книги были положены беседы, которые батюшка проводил на первой седмице Великого поста, после чтения покаянного канона Андрея Критского. «Опыт построения исповеди» в машинописных копиях широко распространялся в СССР, затем неоднократно переиздавался и, без преувеличения, является одной из наиболее популярных и доступных духовных книг на русском языке вообще.

С другими насельниками монастыря о. Иоанна связывали теплые и душевные отношения. Он всегда стремился как-то утешить и ободрить монастырского казначея архимандрита Нафанаила, сочувственно говорил о его послушании: «Бухгалтерия — это сушка мозгов». Дружеские отношения связывали его с благочинным, игуменом Александром (Васильевым). О. Иоанн снабжал его крестами для постригов, передавал аккуратно перепечатанные духовные наставления для послушников, иноков, монахов и схимников. С трогательным вниманием батюшка относился к именинникам среди братии — в день именин он непременно дарил виновнику торжества пакет с гостинцами, где были духовное наставление, иконка, сладости. А когда наставало время провожать насельника в последний путь, торжественно и возвышенно готовил усопшего к погребению.

За ежедневной круговертью (а на самом деле — большой и тяжелой битвой за людские сердца и души) у о. Иоанна практически не оставалось времени на что-то «свое», «личное». Читать приходилось урывками, и преимущественно это были духовные авторы; из светских батюшка любил Гоголя, мог цитировать его наизусть целыми страницами. Очень почитал также великого русского поэта XIX столетия Василия Андреевича Жуковского, говорил, что он был святым человеком, неоднократно цитировал его в проповедях. Толстому он предпочитал Достоевского и настоял, чтобы келейница приобрела для себя полное собрание сочинений Федора Михайловича в тридцати томах, которое начало выходить в 1972-м.

Потребности о. Иоанна в еде и питье были крайне скромными. Конечно, паломники передавали ему весьма дефицитные в то время вкусные вещи, но долго они у него не задерживались — «уходили» в качестве подарков очередным гостям. Хотя батюшка и признавался, что любит шоколадные конфеты, но любовь эта с некоторых пор была «платонической» из-за диабета, так что конфетами он одаривал визитеров (причем после того, как одна из коробок оказалась с белым налетом, тщательно проверял, чтобы сладости были качественными). Бывали и просто смешные случаи. Так, одна женщина на Успенской площади дала ему апельсин, но о. Иоанн буквально через пять шагов подарил его какому-то мальчику. Дарительница возмутилась:

— Батюшка, но это я же вам отдала!

— Но ведь насовсем отдала?..

В праздники, на чей-нибудь день рождения батюшка мог символически пригубить стаканчик вина (на вопрос, можно ли в монастыре употреблять алкоголь, о. Иоанн отвечал: «Можно. У нас здесь сухого закона нет, но нечасто и понемногу»). Очень любил русскую баню. «Посещал ее чинно и основательно, — вспоминал иеромонах Никон (Горохов). — Приходил он не один, а в сопровождении помощника, который пособлял ему раздеться, одеться и помыться. Помощником у него в последнее время был Леша-чукча, как мы его звали, потому что он много лет провел на Севере среди чукчей и много нам рассказывал интересных историй. Он любил батюшку сыновней любовью и ухаживал за ним, как сыночек, хотя сам имел уже и внуков. Помню, помоет он батюшку, и отец Иоанн ему говорит: „Ну, Лешенька, теперь моя очередь тебе спинку потереть“. И так натрет Лешкину спину, что бедный Леша аж пищит, а батюшка только приговаривает: „Это ничего, Лешенька, это мы твои грешочки оттираем“. А грешочки у дяди Леши были немалые, но вот ведь пришел на покаяние, да так и остался при обители».

…Отбой в обители — в 23.00. Но сосед о. Иоанна, благочинный монастыря о. Александр (Васильев), еще далеко за полночь слышал голоса из его келии: посетители приходили и ночью. Потом вечернее правило. И так же, как легко представить первые слова каждого дня батюшки, легко понять, какие слова он произносил последними: «В руце Твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой: Ты же мя благослови, Ты мя помилуй и живот вечный даруй ми. Аминь».

Сколько и когда о. Иоанн спал — оставалось загадкой даже для самых близких ему людей. Сам он рекомендовал другим спать семь часов (во время болезни — восемь), но правилу этому явно не следовал: задолго до рассвета — снова подъем. Нет сомнения, что другой человек изнемог бы от такого режима и физически, и духовно, причем очень быстро. А батюшка, которому в апреле 1985-го исполнилось 75, жил на такой высокой ноте из месяца в месяц, из года в год.

Глава 10. Смутное время

О. Иоанн стал насельником Псково-Печерского монастыря в 1967 году — во время, которое ныне принято называть «началом застойного периода». Формально «застой» продолжался до смерти генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева, последовавшей 10 ноября 1982-го, а фактически продлился еще несколько лет.

После смерти Патриарха Алексия Русскую Православную Церковь с 3 июня 1971 года возглавлял Патриарх Московский и всея Руси Пимен (Извеков). На протяжении года он оставался Патриаршим местоблюстителем, так как власти не разрешили провести Поместный Собор в год столетия Ленина.

Несмотря на то, что на фоне хрущёвских гонений брежневское время было для Церкви относительно спокойным, в 1970-х число приходов в СССР продолжало сокращаться. Если в 1971 году в стране насчитывалось 7274 прихода, то пять лет спустя — 7038. В основном тогда закрывались небольшие сельские храмы — из-за массового перемещения жителей сел и деревень в города (численность городского и сельского населения в стране сравнялась в 1961-м, а в дальнейшем городское преобладало над сельским). В конце 70-х процесс закрытия храмов замедлился, и к 1981-му в СССР насчитывалось 7007 приходов. Одной из самых серьезных проблем Церкви тех лет была кадровая. Сказался сильнейший удар, нанесенный Хрущёвым в начале 1960-х по семинариям: с 1971 по 1975 год число священников и диаконов в стране сократилось (соответственно с 6234 до 5994 и с 618 до 594; для сравнения — на 1914 год в России было 3603 протоиерея, 49 631 иерей и 15 694 диакона). Почти у половины священнослужителей не было даже общего среднего образования, более половины из них были старше 60 лет, многие окормляли по два-три прихода.

В среднем посещаемость храмов по стране снижалась, так как абсолютное большинство населения СССР составляли люди, выросшие вне Церкви, — атеисты, равнодушные к вере либо сознательно отказавшиеся от нее после переезда в город из деревни в погоне за всем «передовым». Сокращалось число отпеваний, венчались лишь 2–3 процента людей, вступавших в брак. К тому же «мирное сосуществование» советской власти и Церкви во многом было только внешним. Валерий Николаевич Сергеев вспоминал: «Безобразия продолжались и при Брежневе, лично симпатизировавшем православию. Нередки были случаи покушений на духовенство с помощью устраивавшихся КГБ катастроф. Из близких моих знакомых пострадали известный московский священник-правозащитник о. Димитрий Дудко (с переломом обеих ног) и старообрядческий протоиерей, отец десяти детей Евгений Бобков (погиб)». Публично отстаивать свои «религиозные убеждения» по-прежнему значило вычеркнуть себя из политической и общественной жизни, отказаться от карьеры в какой бы то ни было области; посещение храма, как и раньше, было связано с немалыми трудностями, на праздники людей моложе сорока лет в церкви просто не пропускали комсомольские патрули. Сложно было попасть даже на похороны уважаемого священника (так, после смерти в Белгородской области почитаемого народом архимандрита Серафима (Тяпочкина, 1894–1982) на поезда, уходившие из Москвы в Крым и на Кавказ, не продавали билетов до Белгорода). На фоне закрывавшихся десятками храмов регистрация каждого нового прихода, постройка новой церкви становились событием. Так, в 1978 году регистрация семи приходов и возведение четырех храмов (это на весь СССР!) были упомянуты Патриархом как немалые достижения.

Но парадоксальным образом именно в это время, как уже говорилось выше, в среде интеллигенции возникает мода на православие, увеличивается число людей, принимающих крещение, особенно в городах. Автор этих строк, принимая крещение шестилетним ребенком в 1980-м, запомнил, что атмосферы секретности вокруг этого события не было, хотя, вероятно, для отца, старшего офицера Советской армии, и мамы, работника школьной библиотеки, последствия в случае чего могли быть неприятными. Но особой тайны из происходящего уже не делалось, хотя, конечно, никто ничего и не афишировал.

Об истоках такого поворота писал Д. Е. Фурман: «Если в конце 50-х — в 60-е годы хрущёвская либерализация в какой-то мере оживила веру в идеалы революции, то 70-е годы стали годами крайнего разочарования интеллигенции в официальных лозунгах, когда какие-либо надежды на перемены к лучшему были утрачены. Между тем церковь — фактически единственная легальная организация с неофициальной и более того — противоположной официальной идеологией, которая относительно безопасна (тем более что ее совершенно не обязательно демонстрировать). В этой ситуации движение к церкви и религии становилось совершенно естественным — так же, как до революции было совершенно естественным движение к атеизму. В интеллигентских кругах распространялись самые разные религии. Но поскольку в основе этого движения всё же лежало отталкивание от настоящего и романтизация национального прошлого, наиболее выигрывало от него православие, куда переходило множество видных представителей интеллигенции (так же, как в республиках с иной национальной религиозной традицией наиболее выигрывали эти национальные религии). Атеизм же в определенных интеллигентских кругах становился просто чем-то неприличным — как до революции в передовых интеллигентских кругах „неприличной“ была религиозность. И если до революции у нас в интеллигенции было мощное атеистическое крыло, а в народе господствовало формальное православие, то теперь ситуация становилась противоположной». «Быть верующим и ходить в храм Божий — это было страшно революционно», — подтверждал в одном из своих интервью лидер группы «ДДТ» Юрий Шевчук, пришедший к вере в конце 1970-х.

Из советского кинематографа и литературы ушли прямые нападки на православие (последним откровенно антирелигиозным советским фильмом стал «Ищу мою судьбу» 1974 года). Правда, образы священников и монахов по-прежнему никак не вписывались в категорию «положительных», но герои фильмов и романов всё чаще, пусть даже мельком или в качестве экскурсантов, заходили в храмы, задумчиво рассуждая о красоте старинных фресок и обрядов, сетуя по поводу бесповоротно разрушенного и утраченного наследия. И если в 1960-м вышедшая в серии «ЖЗЛ» биография Андрея Рублёва авторства В. С. Прибыткова содержала многочисленные проклятия в адрес «невежественных церковников», замалчивавших творения великого мастера, и ряд других дичайших пассажей («История церкви вообще есть история издевательства над народными ценностями», «Христианские проповеди Рублева, его вера в бога, объясняемые эпохой художника, — все это чуждо нам и не может быть принято», и т. п.), то изданная в 1981-м в той же серии безупречная книга В. Н. Сергеева была выдержана полностью в православной традиции. Автору и издательству, конечно, потом досталось от рецензентов, но, во-первых, гораздо больше было рецензий положительных, а во-вторых, репрессиям за такое инакомыслие уже не подвергали. Минул всего-то 21 год, но эпоха была уже совершенно иной.

На торжественном заседании 25 мая 1978 года, посвященном 60-летию восстановления Патриаршества, Патриарх Пимен говорил: «Сколько же верующих объединяет Святая Церковь? Паства наша многомиллионная. Ввиду разнообразия активности их духовной жизни и при отсутствии традиции нашей Церкви вести статистический учет верующих, назвать конкретные цифры невозможно. Наша Церковь радуется умножению своих чад и скорбит при их утрате». По приблизительным данным, в конце 1970-х годов в СССР насчитывалось около 30–40 миллионов воцерковленных людей, а крещенных по православному обряду было более 100 миллионов (при общем населении 262,4 миллиона человек). Для сравнения — в КПСС в конце 1970-х состояло 15,3 миллиона человек.

Государство продолжало регулировать деятельность Церкви при помощи отдельного органа — созданного в декабре 1965 года Совета по делам религий при Совете министров СССР. Он объединил в себе функции Совета по делам Русской Православной Церкви (1943–1965) и Совета по делам религиозных культов (1944–1965). По сравнению со сталинскими и хрущёвскими годами статус Совета был значительно повышен — его уполномоченные приравнивались к начальникам главков при Совминах союзных республик. Как и прежде, Церковь в СССР «курировали» чины КГБ. Совет по делам религий возглавлял генерал-лейтенант В. А. Куроедов; кроме того, в структуре КГБ в июле 1967 года был создан 4-й отдел 5-го управления, занимавшийся «работой по линии религиозных организаций». Начиная со второй половины 1970-х на должностях уполномоченных по делам религий начали появляться выходцы из партийных и комсомольских структур. Причем иногда уполномоченные брежневских времен втайне сочувствовали и даже помогали своим «подопечным». Меняли взгляды и уполномоченные «старой закалки». Так, о. Владимир Правдолюбов вспоминал, что рязанский уполномоченный, отставной офицер КГБ П. С. Малиев в 1970-х говорил ему:

— Вы имейте в виду, что в церкви находятся люди, которые проверяют Ваши проповеди на предмет того, чтобы Вас на чем-то поймать. И люди некомпетентные. Поэтому будьте предельно четким и ясным в Вашей проповеди и не задевайте запретных тем. Чтобы не было двусмысленности, не было к чему прицепиться.

Да что там уполномоченные, если сам глава государства Л. И. Брежнев за три дня до смерти, 7 ноября 1982-го, на кремлевском приеме обратился к Патриарху Пимену с просьбой заочно отпеть его после кончины!.. В устах любого предшественника Брежнева такой пассаж был бы просто непредставим. Просьба генерального секретаря была выполнена…

«Застойные» годы ознаменовались и началом того, что можно обозначить как церковное диссидентство. Первой «ласточкой» стало открытое письмо священников Николая Эшлимана и Глеба Якунина Патриарху Алексию (ноябрь 1965-го); текст этого письма написал обновленец со стажем А. Э. Краснов-Левитин, «сосиделец» о. Иоанна по Гавриловой Поляне. В июле 1966-го по Би-би-си прозвучало «Открытое письмо верующих Кировской (Вятской) епархии Патриарху Алексию и всем верующим Русской Церкви», написанное кировским пенсионером Борисом Талантовым и подписанное двенадцатью верующими. В итоге Талантов был арестован, получил два года тюрьмы и умер в заключении (в 1981 году он был канонизирован как мученик Русской Православной Церковью за границей). На протяжении 1960-х не раз обращался к Патриарху с полными критики письмами уволенный на покой в Жировицкий монастырь архиепископ Гермоген (Голубев). В конце десятилетия в «тамиздате», то есть за рубежом, начали выходить быстро набравшие популярность книги о. Александра Меня.

Широкую известность в 1972 году приобрело так называемое «Великопостное письмо» А. И. Солженицына Патриарху Пимену. В нем известный писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе фактически призывал русскую Церковь встать на путь бескомпромиссной борьбы с советской властью. Патриарх, прочитав письмо, заметил:

— Побыть бы ему в моих башмаках только пару дней… Но пусть пишет!

В 1976 году был создан Христианский комитет защиты прав верующих в СССР во главе с Глебом Якуниным. Три года спустя глава комитета был арестован, он находился в заключении и ссылке на протяжении девяти лет. Тогда же КГБ были ликвидированы религиозно-философские семинары в Москве, Ленинграде и Смоленске, а о. Дмитрия Дудко вынудили выступить по телевидению с «признанием» в том, что он действовал по заданию ЦРУ и впредь будет воздерживаться от политической деятельности.

В целом же православное диссидентство «застойных» времен во многом граничило с расколом и было своеобразным кривым зеркалом обновленчества. Ведь если обновленчество изначально задумывалось как некая «советская» церковь, то диссиденты 1960–1970-х ратовали за церковь «антисоветскую», то есть не запятнанную сотрудничеством с властью и партией и к тому же сильно модернизированную в экуменическом духе. Поэтому неудивительно, что Глеб Якунин пришел в конце концов к созданию собственной так называемой «Апостольской православной церкви», а отзывы православных иерархов о творчестве о. Александра Меня крайне разноречивы (о. Иоанн Крестьянкин, не осуждая его лично, говорил: «Общаться с ним не надо, книгами его пользоваться не надо»).

Сейчас принято считать, что бесповоротные перемены в жизни СССР начались сразу же после прихода к власти М. С. Горбачёва, ставшего генеральным секретарем ЦК КПСС 11 марта 1985 года, ровно за месяц до 75-летия о. Иоанна. Якобы именно с этого момента резко завершился брежневско-андроповско-черненковский «застой» и сразу же началась перестройка — грандиозное обновление во всех сферах жизни страны, в итоге приведшее к распаду СССР.

На самом деле такая картина является до предела упрощенной. Ни о какой перестройке речи поначалу не шло — 20 апреля 1985-го был выдвинут лозунг «Ускорение», закрепленный на XXVII съезде КПСС в феврале — марте 1986-го. О «Перестройке» же как о государственной политике речь зашла только в январе 1987-го на очередном Пленуме ЦК КПСС. Хотя и до этого в жизни страны наметился какой-то нездоровый сдвиг. Словами это было не выразить, скорее это было то, что называется «духом времени». Антиалкогольная кампания (май 1985-го), катастрофа на Чернобыльской АЭС (апрель 1986-го), трагедия пассажирского парохода «Адмирал Нахимов» (август 1986-го) и беспорядки в Алма-Ате (декабрь 1986-го) были восприняты как буревестники надвигавшихся испытаний. А в 1987-м на страну действительно рухнул девятый вал новаций буквально во всех сферах жизни — от СМИ, начавших взахлеб публиковать и показывать разоблачительные материалы о прошлом, до первых «кооператоров» и выхода на публичные сцены советских рок-групп.

Но при этом как-то забывается одна особенность перестройки: вплоть до 1988 года СССР оставался не просто атеистическим, а прямо антирелигиозным государством. Так, 24 ноября 1986-го во время выступления в Ташкенте Горбачёв заявил, что с «проявлениями религиозности» нужно вести решительную борьбу, а Глеб Якунин находился в ссылке до марта 1987-го. Продолжались и новые аресты — так, члена православной группы рижского поэта Владимира Френкеля арестовали в 1985-м. «В СССР и других социалистических странах пропаганда атеизма — часть коммунистического воспитания», — утверждали энциклопедические словари в конце десятилетия. И в общем-то ничего удивительного в этом не было. От коммунистической идеологии советское государство не отказывалось до последних месяцев своего существования, а борьба с религией всегда была одной из важнейших составляющих этой идеологии. Тем более что поначалу Горбачёв носился именно с идеей возвращения к «ленинским нормам», воспринимая перестройку как некую реинкарнацию революции, а значит, верующие могли ждать от государства чего угодно — вплоть до повторения хрущёвского безумия начала 1960-х.

Но Советский Союз конца 1980-х уже не был страной, которая могла позволить себе никак не реагировать на вызовы остального мира. В 1986-м случились не только Чернобыль и «Нахимов» — резко обрушились мировые цены на нефть, а благополучие Советского Союза во многом держалось именно на них. Срочно нужно было встраиваться в новую реальность, налаживать те связи, которые, казалось, были разорваны окончательно. А для этого требовалось проявить те качества, которые ценил западный мир — толерантность, терпимость, широту взглядов. К чему это привело, мы хорошо знаем, но тогда, в середине 1980-х, в Кремле надеялись, что внешняя «смена картинки», этакая вторая версия НЭПа, широкая либерализация позволят стране выйти на новый уровень. Председатель Совета по делам религий в 1984–1989 годах К. М. Харчев свидетельствовал: «СССР к тому времени нужна была помощь Запада, так как у страны возникли проблемы с экономикой, начали всё больше и больше брать за рубежом деньги в долг. У руководства государства сформировалось мнение, что с точки зрения внешнеполитических задач и укрепления позиций КПСС внутри государства надо изменять политику в отношении Церкви». И в 1988-м с целью «освежения имиджа» СССР на мировой арене было принято решение широко отметить 1000-летие Крещения Руси. Впоследствии К. М. Харчев утверждал, что именно он «был инициатором идеи отпраздновать 1000-летие Крещения Руси как всероссийский праздник, как праздник не только Церкви, но и национальной культуры, празднование которого помогло бы единению верующих и неверующих, преодолению отчуждения между ними, но в ЦК КПСС были против, а М. С. Горбачёв поддержал». Собственно, именно с этого момента в государстве и начала меняться политика в отношении религии.

Изначально великий юбилей собиралась отмечать только Церковь. Создание юбилейной комиссии в 1980-м сопровождалось целым «залпом» издевательских статей в советской прессе под заголовками «А что будет праздновать русская церковь?», «А было ли „крещение Руси“?» и т. п. Но в раннегорбачёвское время подобное отношение уже не соответствовало внешнеполитическим задачам советской власти. И в июле 1986-го в Киеве, в мае 1987-го в Москве и в феврале 1988-го в Ленинграде прошли три международные конференции, посвященные истории Русской Церкви; в августе 1987-го большой резонанс вызвала статья академика Б. В. Раушенбаха о значении Крещения Руси. С огромным интересом была воспринята премьера в Центральном доме художника картины Валерия Балабанова «Пловец», изображавшей отражающийся в воде бассейна «Москва» храм Христа Спасителя, некогда стоявший на месте бассейна.

Именно в преддверии юбилея, 17 мая 1983 года, Церкви был передан московский Свято-Данилов монастырь, где разместились отдел внешних церковных сношений и Синодальная библиотека (изначально планировалось передать Церкви Донской монастырь; этим планам помешала смерть Брежнева). Верующие восприняли новость с энтузиазмом — ведь это был первый за долгие годы прецедент возвращения монастырских зданий. Вместе с тем монашескую общину в монастыре создавать не разрешалось. А четырьмя годами позднее власти запретили установку памятника преподобному Сергию Радонежскому, который должен был быть открыт 20 сентября 1987-го в подмосковном селе Городок. Программа «Время» 18 сентября гневно обрушилась на «безответственных религиозных экстремистов», «черносотенцев» и «обскурантов», желающих установить памятник «церковному мракобесу Сергию Радонежскому». Такую же информацию дали ведущие газеты. Только «Московская правда» от 18 сентября опубликовала доброжелательную статью о предстоящем событии, но уже на следующий день напечатала опровержение и покаялась в «идеологической диверсии»… Машину с памятником задержали на Ярославском шоссе офицеры милиции и КГБ в званиях не ниже капитана; автора памятника, скульптора Вячеслава Клыкова арестовали.

Но это были последние рецидивы антирелигиозного рвения. В ноябре того же года уже Генеральная ассамблея ЮНЕСКО настоятельно порекомендовала отметить 1000-летие Крещения Руси как «крупнейшее событие в европейской и мировой истории и культуре». И уже 17 ноября 1987-го Церкви была передана закрытая в 1918-м Оптина пустынь, месяц спустя появился первый в РСФСР женский монастырь, Введенский Толгский. Воздух времени менялся буквально на глазах.

С 28 по 31 марта 1988 года в Новодевичьем монастыре заседало Предсоборное Архиерейское Совещание. На нем были рассмотрены программа юбилейного Поместного Собора и проекты его документов. А 29 апреля 1988-го в Кремле состоялась встреча Горбачёва с Патриархом Пименом, на которой лидер СССР назвал 1000-летие Крещения Руси «знаменательной вехой на многовековом пути развития отечественной истории, культуры и русской государственности» и подчеркнул, что благодаря перестройке стало возможным более активное участие религиозных деятелей в жизни общества. Ровно через месяц, 29 мая, был открыт памятник Сергию Радонежскому — тому самому, которого еще восемь месяцев назад власти называли «церковным мракобесом» (если вдуматься — абсолютно бредовое сочетание слов!)…

Сами юбилейные торжества продолжались с 5 по 12 июня. На празднование 1000-летия Крещения Руси в Москву съехались члены Поместного Собора и 517 почетных гостей, среди которых были Патриархи Антиохийский Игнатий IV, Иерусалимский Диодор I, Грузинский Илия II, Болгарский Максим, главы Кипрской Церкви — архиепископ Хризостом, Польской — митрополит Василий, Чехословацкой — митрополит Дорофей, Православной Церкви в Америке — митрополит Феодосий, и высокие инославные гости — кардиналы Агостино Казароли, Йозеф Глемп, архиепископ Кентерберийский Роберт Ранси, генеральный секретарь Всемирного Совета Церквей Эмилио Кастро, Патриарх и Католикос всех армян Вазген I, митрополит Делийский Павел Map Григорий, глава Коптской Церкви Патриарх Александрийский Шенуде III. В торжествах участвовали главы и представители нехристианских религиозных общин, общественные и политические деятели со всего мира. На Поместном Соборе, открывшемся в Троице-Сергиевой лавре 6 июня 1988 года, были прославлены в лике святых благоверный великий князь Московский Димитрий Донской, преподобный Андрей Рублёв, преподобный Максим Грек, святитель Макарий Московский, преподобный Паисий Величковский, блаженная Ксения Петербургская, святитель Игнатий Брянчанинов, преподобный Амвросий Оптинский, святитель Феофан Затворник…

1988–1991 годы принесли в жизнь верующих столько новшеств, сколько не приносили их все предыдущие годы, вместе взятые, начиная с 1917-го. Поэтому имеет смысл вспомнить каждый из этих перестроечных годов отдельно — ведь каждый из них так или иначе отражался на жизни насельников Псково-Печерской обители, и в частности о. Иоанна.

1988 год. Совет по делам религий при Совете министров СССР отменил положение о том, что молитвенные здания являются государственной собственностью. В СССР открыты более тысячи новых приходов. Увеличен прием абитуриентов в духовные семинарии. В Смоленске открыто первое межепархиальное духовное училище, затем такие училища созданы в Кишинёве, Чернигове, Ставрополе, Минске и Новосибирске. Создана инициативная группа по восстановлению храма Христа Спасителя.

1989 год. Утверждены рекомендации по взаимодействию мест лишения свободы с религиозными организациями и служителями культа. Открыты Киевская, Минская и Тобольская духовные семинарии. Начинают работу первые воскресные школы. Священнослужители впервые появляются на советском телевидении и радио, их приглашают выступать в школах и вузах. Разрешается избирать их народными депутатами. 9–11 октября в Москве торжественно отмечено 400-летие учреждение Патриаршества на Руси. Создан «Фонд восстановления храма Христа Спасителя».

1990 год. По инициативе народного депутата Виктора Аксючица (в начале десятилетия исключенного из аспирантуры МГУ за «религиозные убеждения») в РСФСР выходит Закон «О свободе вероисповеданий», разрешающий факультативное изучение религии в школах и запрещающий создавать органы госконтроля за религиозными организациями. Принят Закон СССР «О свободе совести и религиозных организациях». Он прекращал государственную поддержку атеизма, предоставлял религиозным организациям статус юридических лиц и разрешал им международные контакты без посредничества государства. Этот закон был принят уже при новом Патриархе — 3 мая на восьмидесятом году жизни ушел из жизни владыка Пимен, преемником которого стал Патриарх Московский и всея Руси Алексий II.

1991. Рождество Христово объявлено в СССР выходным днем; 4 сентября ликвидирован 4-й («церковный») отдел Управления по защите советского конституционного строя КГБ; 14 ноября упразднен Совет по делам религий при Совете министров СССР.

Это были впечатляющие шаги, говорившие о том, что жизнь страны изменилась безвозвратно. Впрочем, это понятно только сейчас, а тогда, в конце 1980-х, многие вполне серьезно спрашивали у о. Иоанна, стоит ли реставрировать монастырские здания и храмы — ведь их в любой момент могут снова закрыть и отобрать назад?!. И это говорилось в 1989 году, уже после 1000-летия Крещения Руси, в разгар перестройки. Такова была инерция страха и недоверия, за десятилетия травли въевшихся под кожу, как пороховая копоть.

Логика в такой недоверчивости была — наученные горьким опытом верующие понимали, что если советская власть предпринимает какие-то шаги, то делает это с конкретными и вполне прагматичными целями. И это действительно было так. Подоплеку резкого «потепления» государства по отношению к вере очень точно определил в интервью тот же К. М. Харчев: «В 80-х партия, наконец, осознала, что на подавлении религии будущего не построишь. Но если советскому государству не надо было прибегать к моральному авторитету церкви, так как его авторитет и так был непререкаемым среди трудящихся масс, то у нового государства, которое строил Горбачёв, ситуация оказалась противоположной. С крушением советского строя все старые ценности полетели к чертовой бабушке. Морального авторитета у государства не стало, оно оказалось вынужденным идти и занимать его, где только можно — в первую очередь у церкви — благо ценности там вечные». Многочисленные реверансы советской власти в сторону Церкви были просто судорожными попытками хоть как-то спасти безудержно сползающую в пропасть страну.

А самое главное — в вышеперечисленных актах речь ведь шла далеко не только о Русской Православной Церкви, но о «религиозных организациях» вообще. На практике это означало, что Церковь фактически ставилась в равные условия с представителями других конфессий, всевозможными сектами, проповедниками и раскольниками всех мастей. А это привело к тому, что на рубеже десятилетий множество людей оказалось погружено в подлинную духовную смуту, граничащую с хаосом.

…Для о. Иоанна 1000-летие Крещения Руси, как и для всей Церкви, началось задолго до 1988 года. И началось необычным образом. С весны 1984-го, возвращаясь с ранней литургии из Никольского храма, он начал явственно видеть траурное шествие царя Ивана IV с телом убитого им преподобномученика Корнилия. И не просто видеть, а участвовать в этом шествии. «Вот иду по „кровавой дорожке“ и, прикрыв глаза, присоединяюсь к траурному шествию XVI века за царем Иоанном Грозным, несущим на своих руках обезглавленный труп Игумена нашего монастыря Корнилия. Ужас, скорбь, недоумение в сердце каждого, идущего в этом прискорбном шествии» — так описывал он свои чувства в письме. Позже видение начало повторяться и когда батюшка находился у так называемого Корнилиевского валуна. К чему бы всё это?.. Ответ пришел после молитвы, в которой о. Иоанн попросил вразумления: в монастыре до сих пор нет храма, посвященного игумену Корнилию. Мысль о его создании была одобрена на соборе старцев, обсуждавших, как именно будет отмечено в монастыре 1000-летие Крещения Руси. И 6 мая 1986-го Корнилиевский храм в Никольской башне был освящен. Так у о. Иоанна появилась в Псково-Печерском монастыре «своя» церковь. «Преподобномученик Корнилий, игумен нашей обители и ее неусыпный страж у Престола Божия, учит нас не только своей жизнью, но и самой своей смертью и зовет нас усердно трудиться над делом своего спасения, всегда украшать, всегда созидать, а не уничтожать то, что дано нам Богом. Не искать для себя ни славы земной, ни мученичества, а только идти по пути твердо и верно вослед Христа. Особой жизнью живет Церковь в мире. Над славой Божией не властно ни время земное, ни вражьи силы. Труды и поты, и кровь, пролитые в XVI веке, проросли в XX веке церковью Божией», — сказал о. Иоанн в своей проповеди на освящении храма.

Тогда же, в 1986-м, свидетели зафиксировали первые отзывы о. Иоанна на происходившие в стране перемены. Их было еще совсем немного, ведь внешне почти всё сохранялось, как прежде. Но чуткому слуху и острому зрению старца смысл происходящего был, конечно, доступен. Так, на встрече с сестрами Любавскими в апреле 1986-го он «вдруг похлопал нас по плечу и сказал сожалеюще: „До основанья, а затем…“ Эту не совсем понятную тогда фразу он повторил еще несколько раз. Лишь со временем я поняла, что она в тот день значила: отец Иоанн предсказывал грядущую ломку нашего государства». А во время посещения прихода в Даличине батюшка ответил на вопрос одного священника, можно ли считать Чернобыльскую катастрофу апокалипсической:

— Я бы не стал так прямо называть эту аварию на атомной станции прямым исполнением Апокалипсиса. Нужно очень осторожно относиться к толкованию Апокалипсиса, и не случайно Церковь не принимает очень многих его толкований. Есть толкования Апокалипсиса святого Андрея Кесарийского — вот это толкование Церковью принимается, его можно читать. Остальные — очень сомнительные!

С большим скепсисом воспринял о. Иоанн попытки некоторых священников возобновить практику индивидуальных исповедей (в советское время исповеди были общими). Открытие в СССР новых приходов — в 1986-м появилось около тридцати храмов, в основном на Дальнем Востоке и в Калининградской области, — радовало его, но одновременно внушало и опасение. Диакону о. Владимиру Василику батюшка сказал по этому поводу:

— В 1945 году, после победы, была эйфория: внешний враг разгромлен, внутренний с Церковью примирился. А потом, когда меня в 1950 году арестовали и показывали доносы и то, что прослушивали, стало ясно: напрасно радовались. Поэтому и сейчас осторожно надо. Осторожно, потихоньку, полегоньку…

Осенью 1986 года в разговоре с приезжими москвичами неожиданно всплыло имя Сталина. И столь же неожиданно батюшка попросил: «Не осуждайте его, Бог ему судья. А вы не будьте судьями». «Мне в тот момент было совершенно непонятно, почему Старец Иоанн обратил на это наше внимание, — вспоминал журналист и историк Л. Е. Болотин. — Мы ведь и не могли предполагать тогда, какая волна оголтелого антисталинизма в качестве уже официальной политики генерального секретаря ЦК КПСС начнет подниматься в 1987–1989 годах, когда от „ускорения“ перешли к „перестройке“. Тем более этот духовный совет был удивителен в устах репрессированного, сидевшего». Конечно, такой ответ свидетельствовал не о каких-то симпатиях о. Иоанна к Сталину, а о следовании им евангельскому завету любить врагов своих и не судить, дабы не быть судимым. Напомним, что он и за своего следователя, ломавшего ему пальцы на руках, молился до последнего дня.

Лето 1988 года прошло в монастыре под знаком великих торжеств 1000-летия Крещения Руси. Состоялись торжественный крестный ход вокруг Михайловского собора и молебен по особому чинопоследованию, которое прислал из Москвы новый архиепископ Псковский и Порховский Владимир (Котляров). 12 июня о. Иоанн произнес по поводу юбилея прочувствованное слово, где охарактеризовал церковную историю России, разделив ее на семь периодов:

— Шестой период — от Первой мировой войны и доныне. Этот период соответствует Тайне Причащения. Никогда русский народ, малое стадо, так искренне не соединялся с возлюбленным ему Христом как теперь, когда неверующие попирают святыни, когда князем мира сего попущено до времени опять явить свою силу и власть. И мрачный злой дух напрягается, но народ русский очищается и особенно омывается страданием подвигов жизни крестной, еще яснее соединяющей его с Христом.

И даст Господь в седьмой период восполнить сосуды веры христианской и Сам освятит русский народ Своею благодатию, которая дает силы во имя Сына Божия снова и снова свободно избирать людям Царство Божие — Царство Небесное — целью жизни на земле. И будет соответствовать этот период Святой Тайне Рукоположения. И станет русский народ священным народом, утренней звездой между народами.

…19 июля 1988 года произошли крупные перемены и во внутренней жизни обители. Определением Священного Синода наместник архимандрит Гавриил был назначен епископом Хабаровским и Владивостокским. Как и в случае с о. Алипием, закончилась целая эпоха в жизни монастыря — «гаврииловская».

На положении о. Иоанна перемены сказались немедленно — уже через неделю, 26 июля 1988 года, он был назначен братским духовником обители, сменив архимандрита Феофана (Молявко). В этой должности батюшка находился до апреля 1993-го. А в середине августа 1988-го на смену о. Гавриилу прибыл 36-летний архимандрит Павел (Пономарёв, род. 1952), до этого занимавший пост начальника Русской духовной миссии в Иерусалиме.

Вспоминает Патриарший Экзарх всея Беларуси митрополит Минский и Заславский Павел: «Мне выделили келью в братском корпусе. В соседней келье проживал архимандрит Иоанн (Крестьянкин).

В первый же день моего прибытия я познакомился с отцом Иоанном. Первое мое впечатление об отце Иоанне, как и обо всей братии, было самое доброе. Ровное, доброе, спокойное отношение успокоило меня. Не скрою, что волнение ощущал всю дорогу. Ведь это было мое первое посещение обители, да к тому же я постриженник другого монастыря.

Первое, что в обители произвело на меня впечатление, — простота. В отличие от Троице-Сергиевой Лавры, где я начинал свое служение в Церкви, мне бросилось в глаза то, что здесь братия приходит на обед не по полной форме, как в Лавре, а в подрясниках. В общении между собой всё гораздо проще, чем в Лавре. На территории обители гораздо меньше туристов.

Архимандрит Иоанн меня встретил радушно. Показал келью. Рассказал, где и когда совершаются службы, и высказал пожелание, чтобы я по возможности везде послужил. Первую Божественную Литургию я совершал в Никольском надвратном храме. Храм небольшой. Печеряне любят ходить в храм и молиться. И в этот раз храм был заполнен, хотя это был простой будничный день. К этому богослужению я не готовил проповедь, потому что, согласно расписанию, после запричастного стиха проповедовал очередной иеромонах.

После отпуста на Литургии произошел очень важный для меня момент, который повлиял на дальнейшее мое служение. Я сделал отпуст, но народ стоял как вкопанный и никто не подходил к кресту. Я увидел у людей вопрошающие глаза. Они ожидали, что я им что-то скажу, но я не готовился к проповеди, поэтому обратился с простым приветствием и кратким наставлением. В это время я увидел жаждущие слова Божия лица людей. Они ловили каждое мое слово. Такого отношения к проповеди я не встречал на Западе ни до того, ни после. Увидев такую жажду слова Божиего, я сделал для себя вывод: не должно проходить ни одного богослужения без проповеди или хотя бы краткого приветствия и наставления.

Архимандрит Иоанн поблагодарил меня за проповедь и подтвердил мою мысль: люди ждут живого слова. Так началось мое знакомство и общение с отцом Иоанном. Его келья, его сердце были открыты для меня в любое время. Он выслушивал меня, давал советы, которые мне были очень важны. 27 августа, утром, состоялось заседание собора старцев, которое возглавлял архиепископ Псковский и Великолукский Владимир, священноархимандрит Псково-Печерского монастыря. На этом соборе старцы избрали меня наместником монастыря. И с этого дня началась моя жизнь в обители в новом качестве.

Дел в обители было много. Вопросов и проблем было много. Поэтому я часто обращался к отцу Иоанну за советами. При этом я заметил, что отец Иоанн обладает особым качеством. Он не прерывает собеседника. Я ему говорю, говорю, а он всё молчит, молчит. Вначале я подумал, что он меня не слышит, или не хочет слышать, или считает, что я говорю не по делу. Но как только я заканчиваю говорить, он начинает отвечать, начиная с первого вопроса и до последнего. Причем он даже не нарушал последовательности вопросов. Как будто все записывал на пленку, а потом перематывал ее, отвечая по порядку на все вопросы. Думаю, что это особый дар Божий.

Первая служба наместником начиналась для меня с большим волнением. Служили маститые старцы, архимандриты Иоанн, Александр, Нафанаил, Антипа, также другие иеромонахи. Стоя у Престола в алтаре, я предложил отцу Иоанну возглавить Литургию, но он взял мои руки своими, остановил и говорит: „Что вы, что вы! Вы теперь отец наместник. Вставайте и не волнуясь служите“. Поставил он меня перед Престолом, а сам встал справа».

В личной беседе с автором этих строк владыка Павел уточнил: эти фразы о. Иоанн произнес твердо, сурово, даже жестко. В принципиальных для него вопросах батюшка умел быть и таким. Первенство наместника для него было неоспоримо и естественно.

Продолжим цитировать воспоминания Патриаршего Экзарха всея Беларуси митрополита Минского и Заславского Павла: «В лице архимандрита Иоанна я видел искреннего молитвенника. В этот период жизни у него были проблемы со слухом. Не всегда работал слуховой аппарат. На всенощном бдении он стоял перед аналоем в алтаре или на солее и сам по книгам следил, что поют и читают в храме.

Отец Иоанн оказывал мне не только молитвенную и духовную поддержку, но и административную. Мы все видели в нем духоносного старца. Он был для всех высоким авторитетом, а я молодой и неопытный наместник, хотя тоже архимандрит.

В монастыре существовала практика — всё делать по благословению наместника, а если он в отъезде, то старшего архимандрита. Таким был архимандрит Иоанн. Были случаи, когда молодые иеромонахи и послушники, зная, что я новый человек в обители, обращались к отцу Иоанну за благословением на какое-то дело или поездку. Отец Иоанн их спрашивал: „А наместник вас благословил?“ Они ему говорят: „Да что там наместник, вы старец, вы наш духовник, вы и благословите“. Отец Иоанн очень твердо им всем говорил: „Вначале идите к наместнику. Если он благословит, приходите ко мне, и я вас благословлю. Но если наместник не благословит, я вас тоже не смогу благословить“.

Для меня такая позиция отца Иоанна была чрезвычайно важна и полезна. Таким образом он укреплял позицию наместника, поддерживал дисциплину в монастыре и правильно воспитывал насельников и трудников».

Новый наместник сразу же пришелся по душе братии. Будучи полной противоположностью жесткому архимандриту Гавриилу, архимандрит Павел привлекал к себе ровным, доброжелательным характером, мудрой взвешенностью суждений и поступков. Он сразу же отменил наложенный его предшественником запрет на посещения о. Иоанна. Одновременно была освобождена от послушания реставратора Татьяна Смирнова, отныне ее единственной заботой был уход за о. Иоанном. Также к батюшке был приставлен еще один помощник — монастырский эконом, тридцатилетний в ту пору о. Филарет (Кольцов, род. 1958). В обитель он пришел в 1976-м, нес послушание в трапезной, иподиаконствовал у о. Гавриила, потом служил в армии, откуда уволился сержантом. Легкий на подъем, темпераментный, с чувством юмора, о. Филарет импонировал батюшке, который и сам был таким же. На о. Филарета была возложена «хозяйственная» сторона жизни батюшки, а также помощь при передвижении по монастырю, причем нередко ему приходилось выполнять функцию настоящего телохранителя.

С конца 1980-х людской поток в келии батюшки не иссякал уже вполне легально. Ушли в прошлое времена, когда он вынужден был принимать людей втихомолку, под лестницей братского корпуса. Именно с этого времени о. Иоанн Крестьянкин стал в глазах верующих не просто мудрым старцем — его воспринимали как одного из главных людей в Церкви, он заслужил негласный статус морального авторитета для всей взбаламученной страны. И нет ничего удивительного в том, что простодушные паломники, подходя к Святым вратам Печорской обители, спрашивали у привратника: «Здесь живет святой Иоанн Кронштадтский?» Конечно, эта тут же разъяснявшаяся путаница была глубоко символичной и закономерной. В книге «Христов пастырь» архимандрит Тихон (Секретарев) очень убедительно показал, что о. Иоанн Крестьянкин был прямым духовным наследником святого праведного Иоанна Кронштадтского.

Ниже хотелось бы развить аналогию и показать преемственность служения о. Иоанна со служением его любимого святого — преподобного Серафима Саровского. Начать можно хотя бы с того, что именно ему о. Иоанн посвятил свою дипломную работу в академии, именно в день преставления преподобного Серафима произнес первую проповедь в храме, именно преподобный старец явился о. Иоанну в лагере и предрек скорое освобождение. Большой портрет преподобного Серафима стоял на столике в келии о. Иоанна. На своем жизненном пути о. Иоанн встретился и близко подружился с двумя людьми, хранившими у себя связанные с преподобным Серафимом реликвии, — о. Сергием Орловым и о. Виктором Шиповальниковым; глубоко почитал преподобного Серафима и старец Серафим (Романцов), совершивший в 1966-м постриг батюшки. Но число подобных «совпадений» (ставим это слово в кавычки, поскольку у Бога совпадений не бывает) значительно больше. О нападении на о. Иоанна трех разбойников в 1961-м, как и на о. Серафима в 1804-м, уже говорилось выше, а вот и другие факты. Оба великих подвижника рано лишились отцов (о. Иоанн — когда ему было два года, о. Серафим — шесть лет). Оба были необычайно смиренными и простыми на вид людьми. В келиях обоих на видном месте стоял гроб (как писал преподобный Исаак Сирин, «если помышление о смерти укоренится в человеке, то ум его не остается уже более в стране обольщения»). Обоих на входе в келию ожидала толпа людей, мечтавших если не обмолвиться словом, то хотя бы получить благословение. Всех приходящих к ним оба старца встречали с необычайной радостью и лаской, с возгласом «Христос воскресе» («Вот какая была у него любовь к людям! — вспоминал побывавший у Серафима Саровского офицер. — Я, сидя против него, находился в каком-то необыкновенном восторге»; то же самое мог сказать любой, побывавший у о. Иоанна). Гостей оба старца одаривали съедобными гостинцами (преподобный Серафим — сухариками, о. Иоанн — конфетами). Преподобного Серафима его биографы назвали земным ангелом и небесным человеком; затем это определение, изначально относившееся к преподобному Сергию Радонежскому, вполне законно перешло к о. Иоанну. И наконец, обоих посещал в келии глава государства…

А вот что писал в «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» священномученик митрополит Ленинградский Серафим (Чичагов, 1856–1937): «Можно сказать без преувеличения, что вся Россия в то время знала и чтила о. Серафима; по крайней мере слух о великом подвижнике ходил повсюду. Известные подвижники, одновременно с ним жившие, по духу знавшие старца Серафима, глубоко уважая его нравственное достоинство, другим делали отзывы о нем самые возвышенные, ибо все смотрели на него, „яко на град, вверху горы стоящий“. Священники и архиереи Православной Церкви, проводившие жизнь духовную и святую, имели глубокое уважение к Саровскому подвижнику». В этой цитате вполне можно заменить имя о. Серафима на о. Иоанна, а слово «Саровский» на «Печерский» — и больше не менять ни одной запятой.

…В смутные годы резко увеличилось и число писем, которые получал о. Иоанн, — с 1988 года они приходили в Печоры вполне официально, по городской почте, а не с оказиями. И в большинстве писем — вопросы растерянных, потерявших себя в хаосе конца 1980-х людей: что делать? Как жить? Как спасаться?.. Те же вопросы задавали и при личном общении. Другие, напротив, не задавали никаких вопросов, а сами пытались рассказать батюшке о неизбежном скором конце света, пришествии Антихриста, о том, что именно его «церковь» (секта, группа) — самая правильная. В письмах о. Иоанн с тревогой отмечал: «В последнее время к нам стало обращаться много людей с откровенными признаками беснования».

Еще в самом начале перестройки батюшке время от времени приходилось давать отповеди попыткам ревизии основ Церкви. Так, 27 мая 1985 года он написал большое письмо А. В. Ведерникову с разбором книги П. К. Иванова «Тайна святых, или Введение в Апокалипсис», первое издание которой вышло в Париже в 1949-м. «Вы-то знаете, какое трудное время переживает Церковь, сколько измышлений и сектантства родилось на свет, — писал батюшка своему давнему другу и преподавателю. — Но созижду Церковь Мою и врата адова не одолеют Ее. И кто не со Мною, тот против Меня, и кто не собирает со Мною, тот расточает. А мы с Вами призваны собирать, и от души жаль увлеченных в соблазн свободомыслия и непослушания Истине. Жаль тех, в ком посеются этой книгой семена сомнения и разврата, ведь при отсутствии должного живого религиозного опыта и жизни во Христе и в Церкви — это так легко может произойти.

Вот Вам пример сразу из живого религиозного опыта и живого попечения о чадах Своих Господа и Его святых. Перед тем, как получить от Вас вопрос об этой книге, приходит юноша и подает мне эту книгу и спрашивает, можно ли ему ее читать? Откуда у него это чувство? Он еще только у врат Церкви. Но дал ему Дух благий и правый мысль благу и чувство опасности близ него. А у скольких людей возникнет это чувство, но не у кого будет спросить, и они выпьют чашу до дна и яд начнет свою разрушительную работу». К сожалению, с началом перестройки подобная литература хлынула на прилавки валом. И смущенные, запутавшиеся люди зачастую начинали знакомство с Церковью именно с таких книг — доступных, дешевых, популярно «объяснявших» сложные вещи… А потом осаждали батюшку с, казалось бы, элементарными вопросами.

Впрочем, в то время даже на самые привычные и понятные вещи смотреть приходилось «новыми» глазами, оттого и спрашивали люди обо всем. Вот сделанная Ниной Павловой зарисовка общения о. Иоанна с паломниками осенью 1988 года — первого, когда ему было официально разрешено это общение:

«Тепло, небо синее, а клёны светятся таким золотым сиянием, будто это не кроны, а нимбы над храмами. Монастырское начальство вызвали в Москву, и архимандрит Иоанн (Крестьянкин) говорит, выйдя из храма:

— Ну вот, начальство от нас уехало. Остались только мы, черные головешки.

Батюшку, как всегда, окружает народ, и короткая дорога до кельи превращается в двухчасовую беседу. Кто-то ему приносит стул, мы рассаживаемся у его ног на траве. И вопросы идут за вопросами:

— Батюшка, что такое перестройка?

— Перестройка? Перепалка-перестрелка.

— Батюшка, благословите нас с мамой переехать в Эстонию. Мы в Тапу хороший обмен нашли.

— Как в Эстонию? Вы что, за границей хотите жить?

Слушаю и недоумеваю: ну, какая же Эстония заграница? А перестройка — это… Это же время митингов, восторга и опьянения свободой. Но каким же горьким было похмелье, когда обнищала и распалась великая держава. Эстония стала заграницей». Кстати, о том, что Эстония вскоре станет независимой, о. Иоанн говорил в 1988 году неоднократно. Так, когда открывали подворье Пюхтицкого монастыря в Ленинграде, он высказывал желание, чтобы дело делалось побыстрее: «Скоро Эстония отколется, так в России у монастыря хотя бы уголок будет»…

Происходящее в целом в стране о. Иоанн оценивал по-разному, учитывая и минусы, и плюсы. Насельнику Оптиной пустыни иеромонаху Мелхиседеку (Артюхину), посетовавшему на дух пессимизма и смуты в людских умах, он ответил так:

— У нас в настоящее время такая обстановка в церковной жизни, которой не было никогда за всё время существования Русской Православной Церкви. Такая свобода в Церкви, сам только отдавайся Богу. Ни при Священном Синоде, ни после него не было еще такой обстановки. Открываются семинарии, академии, издается столько духовной литературы. Можно сказать, купаемся в благодати.

— А многие говорят, что Москва стала каким-то Вавилоном, — возразил иеромонах.

— Ну какой же это Вавилон! Москву издавна называли сорок сороков, и сейчас, когда в Москве столько храмов, столько открытых монастырей, столько святынь, мощей и чудотворных икон, разве можно Москву с ее святынями назвать вторым Вавилоном? Нет, по духу, можно сказать, это второй Иерусалим.

Для неуверенного в себе и других брата о. Иоанн нашел точные, придавшие ему бодрости слова, четко разграничив, как в юности, Москву земную и Москву небесную. Но, видя все положительные стороны времени, в то же время он скорбел о духовной пустыне, по которой скиталось множество народу. «70 лет плена не могли не наложить отпечатка на людей, — писал он. — Плен-то миновал, да новая беда на пороге — свобода и вседозволенность всякому злу». Одной из своих корреспонденток, делившихся с ним печалью, он отвечал: «А я бы поведал тебе еще больше известий о „новшествах“ современной церковной и гражданской жизни. И знаю я это не из мутных потоков средств массовой информации, а из первоисточников — изболевших, исстрадавшихся сердец. Какие кресты несут люди, на какой невообразимый Крест взошла Россия! А жить надо, и живым в гроб не ляжешь, и с Богом не поспоришь и Ему не предъявишь обвинительный акт в попущении на земле беззаконий, беспредела». А другой женщине советовал в письме: «Жизнь сейчас трудная, шквал устрашающей информации расшатывает и без того хрупкое равновесие. Чтобы на эти от врага возбуждаемые бури мы не реагировали так болезненно, надо твердо верить, что миром правит только Бог, и стараться, елико возможно, жить по заповедям Божиим». «Храмы открываются, а души закрываются; и кто откроет их?» — на этот печальный вопрос, заданный батюшкой в 1988-м, ответа не было даже у него — прозорливца…

Особенно беспокоили батюшку те «извращение истинного христианства и подмена его ложным», которые с пугающей быстротой начали овладевать людьми, — он считал это «самым страшным способом богоборчества и уничтожения Православной Церкви». «Евангелие, которое ныне известно всем, становится объектом личного переосмысления, перетолковывания, всяческих измышлений на основе слова Божия, — писал он. — Присваивая себе имя христиан, обрушиваются на Церковь еретичествующие служители сатаны. Они возвещают вероломство под предлогом веры, антихриста под именем Христа. <…> Теперь наступают такие дни, что имя христианское слышится повсюду, храмов открывается даже больше, чем можно найти молящихся. Но не будем спешить радоваться. Ведь как часто это только видимость, ибо внутри уже нет духа христианского, духа любви, Духа Божия». С душевной скорбью свидетельствовал о. Иоанн и о том, что «духи-обольстители и учения бесовские уже явно проникли в церковную среду. Священнослужители, народ церковный, попуская себе ходить в жизни в похотях сердец своих, одновременно молясь Богу и работая греху, получают за это должное воздаяние. Бог их не слышит, а диавол, не связанный силой Божией, творит через обольщенных свои непотребные дела».

Бесценную запись в конце 1980-х годов сделала ленинградка Ольга Борисовна Сокурова, кандидат искусствоведения, впервые увидевшая батюшку в 1976-м. Она дословно записала беседу о. Иоанна с паломниками — беседу, которая и сейчас звучит актуально и может быть воспринята как своего рода духовное завещание батюшки. Несмотря на обширность этой записи, приведем ее здесь полностью:

— Мир идет к концу, разрушается. В нем действуют тайные силы — фермент этого разрушения, идущего от сатаны. Они существуют уже тысячи и тысячи лет. Но — Господь попустил, и допрашивать Его о Его планах мы не можем. Сегодня во всех точках планеты полыхает огромный костер зла. Хорошо, если мы не подбрасываем в этот костер собственных вязанок. Единственное, что требуется от каждого из нас, — в мире тьмы хранить и нести лучик света. Важно утверждать положительные ценности, это и есть главный вклад в защиту нашей православной культуры.

Нельзя идти на напрасные жертвы, если Господь не призвал. Главная опасность: за своевольным мужеством может скрываться утонченная гордость. В таких случаях борьба всегда кончается поражением, несет вред и сопровождается тяжкими духовными и телесными падениями.

Берегите величайший дар жизни. Не кладите голову в пасть Веельзевула. «Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби» (а не как симпатичные морские свинки, которые сами устремляются к удаву в пасть). Всё надо делать с пользой и рассуждением, во всем ясно видеть позитивную цель.

Не надо шуметь. Не надо вести себя вызывающе, а то получится как в басне: «Ай, моська, знать она сильна, коль лает на слона». Не надо рассчитывать только на свои личные силы. Господь призовет — тогда иди на подвиг исповедания.

Помните.

Рассуждение важнее всего.

Терпение нужнее всего.

Молчание хорошо.

Многоречие хуже всего. Лучше быть обидимым, чем обидчиком. Святой Амвросий Оптинский часто повторял: «Надо жить не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем мое почтение».

С нас спросят прежде всего не за то, что мы писали или чему учили, но — как мы жили, что делали, и будут засчитывать нам дела добрые, чистоту совести. Конечно, своей совестью нельзя торговать ни при каких обстоятельствах и внешних условиях.

Писатель А. Франс: «Мир гибнет потому, что Веельзевул внушил людям, что его нет». Это меткое замечание. Современные люди весьма беспечны и попадаются в сети лукавого.

Сейчас мы находимся в плену — худшем, чем татарское иго. Видимые власти — только исполнители, а над ними градусы и степени. Повсюду царит язычество — гораздо худшее, чем в древние времена. Ибо старое язычество было полно веры — только в ложных богов. Новое язычество — циничное неверие, нигилизм, идолопоклонство самим себе.

Нас унижают и в чем только не обвиняют. Что же, оправдываться, доказывать, что это не так? Сейчас главное — выдержка. «Терпением вашим спасайте души ваши». Не путайте, это не малодушие, не трусость. Быть может, это высшее, самое трудное и самое твердое мужество.

Один прозорливый старец (Нил Мироточивый) предсказывал: «Настанет время, когда год будет как месяц, месяц как неделя, неделя как день, а день как минута».

Колесо жизни вращается всё быстрее. На каждой спице колеса — живой человек. Чуть ослабеет — сорвется с колеса, а перенапряжет силы — разорвется его сердце. Учитесь не ослабевать и не перенапрягаться.

Страшно предстать перед Господом с немирной душой.

Выдержка, выдержка и еще раз выдержка.

Итак: терпение и хранение уст. Буду усиленно молиться.

А в одном из писем батюшка прозорливо замечал: «Время, в которое привел нам жить Господь, наисмутнейшее, — смущение, смятение и неразбериха колеблют непоколебимое, но это еще не конец. Впереди еще более сложные времена. А Церковь по обетованию Спасителя будет жить и совершать свое служение великое и спасительное до последнего дня жизни мира…»

…Несмотря на то что после юбилея Крещения Руси отношение к Церкви у государства изменилось, перемены эти были во многом внешними. В «перестроечном» 1988 году в СССР насчитывалось 6893 прихода и 6674 священника — то есть меньше, чем в 1963-м, в разгар хрущёвских гонений, не говоря уж о послевоенных годах. Коммунистическая идеология никуда не делась, и уполномоченные Совета по делам религий продолжали бдить за тем, чтобы степень свободы служителей Церкви не превышала установленного в Кремле лимита. Поэтому когда ясным, солнечным декабрьским днем 1988-го в Псково-Печерский монастырь внезапно нагрянула нежданная делегация из Москвы, наместник сразу понял: быть беде. Дело в том, что на Святой Горке как раз начали строить часовню в честь Собора Псково-Печерских святых. Поскольку строили из дерева, разрешения в ВООПиКе (Всесоюзном обществе охраны памятников истории и культуры) на это не брали. Но формально любое строительство или ремонт на территории историко-культурного объекта, каковым числился древний монастырь, могли начинаться только с санкции этого органа. Отсутствие такой санкции могло послужить прекрасным поводом для каких угодно взысканий.

Монаху-экскурсоводу отец наместник дал распоряжение подольше показывать гостям Богом зданные пещеры — авось на Святую Горку просто не хватит сил и времени. Но глава делегации сразу же заявил, что пещеры уже видел, а вот Святая Горка и библиотека его очень интересуют. Стало окончательно ясно, что комиссия приехала по чьей-то «наводке» — библиотеку тоже ремонтировали, и тоже без санкции ВООПиКа.

Наместник распорядился показывать и рассказывать обо всем, что пожелают члены делегации, а потом вести их на обед. А сам, не мешкая, бросился в келию о. Иоанна:

— Батюшка, кто-то на нас донес! Приехала комиссия из Москвы. Их сопровождает уполномоченный. Они пошли в библиотеку и на Святую Горку. Батюшка, помолитесь, а я пойду к эконому и скажу, чтобы рабочих убрал с объекта.

О. Иоанн без лишних слов надел епитрахиль и тут же встал на молитву. А архимандрит Павел приказал монастырскому эконому о. Филарету убрать со строительства часовни рабочих. Это заняло буквально пару минут. Вышел из братского корпуса на Успенскую площадь… и увидел, что солнечный тихий денек сменился настоящей снежной бурей. По площади мела метель, а снег валил такой, что в десяти метрах ничего не было видно.

Вспоминает Патриарший Экзарх всея Беларуси митрополит Минский и Заславский Павел: «Входят члены делегации. Все в снегу. Ругают погоду на чем свет стоит и, конечно, псковский климат. Сели за стол. После закусок подали первое, и все обратили внимание, что за окном просветлело. Снег прекратился, и через несколько минут засияло солнце. Опять все стали говорить о причудах псковского климата.

Я предложил им вновь пойти на Святую Горку, потому что, с их слов, они толком ничего не успели там рассмотреть, так как снег забивал им глаза, но они категорично отказались. За столом было теплее».

Год 1989-й ознаменовался тем, что 5 февраля о. Иоанн подал заявление о своей реабилитации — он ведь так и оставался «досрочно освобожденным», с которого не сняли вины. Поскольку «реабилитанс» горбачёвской поры носил массовый характер, уже 15 июня того же года батюшка был реабилитирован. Но — характерная деталь эпохи — самому о. Иоанну об этом так и не удосужились сообщить!.. В итоге он пребывал в убеждении, что его прошение то ли затерялось, то ли просто не было удостоено ответом. Лишь в 2005-м, когда по настоянию наместника монастыря ходатайство было возобновлено, обнаружилось, что о. Иоанн давным-давно реабилитирован, о чем ему прислали соответствующую бумагу…

24 апреля 1989-го батюшка был награжден вторым наперсным крестом с украшением. В аттестации на награду наместник архимандрит Павел указывал: «Пользуется заслуженным уважением и авторитетом среди братии обители, духовенства и верующих людей. С особым благоговением совершает богослужение. Является прекрасным проповедником слова Божия и учителем благочестия. Своей высоконравственной и трезвой жизнью руководит и ведет ко спасению всех приходящих и обращающихся к нему людей».

А за стенами обители между тем ширился поток преобразований, безвозвратно менявших страну и общество. Одним из самых модных понятий стала «гласность», под которой чаще всего подразумевалась свобода публикации в СМИ всяческой «чернухи», клеветы и откровенной лжи. О. Иоанн с недоумением и огорчением узнал, что и его имя используют в корыстных целях нечистые на руку люди. Так, в одном из московских ротапринтных журналов он обнаружил статью «Письмо священнику», подписанную его собственным именем. Пришлось составлять специальное письмо на имя Псковского владыки Владимира, где о. Иоанн объяснял, что не имеет к публикации ни малейшего отношения.

Весной о. Иоанну предложили совершить паломничество в Иерусалим. Но здоровье 79-летнего человека уже не позволяло предпринимать такие поездки, и 9 мая 1989-го батюшка послал на имя главы Отдела внешних церковных сношений митрополита Минского и Слуцкого Филарета (Вахромеева) письмо, где с грустью разъяснял причины своего отказа: «Нынешнее мое физическое состояние подрезает крылышки душе, дерзнувшей осуществить желаемое. Простите, вряд ли возможно для меня сейчас столь дальнее путешествие-паломничество, и тем более в это время года. Пережитые дни Страстной и Светлой седмиц так явственно заявили, что силы мои убывают, а восстанавливаются только в довольно длительном отдыхе». Да и более близкие путешествия были уже тяжелы. Даже на просьбу старого друга епископа Волоколамского Питирима посетить освящение нового храма в Иосифо-Волоколамском монастыре батюшка вынужден был отвечать отказом. «Получил, и порадовался, и погрустил, — писал он владыке Питириму. — Порадовался, что еще открываются Божии храмы, а погрустил, что не могу принять участие в столь великом торжестве. Курс лечения, который я прохожу сейчас, уже начат, а общее состояние мое требует, чтобы я прошел его до конца. Круглосуточное многолюдие каждого года начинает сказываться всё ощутимее и верно еще усугубляется бременем лет, ведь мне идет 80-й год, и теперь без месячного затвора-отдыха, и лечения, и уединения в лоне природы не хватает моих сил, чтобы совершать благословенное мне дело — служение людям».

Месячный затвор-отдых, о котором шла речь в этом письме, — это единственный возможный для батюшки недлинный вояж в эстонское село Вярска (по-русски оно когда-то называлось Верхоустье), в тридцати километрах от Печор. Там он начал бывать ежегодно с лета 1985-го. Вярска находится на западном берегу Псковского озера, в непосредственной близости от границы с Россией. Место очень живописное и, главное, тихое: в то время там почти не было туристов. В Вярске о. Иоанн селился в маленьком одноэтажном домике по адресу улица Силла (Silla), 1. Там жил диакон местного храма о. Михаил, очень любивший и почитавший батюшку; его семья занимала половину дома, а вторую предоставляли о. Иоанну.

Просыпаясь в Вярске по утрам, о. Иоанн первым делом уходил в предрассветный, окутанный туманом лес, чтобы встретить восход солнца на поле, за чтением акафиста «Слава Богу за всё». «Слава Тебе, показавшему нам свет!» — слышали его спутники… Возвращались после молитв уже через оживший лес, под перекличку птиц. Днем старец обычно уединялся на опушке леса с книгой, а келейницы поодаль собирали грибы или ягоды. Однажды к о. Иоанну подошла отделившаяся от стада овечка и дважды ласково лизнула его в лицо, а он в ответ так же ласково поцеловал ее в лобик. И рассказал, как в детстве, в Орле, во время детской игры к нему точно так же приблизился барашек с позолоченными, как ему показалось, рожками и «поцеловал» в щеку. Родные тогда восприняли это за знак того, что Ваня станет священником, что и произошло.

Вообще животные, как и люди, тянулись к о. Иоанну словно сами собой, неосознанно, а он их обожал еще с детства. В Летове любил брать в руки новорожденных гусят, обязательно спросив при этом разрешения у гусыни. Завидев теленка, шел к нему, гладил, долго говорил ему что-то. В монастыре с удовольствием кормил лошадей. А в Вярске у него был любимый пес, курчавый и лохматый настолько, что не было видно глаз, — Нопи. Батюшка подолгу играл с ним, разговаривал, и было полное ощущение того, что Нопи понимает обращенные к нему слова.

— Я ведь горожанин, и как мне радостно видеть всё это живое, ведь этого я в жизни мало видел, — объяснял о. Иоанн.

Конечно, были и беседы с местными жителями. Вспоминает Т. С. Смирнова: «На опушке леса в эстонском поселке ждали встречи с девяностолетним старцем отцом Иоанном мужики, потерявшие в жизни ориентиры, — пьяницы и изгои общества. Они поджидали выхода батюшки на вечерние прогулки по лесу. Когда он появлялся, один из них отделялся от этой жалкой компании и устремлялся навстречу.

Батюшка движением руки отсылал нас вперед. Отойдя на почтительное расстояние, оглядываясь, мы видели трогательную сцену. Отец Иоанн, склонившись, целовал голову стоящего перед ним на коленях бедолаги, и между ними начиналась неслышная длительная беседа».

На отдых обычно везли с собой множество духовных книг, и читал батюшка почти беспрерывно. Время от времени он подзывал близких, чтобы прочесть какой-то особенно впечатливший фрагмент вместе. «За отпуск прочитывались все каноны Матери Божией, которые в течение года читаются на повечерни, — вспоминает Т. С. Смирнова. — Все праздничные службы он совершал и в отпуске, только литургию заменял обедницей. Причащались по праздникам взятыми из монастыря запасными Дарами».

Однажды среди бела дня отдыхающих застал в лесу проливной дождь. Стена воды была такой, что вблизи не разглядеть очертаний предметов. О. Иоанн со спутниками укрылись под каким-то навесом.

— Господь показывает нам, как начинался Всемирный потоп, — раздался голос старца.

Ливень прекратился так же внезапно, как кончился. Едва успели добраться до дома, как с неба посыпались градины величиной с вишню. Через несколько минут, когда град кончился и выглянуло солнце, все вышли наружу и замерли от восторга: лес и земля были словно пропитаны золотом изнутри, искрились и сияли, как бриллиантовые.

— Так будет перед вторым и славным пришествием Господним, — произнес о. Иоанн.

Вярска стала постоянным летним «домом отдыха» для батюшки на протяжении восемнадцати лет. Обычно он проводил там два месяца, с середины июня по середину августа. 13 июля в поселке отмечался День Ангела о. Иоанна, в это время его навещали многочисленные гости.

…Осенью 1989 года во время всенощного бдения в Михайловском соборе к батюшке тихонько подошел отец наместник архимандрит Павел.

— Батюшка, у меня есть предложение и вопрос. К нам в монастырь приходит много детей. А что, если нам открыть в обители воскресную школу и учить детей Закону Божьему?

О. Иоанн задумался.

— А вы не боитесь? Вас за это могут взгреть, а могут и выгнать.

Наместник коротко изложил свои доводы в пользу нововведения, но заметил, что со стороны псковского уполномоченного Совета по делам религий действительно могут быть возражения. Старец сказал, что нужно всё серьезно взвесить и хорошо подумать. А после полиелея сам подошел к наместнику:

— Отец наместник, ваше предложение очень хорошее, но опасное. Давайте сделаем так: вы и я сегодня ночью помолимся. Завтра мы послужим Божественную Литургию, причастимся Святых Христовых Таин, а потом я вам скажу свое мнение.

Так и сделали. На следующий день просветленный, радостный батюшка подошел к наместнику:

— Знаете, отец наместник, открытие воскресной школы для детей — очень важное дело. На это есть благословение Божие. Всё у нас будет хорошо.

Архимандрит Павел переговорил с уполномоченным — и не встретил никаких препятствий. Уже спустя неделю в Сретенском храме монастыря прошло первое занятие воскресной школы.

3 мая 1990 года в Москве скончался Патриарх Пимен. О. Иоанн глубоко скорбел, получив горестное известие. Он хорошо знал Святейшего владыку лично, любил его, называл «последним православным патриархом». На Поместный Собор, который должен был избрать нового Патриарха, уезжал наместник монастыря. Перед поездкой он зашел к батюшке для благословения и напутствия. И тогда старец усадил архимандрита Павла на свой диванчик и рассказал о том, что произошло с ним два дня назад.

— Я отслужил Литургию. Пришел в келию. Немного, думаю, отдохну. И, не снимая мантии, сел на диван. Облокотился на спинку, вдруг, как в каком-то легком сне, вижу, что на месте кровати стоит Святейший Патриарх Тихон. Рядом с ним стоит митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Ридигер).

У Патриарха Тихона от пола и до потолка большой тяжелый жезл. Он его держит и, обращаясь к мне, говорит: «Вот видишь, какой тяжелый патриарший жезл, — и при этом сделал попытку поднять его. — Никто из архиереев не сможет поднять его, кроме митрополита Алексия», — и передает ему жезл.

Как только митрополит Алексий взял жезл, он у него сразу же стал раскручиваться, раскручиваться. От него начали отвинчиваться какие-то мелкие детали, и он становился всё меньше и меньше. На этом видение прошло.

В беседе с автором этих строк владыка Павел добавил: ни малейшего сомнения в том, что о. Иоанн говорит о том, что действительно было, у него не возникло.

Смысл видения стал понятен, когда новым Патриархом Московским и всея Руси был избран именно Алексий II (Ридигер, 1929–2008). «Бог даровал нам еще одного православного Патриарха», — радовался тогда о. Иоанн. А почему от его жезла отсоединились маленькие детали, сам батюшка пояснил два года спустя: «Автономные церкви, которые при Патриархе Алексии II получили статус самостоятельности: Украина, Беларусь, Молдова и Прибалтика».

Представители одной такой церкви ввалились в келию о. Иоанна втроем — рослые, сытые, нестеснительные. Зажав батюшку с обеих сторон на диванчике, они с украинским акцентом повели громкоголосый разговор о том, что нужно спасаться от грядущей «печати Антихриста» и реалий современной жизни, вредной для духовного человека, а спасаться-де нужно непременно в глухих лесах. О. Иоанн какое-то время слушал, не перебивая, а потом начал задавать вопросы:

— Как в леса-то поедем? Тоже, как и к нам, на машинах?

Священники, приехавшие в Россию на дорогих иномарках, неуверенно кивнули.

— Придется в лесах-то дороги строить. А кого планируете взять в леса? Таню, Маню и Параню? Таня будет на клиросе пищать, Маня кашу варить, а Параня порты стирать? А остальных вверенных нам Богом прихожан кому оставим?

Священники переглянулись. Но о. Иоанн не отступал:

— Дорогие, а телевизор-то смотрим?

— Ну как же не смотреть, ведь надо знать, что в мире делается.

— Ну вот, придется в лесах и телевизионную вышку ставить. А во время службы-то на часики посматриваете, чтобы успеть домой к хоккею, футболу, фигурному катанию или сериалу?

— Посматриваем, — покраснев, сознались гости.

— А программки после двенадцати посматриваете? — очень тихо спросил батюшка после паузы.

И без того красные священники стали просто пунцовыми и чуть слышно выдавили из себя «Да».

— Отцы, вам не надо бежать в леса и страшиться будущей печати. У меня этой печати еще нет, я пока жизнью своей делаю выбор, а у вас она уже стоит. И выбор ее вы подтверждаете ежедневно с желанием и любовью. Ничто божественное уже не войдет в души ваши сквозь то, чем заняты ваши сердца сейчас. Они накрепко запечатываются вашим отношением к жизни и служению.

Украинские священники встали и, еле слышно попросив молитв, вышли. И на этот раз не было ни окропления святой водой, ни помазывания маслицем, ни сладких гостинцев в дорогу, «чтобы подсластить жизнь»…

«Расколы противны единству во Христе, — говорил в одной из проповедей этих лет о. Иоанн. — А на месте, освященном многомученической кровию православных за веру, воздвигают новые престолы — и Русская зарубежная церковь, и Автокефальная украинская церковь. Они зовут на борьбу с Православием унию и католичество. И ересь Богородичного центра заявляет свои права на владение истиной». В другой проповеди батюшка указывал на большое количество «новых верующих», которые массово кинулись в Церковь и почти «затоптали» верующих «старых»: «И если прежде во все времена еретики обнаруживали себя явно, то ныне Церковь наполнена еретиками скрытыми. Это все те, кто приходят в Церковь, но неправо мыслят о ней, о вере, о Боге».

Отсоединялись не только церкви — сам Советский Союз трещал по швам. 1990 год ознаменовался так называемым «парадом суверенитетов», когда одна за другой объявляли о своей самостоятельности республики СССР. В связи с этим многие события, которым раньше не придали бы значения, приобретали поистине промыслительный оттенок. Так получилось, к примеру, с возвращением из Эстонии в Печоры вывезенной во время войны из обители бесценной библиотеки. В беседе с автором этих строк Патриарший Экзарх всея Беларуси митрополит Минский и Заславский Павел рассказал, что произошло это спонтанно: просто попробовали вернуть и… получилось. Забирали библиотеку из Тарту 22 марта 1991 года. Событие широко освещалось прессой, стало радостной и важной вехой в истории монастыря — еще бы, ведь на родину возвращались ценнейшие богослужебные книги и рукописи времен преподобномученика Корнилия. А уже год спустя такое вряд ли было бы возможно.

По мере того как терпела крах пресловутая перестройка, а фигура Горбачёва, к тому времени уже Президента СССР, начинала вызывать в людях не надежду на перемены, а в лучшем случае насмешки, в худшем — злобу, снижался и без того невысокий уровень жизни в стране. К примеру, в Печорах, где и раньше в магазинах не было ничего, кроме плохо выпеченного хлеба и перловки, теперь пропало вообще всё. В октябре 1990-го на продукты были введены талоны, но и по ним купить было нечего. Зато в изобилии появился на полках дешевый спирт. Одно за другим прекращали работу местные предприятия, и выброшенные на улицу люди становились легкой добычей алкоголя. В январе 1991-го состоялась так называемая «павловская реформа» (по имени премьер-министра В. С. Павлова) — обмен 50-рублевых и 100-рублевых купюр, а в апреле того же года втрое выросли цены на транспорт и товары широкого потребления. Но инфляцию это сдержать уже не могло…

Мутные волны тяжелой, развращенной жизни перехлестывали и через стены Псково-Печерской обители. Уже и туда проникали и телевидение, по которому шли «Прожектор перестройки», «Взгляд» и «600 секунд», и «видик» с ранее запретными западными фильмами, и разнузданная перестроечная пресса, на чтение которой иные священнослужители тратили времени больше, чем на Евангелие. Батюшку это временами приводило в ужас; сохранились свидетельства о том, что он плакал при виде того, что происходит, повторял слова святителя Поликарпа Смирнского: «Господи, как Ты допустил меня дожить до такого времени?» И тем не менее монастырь, этот бастион православия, видевший на своем веку всякое, продолжал жить. Работала воскресная школа, открылся детский хор, стараниями архимандрита Павла была основана служба милосердия, обслуживавшая на дому инвалидов и немощных; на территории обители был построен двухэтажный лазарет… Кстати, его городские власти в одном из последних приступов богоборчества приказали снести — всё под тем же предлогом: любые новые постройки на территории памятника культуры и истории запрещены. И отец наместник согласился, но заметил, что без молитвы в монастыре ничего не делается, а потому он созовет верующих со всех Печор, и снос корпуса пойдет под пение акафиста. Тут уж власти включили задний ход, испугавшись массовых протестов.

14 ноября 1989 года в московском Центральном доме архитектора прошел вечер «Неугасимая лампада», посвященный истории Псково-Печерского монастыря, а 23 августа 1990-го в присутствии Патриарха Алексия II открылась одноименная выставка. Это были первые и последние мероприятия всесоюзного масштаба, посвященные Псково-Печерской обители. Все другие будут проходить уже в Российской Федерации… А 28 августа 1990 года состоялось очень значительное в жизни монастыря событие — после 31-летнего перерыва был возобновлен крестный ход вокруг стен обители с иконой Успения Божией Матери. Когда чудотворный образ вынесли на площадь перед Святыми вратами, у всех возникло чувство, будто икона вырвалась из заточения и наконец-то может светить всем, кто желает ее видеть…

В 1991 году совпали Светлое Христово Воскресение и Благовещение. Кириопасху (вторую в жизни о. Иоанна, первая была в 1912-м) многие восприняли как Промыслительный знак, намек на грядущие грандиозные события. Но всё же никто и предполагать не мог, что Советский Союз доживает свои последние месяцы. На референдуме 17 марта абсолютное большинство жителей страны — 113,5 миллиона человек — высказались за сохранение Союза. На 20 августа 1991 года было запланировано подписание обновленного союзного договора, согласно которому аббревиатура СССР должна была расшифровываться как Союз Советских Суверенных Республик. Но новой версии Союза появиться на свет не было суждено. После путча ГКЧП центробежные силы стали непреодолимыми, 8 декабря в Беловежской пуще лидеры России, Украины и Белоруссии подписали соглашение о роспуске СССР и создании СНГ, к которому 11 декабря в Алма-Ате присоединились другие постсоветские страны (кроме прибалтийских и Грузии). 25 декабря в 19.30. над Кремлем был спущен красный флаг, место которого занял российский триколор.

Печоры снова стали приграничным городом — независимость Эстонии СССР признал еще 6 сентября 1991 года. И если бы не изменение границы в 1944-м, то монастырь, как и после Гражданской войны, оказался бы за рубежом.

…Архимандрит Павел, по Божиему соизволению ставший «последним советским» и «первым российским» наместником монастыря, покинул его в марте 1992 года, оставив по себе добрую и долгую память. Его сменил архимандрит Роман (Жеребцов, 1929–2012), бывший насельником обители с 1990 года, а до того всю жизнь служивший в Новосибирской епархии.

28 мая 1992-го Псково-Печерский монастырь посетил Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. До этого он бывал там трижды — вместе с родителями в 1953-м, 9 декабря 1968-го и 22 августа 1974-го. Вместе с митрополитом Псковским и Великолукским Владимиром и епископом Истринским Арсением он совершил Божественную литургию в Михайловском соборе, молился перед чудотворными иконами Пресвятой Богоматери и святыми мощами основателей монастыря. В книге почетных гостей Патриарх особо отметил, что «имел сердечную беседу с духовником и старцем обители — архимандритом Иоанном». Они были знакомы давно и относились друг к другу с искренней теплотой.

Осенью 1993 года произошел случай, раскрывший о. Иоанна с неожиданной стороны для человека, который давно знал и любил его, — о. Тихона (Шевкунова, род. 1958), ныне митрополита Псковского и Порховского. Он поступил в Псково-Печерскую обитель послушником в 1982-м, затем работал в Издательском отделе Московского Патриархата под руководством владыки Питирима, в июле 1991-го принял монашеский постриг с именем Тихон. В обитель иеромонах Тихон прибыл в смятении — испортились его отношения с наместником Донского монастыря; как правильно поступить, он не знал. О. Иоанн долго говорил со своим воспитанником в келии, потом отправил его на всенощную и сказал, что скоро подойдет и сам.

Вспоминает митрополит Тихон (Шевкунов): «Вместе с молодыми монастырскими иеромонахами мы, уже облачившись, ждали акафист в древнем пещерном алтаре Успенского собора. Вдруг к нам подошел отец Иоанн. Мы расстались с ним полчаса назад, но тут он сразу показался мне каким-то необычным — сосредоточенно-строгим. Не говоря ни слова, батюшка взял меня за руку и подвел в центр алтаря, к престолу. Здесь он сделал три глубоких поклона, с благоговением приложился к Святой Трапезе и велел мне сделать то же. Потом, обратившись ко мне, он произнес:

— А теперь слушай волю Божию…

Никогда до этого я не слышал от отца Иоанна подобных слов.

— Ты вернешься в Москву и сразу пойдешь к Святейшему Патриарху, — объявил мне отец Иоанн. — Проси у него, чтобы он благословил тебя перейти из Донского в братию Псково-Печерского монастыря. Проси Святейшего, чтобы он благословил создание подворья Псково-Печерского монастыря в Москве, и ты будешь строить это подворье.

Я не знал, что и сказать!.. С одной стороны, было отчетливо ясно, что вот сейчас, в эту самую минуту, меняется моя жизнь. И в то же время умом я понимал, что сказанное батюшкой осуществить совершенно нереально.

— Батюшка, — проговорил я, — но это невозможно!.. Святейший совсем недавно объявил, что в Москве не будет открыто ни одного подворья епархиальных монастырей. И настрого запретил даже обращаться к нему с подобными просьбами.

Здесь необходимо небольшое пояснение. К тому времени в Русской Церкви было возрождено уже триста шестьдесят монастырей, и с каждым месяцем их число увеличивалось. Немало из этих провинциальных обителей хотели иметь свои подворья в столице и так донимали патриарха, что Святейший на одном из собраний духовенства очень твердо предупредил, чтобы с подобными просьбами к нему впредь не обращались. Поскольку если начать раздавать московские храмы монастырям, то приходских церквей в столице вообще не останется.

Всё это я объяснил отцу Иоанну. Но тот даже бровью не повел.

— Ничего не бойся! — сказал он. — Иди к Святейшему и передай то, что я тебе сказал. Святейший всё благословит. А затем, — тут батюшка продолжил уже совсем по-деловому, горячо и увлеченно, — тебе предложат на выбор несколько храмов. Первый не бери! А из остальных выбирай, какой тебе приглянется, но только не гонись за большими и знаменитыми.

Пора было выходить на акафист.

— После службы жду тебя в келье! — велел батюшка.

Весь акафист и дальнейшую службу я только и переживал слова, сказанные отцом Иоанном, а после всенощной сразу примчался к нему. Батюшка еще несколько раз повторил мне то, что я услышал от него в алтаре, успокоил, ободрил и велел, не сомневаясь, поступать в точности так, как он говорит.

Отец Иоанн никогда не бросался великими и страшными словами, такими как „я скажу тебе волю Божию“. Ни раньше, ни потом я таких слов от него не слышал. Поэтому воспринял сказанное мне более чем серьезно и, превозмогая страх, решил исполнить всё точно, как сказал старец».

Каково же было изумление иеромонаха, когда Патриарх нашел мысль о создании Псково-Печерского подворья в Москве очень своевременной. Это было связано с тем, что в Печорах как раз вводился особый приграничный режим, и для паломников могли возникнуть трудности с посещением монастыря. Помня о наставлении о. Иоанна, о. Тихон отказался от первого предложенного ему монастыря, Покровского, а собор Пресвятой Богородицы в Измайлове отверг как слишком обширный и роскошный. А вот третий вариант — Сретенский монастырь — оказался тем, что надо. О. Иоанн по телефону одобрил выбор и пристально следил за возрождением упраздненной в 1925 году древней обители, воздвигнутой на том месте, где москвичи встречали когда-то икону Владимирской Божией Матери, сохранившей cтолицу от нашествия Тамерлана.

…23 ноября 1994 года в Псково-Печерский монастырь приехал первый Президент России Борис Ельцин. В книге почетных гостей он сделал следующую запись: «Через 80 лет глава государства побывал в Свято-Успенском Псково-Печерском монастыре (на самом же деле император Николай II посетил обитель в 1903 году, то есть 91 год назад. — В. Б.) Это чудо во всей России, с 5-вековой историей, пережившим все бури истории, отбивающим многие нападки врагов. Монастырь, неся волю Божью, внедрял Православие, нес духовность, образование и культуру нашему народу, воспитывал умных образованных руководителей государства и церкви. Я восхищен архитектурой и высокими знаниями его служителей. Спасибо за гостеприимство. Б. Н. Ельцин». С о. Иоанном Ельцин не встречался.

К сожалению, начало 1990-х осталось в истории России временем не менее, а может, и более смутным, чем конец 1980-х. Словосочетание «лихие девяностые», вошедшее в оборот двадцать лет спустя, звучит с ностальгическим оттенком (слово «лихой» в русском языке вызывает скорее положительные ассоциации, чем отрицательные), и ни в коей мере не отражает ужас и непонимание происходящего, царившие в то время в обществе. Мгновенный крах внешне несокрушимого государства, на строительство которого были положены десятилетия, вызвал шок у старшего поколения. На улице оказались миллионы людей среднего возраста — лишившись работы и перспектив, они не понимали, куда приложить силы, как выжить, как кормить семьи. Растерянно оглядывалась во все стороны сбитая с толку молодежь, не знавшая, кому и во что верить, к чему стремиться в жизни. Какие прямые и косвенные людские потери тогда понесла Россия и постсоветские страны, сколько людей погибло в бандитских стычках, спилось, стало наркоманами, покончило с собой от безысходности, эмигрировало, умерло от болезней, вызыванных колоссальным стрессом и перенапряжением, сколько беременностей было прервано, сколько браков не заключено — не скажет, наверное, никто. Так что девяностые были отнюдь не «лихими» — они были страшными, и последствия этого десятилетия ощущаются до сих пор.

Иеромонах Кирилл (Воробей) вспоминает общение с о. Иоанном летом 1992 года: «В летнее время я всегда поднимался на Святую горку, чтобы почитать Правило ко причастию, да и просто побродить по гульбищу с четками. В один такой день я встретил сидящего на скамейке о. Иоанна. И что самое странное — он был один. Я подсел к нему на скамейку, и так как это было начало 90-х, то батюшка стал говорить об этом времени перемен: „Сейчас время очень непонятное, смутное. Это похоже на НЭП в 20-е годы. А потом, когда они сделают свое дело, их уберут и всё прикроют. Перестройка, перестрелка, перекличка — вот как можно определить это время. Да. Поэтому сейчас особенно нужно быть осторожным в словах и осмотрительным в делах“. Мы еще немного посидели, беседуя о своем, а потом о. Иоанн попросил меня зайти к нему „часиков в 11 вечера, когда все уйдут и в келье никого не будет“. Я пришел в назначенное время, постучал. Открыл сам о. Иоанн (обычно выходила Татьяна Сергеевна). Он завел меня во внутреннюю келью, усадил за стол и дал газету. В газете батюшка указал на большую статью о введении ваучеров — приватизационных чеков. „Читай вслух“, — попросил о. Иоанн. И я долго читал, он сидел рядом, внимательно слушал и иногда покачивал головой. Потом мы проговорили чуть ли не до часа ночи…»

Чудовищная нищета и отсутствие перспектив для одних сочетались с разнузданной наглостью хозяев жизни — так называемых «новых русских». Они принесли в жизнь свой блатной жаргон, веру в то, что деньги решают всё, принесли жестокость, пошлость и равнодушие ко всему, кроме себя и «зеленых» (долларов). Шестисотый «мерседес», малиновый пиджак, слова «баксы», «разборка» и «беспредел» стали символами эпохи. Часто всё это сочеталось с показной набожностью, с щедрым жертвованием на Церковь, хотя ни в каких богов и чертей «братки», понятное дело, не верили. О. Иоанн, с грустью говоря о том, что перестройка плавно перешла в перестрелку, а потом в перекличку, подмечал и другую страшную особенность эпохи — храмы были заполнены людьми, внешне вполне религиозными, но в душе принадлежавшими отнюдь не Богу: «Духом же Божиим живут единицы даже и в Церкви, даже и те, кто служат у Престола, даже и монашествующие».

На протяжении первой половины 1990-х продолжало расти количество православных приходов в России. Если в декабре 1994 года в стране насчитывалось 15 985 храмов, то через три года — 18 тысяч. И хотя внешне мощный рывок вперед, который Русская Православная Церковь совершила на рубеже 1980/90-х годов, выглядел ошеломительным, даже по количеству православных приходов и монастырей современной России было далеко до России ушедшей. Если в 1914 году в Российской империи насчитывалось 1025 монастырей (из них в границах современной России — 950), то в конце 2000 года в Российской Федерации насчитывалось 347 монашеских обителей (на Украине — 116, в Беларуси — 14, Молдове — 33, других странах СНГ и Балтии — 24). Храмов также было меньше, чем столетие назад: если в 1914-м насчитывалось 54 174 храма, то век спустя, в 2013-м, — 33 489. Та же картина с духовными учебными заведениями: если в 1914 году в России было 185 духовных училищ, 57 семинарий и 4 академии, то век спустя — 37 училищ, 47 семинарий, 5 академий, 2 православных университета. И если в 1915-м в России было 3246 протоиереев и 47 859 священников, то в 2017-м — 34 774 священника. Конечно, на фоне почти полного разгрома Церкви накануне Великой Отечественной войны это выглядит более чем впечатляюще — но только если не знать дореволюционной картины. Последствия чудовищного удара 1917 года не преодолены и век спустя…

Этот страшный разлом, прошедший через новую Россию, контраст между изобилием и скудостью, внешним количеством новых храмов и качеством стремившихся в них паствы о. Иоанн предвидел уже давно. Еще в конце 1970-х, будучи в гостях у о. Геннадия Нефедова, мужа одной из дочерей о. Анатолия Правдолюбова Ксении, он сидел за хорошо, по меркам «застойного времени», накрытым столом. Шел общий разговор, как вдруг о. Иоанн, изменившись в лице, всмотрелся куда-то вдаль и произнес:

— Будьте внимательны и осмотрительны к себе… — Он показал на стол, ломившийся от блюд: — Этого будет много, даже слишком много. Скудость останется в редких домах, у доживающих свой век и оставшихся произволением в старом времени. А новое захлебнется изобилием материальных благ. Так будет происходить, потому что древний змий почувствует приближение конца и начнет бить хвостом. Брызги от его агонии и дадут этот очередной соблазн, «чтобы прельстить, если возможно, и избранных». Но расплата за эти вражьи дары очень дорогая. Люди будут кружиться в нескончаемом водовороте, суете и погоне за приманками и растеряют душевное тепло и любовь. Искреннее сердечное общение будет большой редкостью. Духовное оскудение изгонит Дух Божий из жизни.

Собеседники тогда не поняли ничего. А речь шла о тех временах, когда действительно материальными благами, иномарками, «фирменными» дисками и одеждой никого удивить уже было нельзя, а вот пищи духовной алкали очень немногие.

В своих проповедях о. Иоанн твердо и безговорочно осуждал пороки современного мира: «Полк сатанинских сект, оккультных ересей, каббалистика, теософия, астрология, гипноз, кодирование, медитация, экстрасенсорные воздействия на человека, парапсихологические методы „лечения“ — калечения людей, которые церковным вероучением определяются как чародейство и колдовство, — нашли сейчас на Родине нашей высоких покровителей. И все средства массовой информации отданы враждебным Православию разрушительным силам». Увлечение телевидением особенно осуждалось о. Иоанном: «Разбойник-телевизор впился в душу и держит ее своей мертвой хваткой до полного ее опустошения». А вот о компьютерах он отзывался спокойно: «Это такое же изобретение, как и все прочие. А в Писании сказано: „Все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною“ (1 Кор. 6: 12). Если на компьютере человек делает дело Божие и во славу Божию, например, набирает богослужебные книги или святоотеческую литературу, то человек этим спасается. А если использует технику для разного безобразия и бесчинных игр, то он явно погибает. Вот и решайте».

Увы, не обошли печальные события середины 1990-х и Псково-Печерскую обитель. 3 июля 1995 года в Богом зданных пещерах с невероятной помпой был погребен убитый во время «разборки» петербургский криминальный авторитет Николай Гавриленков. В последний путь его провожал чуть ли не весь бандитский Петербург. О. Иоанн при этом, к счастью, не присутствовал — с 15 июня по 15 августа 1995-го он находился в отпуске в эстонской Вярске.

После этого события архимандрит Роман был отрешен Патриархом Алексием II от должности наместника. 17 августа 1995 года новым наместником был назначен архимандрит Тихон (Секретарёв, 1955–2018), бывший насельником обители с 1976 года.

Новый наместник был накрепко связан с монастырем еще с детских лет. Правнук монаха, внук двух репрессированных священников, впервые он приехал в обитель с матерью в тринадцатилетнем возрасте, а его отец-священник был знаком с архимандритом Алипием. С 1976 по 1995 год иеромонах Тихон исполнял в монастыре послушания помощника келаря, помощника благочинного и благочинного. С 1992 года был катехизатором и преподавателем Псковского духовного училища. О. Тихон на протяжении многих лет собирал и систематизировал сведения по истории монастыря, написал множество книг о нем, в 2005-м получил в Санкт-Петербургской духовной академии степень кандидата богословия за работу «Церковно-исторический очерк о Псково-Печерском Свято-Успенском монастыре в ХХ веке». Пост наместника о. Тихон занимал до 21 мая 2018 года, и эти без малого 23 года по праву могут быть названы целой эпохой в истории обители…

Но это было впереди. А пока, через месяц после вступления в должность, 18 сентября 1995-го, архимандрит Тихон обратился к старцам обители с рядом вопросов, на которые попросил ответить в письменном виде. Они касались дальнейшего развития монастыря и монастырской жизни. О. Иоанн, в частности, ответил 29 сентября следующее:

«Что Вы считаете самым главным в духовной жизни монастыря и что необходимо для этого сделать?

— Самое главное в духовной жизни монастыря есть четкое и предельно ясное знание, куда мы пришли и зачем пришли.

Только ответственное отношение к делу своего спасения каждого насельника и паломника может создать здоровый монастырский климат в обители.

Совершенство в христианской жизни есть главное дело всякого монашествующего.

Из этого основного требования следует, что Священноначалие монастыря должно очень внимательно производить прием и паломников, и послушников в стены монастыря, непременно предваряя прием внимательным ознакомлением с документами и личным собеседованием с каждым приходящим.

Лиц, побывавших в местах заключения, не спешить одевать в подрясники и зачислять в братство, но иметь их в поле зрения долго время, наблюдая за их стараниями в духовной жизни.

Непременно надо осуществлять более явный и постоянный контроль монастырской жизни Благочинным и Духовником монастыря, а также и всех ответственных за послушания лиц.

Необходимо пресекать проявления самолюбия, самоугодия, лености, своеволия, а также бесконтрольные без благословения выходы за стены монастыря…»

Новый наместник относился к о. Иоанну с глубоким благоговением. Монашеский постриг 23 августа 1976 года он принимал из его рук. «Можно твердо сказать: всё лучшее в жизни, что у меня было, связано, бесспорно, с батюшкой, — вспоминает архимандрит Тихон. — С его наставлениями, его вразумлениями и с его поддержкой. Потому что он мог любую ситуацию выправить, всё поставить на свое место, разложить „по полочкам“ и дать ясный духовный ориентир и утешение на дальнейшую жизнь». Именно о. Иоанн дал будущему архимандриту благословение на поступление в монастырь и одновременную учебу в семинарии. И хотя их келии в братском корпусе 17 лет находились по соседству, иеромонаху Тихону приходилось видеть батюшку «дома» совсем нечасто — он никогда не сидел на месте, постоянно был в хлопотах.

Ноябрь 1995-го был ознаменован важной датой в судьбе о. Иоанна — 50-летием его священства. 14 ноября в монастырь пришло письмо на официальном бланке Патриарха Московского и всея Руси Алексия II:

«Ваше Высокопреподобие,

Дорогой отец Архимандрит!

Пользуюсь оказией, чтобы передать Вам это письмо.

От души хочу поздравить Вас со славным полувековым юбилеем Вашего священнослужения. Пятьдесят лет предстояния у Святого Престола — это и подвиг и, вместе с тем, огромная духовная радость.

Молитвенно, с любовью помню Вас и желаю крепости душевных и телесных сил. <…> Да умножит Господь, по молитвам Царицы Небесной, дни и лета Вашей жизни и многополезного пастырского служения, проповеди и душепопечительства.

Прошу Ваших святых молитв перед Святынями Обители.

Милость Божия да хранит Вас!

С любовью,

Алексий,

ПАТРИАРХ МОСКОВСКИЙ И ВСЕЯ РУСИ.

14. XI.1995».

К сожалению, 85-й год жизни батюшки был омрачен рядом писем-пасквилей, направленных на имя Патриарха людьми, которые считали себя духовными чадами о. Иоанна и на этом основании претендовали на постоянное общение с ним. Забывая о более чем почтенных летах отца старца, они караулили его на выходе из храма, на Святой Горке, у келии, добрались даже в его летнее эстонское укромье — Вярску. На службах демонстративно становились впереди с магнитофоном и записывали каждое слово батюшки, записывали его и вне храма. После службы создавали вокруг него кольцо, стараясь не подпускать посторонних… Эти «почитатели» иногда почти доводили батюшку до отчаяния, и однажды невольные свидетели услышали, как он отчитывал назойливых посетительниц:

— Когда вы меня оставите в покое? Мне уже восемьдесят лет! Когда же вы меня оставите в покое?!

Но «иоаннитки» (позволительно назвать их именно так, по аналогии с поклонницами святого праведного Иоанна Кронштадтского) не унимались. Их главными требованиями было немедленное удаление от батюшки его келейницы Татьяны Смирновой и помощника игумена Филарета (Кольцова). Почему — понятно: и о. Филарет, и Татьяна Сергеевна делали всё, чтобы уберечь старца от назойливого внимания толпы, сопровождавшего его днем и ночью. «На меня люди жаловались: они хотели к нему приходить, а я не допускал, потому что ему было тяжело, — вспоминает о. Филарет. — Он никогда никому не мог отказать, а я как цепной пес был. <…> Потому что если всех допустить, они бы его раздавили, размазали и всё — ничего бы от него не осталось. То же самое сегодня — у любого старца. Я его приводил в келью, а он меня целовал, наверное, раз пятьдесят. „Спаси тебя, Господи, спаси тебя, Господи“. Сам не мог отказать, действительно, у него дух не такой».

О. Иоанн вынужден был даже написать специальный рапорт на имя архиепископа Псковского и Великолукского Евсевия (Саввина, возглавлял епархию в 1993–2018 годах), в котором разъяснял ситуацию: «Письма — это дело той же группы лиц, которые не дают мне прохода и покоя не только в монастыре, но и во время моего отпуска и уже на протяжении длительного времени блокируя возможность моего общения с людьми, не принадлежащими этой группе. <…> Татьяна Сергеевна, которая подверглась особенно пристальному и пристрастному разбирательству в жалобах, находится в послушании у меня по Божьему благословению и по моему желанию. И она не несет ответственности за то, что я благословляю ей говорить, когда передаю ответ через нее устно, а тем более письменно, когда диктую ответ сам. В отношении отца Филарета — это повторное требование удалить его от меня, на которое уже был мой ответ. И теперь только остается подтвердить его: без помощи о. Филарета я не могу выйти ни в храм, ни на редкие прогулки. Ибо не все вокруг трезвые и мыслящие люди, которые могут понять, что я нуждаюсь, как весьма пожилой человек, и в отдыхе, и в помощи. И именно такими помощниками для меня являются и игумен Филарет, и Т. С. Смирнова, бывший реставратор монастыря, оставившая свое занятие по благословению бывшего Наместника — Владыки Павла, когда мне потребовалась ее помощь. Прошу простить меня великодушно и учесть мою просьбу и желание — ничего не менять в моем окружении. Я благодарю Бога, что в моем преклонном возрасте еще имею возможность продолжать дело, благословлённое мне Богом, но сознаю, что это потому, что Господь даровал мне помощников, а не помеху в ближайшем окружении».

Да, земные годы шли, и далеко не все, видя по-прежнему напряженный график о. Иоанна, понимали, как много ему лет. Седым он был еще с конца 1960-х, но теперь из движений батюшки ушла свойственная ему всегда легкость, «летучесть»: он передвигался, опираясь на руку игумена Филарета. К старым болезням добавились проблемы со слухом, начальная стадия сахарного диабета, требовались уколы инсулина. Катастрофически ухудшилось и всегда бывшее плохим зрение. В 1998 году в эстонском Тарту о. Иоанну заменили хрусталик одного глаза, а в 1999-м — и второго. Операции прошли успешно, хотя после второй, в январе 1999-го, батюшка какое-то время вынужден был находиться в тартуской клинике и месяц выдерживать строгий режим — не читать, не наклоняться, лежать на одном боку. «И так мне хочется видеть, что все предписания врачей выполняю с тщанием», — говорил он. С этого времени старец мог читать и писать без очков.

«Отец Иоанн долго сопротивлялся надвигающейся немощи, — вспоминает Татьяна Сергеевна Смирнова. — Вплоть до 1999 года распорядок его мало чем отличался от уставной монастырской жизни. Он молился в храме, служил на праздники Литургию, принимал посетителей, по послушанию говорил проповеди, отвечал на письма. <…> Видя эту внешнюю сторону жизни батюшки, мы забывали о том, что ему 89 лет, и то, что он делает, уже выше человеческих возможностей. В 1999 году последний раз вдохновенно прозвучало в церкви на Пасху огласительное слово Иоанна Златоуста, прочитанное батюшкой, и его ликующее неземной радостью „Христос Воскресе!“». После этого врачи категорически рекомендовали о. Иоанну ограничить активность. «Благодарим Господа, мы теперь келиоты», — смиренно отреагировал на это батюшка. Начинался последний период его земного бытия.

Глава 11. Свете тихий

11 апреля 2000 года о. Иоанну Крестьянкину исполнилось 90 лет. Возможно, сам батюшка в этот день дивился тому, сколько же ему, немощному и слабому здоровьем, через столько прошедшему, отпущено Господом земного времени. Сокрушался — про себя, чтобы не расстраивать пришедших его поздравить, — размаху праздника («Монашеский юбилей — это день кончины, а всё, что ранее, — это будни монашеской жизни: скорбь, поношение и крест… Мы стоим пред Господом, а труды жизни — это только послушание»). А еще дивился, сколько в его скромной келии цветов, писем, открыток со всего мира. И, конечно, подарков. Патриарх Московский и всея Руси Алексий II наградил батюшку орденом Святого благоверного князя Даниила Московского 2-й степени. В письме от Святейшего Патриарха было сказано:

«Ваше Высокопреподобие,

Дорогой отец Архимандрит!

Сердечно поздравляю Вас с днем Вашего знаменательного, славного юбилея — 90-летия. От души желаю вам, дорогой Батюшка, крепости сил, здоровья и долгоденствия. Помните, что Вы нужны очень и очень многим, которые приходят к Вам за духовной поддержкой на своем жизненном пути, и этой поддержкой живут, переносят трудности и испытания. <…> В день Вашего славного жизненного юбилея молитвенно, с любовью вспоминаю Вас».

От лица братии и паломников наместник обители архимандрит Тихон преподнес батюшке образ Божией Матери «Знамение» и поздравительный адрес; архиепископ Псковский и Великолукский Евсевий — Архиерейскую грамоту. На протяжении дня поступали поздравления от Патриаршего Экзарха всея Беларуси митрополита Минского и Слуцкого Филарета, митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима, архиепископа Таллинского и всея Эстонии Корнилия, архиепископа Верейского Евгения, архиепископа Бронницкого Тихона, епископа Венского и Австрийского Павла, многих других друзей, учеников, духовных чад, внуков и правнуков батюшки — очных и заочных. Программа «Время» вечером 11 апреля показала отдельный сюжет о 90-летии отца Иоанна.

Но показательнее всего было небольшое письмо на бланке с государственным гербом и короткой надписью «Президент Российской Федерации»:

«Насельнику Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря

Архимандриту Иоанну

Многоуважаемый отец Иоанн!

Сердечно поздравляю Вас со знаменательным юбилеем — 90-летием со Дня рождения!

Ваша жизнь — пример подлинного подвижничества и истинного служения Русской Православной Церкви, стремления к укреплению веры и духа нашего народа. Вас знает и любит вся православная Русь. Ведь во многом благодаря таким Наставникам, как Вы, Россия возвращается сегодня к своим духовным и нравственным корням.

Вы прошли и пережили многое — приходское служение, тяготы репрессий, подвиг старчества в древнейшей обители России. И всегда Вы оставались верны своему высочайшему призванию, своему долгу перед Богом и людьми.

От всей души желаю Вам, многоуважаемый отец Иоанн, крепкого здоровья, бодрости и долголетия.

Исполняющий обязанности

Президента Российской Федерации В. Путин

11 апреля 2000 г.».

На всю страну имя Путина прозвучало днем 31 декабря 1999-го — именно тогда, в полдень, телеканалы передали новогоднее обращение Ельцина, где он сообщал о передаче дел преемнику. До этого, в августе — декабре, Путин был премьер-министром, но на этой должности громко заявить о себе не успел. 26 марта 2000-го в стране прошли президентские выборы, на которых Путин одержал убедительную победу в первом туре. Инаугурация была назначена на 7 мая. Так что поздравление о. Иоанну пришлось на тот недолгий «промежуточный» период, когда Путин уже был Президентом, но официально в должность еще не вступил.

Письмо бережно передавали из рук в руки. В истории монастыря это был первый случай, когда глава государства письменно поздравил одного из насельников с днем рождения. Более того — такое произошло вообще впервые в истории России!.. Гадали, кто подал Путину мысль написать письмо, и изумлялись самому факту его написания. Но еще больше пришлось удивляться, когда 29 июля 2000 года в 17 часов в кабинете наместника архимандрита Тихона раздался телефонный звонок, и Патриарх Московский и всея Руси Алексий II сообщил ему, что вскоре Президент лично прибудет в монастырь с визитом и что он хотел бы встретиться с о. Иоанном Крестьянкиным.

День 2 августа 2000-го для Путина был эмоционально нелегким — в Пскове он общался с родственниками десантников 6-й роты Псковской дивизии ВДВ, почти полностью погибшей в Чечне. Все, кто встречал главу государства у ворот обители, — архиепископ Псковский и Великолукский Евсевий, архимандрит Тихон, старожил монастыря архимандрит Нафанаил, глава администрации Печорского района А. А. Рогов и многие другие, — обратили внимание на то, каким утомленным выглядел Президент.

Сначала отец наместник рассказал высокому гостю историю монастыря, пригласил в Успенский собор, Богом зданные пещеры, монастырский сад на Святой Горке. Цветущий вид обители впечатлил Президента:

— Как красиво! Я видел фотографии, но не ожидал такой красоты!

А затем Путин направился к братскому корпусу, где его уже поджидал заранее предупрежденный о визите о. Иоанн. У входа в келию гостя встречали сам старец и его келейница Татьяна Сергеевна. Беседа батюшки с Президентом продолжалась с глазу на глаз около часу. О чем они говорили тогда?.. Вряд ли стоит о том гадать. Вспомним лишь, что для старца не было секретов ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем человека.

В завершение визита о. Иоанн, как и каждого зашедшего к нему в келию, окропил Президента святой водой. Фотографы сделали положенные снимки. Когда Путин уходил от о. Иоанна по коридору, было слышно, как он произнес: «Не ожидал, ну никак не ожидал!» Изменился, по свидетельству архимандрита Тихона, и его внешний вид: «Перед встречей с отцом Иоанном Владимир Владимирович выглядел очень усталым. А из кельи вышел обновленным, с просветленным лицом». А о. Иоанн, остановившись в дверях келии и глядя вслед гостю, негромко произнес одну из своих любимых присказок:

— Дай Бог нашему теляти да волка съести.

После посещения о. Иоанна Путин выглядел и вел себя заметно бодрее. Он с интересом прошелся по саду Святой Горки, расспросил схииеродиакона Андроника и иеромонаха Харлампия — садовника и агронома обители. Выяснилось, что о. Андроник служил на Дальнем Востоке в погранвойсках, а о. Харлампий окончил Высшее училище погранвойск. Имея в виду то, что Печоры находятся в пограничной зоне, Путин пошутил:

— У вас тут все по специальности работают…

Прощаясь с монастырем, глава государства оставил в книге почетных гостей следующую запись: «Возрождение России, рост ее могущества немыслимы без усиления нравственных основ общества. Роль и значение Русской Православной Церкви огромны. Храни Вас Господь. В. В. Путин. 2.08.2000».

Когда Президент уже подходил к ждавшей его у Святых врат машине, на ходу расписываясь по просьбе спецназовцев ВДВ в их военных билетах, из толпы кто-то окликнул его:

— Владимир Владимирович, поддержите Православие!

— Зачем же я сюда приехал? — улыбнулся в ответ Путин…

Был и второй визит Президента в монастырь, уже неофициальный. Он состоялся сразу после гибели атомной подводной лодки «Курск», затонувшей в Северном море 12 августа 2000 года. Путин, находившийся тогда в отпуске, прилетел в Псков и направился в монастырь. О. Иоанна в то время там не было, он отдыхал в Вярске, и Президент несколько дней ждал его возвращения из Эстонии. После второй беседы со старцем Путин провел встречу с родственниками погибших на «Курске» моряков.

Этот визит не афишировался прессой. Но его следы можно найти в телеграмме, которую Путин прислал в монастырь после смерти батюшки. В ней сказано, что «беседы с отцом Иоанном <…> оставили след в моей памяти», то есть подтвержден факт как минимум двух таких бесед.

…На рубеже 1990-х и 2000-х православные верующие прошли через серьезное искушение, которое чуть было не вылилось в раскол. Речь идет о так называемой «проблеме ИНН», которая на протяжении нескольких лет была чуть ли не самым обсуждаемым вопросом в церковных и околоцерковных кругах. Поскольку с прошествием лет страсти улеглись, стоит напомнить о сути проблемы. Идентификационные номера налогоплательщика (сокращенно ИНН) начали вводить в России в 1999 году. У множества верующих сам факт того, что им присваивается некий номер, по которому фактически можно будет отследить всю их жизнь, вызвал возмущение. Дополнительного масла в огонь подлило утверждение, что в номере ИНН закодировано-де «число зверя» из Апокалипсиса.

Десятки, а затем сотни и тысячи человек с надеждой обратились к о. Иоанну за разъяснениями. Он сразу же вспомнил, что нечто подобное было в январе 1990-го, когда в Советском Союзе прошла пенсионная реформа. Тогда нужно было заполнить анкету, где проставлялся определенный номер. Смущенные люди приступали к батюшке уже тогда, и он говорил им:

— Никаких номеров бояться не нужно. Цифры — всюду: на часах стоят цифры, на документах, на страницах книг, где только их нет! Так что же теперь их бояться? Бояться нужно не цифр, чисел и номеров, а нужно бояться греха, который мы совершаем, особенно соблазнов последнего времени. Если мы с легкостью поддаемся этим соблазнам, если с легкостью грешим, то дух антихристов действует в нас, незаметно для нас самих печать антихриста, которой так все боятся, может уже на нас стоять!

Но мало-помалу становилось ясно — истерия вокруг ИНН куда серьезнее, чем показалось сразу. Несколько письменных ответов о. Иоанна частным лицам попали в Интернет, что вызвало новый всплеск толков. Даже один из столпов Псково-Печерской обители, архимандрит Нафанаил, заявил: «Пусть меня даже будут убивать — не приму этот номер»… Наместник монастыря попросил высказать о. Иоанна свой взгляд на ИНН официально, но батюшка не согласился на это, указав, что не имеет благословения Патриарха:

— Кто я такой, чтобы без благословения высказывать свое мнение на всю Церковь?

Свидетельствует митрополит Тихон (Шевкунов): «В начале января (2001 года. — В. Б.) мне позвонил мой духовник, отец Иоанн (Крестьянкин). Он был крайне встревожен той ситуацией, которая складывается сегодня вокруг вопроса об ИНН. Каждый день к нему приходят десятки, а то и сотни (!) писем с криками боли о том, что же делать православным христианам, запуганным листовками и брошюрами, где утверждается, будто ИНН — печать антихриста или, как минимум, невозвратный шаг к принятию этой печати.

Отец Иоанн благословил меня приехать после праздника Крещения в Псково-Печерский монастырь, а также благословил на то, чего я лично от него никогда не слышал. Батюшка благословил взять видеокамеру, снять его прямо в келье, когда он будет рассказывать о той духовной ситуации, которая складывается сейчас в России, и о своем отношении к тому, что происходит вокруг споров о принятии ИНН. Это действительно было совершенно необычно, потому что, кажется, только в 85 году мне удалось немного поснимать его в келье. А потом, когда мы просили его ответить на вопросы перед видеокамерой или даже перед магнитофоном, он категорически возражал. А тут он сам сказал: возьми благословение у Святейшего, приезжай с видеокамерой, и засними всё, что я скажу, это очень важно».

21 января 2005 года такое благословение было получено. В письме Патриарх Московский и всея Руси Алексий II писал:

«Антицерковные силы предпринимают попытку расколоть Церковь, пользуясь слухами о том, что в ИНН, якобы, содержится число 666. Это является неправдой. ИНН — обычный номер, не является апокалиптическим предзнаменованием и уже тем более не печатью антихриста.

Между тем, антицерковными силами, по вражескому наущению, нагнетается настоящая паника, связанная с принятием и непринятием ИНН. Ваше письмо, опубликованное во многих газетах и зачитанное с амвонов храмов, во многом умиротворило ситуацию, но сразу появились люди, утверждающие, что это — письмо подложное. Уже есть случаи ухода людей с работы и с насиженных мест, призывы неподчинения священноначалию Церкви, призывы к расколу и уходу чуть ли не в леса. Всё это напоминает ситуацию с расколами в 17 веке и с послереволюционными событиями.

Дорогой отец Архимандрит! Прошу Вас для успокоения народа Божьего высказать свое мнение по всем этим вопросам. Прошу Ваши слова записать на видеокамеру для того, чтобы лишить клеветников повода сказать, что Ваше мнение поддельно».

К этому послушанию о. Иоанн готовился очень серьезно. Несколько раз келейница слышала от него вполголоса произнесенное «Ну, дай Бог нашему теляти да волка съести». За день до приезда о. Тихона батюшка, перекрестившись, сел за письменный стол и начал с закрытыми глазами диктовать келейнице текст видеообращения. Татьяна Сергеевна Смирнова вспоминает: «Он диктовал свое послание, с начала до самого конца, не открывая глаз. Было впечатление, что он читает незримый для меня текст. Окончив, встал, перекрестился и произнес: „Я устал и теперь полежу, а ты проверь цитаты, чтобы не вкралось ошибок“. После краткого отдыха попросил почитать, чтобы воспринять написанное на слух, и не внес в текст ни единой поправки, а только произнес: „Роды были тяжелые, но ребенок родился здоровым. Слава Богу!“».

«Дорогие мои, как мы поддались панике — потерять свое христианское имя, заменив его номером? — говорил батюшка. — Но разве это может случиться в очах Божиих. Разве у Чаши жизни кто-то забудет себя и своего небесного покровителя, данного в момент крещения?

И не вспомним ли мы всех тех священнослужителей, мирян-христиан, которые на долгий период жизни должны были забыть свои имена, фамилии, их заменил номер, и многие так и ушли в вечность с номером.

А Бог принял их в Свои Отеческие объятия как священномучеников и мучеников, и белые победные ризы скрыли под собой арестантские бушлаты. Не было имени, но Бог был рядом. <…>

У Бога нет понятия о человеке как о номере, номер нужен только современной вычислительной технике, для Господа же нет ничего дороже живой человеческой души, ради которой Он послал Сына Своего Единородного Христа-Спасителя. И Спаситель вошел в мир с переписью населения.

А что сказать о контроле и тотальной слежке, которыми так пугают простодушных людей?

Когда и в каком государстве не было тайной канцелярии? Всё было… и всё есть… и будет… но ничто не мешает спасаться верующему человеку».

В письмах о. Иоанн еще не раз возвращался к этой теме, подчеркивая главное — бояться стоит не каких-то цифр, а греха. «Запомни и уясни для себя волю Божию: даждь Ми, сыне, твое сердце (Притч. 23: 26) — не паспорт, не пенсионное удостоверение, не налоговую карточку, но сердце». «Если человек забыл Бога и живет наживой неправедной, молитву и церковь из жизни даже и у священнослужителей вытеснил телевизор и всякие безобразные видики, то поверь мне, С., печать уже стоит у многих, даже и при документах старого образца. Ведь через то безобразие, чем напичкивает себя современный человек, причем сам, добровольно, с любовью и желанием, уже ничто Божественное пройти и войти в человека не может. Наше сопротивление грядущему страху одно-единственное — наша вера в Бога, наша жизнь по вере. А все те смущения, смятения и неразбериха для того так властно и входят в жизнь и потому входят, что нет живой веры, нет доверия Богу». И в другом письме: «Нам бы всем не от компьютеров бежать надо (это техника), а от собственных грехов. Но ведь нет, их мы холим, раскармливаем до безобразия и живем, ими услаждаясь. И Писание предупреждает людей, что наступят времена тяжкие, потому что люди будут горды, надменны, сребролюбивы более, чем боголюбивы. А об опасности от техники там ничего не сказано».

Минули годы, и «вопрос ИНН» перестал будоражить людей с такой остротой, как прежде. Конечно, на каждый роток не накинешь платок, но в целом понятно, что «проблема ИНН» оказалась надуманной и мастерски раздутой попыткой внести в церковную жизнь разлад и раскол. О. Иоанн со свойственной ему прозорливостью понял это сразу, и занятая им позиция во многом и помогла разрешить эту проблему. Кстати, о. Нафанаил после его разъяснений переменил взгляд на ИНН и перестал его опасаться.

До сих пор встречаются люди, которые думают, что о. Иоанна «заставили», «принудили» высказаться по теме ИНН «в нужном ключе», а сам он-де думал совсем по-другому. На это можно сказать лишь одно: человека, прошедшего через допросы и лагеря, ни к чему «принудить» было невозможно. Производивший на всех впечатление «доброго дедушки», в принципиальных для него вопросах батюшка был тверже кремня. И хотя из него не раз пытались «выбить» нужное, он одобрял только то, что по-настоящему одобрял, и никакие авторитеты для него в таких случаях значения не имели.

…Келейная жизнь о. Иоанна отличалась от той, которую он вел до 1999-го, но ненамного. «Посещение служб сократилось до минимума, — делился он в письме. — Даже и на большие праздники я уже часто не имею возможности бывать в храме, молюсь дома. Прием людей прекратился вообще, отвечаю на вопросы письменно, не входя в личные контакты. Но я не скажу, что жизнь моя опустела. Молитва и моления в уединении обретают новые качества». И в другом письме добавлял: «Сил на активное житие теперь у меня уже нет, но зато появилась тишина келии. И очень это дорого. А то я ведь всю жизнь и до монастыря, и в монастыре жил на „ярмарке“ человеческой, а вот сейчас Господь дает возможность иного делания, иного настроения».

Под «новыми качествами», «иным деланием» батюшка наверняка имел в виду два видения, которых он сподобился два дня подряд, 22 и 23 декабря 1999-го. С кем именно он общался, осталось тайной, но сказанное ему тогда о. Иоанн тщательно записал, пометив день и час произошедшего: «Стой и смотри, что Я допустил для вашего вразумления без внезапной кончины людей. Виновных не ищите, виновных не ищите! Молитесь! Будьте в жизни всегда и во всем осторожны». Записи в точности повторяли друг друга, совпадало даже время видения — 11.45., разнились только дни — 22 и 23 декабря.

Начиная с 2000-го келейница старца Татьяна Сергеевна Смирнова вела для себя краткие заметки, фиксируя сделанные батюшкой высказывания и его поступки. Это было связано с тем, что у о. Иоанна появилась жизнь не только дневная, но и ночная — небесная. Если днем он пребывал на покое в келии, то ночью, во сне, находился в иных мирах, неся послушание седмичного священника. Ночь за ночью Татьяна Смирнова слышала, как старец исповедует, служит литургию, принимает людей…

Утром 29 декабря 2000 года он рассказал келейнице, что ночью служил Пасхальную службу и был свидетелем неземной благодати, когда ликовало всё: небо, земля, все, кто присутствовал на этой службе.

— Радость-то какая, радость-то! Христос Воскресе! — восклицал батюшка, и лицо его светилось от счастья.

И с этого дня первыми словами, которые он произносил после пробуждения, были «Христос Воскресе!».

В половине четвертого утра 11 июня 2004-го келейница услышала, как о. Иоанн во сне беседует с каким-то священником, называя его отцом Михаилом. Разговаривал он бодрым голосом, звучавшим так, как десять лет назад. Когда разговор закончился, Татьяна Сергеевна подошла к постели старца. Проснувшись, он взволнованно произнес: «А матушка-то, матушка где? Позови ее». Пришлось сказать, что матушка уже ушла с отцом Михаилом. «А я ей даже полслова не сказал», — огорчился старец.

В час ночи 25 ноября 2004-го о. Иоанн во весь голос запел в келии Пасхальную стихиру «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех…». Татьяна Сергеевна, осторожно подойдя к его постели, увидела, что поет он во сне: «Он начинал пение высоким мальчишеским фальцетом, но не выдерживал до конца и „творяй чудеса“ пел уже со старческой хрипотцой, кончая слово „Един“ шепотом. Замолкал на время, во что-то вслушиваясь, и снова начинал свое соло высоко и вдохновенно, пока силы не покидали его. Заканчивал же пение полностью шепотком».

3 апреля 2005-го рано утром Татьяна Сергеевна увидела, что лицо спящего батюшки бледнее обычного. Она, забеспокоившись, взяла шприц с лекарством и тихонько спросила:

— Благословите, могу ли я уколоть вас?

— Нет, подожди, подожди, потом, — быстро ответил он с закрытыми глазами, словно не спал.

— Где вы?

— В церкви.

— У вас пассия?

— Нет, нет, литургия. И я возглавляю.

Иногда после таких небесных служб он некоторое время не мог прийти в себя, вернуться на Землю. Недоуменно смотрел на келейницу и спрашивал:

— Где мы?

— Я в келии отца Иоанна, а вы где? — с улыбкой отвечала вопросом на вопрос Татьяна Сергеевна.

— А я в Царстве Небесном.

«Вид батюшки в такие моменты не допускал сомнений в истинности его слов», — вспоминает Т. С. Смирнова.

Иногда во время ночных видений о. Иоанну явно открывались истины, касаемые всего мира. 26 августа 2003 года ночью он трижды громко воскликнул: «Мир гибнет! Мир гибнет! Мир гибнет!», а затем добавил: «В Мирах Ликийских гибель, и Греция погибла». А 6 сентября того же года в три часа ночи окликнул келейницу и, когда та подошла, сильным голосом произнес:

— Благословение Господа над Россией, над Святой Православной нашей Церковью, над народом Божиим и над нами. — И благословил на все четыре стороны. А когда утром келейница спросила, какую службу он служил ночью, батюшка бегло ответил «Служил, служил…» и завел речь о другом.

18 июня 2004-го, когда Татьяна Сергеевна начала будить старца, чтобы начать утреннее молитвенное правило, он устало проговорил:

— Ну что ты, дай мне отдохнуть, я ведь только со службы пришел. Ночью служил Божественную литургию.

Иногда сознание влекло батюшку в давно минувшее. Так, 18 декабря 2004-го он внезапно обратился к келейнице:

— А мне никуда не надо являться?

— А куда?

— Да в органы, — спокойно пояснил старец. — Как-то Иван Михайлович там поживает?

— Кто такой Иван Михайлович?

— Да Жулидов же, первый следователь, который вел мое дело.

И батюшка начал рассказывать о своем ровеснике — капитане МГБ, ломавшем ему на допросах пальцы и бившем молотком по голове. А потом неожиданно спросил сам себя:

— Да жив ли он? — И сам же ответил: — Жив, жив, только очень уж старенький.

В эти годы, общаясь с людьми, о. Иоанн иногда неожиданно преображался внешне. Он буквально на глазах становился строгим, торжественным и, передавая ответ вопрошавшему, подчеркнуто твердо говорил келейнице: «Иди, скажи: Учитель сказал!» Конечно же, посетители понимали, что под Учителем скромный, никогда не считавший себя старцем батюшка имел в виду никак не себя. В эти моменты ему открывалась Истина, проводником которой в мир выступал он.

Другим ближайшим к батюшке человеком был его помощник игумен (ныне архимандрит) Филарет (Кольцов). Их отношения были похожи на отношения обожавших друг друга отца и сына. О. Филарет мог шутя ущипнуть батюшку, пощекотать его, а о. Иоанн ласково звал помощника «деточкой». Были и другие шутливые прозвища — «Граф» (или «Графчик», «Граф Пупкин»), «Кот в сапогах». Как и в 80-х, и в 90-х, о. Филарет обеспечивал хозяйственную сторону жизни батюшки, помогал во всем, своей энергичностью и чувством юмора придавал старцу сил.

Немногочисленными вопрошавшими, стремившимися в эти годы в келию батюшки, были насельники монастыря — от отца наместника до послушников и трудников. Если раньше, когда его осаждали толпы приезжих, братия могла месяцами видеть о. Иоанна разве что на службе — ведь в первую очередь нужно было помочь приезжим, а «свои зайти еще успеют», — то теперь иноки наверстывали упущенное. Заходили в келию № 18 по разным поводам — то занести благословенный хлеб, то взять дароносицу, а то и просто без повода: взглянуть на любимого человека, просто посидеть с ним рядом, ни о чем не спрашивая. Многие из братии говорили потом, что о. Иоанн отвечал даже на те невысказанные вопросы и сомнения, которые накопились в душе находившегося рядом.

Очень редко, но отвечал батюшка и на письма, которые продолжали приходить в монастырь на его имя. Ответы эти ценны тем, что доносят до нас живой голос о. Иоанна тех лет, когда его круг общения был ограничен лишь самыми близкими:

«Вот дожили мы с Вами до блаженной поры, когда нива жизни нашей побелела и полновесный колос ее уже клонится к земле. И сердце страшится, но сердце и радуется. Господь близ. <…> Так будем продолжать жить, радуясь за прожитое и пережитое; за то, что жизнь еще продолжается; и за то, что Заря Вечности уже стучится в нее».

«Стал безнадежно стар. И сам удивляюсь своей старости и немощи. Все хочется на погоду посетовать, но сам-то знаю, что моей старости уже ни мороз, ни солнце не помогут».

«Насчет аудиенции нет ни приглашения, ни отказа от меня, ибо свое время и состояние я планирую уже не сам. Сейчас хожу, а через пять минут лежу и когда встану — не ведаю».

«Мои старческие немощи стали сильнее моего бодрого духа, и в этом тоже немало печали. Я люблю радоваться и радовать, а теперь чаще получается первое».

«Мне вот уже 90, а и с меня все еще безжалостно требуют, чтобы и я был опорой».

«В молитве никому не отказываю, ну а в духовные отцы не гожусь. Старый, слабый, а теперь вот еще и больной совсем. То ли даст Господь еще пожить на земле, то ли пришла пора домой собираться? Бог весть. Всему радуюсь и за все благодарю».

«Мне 91 год, и я теперь свидетельствую и себе, и другим, что Господь знает наше сокровенное, а по вере нашей и стремлению к истине правит нашу жизнь, часто врачуя и исправляя то, что по неведению и непониманию может препятствовать исполнению воли Божией в нашей жизни».

«Я, всю жизнь прожив в народной молве, сейчас благодарю Бога, что хоть в последний час жизни Он даровал мне сладость уединения и молитвы неразвлекательной».

На некоторые письма батюшка отвечал уже современным способом, по электронной почте. И даже утешал корреспондентов, печалившихся о том, что дух времени безвозвратно изменился и «всё уже не то»: «Вот и Вы не свиток, запечатанный сургучом, мне прислали, да и адрес свой пишете электронный, и я спешу ответить Вам быстрее по монастырской электронной почте. Я в этом ничего не понимаю, но, слава Богу, есть люди, которые мне в этом помогают. А ведь и это все дух времени». А некоторых корреспондентов о. Иоанн откровенно просил: «Меня простите великодушно, и писем мне больше не пишите. Я стар и немощен, и мне уже не по силам расплетать казуистику современных противоречий в людях». Или: «Как и куда вам лучше вложить ваши капиталы и приобретения, меня не спрашивай. Я в нынешней неразберихе ничего не понимаю».

Своеобразной заменой письмам стали многочисленные книги о. Иоанна, которые выходили в издательствах Псково-Печерского монастыря и московского Сретенского монастыря. На смену перепечатанным от руки и распространяемым подпольно проповедям пришли хорошо оформленные, удобные для чтения издания. Так, в 1993-м был впервые издан в России «Опыт построения исповеди», в 1995-м — «Проповеди Архимандрита Иоанна», в 1998-м была подготовлена к печати «Настольная книга для монашествующих и мирян», куда вошли очерки по истории монашества, заветы инокам и две работы особенно ценимого о. Иоанном духовного писателя, святителя Феофана Затворника — «Последние заветы» и «Старчество». В 1998-м вышли сборник Рождественских и Пасхальных поздравлений «Мир Вам и благоволение Божие» и переиздание «Опыта построения исповеди»; в 1999-м тиражом 7000 экземпляров вышла книга «Размышления о бессмертной душе», издан сборник Пасхальных и Рождественских проповедей «Мир вам и благоволение Божие», а «Опыт построения исповеди» переиздан в количестве 50 000 экземпляров. Такой гигантский тираж, сопоставимый с самыми громкими бестселлерами, свидетельствовал об одном — книги о. Иоан- на Крестьянкина были необходимой духовной пищей для множества людей по всему миру. И неудивительно, что уже в начале следующего столетия переводы трудов старца начали выходить по всему миру, от Болгарии до Китая. А отклики благодарных читателей не переставали иссякать:

«Ваши письма дали ответы на многие мои вопросы и недоумения, но не только содержание этих писем, само чтение этой неожиданной книги что-то сделало с моей душой, но я не сумею это объяснить».

«Большое спасибо святой обители, издавшей письма отца Иоанна. Берегите, радуйте драгоценное сокровище вашего святого монастыря — отца Иоанна. Подвиг его молитвенного труда и письменного общения с людьми пора- зителен. Каждое его письмо — это спасательный круг, брошенный ко всем нам, почти уже совсем погибшим в море смут и бед».

«Дорогой батюшка, за книгу Ваших писем большое спасибо! Она всегда со мной. И каждый раз, когда мне надо разобраться в чем-то, кого-то понять, я ищу в ней ответ. Только почему-то без слез читать не могу, съедает мою душу чувство горячего стыда за жизнь свою непутевую».

В 2004 году тиражом 7000 экземпляров увидел свет биографический альбом «Видевше свет вечерний», содержавший множество уникальных фотоматериалов о жизни о. Иоанна. Самым близким батюшка посылал экземпляры с дарственными надписями. Например, Алексею и Марине Ветвицким, которых он венчал летом 1962-го, написал так: «Дорогие мои Алексей и Марина. К концу преклонился день моей жизни. И благодарю Господа за дар жизни и бесценный дар Веры, ибо ею только и переплыл я бурное житейское море, ею и стою сейчас при вратах Вечности, радуясь и утешаясь надеждой на Милость Божию и Его отеческую любовь. И Вам, моим родным и близким, завещаю жить Верой и ничего в жизни не бояться, кроме греха. А альбом сей дарю Вам на молитвенную память о нашем духовном общении и обо мне. 30/13 июля 2004 г.».

Если раньше голос батюшки могли слышать только те, кто общался с ним напрямую, то теперь он зазвучал и в отдаленных от Псково-Печерской обители местах. Стараниями духовных чад были собраны и изданы и ранние, тайно записанные на катушечные магнитофоны проповеди 1960–1970-х, и более поздние. В 1990-х они выпускались на магнитофонных кассетах, с 2000-х — на компакт-дисках, затем на DVD-дисках. Начиная с 2000-х было снято несколько документальных фильмов об о. Иоанне, и нет сомнения, что их количество со временем будет только возрастать.

…В последние годы о. Иоанн уже не мог полноценно участвовать в жизни монастыря. В 1999-м он в последний раз прошел с о. Филаретом крестным ходом на праздник Успения Божией Матери, — отдельно, чтобы не сдерживать своей немощью общий крестный ход, — а последнюю самостоятельную службу отслужил на Пасху 15 апреля 2001 года в Благовещенском храме монастыря. По благословению наместника служба шла за закрытыми дверями, сослужил о. Филарет, певчими были двое братьев, присутствовали также несколько духовных чад. «Он посещал все пасхальные службы, — вспоминал тот год о. Григорий Секретарев. — Конец Пасхальной седмицы, и все уже устали, а он и утром придет, и вечером придет. А шел ему уже 92-й год. Вот в какой-то момент, полностью обессилев, батюшка скатился по лестнице, повредив ногу. И тогда сказал он слова апостола Иоанна Богослова: „Егда же состареешися, то ин тя пояшет и ведет, аможе не хощеши“. В таком напряжении всех сил и воли кончилось предстояние отца Иоанна у престола Божия».

Но молитвенная жизнь в келии продолжалась — по выражению о. Серафима (Романцова), батюшка погружался в молитву, как рыба в воду, в ней было для него и утешение, и лекарство, и сила. Причем дополнительно к обычному молитвенному правилу о. Иоанн установил еще и собственное. По мере чтения духовной литературы он выписывал понравившиеся ему молитвы в особый блокнотик, который сам называл келейной книжицей. Таким образом за четверть века в нем накопилось 27 молитв, записанных на 82 страницах. В 2005 году старец подарил этот блокнотик Т. С. Смирновой, и два года спустя он был издан — сперва небольшим тиражом, а в 2009-м — уже широким. Причем издание точно воспроизводило все особенности оригинала, вплоть до чернильных клякс на страничках.

На вопрос, как именно молился о. Иоанн, Татьяна Сергеевна Смирнова отвечала так:

— Это один Господь и знает, как он молился, когда оставался один, больше никто. Могу только сказать, у него в келье не был заведен большой свет. Он молился в полумраке. На столике стояли два ночника, перед иконами горели лампады. Один он оставался только ночью. Всё остальное время с раннего утра до самого вечера занимали посетители и послушания. Но батюшка умел молиться и без особых условий, он молился постоянно, несмотря на суету вокруг, и молитва его была очень действенная. Сколько раз я на себе это проверяла! Бывало, прибежишь к нему с какой-то бедой, он прочитает один только тропарь перед Казанской иконой, и всё налаживается! А нас он учил: «Каждый день обязательно садись в креслице или на диванчик и посиди, и подумай — просто под Богом посиди». Не спешить в углу, читать быстро, а думать о своем, а помолчать, подумать, «перед Богом побыть». Но при этом батюшка говорил, что правило все-таки всегда остается правилом и оставлять его нельзя: «Неужели ты лучше выдумаешь, чем Василий Великий или Иоанн Златоуст?», — говорил о. Иоанн.

Продолжало входить неземной радостью в земную жизнь старца Светлое Христово Воскресение (в 1999-м и 2004-м оно совпало с его днем рождения, 11 апреля). В Великий Четверг он сам читал двенадцать Евангелий, и только в 2005-м его сменил в роли чтеца игумен Филарет. К Пасхе келия о. Иоанна приобретала торжественный, праздничный вид, а сам он в полном облачении садился у окна, глядя на купола Успенского собора. Когда в полночь на его ступеньках виднелся фонарь, предвестник крестного хода, батюшка чуть слышно начинал петь стихиру «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех…». Всю службу батюшка уже не мог отслужить — засыпал в изнеможении. Но непременно просыпался, когда у Михайловского собора звучал Пасхальный тропарь, и пел вместе с братией. Так же торжественно отмечались в его келии и другие великие праздники. На Троицу вся она зеленела березовыми ветками, на Рождество Христово устраивался вертеп из еловых ветвей.

Здоровье старца между тем медленно, но верно ухудшалось. После падения с лестницы вне келии он передвигался уже в инвалидном кресле — в нем о. Филарет вывозил его в сад Святой Горки, где обычно делал три круга по дорожке, на монастырский двор. 1 февраля 2002 года с батюшкой случился инсульт, и на протяжении пяти часов он не мог произнести ни слова. Но когда в келию вошел врач, о. Иоанн неожиданно для всех проговорил: «А что это у нас за переполох?» Лечение растянулось во времени, и батюшка иногда с еле различимой скорбной интонацией произносил: «Где ж моя былая удаль?» Да еще начал часто вздыхать.

— Батюшка, вам тяжело? — беспокоилась келейница.

— Нет.

— А что ж тогда вздыхаете?

— Легче мне так…

А о. Филарет время от времени заводил с о. Иоанном шутливый диалог:

— Ну что, батюшка, будем умирать?

— Нет-нет, — так же, с улыбкой реагировал батюшка.

Всё чаще и чаще он задумывался о смерти. Вернее, правильнее будет сказать, что о ней о. Иоанн никогда не забывал — и, конечно, не страшился ее, как и положено христианину. По слову святого Иоанна Лествичника, «как хлеб нужнее всякой другой пищи, так размышление о смерти нужнее всех деланий <….> Невозможно настоящий день провести благочестиво, если не будем считать его последним днем нашей жизни. Уверимся, что памятование смерти, как и всякое благо, есть дар Божий». Еще в 1978-м, вернувшись с каких-то похорон, батюшка неожиданно сказал Татьяне Сергеевне:

— А я сегодня себя отпевал.

— Не рано ли?

— Когда меня-то хоронить будут, заспешат все, — глядя куда-то вдаль, ответил батюшка. — А тут уже как хорошо-то. Неспешно, ничего не упуская, под благоговейное пение старушек. Тихо, скромно и очень молитвенно.

В дальнейшем о. Иоанн попросил записать себе на магнитофонную кассету канон на исход души и во время болезни просил присоединить его к вечерним молитвам. А потом в его келии появился гроб — как напоминание о бренности всего сущего. Однажды во время прогулки на Святой Горке о. Иоанн неожиданно попросил о. Филарета похоронить его в колоде — выдолбленном стволе дерева, как делали с монахами в старину. Но этот вариант он потом сам отверг. Гроб ему изготовил друг-столяр из Белоруссии, а освятил его сам батюшка. Всего таких подарков было три: первый получился великоватым, второй батюшка подарил келейнице, а третий, лично опробовав (улегся в него в келии о. Филарета минут на пять), одобрил. Гроб этот стоял на шкафу и постоянно был в поле зрения батюшки. Но так вышло, что еще до смерти о. Иоанна этому гробу было суждено сыграть важную роль в истории обители. 10 февраля 2003 года проходило освидетельствование мощей старца Симеона (Желнина) — того самого, который когда-то назвал о. Иоанна «земным ангелом и небесным человеком». По просьбе наместника батюшка согласился предоставить гроб для мощей, а после канонизации преподобного Симеона Псково-Печерского, когда гроб вернулся в келию, попросил не менять внутри обивку, только застелить ее белой пеленой. А в келии старца появилась икона преподобного.

Вечность подступала к нему всё ближе и ближе. Сам старец уже не раз говорил, что у него двойное гражданство — земное и небесное. 2 февраля 2004-го ночью он подозвал келейницу и попросил помолиться вместе с ним: «Трудно тебе будет пережить, если ты найдешь меня утром уже отошедшего». «А что, Вы уже получили о том извещение?» — спросила Татьяна Сергеевна. «Я реку своей жизни уже переплыл и сегодня это увидел», — ответил о. Иоанн и попросил, чтобы его сегодня же причастили. Вскоре после этого дня он пригласил в келию отца наместника и в присутствии Татьяны Сергеевны сделал распоряжения о своем погребении: назвал храм, где нужно его отпеть (Сретенский), место, где хотел бы покоиться. Сначала он пожелал, чтобы его «соседом» в Богом зданных пещерах был епископ Феодор (Текучев), но отец наместник заметил, что после прославления в лике преподобных старца Симеона (Желнина) освободилось его место. О. Иоанн на это скромно промолчал. Потом рассказал, какие иконы из его келии должны быть переданы в монастырские храмы, попросил, чтобы сорок дней после его кончины келия была бы закрыта, а потом при необходимости ее можно передать кому-нибудь из братии.

5 февраля 2005 года, окончив утреннее правило, он неожиданно побледнел, лицо покрылось крупными каплями пота, промок от пота и подрясник на спине. Келейница, скрывая замешательство и страх шуткой, воскликнула:

— Что же вы, умирать собрались?

— Нет-нет, еще немного поживу, — чуть слышно отозвался батюшка. Вскоре ему полегчало.

11 апреля 2005-го в монастыре отметили очередной круглый юбилей о. Иоанна — 95-летие. Ко дню рождения и 60-летию принятия священнического сана батюшка был удостоен ордена преподобного Серафима Саровского 1-й степени, который ему вручил архиепископ Псковский и Великолукский Евсевий. Наверняка о. Иоанну было приятно получить эту учрежденную в 2004 году награду, посвященную одному из его любимых святых. Патриарх Московский и всея Руси Алексий II прислал юбиляру письмо — как всегда, не официальное, а очень теплое: «Молитвенно, не только в этот благословенный день, но каждодневно на утреннем и вечернем молитвенном правиле, прошу Господа, да укрепляет Он Вас, дарует силы телесные переносить немощи и болезни сопутствующие годам жизни и щедро умножит дни и лета Вашей жизни на радость и утешение всем нам, любящим Вас и уповающим на Ваши Святые молитвы».

Пасха в том году пришлась на 1 мая. Как всегда, от имени о. Иоанна рассылалось множество поздравлений по сотням адресов. Его последнее пасхальное обращение звучало так:

«Воистину Воскресе Христос и живет вовеки!

Христос Воскресе!

Дорогие мои, родные и близкие!

Поздравляю вас с Праздником праздников — Воскресением Христовым!

И опять мы зрим Живого, Воскресшего Господа, и опять Он рядом, и веселая благодать Пасхи радостью исполняет сердца наши.

Девяносто пять лет я встречаю уже этот Великий день. И вот теперь, когда вожделенный край лазури Вечности близок, я хочу порадовать сердца ваши и своим личным свидетельством.

Воскресения День Спасительный за мою долгую жизнь приходил всегда, принося с собой Силу и Любовь возлюбившего меня Христа, претворяя мою веру в знание неоспоримое.

Он освящал меня чистой, ликующей радостью в детстве. Он укреплял меня, изнемогающего в трудах и болезнях. Он приходил и во мрак неволи, свидетельствуя о свободе во Христе и обещая свободу узнику.

Дорогие мои, чадца Божии!

Живите же и вы радостью Святой Пасхи, питайтесь Ее обетованиями. Приносите возлюбившему вас Спасителю и свою любовь к Нему, и живую веру в то, что Истина и Милость путей Господних ведет нас в радость Вечной Пасхи.

Воистину, воистину Воскресе Христос!»

В ночь на 9 июля 2005 года о. Иоанн не мог уснуть — томился, вздыхал, взывал в молитве к Спасителю и Матери Божией. В самые тяжкие для него минуты просил кропить его святой водой и помазывать елеем. Под утро ему стало лучше, лицо разгладилось. Было слышно, как он шепчет:

— Слава Богу, удостоил Господь меня поболеть и в келии посидеть. Час призыва в вечность мне не ведом, но близ при дверех есть.

Ольга Борисовна Сокурова посетила о. Иоанна в августе 2005 года, когда к нему уже никого не пускали. Она вспоминает: «Слов уже не нужно было. Я молча стояла на коленях в его келье, а батюшка много раз молча, внимательно вглядываясь, крестил и благословлял меня. Было отчетливое ощущение, что он общается уже „оттуда“». Крайне утомленным и слабым, по воспоминаниям о. Владимира Правдолюбова, батюшка выглядел и месяц спустя, когда в гости к нему приехали старые друзья Правдолюбовы.

29 ноября в два часа дня батюшка вдруг слабым, но радостным голосом запел тропарь «Исаие ликуй, Дева име во чреве и роди Сына Эммануила…» и пропел его несколько раз. Монастырская медсестра Любовь Глазырина, которая находилась в тот момент в келии, запела вместе с ним. Ее поразило торжественное и счастливое выражение лица старца. Отрешенным голосом он еле слышно проговорил:

— Приходила.

— Кто приходил? — в один голос спросили келейница и медсестра.

— Царица Небесная приходила.

После этого он молчал целый день, а потом обратился к келейнице:

— Танечка, я уже устал, мне тяжело быть здесь. Отпусти меня. — И после паузы добавил: — Всё. Подлечиваться прекратили. Не делаем ни-че-го.

С 18 декабря 2005-го о. Иоанн ежедневно причащался. Он почти постоянно молчал, будучи полностью погружен в молитву. Когда 28 декабря в келию принесли показать новый компакт-диск с записями, по странному совпадению это оказалась подборка проповедей «Блажени мертвии, умирающие о Господе». Более того, кто-то из работников склада фломастером написал на коробках: «Поминальный набор». Взглянув на диск, батюшка тихо сказал:

— Спрячьте пока, скоро он вам пригодится.

Близился новый 2006 год. В ночь с 30 на 31 декабря, в половине четвертого утра, о. Иоанн твердо произнес три раза подряд: «Я умираю». Находившийся рядом врач, осмотрев больного, подтвердил келейнице — кончина близка. Над старцем начали читать отходную. Скорбная весть распространилась по монастырю, и скоро келия наполнилась братией, пришедшей прощаться со своим духовным отцом.

Помощник батюшки о. Филарет был в то время в Моск- ве, на сессии в Сретенской духовной семинарии. Как он рассказал автору этих строк, телефонный звонок Татьяны Сергеевны Смирновой его не расстроил, а рассердил:

— Как это он умирает?! Он же мне сказал: «Когда я буду умирать, ты меня причешешь перед смертью!» А меня сейчас в монастыре нет. Так что умереть без меня он не может!

Конечно, о. Филарет бросил все дела в Москве и помчался к старцу.

Прощание затянулось до середины дня 31 декабря. Звучал канон на исход души. О. Иоанн лежал мертвенно бледный, неподвижный, не отвечая ни на вопросы, ни на прикосновения. Кто-то подал мысль о том, что любимый праздник батюшки — Пасха, и монахи запели у его ложа пасхальный канон. Пел и отец наместник, архимандрит Тихон. И тут на глазах у многих людей произошло настоящее чудо. Когда закончилось пение пасхальных стихир, о. Филарет наклонился и произнес на ухо о. Иоанну:

— Батюшка, вот отец наместник пришел вас поздравить с Пасхой. Христос воскресе!

И столпившиеся вокруг ложа батюшки вдруг услышали прерывающийся шепот умирающего:

— Во-ис-ти-ну вос-кре-се…

Все застыли, пораженные. О. Иоанн пытался поднять руку, чтобы осенить себя крестным знамением, но не мог.

— Христос воскресе!! — раздалось в келие вторично.

— Воистину воскресе, — уже отчетливее произнес о. Иоанн, тяжело приподнял руку и сделал попытку перекреститься. Восковой цвет его лица на глазах менялся, становился розовым.

— Христос Воскресе!!!

На третий раз о. Иоанн произнес уже со своей обычной радостной интонацией, трижды:

— Воистину воскресе! Востину воскресе! Воистину воскресе!.. — и твердой рукой осенил себя крестным знамением.

Новый 2006 год в Псково-Печерской обители был и радостным, и грустным. Из уст в уста передавали весть о чудесном возвращении о. Иоанна к жизни. И одновременно всем было понятно: долго батюшка не задержится. Небесная Родина уже звала его, а все дела на Родине земной были закончены.

Его по-прежнему причащали ежедневно. Келия полнилась народом. Днем вслух читали Евангелие. А каждый вечер после окончания уставных служб к батюшке приходила братия. Тесная комнатка не могла вместить всех, поэтому садились в изголовье постели о. Иоанна, на диванчике, прямо на полу. Горели свечи, читалась вслух Псалтирь. Все понимали, что присутствуют при последних днях жизни старца… 5 января о. Иоанн, изменившись в лице и глядя куда-то поверх голов присутствующих, попросил: «Господи, возьми меня скорее отсюда». На следующий день снова попросил: «Разреши меня скорее, Господи». Никаких лекарств он больше не принимал — ему не ставили капельницу, не делали уколов.

Татьяна Сергеевна спросила у него, какие еще праздники они встретят вместе. Батюшка, не задумываясь, ответил:

— Рождество, Крещение, а потом… — И умолк.

Прошло Рождество Христово. Состояние батюшки внешне улучшилось, он даже начал подниматься к трапезному столу. Миновало Крещение Господне. 25 января, как бы ни к кому не обращаясь, батюшка произнес: «Еще одну недельку потерпим…» Но срок пришел не через неделю, а чуть позже.

День 4 февраля ничем не отличался от прочих, разве что о. Иоанн несколько раз спрашивал у близких, который час. Утром во время причастия он сам прочел «Ныне отпущаеши…». Вечером в келии служили всенощное бдение святым Новомученикам и Исповедникам Российским. Последним батюшку посетил инок Варух (Буш), о котором у о. Иоанна было особое попечение: он всегда приветствовал его ласковым возгласом «Варушонок пришел». Зашел и иеродиакон Прохор (Андрейчук), но батюшка уже отдыхал, беспокоить его не хотелось; гость поцеловал его руку и вышел.

Утром 5 февраля, в воскресенье, в день Собора Святых Новомучеников и Исповедников Российских, о. Иоанна облачили в белый подрясник и праздничную епитрахиль. Было видно, что старец крайне утомлен. Татьяна Сергеевна померила ему давление, но оно оказалось нормальным. Прозвучал канон Святой Троицы восьмого гласа воскресной полунощницы. Келейница спросила:

— Будем ли причащаться?

В ответ старец молча кивнул. После причастия о. Филарет прочел «Ныне отпущаеши…». Некоторое время он сомневался, идти ли на позднюю Литургию или нет. Но, посоветовавшись с келейницей, всё же решил идти.

Вспоминает Т. С. Смирнова: «Батюшка прикрыл глаза и слегка повернулся направо. Половина десятого. Через пятнадцать минут ударил колокол к службе, праздничный звон наполнил келию. И в этот момент я поняла, увидела, что батюшка не откроет больше глаз. Он ушел. Таинство смерти свершилось. В божественной тихости, под благовест, закончил отец Иоанн свое земное поприще. Посидела, еще не веря случившемуся. Протянула руку к пульсу, и он подтвердил то, чему не хотелось верить. Батюшка перешел порог земной жизни тихо, неприметно».

Новость мгновенно облетела сначала монастырь, затем Печоры. Одновременно узнавали ее люди по всей стране. Звонки с мобильных телефонов и скорбные эсэмэски опережали официальные сообщения…

Почта приносила протокольные соболезнования, в выверенных словах которых, тем не менее, сквозила живая боль, потому что люди, посылавшие их, знали и любили о. Иоанна.

«ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ ТЕЛЕГРАММА.

Москва. 361 001 111 07/02 00.21.

Президент Российской Федерации уведомление телеграфом Печоры Псковской Псково-Печерский монастырь

Архиепископу Псковскому и Великолукскому Евсевию, наместнику Псково-Печерского монастыря архимандриту Тихону с братией

С глубокой скорбью узнал о кончине архимандрита Иоанна — одного из самых почитаемых в России старцев, истинного подвижника веры, ставшего духовным пастырем для многих людей. Он сполна разделил тяжкое время, выпавшее на судьбу его поколения, на судьбу служителей Русской Православной Церкви, и, несмотря на все испытания, сохранил любовь к ближнему. С достоинством нес свою миссию, проповедуя добро и милосердие.

Беседы с отцом Иоанном — неординарным, светлым и праведным человеком — оставили неизгладимый след в моей душе, в сердцах всех, кому посчастливилось с ним встретиться.

Вечная ему память.

В. Путин»

«6 февраля 2006 г.

№ 622.

199 034 Москва, Чистый пер., 5

Его Высокопреосвященству,

высокопреосвященнейшему ЕВСЕВИЮ

Архиепископу Псковскому и Великолукскому

Ваше Преосвященство, дорогой Владыка!

Весть о кончине старейшего насельника Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря, горячо любимого и почитаемого старца архимандрита Иоанна (Крестьянкина) болью отозвалась в моем сердце.

Вознося молитвы ко Господу о упокоении его души в селениях небесных, выражаю искреннее соболезнование Вам, дорогой Владыка, о. наместнику и братии монастыря, родным, близким и всем многочисленным духовным чадам покойного дорогого батюшки.

В праздник Собора новомучеников и исповедников Российских Пастыреначальник Христос Господь призвал к Себе верного и усердного служителя, через всю свою продолжительную и нелегкую жизнь пронесшего неугасшим огонь веры Христовой, сохранившим целым и невредимым даже до последнего своего издыхания залог Церкви, преподанный ему более шести десятилетий тому назад в таинстве священства. Он, как и многие его современники, немало пострадал за Святую Церковь и воистину стал живым свидетелем обетования Христова: „Созижду Церковь Мою и врата ада не одолеют ее“.

Горячая вера, постоянный молитвенный настрой, жертвенная любовь к Церкви и пастве, ревность к славе Божией снискали о. Иоанну общеправославную известность и глубокое почитание. Всё, что он делал, было посвящено единому на потребу — живой проповеди о Христе Распятом и Воскресшем. Теплотой и заботой о спасении были наполнены его пастырские слова, обращенные как к приходящим к нему, так и к людям, живущим далеко от обители.

Бывая в его монастырской келии и беседуя с ним о многих насущных вопросах церковной и общественной жизни, я видел, насколько взвешены в русле святоотеческих традиций духовного трезвения были его суждения. К его провидческому голосу прислушивались не только люди Церкви — он был знаем и почитаем многими светскими людьми. Он стал истинно народным печальником и молитвенником. Вот почему скорбят ныне тысячи его духовных чад. Но вместе с тем торжествует Правда Божия, столь убедительно открывшаяся православному миру в жизни и пастырских трудах о. Иоанна.

Мысленно даю последнее целование почившему и выражаю надежду, что по слову Спасителя он услышит желанный глас: „В малом ты был верен, над многими тебя поставлю, пойди в радость Господа своего“.

Да сотворит Господь новопреставленному о. Иоанну вечную память!

С любовью во Христе,

Алексий,

ПАТРИАРХ МОСКОВСКИЙ И ВСЕЯ РУСИ».

Свои соболезнования в монастырь прислали митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир (Котляров), Патриарший Экзарх всея Беларуси митрополит Минский и Слуцкий Филарет (Вахромеев), митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (Гундяев; ныне Патриарх Московский и всея Руси), митрополит Екатеринодарский и Кубанский Исидор (Кубанский), митрополит Черновицкий и Буковинский Онуфрий (Березовский), митрополит Таллиннский и всея Эстонии Корнилий (Якобс), митрополит Ловчанский Гавриил (Динев). Среди светских лиц, приславших соболезнования, были генеральный прокурор Российской Федерации В. В. Устинов, Полномочный представитель Президента России в Центральном федеральном округе Г. С. Полтавченко, 1-й заместитель председателя Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации Л. К. Слиска, многие другие.

Первую заупокойную литию в келии старца совершил наместник обители архимандрит Тихон с братией. 6 февраля в 14.30. в обитель приехал архиепископ Псковский и Великолукский Евсевий. Снова была совершена заупокойная лития, после которой гроб с покойным под звон всех колоколов монастыря с крестным ходом под пение «Святый Боже…» перенесли в Сретенский храм. После третьей заупокойной литии владыка Евсевий произнес прощальное слово. Началось чтение Евангелия. В 17 часов архимандрит Тихон совершил парастас, после чего чтение Евангелия продолжилось.

На следующий день, 6 февраля, в Сретенском храме наместник монастыря совершил соборную панихиду. На протяжении дня над гробом покойного читали Евангелие, служились панихиды и заупокойные литии, в 17 часов парастас совершил епископ Зарайский Меркурий. А в Святые врата монастыря продолжали и продолжали входить приехавшие проститься с о. Иоанном люди. Казалось, население Печор в эти дни увеличилось в несколько раз. Из автобусов и машин с российскими, белорусскими, эстонскими, латвийскими номерами выходили люди, объединенные общей скорбью — знавшие и не знавшие друг друга, но единые в любви и благодарности к о. Иоанну…

6 февраля новость о кончине батюшки облетела весь православный мир. О ней говорили с амвонов священники после проповедей, ее с плачем передавали из уст в уста в храмах, телефонными звонками, эсэмэсками, по электронной почте, письменно. Проводники поездов, уходивших из Москвы и Петербурга в Псков, изумленно рассматривали пассажиров — почти все они были священнослужителями разных рангов. С привокзальной площади Пскова многочисленные заказные автобусы и такси также уходили по одному маршруту — в Псково-Печерский монастырь.

Ольга Борисовна Сокурова успела на поезд Петербург — Псков в последний момент: «Успеть нереально. Но отступиться, вернуться домой и согласиться с тем, что не попрощаюсь с духовным отцом, тоже совершенно немыслимо. Остается одно: двигаться вперед как можно быстрее, положившись на милость Божию и батюшкину помощь, сделать со своей стороны всё возможное и невозможное, а там уж как Бог даст. <…> Вот я уже на вокзале, подбегаю к кассе. Вторым в очереди стоит мой знакомый. Это замечательный врач, очень отзывчивый человек, прежде часто бывавший у батюшки. Он говорит мне: „Ольга Борисовна, становитесь в очередь вместо меня. Я забыл дома паспорт. Звонил сыну в надежде, что он подвезет, но телефон всё время занят, должно быть, сын увяз в Интернете. Значит, мне не суждено. Поезжайте, помолитесь о нас у гроба отца Иоанна“. Горячо поблагодарив, беру билет».

Утро 7 февраля выдалось ярко-солнечным и очень морозным — ниже минус тридцати. По Кровавой дороге струился нескончаемый поток людей. Казалось, что весь православный мир пришел проститься с батюшкой. В Сретенский храм уже невозможно было протиснуться — всю Успенскую площадь запрудили паломники. Позднюю Божественную литургию возглавил архиепископ Псковский и Великолукский Евсевий (Саввин), сослужили ему архиепископ Рязанский и Касимовский Павел (Пономарев, в 1988–1992 годах настоятель обители), архиепископ Ярославский и Ростовский Кирилл (Наконечный), архиепископ Новгородский и Старорусский Лев (Церпицкий), епископ Зарайский Меркурий (Иванов), наместник Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря архимандрит Тихон (Секретарев), наместник Московского Сретенского монастыря архимандрит Тихон (Шевкунов), представитель Американской Православной Церкви при Патриархе архимандрит Закхей (Вуд), о. митрофорный протоиерей Димитрий Смирнов, ректор Свято-Тихоновского гуманитарного университета о. протоиерей Владимир Воробьев, представители Грузинской и Эстонской Православных Церквей, более ста двадцати священнослужителей Псковской и многих других епархий.

После Литургии слово взял владыка Евсевий:

— Угас светильник нашей обители, угас светильник на нашей земле русского Отечества. Перестало биться беспокойное сердце отца Иоанна. В своей жизни он любил Господа, любил Пречистую Деву Марию, любил святую обитель, и, наверное, каждого из нас он ласкал своим сердцем. Исполняя заповедь о любви к Богу и людям, он непрестанно возносил славу и благодарение Богу. Где бы он ни находился: в храме, в келье, в заточении — он всегда ревновал о Славе Божией. И эту Славу Божию он выражал в своем служении и в своей проповеди… А теперь прошу всех вознести усердные молитвы нашему Господу и Пречистой Деве Марии, потому что сегодня мы почитаем образ Преблагословенной Девы Марии «Утоли моя печали». Это тоже знаменательно: батюшка ушел в воскресный день из этой жизни к воскресению для жизни вечной, в день почитания Новомучеников и Исповедников Российских, потому что он сам в этой жизни был и мучеником, и исповедником Правды Божией. А сегодня в день его погребения мы почитаем и чтим Пречистую Деву Марию, которую он всем сердцем любил, а Она — «Утоли моя печали» — да утолит печаль нашу, и да будет Она покровом и путеводительницей в жизнь вечную нашему дорогому усопшему новопреставленному отцу Иоанну. Помолимся о его душе.

На отпевании, которое проходило по монашескому чину, в храме присутствовали полторы тысячи человек. Перед пением «Со святыми упокой» надгробное слово произнес архиепископ Рязанский и Касимовский Павел:

— Господь сподобил его увидеть и пережить многое. Он видел Святейшего Патриарха Тихона, он пережил лагеря и тюрьмы, он пережил голод и войны, он сподобился увидеть расцвет Русской Православной Церкви. Все мы с вами, которые сегодня пришли попрощаться и отдать свое последнее целование старцу Иоанну (Крестьянкину), архимандриту и насельнику Псково-Печерского монастыря, так или иначе мы с ним были связаны в своей жизни. В его сердце находилось место для каждого из нас. Мы приходили к нему и приносили свои радости и скорби. Мы просили помолиться его не только за себя, но и за своих близких — за детей, за стариков, за родителей. Мы просили его о том, чтобы он помолился о наших проблемах, о наших скорбях, о наших трудностях, чтобы он воздал Богу благодарение за наши радости. И старец Иоанн находил для всех место. Он утешал, и наставлял, и назидал детей, он наставлял и находил слова утешения взрослым и престарелым людям. И поэтому мы сегодня с особой благодарностью пришли воздать ему последнее целование…

Иеромонах Иоасаф (Швецов) огласил написанное 25 июня 2005 года о. Иоанном предисловие к его запискам, которое теперь воспринималось как завещание:

— Дорогие мои, родные и близкие!

К закату преклонился день моей жизни. И я уже дважды получил о том извещение. В первый раз десять лет тому назад, но чьи-то молитвы преклонили Господа на милость и продлили мое пребывание в земной жизни.

А вот теперь, 2 декабря 2004 года, я зримо увидел, что уже переплыл реку моей жизни и стою в преддверии вечности.

И в благодарность Богу и святой Матери Церкви, а главное во свидетельство о том, что Промысл Божий ведет нас по жизненному пути, оставляю краткие записи, как зерцало, отражающее эту очевидную истину. Мои разрозненные эпизодические повествования записывались с 1981 года, и это не были рассказы обо мне, но иллюстрации некоторых жизненных ситуаций. Теперь же, когда это лоскутное одеяло сложилось, и я переписал, перелистал, возвращаясь в прошлое, я сам умилился, узрев богатство милости Божией ко мне, убогому и грешному человеку. И на пороге новой жизни стою с замиранием сердца в ожидании встречи с Господом моим, встречи, к которой стремилась душа моя всю жизнь. А вам, как просьбу о молитвенной памяти обо мне, оставляю эти записи о жизни в Боге, и, проверенное самой моей жизнью завещание.

Дорогие мои, чадца Божии, верьте Богу, доверяйтесь Ему! Примите всё в жизни: и радость, и безотрадность, и благоденствие и злоденствие, как милость и истину путей Господних, и ничего не бойтесь в жизни, кроме греха. Только он лишает нас Божьего благоволения и отдает во власть вражьего произвола и тирании. Любите Бога, любите Любовь и друг друга до самоотвержения. Знает Господь, как спасать любящих Его.

Наверняка в этот миг многие из присутствующих вспомнили слова из проповеди батюшки, посвященной Иоанну Богослову — апостолу, по имени которого был наречен в монашестве сам о. Иоанн:

— Ослабевший столетний старец, труженик Христов, говорит последнюю проповедь: «Дети, любите друг друга! Это заповедь Господня, если соблюдете ее, то и довольно»…

Стройно звучал прощальный хор. Слез никто не стеснялся. Плакали седые владыки и молодые монахи, плакали духовные чада и те, кто знал о. Иоанна только по книгам и аудиозаписям его проповедей… И тут же звучало: «У Бога смерти нет, у Него все живы. Отец Иоанн уже молится за нас у Престола Господня». Людской поток к гробу не иссякал несколько часов.

После прощания духовных чад гроб с телом почившего старца под пение ирмосов «Помощник и Покровитель…» пронесли по Успенской площади в Богом зданные пещеры. Но люди не расходились еще очень долго. Вспоминает О. Б. Сокурова: «На площади перед Успенским собором после погребения щедро раздавали народу пирожки, конфеты, разливали горячий чай. Потом вынесли пачки фотографий отца Иоанна. Их брали с бою, толкаясь, волнуясь, что не достанется, со всех сторон умоляюще протягивая руки и счастливо прижимая к сердцу и устам дорогую „добычу“. Всё это выглядело, конечно, совсем не чинно, но как-то по-детски непосредственно. Я тоже впала в совершенное детство и вела себя ничуть не лучше остальных. Наверное, батюшка в это время смотрел на нас сверху и улыбался: „Други мои, чадца Божии! Да благословит вас всех Господь!“».

Местом последнего упокоения о. Иоанна стала пещера, где сорок три года стоял гроб с телом преподобного Симеона (Желнина). На протяжении следующих сорока дней не иссякал поток прощавшихся с батюшкой. Многие обращали внимание на то, что дни поминовения сопровождались празднествами в честь Божией Матери: в день похорон чтили икону «Утоли моя печали», на двадцатый день — Иверскую, 15 марта — Державную. В Богом зданных пещерах стоял острый, тонкий запах свежих цветов, трепетали копьеца свечей. Можно было сотворить молитву, приложиться к гробу, обнять его. И гладкое дерево под руками оказывалось неожиданно теплым.

Множество народу приехало в монастырь и на сороковины, 16 марта. Архиепископ Псковский и Великолукский Евсевий с сонмом псковского духовенства, архимандритом Тихоном и братией совершил панихиду в Богом зданных пещерах у могилы о. Иоанна. Ольга Сокурова так вспоминает об этом: «И снова был необычайно красивый день: белый снег, синее-пресинее небо, ослепительное солнце. Но на этот раз оно уже ощутимо пригревало. Чувствовалось приближение весны. Боль растаяла, исчезла. На ее место пришла пасхальная светлая радость. Батюшку торжественно проводили в Жизнь Вечную».

Долгая жизнь земная закончилась. Началась жизнь небесная — вечная.

Но удивительное дело — отец Иоанн будто и не уходил никуда. Недаром паломники, посещающие сегодня Свято-Успенскую Псково-Печерскую обитель, первым (или, как минимум, вторым) делом просят показать им окна келии старца Иоанна Крестьянкина. И с благоговением посещают саму келию, которая сохраняется в точно таком же виде, как при батюшке. Это не застывший музей, это живая святыня. Те же иконы, у которых он молился, те же фотографии знакомых ему людей, прославленных как святых — Патриарха Тихона, архиепископа Серафима (Остроумова), о. Георгия Коссова, старцев Симеона (Желнина) и Серафима (Романцова), — тот же вид из окна на Успенскую площадь, тот же вошедший в легенду потертый зеленый диванчик, конфетки, которыми батюшка так любил одаривать гостей. И особенный, ни с чем не сравнимый и непередаваемый словами дух, который царит в этой крошечной намоленной комнатке. Когда находишься там, так и кажется, что вот-вот быстрыми шажками вбежит запыхавшийся после службы убеленный сединами отец Иоанн и первым делом устремится к келейному иконостасу — читать молитву. А уж потом повернется к посетителям, благословит каждого и радостно, с улыбкой скажет свое всегдашнее:

— Чадца мои! Сядем рядком, поговорим ладком…

Ну а лучшим завершением этой книги станут, пожалуй, две цитаты из отца Иоанна. Одна — это совет, который он дал священнику, бывавшему у него только наездами. Гость спросил у старца:

— Батюшка, не всегда бывает возможность личного общения с Вами, с кем благословите советоваться в тяжелых жизненных духовных ситуациях?

Отец Иоанн ответил так:

— Советуйтесь с тремя: с Вашим умом, с Вашей душой и с Вашей совестью. Когда они все будут в полном согласии, так по их единодушному определению и поступайте. Конечно, перед этим помолитесь и благословитесь у Господа. Веру надо иметь, веру, и тогда Бог будет за нас и с нами.

А вторая цитата — выдержка из проповеди, которую о. Иоанн произнес 15 января 1991 года, в день памяти преподобного Серафима Саровского:

— Из истории России видно, что есть соответствие внешней судьбы нашей Родины с внутренним состоянием народного духа. Поэтому необходимо понять, что как грех привел к катастрофе, так и покаяние способно привести к восстановлению России.

События XX века показали, что мир стоит перед лицом гибели. Дай Господь вам всем мужество очнуться, чтобы понять, что заблудились люди во мраке обольщения. Вот тогда-то миру и понадобится неугасимая лампада — Святая Русь, ибо без нее не выбраться из трясины.

Россия! Будь такою, какою ты нужна Христу!..

Молитвами отца Иоанна, Господи, спаси и помилуй нас.

Аминь.

Октябрь 2017 — июль 2018

Минск — Орёл — Москва — Рязань — с. Троица — с. Летово — с. Борец — Касимов — Печоры

Библиография

Избранные труды о. Иоанна (Крестьянкина)

Духовное наследие старца Иоанна Псково-Печерского. Кн. 1–6. М., 2016 (включает книги «Размышления о бессмертной душе», «Опыт построения исповеди», «Рассуждение с советом. Собрание писем», «По следам Евангельской истории. Проповеди на праздники двунадесятые и от Пасхи до Троицы», «Проповеди Великого Поста», «Проповеди 1986–1995 гг.», «Заветы инокам»).

Настольная книга для монашествующих и мирян. М., 2016.

Неведомому чаду. К 100-летию со дня рождения архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Деятельные и созерцательные слова (обретенные в переписке). Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2009.

От сердца к сердцу. Письма архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Т. 1–2. Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2015.

Электронные ресурсы

www.ioann.org, www.pskovo-pechersky-monastery.ru, www.pravoslavie.ru, https://sretenie.com, www.stoletie.ru, www.sedmitza.ru, www.pravmir.ru, krotov.info, www.orel-eparhia.ru, www.optina.ru

Литература

Амиргулова В. Жить нам предстоит вечно… Об орловских истоках жизни отца Иоанна Крестьянкина. Орёл, 2009.

Видевше свет вечерний. Встреча со старцем. М., 2004.

Живое предание. Архимандрит Иоанн (Крестьянкин). Жизнеописание и воспоминания. СПб., 2009.

Зотова-Печерская Т. С рождения посвященный. Псков, 2012.

Евсин И. В. Они служили в Летово… Архимандрит Иоанн (Крестьянкин), архиепископ Глеб (Смирнов), протоиерей Виктор Шиповальников. М., 2009.

Мелхиседек (Артюхин), архимандрит. Всероссийский духовник. Воспоминания об архимандрите Иоанне (Крестьянкине). Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Ясеневе, 2016.

На пути к вечности. Воспоминания духовных чад о периоде жизни отца Иоанна Крестьянкина после заключения, с 1955 по 2006 г. Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2017.

Орловский венок незабвенному старцу о. Иоанну Крестьянкину. Орёл, 2006.

Пастырь добрый. Воспоминания об архимандрите Иоанне (Крестьянкине) его духовных детей. М., 2016.

Полюбите Любовь. Воспоминания о духовном отце — архимандрите Иоанне (Крестьянкине). Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2015.

Правдолюбовы. «Из тайников сердечных». Воспоминания об архимандрите Иоанне (Крестьянкине). М.: Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2014.

Светлый старец. Отец Иоанн Крестьянкин. Жизнеописание, воспоминания о батюшке, письма к духовным детям. М., 2007.

Смирнова Т. С. Божий инок. К 100-летию со дня рождения архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2008 (с приложением: «Преподобный Серафим Саровский чудотворец и его значение для русской религиозно-нравственной жизни того времени» — курсовое сочинение студента 3-го курса Московской Духовной академии о. Иоанна Крестьянкина).

Смирнова Т. С. Записки письмоводителя старца. М., 2016.

Смирнова Т. С. Память сердца: материалы к биографии архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2016.

Тихон (Секретарев), архимандрит. Божья Матерь — чудо Вселенной. Паломничество по Свято-Успенскому Псково-Печерскому монастырю. Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2017.

Тихон (Секретарев), архимандрит. Будьте совершенны. Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2008.

Тихон (Секретарев), архимандрит. Врата небесные. История Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря. Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2016.

Тихон (Секретарев), архимандрит. Доброделание ради Христа Бога. Новейшая история Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря 1976–2017. Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2017.

Тихон (Секретарев), архимандрит. Земной Ангел и Небесный человек. Жизнь и труды старца архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2007.

Тихон (Секретарев), архимандрит. Христов пастырь. Жизнь и труды старца архимандрита Иоанна (Крестьянкина) по материалам архива Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря. Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2014.

Тихон (Шевкунов), архимандрит. «Несвятые святые» и другие рассказы. М., 2017.

У «пещер Богом зданных». Псково-Печерские подвижники благочестия ХХ века. М., 2003.

Школа молитвы. К 100-летию со дня рождения архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2009.

Даты жизни и деятельности архимандрита Иоанна (Крестьянкина)[7]

1910, 11 апреля — в г. Орле в семье мещан Михаила Дмитриевича (1862–1912) и Елизаветы Илларионовны (1875–1936) Крестьянкиных родился восьмой ребенок — сын Иван.

1912, июнь — смерть отца.

1916 — начало пономарского послушания в храме Св. Илии Пророка в Орле.

1917, июнь — знакомство с епископом Орловским и Севским Серафимом (Остроумовым).

1917–1926 (с перерывами) — иподиакон епископа Орловского и Севского Серафима.

1921–1929 (с перерывами) — учеба в средней школе № 8 в Орле.

1929–1932 — бухгалтер в Орловском райкоопсоюзе.

1932 — переезд из Орла в Москву. Снимал угол в коммунальной квартире № 1 в Большом Козихинском переулке, 26 (дом не сохранился). Работал счетоводом в Московском областном союзе потребительских обществ.

1934–1944 — бухгалтер, помощник главного бухгалтера в системе московской промкооперации. Общение и дружба с о. Александром Воскресенским.

1936, август — смерть матери.

1944, 20 июля — уволился с последнего места работы. Служил псаломщиком храма Рождества Христова в Измайлове.

1945, 14 января — митрополитом Крутицким Николаем (Ярушевичем) рукоположен во диакона.

7 октября — экстерном сдал экзамены за курс духовной семинарии.

25 октября — Патриархом Московским и всея Руси Алексием (Симанским) рукоположен во иерея, назначен священником храма Рождества Христова в Измайлове.

1946, март — август — ризничий Троице-Сергиевой лавры.

Апрель — награжден камилавкой.

26 июля — сопровождал из Москвы в Вильнюс мощи Виленских мучеников Антония, Иоанна и Евстафия.

1947–1950 — заочно обучался в Московской Духовной академии (окончил три полных курса). Написал дипломную работу о преподобном Серафиме Саровском (впервые опубликована в 2008-м). Знакомство и общение с М. Г. Ветвицкой, Г. В. Черепановой, семьей Козиных, И. А. Соколовым, о. Виктором Шиповальниковым, о. Сергием Орловым.

1950, 29 апреля — арестован по обвинению в антисоветской агитации.

6 сентября — постановлением Особого совещания МГБ СССР осужден по статье 58–10, ч. 1 УК РСФСР и приговорен к семи годам исправительно-трудовых лагерей.

8 октября — этапирован из Москвы в Каргопольлаг.

3 декабря — начал отбывать срок в отдельном лагерном пункте № 16 Каргопольлага.

1953, 12 сентября — переведен в инвалидный лагерь Гаврилова Поляна Куйбышевской области.

21 октября — прибыл в Гаврилову Поляну.

1955, 15 февраля — досрочно освобожден из заключения. Определен в число братии Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря.

9 апреля — впервые приехал в Печоры. Знакомство со старцем о. Симеоном (Желниным).

1955, 14 мая — 1956, 14 марта — второй священник Свято-Троицкого кафедрального собора Пскова.

1956, март — июнь — из-за угрозы ареста покинул Псков, жил в поселке городского типа Листвянка Иркутской области.

30 апреля — награжден иерейским наперсным крестом.

Сентябрь — второй священник храма Живоначальной Троицы в с. Троица Спасского района Рязанской области.

1957–1961 — паломничества в Глинскую пустынь. Знакомство со старцем о. Серафимом (Романцовым).

1959, сентябрь — второй священник храма Свв. Космы и Дамиана в с. Летово Рыбновского района Рязанской области.

1960 — совершил паломничество в Пюхтицкий монастырь.

1961, 9 апреля — возведен в сан протоиерея.

Июнь — совершил паломничество на Валаам.

Ночь с 29 на 30 декабря — стал жертвой нападения на храм бандитов.

1962, июль — настоятель храма Рождества Христова в с. Борец Сараевского района Рязанской области.

1964, июнь — настоятель храма Св. Николая Чудотворца в с. Некрасовка Ермишского района Рязанской области.

1965, апрель — награжден палицей.

1966, февраль — настоятель храма Св. Николая Чудотворца в г. Касимове Рязанской области. Тесное общение с семьей Правдолюбовых.

10 июля — в Сухуми от схиигумена Серафима (Романцова) принял постриг в малую схиму с именем Иоанн.

1967, 1 февраля — получил благословение Патриарха Московского и всея Руси Алексия на переход в Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь.

1 марта — зачислен в число братии.

5 марта — прибыл в монастырь.

1969, 10 мая — знакомство с Т. С. Смирновой, впоследствии письмоводительницей и келейницей.

1970, 13 апреля — возведен в сан игумена с возложением наперсного креста с украшениями.

1973, 8 апреля — возведен в сан архимандрита.

1978, 12 апреля — награжден орденом Русской Православной Церкви Святого Владимира 3-й степени.

1980, 31 марта — награжден орденом Русской Православной Церкви преподобного Сергия Радонежского 3-й степени.

11 апреля — отметил 70-летие.

1985, июнь — август — первая поездка на лечение и отдых в поселок Вярска (Эстония).

1988, 26 июля — 1993, 1 апреля — братский духовник Псково-Печерского монастыря.

1989, 24 апреля — награжден вторым крестом с украшениями.

1989, 15 июня — реабилитирован (документ о реабилитации получен в 2005 году).

1990, 11 апреля — отметил 80-летие.

1993 — издана книга «Опыт построения исповеди».

1995 — издана книга «Проповеди архимандрита Иоанна».

1998 — издана «Настольная книга для монашествующих и мирян».

1999, 29 августа — последнее участие в крестном ходе на Успение Божией Матери. Издана книга «Размышления о бессмертной душе».

2000, 11 апреля — отметил 90-летие.

2 августа — принял у себя в келии Президента России В. В. Путина.

Середина августа — вторая встреча с В. В. Путиным.

11 октября — награжден орденом Русской Православной Церкви благоверного князя Даниила Московского 2-й степени.

Издана книга «Письма архимандрита Иоанна».

2001, 15 апреля — в последний раз служил Пасхальную службу.

2002, 1 февраля — перенес инсульт.

2004, июнь — август — последняя поездка в Вярску. Издан альбом «Видевшие свет вечерний. Встреча со старцем».

2005, 11 апреля — отметил 95-летие. Награжден орденом Русской Православной Церкви преподобного Серафима Саровского 1-й степени.

2006, 5 февраля — скончался в 9 часов 50 минут в возрасте 95 лет от атеросклероза сердца.

7 февраля — погребен в Богом зданных пещерах Псково-Печерского монастыря.

Краткий словарь православных терминов, встречающихся в книге

Агиасма — освященная вода.

Акафист — хвалебно-благодарственное пение, посвященное Господу Богу, Богородице, ангелу или тому или иному святому.

Алтарь — восточная, главная часть храма. В алтаре находятся престол, жертвенник, епископская или священническая кафедра. Пространство за престолом называется горним местом.

Амвон — полукруглый выступ в центре храма напротив Царских врат. Служит для произнесения проповедей, ектений, чтения Евангелия и т. п.

Аналой — высокая подставка с покатым верхом, на которую кладутся богослужебные книги или иконы.

Антиминс — четырехугольный плат с вшитой в него частицей мощей, находится на престоле в алтаре. Без антиминса невозможно совершение литургии.

Апостол — ученик Иисуса Христа, избранный и посланный Им на проповедь. Название иногда применяется и в отношении других святых, распространявших христианство среди язычников: например, Св. Григорий Просветитель, апостол Армении, Св. Стефан, апостол Перми, и др. В богослужебной литературе такие святые называются равноапостольными.

Апостольник — облачение монахини, головной платок с вырезом для лица, равномерно покрывающий грудь и спину.

Артос — квасной (дрожжевой) хлеб, освящаемый на Пасху. Артос раздается мирянам в субботу Светлой седмицы (Пасхальной недели).

Архиепископ — первоначально архиерей, глава крупной церковной области, объединяющей несколько епархий. Впоследствии архиепископами стали называться архиереи, управляющие крупными епархиями.

Архиерей — священнослужитель, относящийся к третьей, высшей степени священства. Имеет благодать совершать все таинства и руководить церковной жизнью. Каждый архиерей (кроме викариев) управляет епархией. В древности архиереи делились по объему административной власти на епископов, архиепископов и митрополитов, в настоящее время эти звания сохраняются как почетные титулы. Из числа архиереев поместный собор избирает Патриарха (пожизненно), который осуществляет руководство церковной жизнью поместной церкви (некоторые поместные церкви возглавляются митрополитами или архиепископами). К архиерею принято обращаться: к епископу «Ваше Преосвященство», к архиепископу или митрополиту — «Ваше Высокопреосвященство», к Патриарху — «Ваше Святейшество». Неофициальное обращение к архиерею — «владыко». Другое название — иерарх.

Архимандрит — монашеский чин. В настоящее время дается как высшая награда монашествующему духовенству; соответствует митрофорному протоиерею в белом духовенстве. Чин архимандрита появился в Восточной Церкви в V в. — так именовались избранные архиереем из игуменов лица для надзора над монастырями епархии. Впоследствии наименование «архимандрит» перешло к начальникам важнейших монастырей и затем к монашествующим лицам, занимающим церковно-административные должности. Архимандрит носит черную мантию с красными скрижалями, а в том случае, если является наместником монастыря, — жезл-посох.

Бессребреник — святой, раздавший свое имущество и живший, не принимая денег. Например, свв. бессребреники Косма и Дамиан.

Благоверный — царь или князь, много способствовавший укреплению православия и причисленный церковью к лику святых; например, св. благоверный князь Александр Невский.

Благочинный — священник, назначенный епархиальным архиереем для наблюдения за церковно-приходской жизнью храмов одной из частей епархии — благочиния. В монастыре благочинный — ближайший помощник наместника.

Великие праздники — важнейшие праздники Русской Православной Церкви. К великим праздникам принадлежат (в скобках указывается новый стиль): Пасха, двунадесятые праздники, Обрезание Господне 1 (14) января; Рождество Иоанна Предтечи 24 июня (7 июля), день памяти св. первоверховных апостолов Петра и Павла 29 июня (12 июля), Усекновение главы Иоанна Предтечи 29 августа (11 сентября), Покров Пресвятой Богородицы 1 (14) октября.

Великий вход — торжественное перенесение Святых Даров в ходе литургии с жертвенника на престол. Символически представляет собой шествие Иисуса Христа на казнь.

Великий пост — главный пост в Русской Православной Церкви, призванный подготовить христианина к Светлому Христову Воскресению. Длится 48 суток.

Великомученик — древний, особо почитаемый мученик, претерпевший великие страдания за веру.

Вечерня — общественное богослужение, совершаемое вечером. Разделяется на вседневную, малую и великую. Вседневная вечерня совершается в будние дни, малая вечерня перед всенощным бдением, великая вечерня — под праздники и воскресенья. Соединение великой вечерни, утрени и первого часа называется всенощным бдением.

Воздух — большой плат (покров), которым покрываются потир (чаша для вина — Крови Христовой) и дискос (блюдо для хлеба — Тела Христова).

Всенощное бдение — общественное богослужение, совершаемое вечером под праздники и воскресенья. Состоит из соединения Великой вечерни, праздничной утрени и первого часа.

Дароносица — переносная дарохранительница, используемая священником для причащения дарами (например, в больнице и т. п.).

Диакон — священнослужитель, относящийся к первой, низшей степени духовенства. Диакон имеет благодать непосредственно участвовать в совершении священником или архиереем таинств, но не может совершать их самостоятельно (кроме крещения, которое могут при необходимости совершать и миряне). Во время богослужения диакон готовит священные сосуды, возглашает ектению и т. п. Поставление в диаконы совершается архиереем через рукоположение (хиротонию).

Духовенство — священнослужители. Различается белое (немонашествующее) и черное (монашествующее) духовенство.

Духовник — священник, принимающий исповедь у кого-либо. В более широком смысле — священник, руководящий своими духовными чадами.

Духовное чадо — человек, который находится на послушании у своего духовного отца — опытного священника, чаще всего старца.

Ектения — одна из главных составных частей богослужения, входит в состав большей части богослужений в Русской Православной Церкви и содержит молитвенные прошения. Ектению читает диакон, стоя на амвоне лицом к алтарю. Хор отвечает диакону так называемыми аккламациями («Господи, помилуй», «Подай, Господи», «Тебе, Господи» и «Аминь»).

Елей — освященное оливковое масло, используемое в церковном обиходе.

Елеосвящение — Таинство, заключающееся в помазании тела освященным елеем, служащее духовным врачеванием телесных недугов, а также дарующее больному оставление грехов, в которых он не успел раскаяться. Другое название — соборование.

Епархия — церковно-административная единица, управляется архиереем. Епархии разделены на благочиния, состоящие из нескольких приходов. Границы епархий, как правило, совпадают с административным делением страны.

Епископ — священнослужитель третьей, высшей степени священства, иначе архиерей. Первоначально слово «епископ» обозначало архиерейство как таковое, вне зависимости от церковно-административного положения, впоследствии, когда архиереи стали различаться на епископов, архиепископов, митрополитов и патриархов, слово «епископ» стало означать первую категорию из вышеперечисленных и в первоначальном смысле было заменено словом «архиерей».

Епитрахиль — принадлежность богослужебного облачения священника и архиерея — длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь, спереди сшита или скреплена пуговицами, надевается поверх подризника или рясы. Символизирует благодатные дарования священника как священнослужителя. Без епитрахили священник и архиерей не могут священнодействовать.

Затворник — монах, совершающий подвиги своего спасения в полном уединении — в затворе.

Знаменное пение — древнерусское богослужебное пение, практиковавшееся в разных формах с IX по конец XVII в., затем было вытеснено партесным пением.

Игумен — первоначально — начальник мужского монастыря. В древности игумен не обязательно был священником, впоследствии установилась практика избирать игуменов из числа иеромонахов. До 2011 г. в Русской Православной Церкви игуменство давалось в награждение монашествующему священству (соответствует протоиерею в белом духовенстве), с 2011 г. в игумены могут становиться архимандриты и даже архиереи, если они вступают в управление монастырем.

Иерарх — см. Архиерей.

Иерей — священник. Другое название — пресвитер.

Иеродиакон — диакон, принявший монашество.

Иеромонах — священник, принявший монашество.

Иеросхимонах — священник-монах, принявший схиму.

Иисусова молитва — краткая молитва «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя».

Иконостас — преграда, разделяющая алтарь и среднюю часть храма. Состоит из икон, расположенных ярусами.

Икос — церковное песнопение, прославляющее чествуемого святого и церковное событие.

Инок — русское наименование монаха, буквальный перевод с греческого. Монахиня — инокиня. В современном православии — первая ступень монашества, после пострига иноку разрешается носить рясу, камилавку и четки (другое название — рясофор).

Интронизация — торжественное богослужение, во время которого совершается возведение новоизбранного Патриарха на патриаршую кафедру. Интронизация совершается во время литургии с облачением новоизбранного Патриарха в патриаршие одежды и вручением ему патриаршего посоха.

Иподиакон — церковнослужитель, прислуживающий архиерею во время богослужения.

Ирмос — первая строфа в каждой из девяти песен канона, в которой прославляются священные события или лица.

Исповедник — человек, открыто исповедовавший веру во время гонений на нее.

Исповедь — Таинство Русской Православной Церкви, иначе называемое Таинством покаяния. Во время исповеди человек, исповедующий свои грехи с искренним раскаянием, получает разрешение и оставление грехов. Принимает исповедь священник или архиерей.

Кадило — металлический священный сосуд, в котором на горящих углях воскуривается ладан. Каждение совершается священнослужителями в наиболее торжественных местах богослужения.

Камилавка — головной убор в виде расширяющегося кверху цилиндра, обтянутого материей. Фиолетовая богослужебная камилавка дается в качестве награды архидиаконам, протодиаконам и священникам. Черная камилавка — принадлежность облачения рясофорного монаха, а также богослужебного облачения иеродиакона.

Канон — сложное многострофное произведение, посвященное, например, прославлению какого-либо праздника или святого. Входит в состав богослужений утрени, повечерия, воскресной полунощницы, отпевания, панихиды, соборования и некоторых других. Также канон читается на молебнах, по усопшим, за болящих и в келейной (домашней) молитве.

Канонарх — церковнослужитель, возглашающий перед пением глас и строчки из молитвословия, которые вслед за возглашением поет хор.

Канонизация — причисление к лику святых. Основаниями для канонизации являются: мученическая смерть за исповедание христианства; исцеления и чудотворения, совершенные прославляемым при жизни и посмертно; достойная и святая жизнь; заслуги в распространении христианства; народное признание святости прославляемого; нетленность мощей. Канонизация местных святых совершается епархиальным архиереем, а общецерковных святых — собором. В Русской Православной Церкви нет особого чина канонизации, на основании соборного решения в избранный день совершается торжественная служба святому и таким образом устанавливается его почитание.

Кафедральный собор — главный храм епархии, где находится архиерейская кафедра.

Келарь — заведующий монастырской продуктовой кладовой.

Келейник, келейница — лицо, прислуживающее сановным лицам монашеского звания и монахам-старцам.

Келейное правило — см. Молитвенное правило.

Келия — отдельная жилая комната монаха в братском корпусе или отдельный дом монаха.

Киот, кивот — небольшой застекленный ящичек или специальный застекленный шкаф, в который ставятся иконы.

Клир — священнослужители и церковнослужители. Каждый храм имеет свой клир, то есть совокупность людей, совершающих в нем богослужение.

Клирос — место в храме, предназначенное для хора.

Клобук — 1. Принадлежность облачения монаха малой схимы — головной убор в виде расширяющегося кверху цилиндра с тремя широкими лентами, спускающимися на спину, черного цвета. 2. Принадлежность внебогослужебного облачения архиерея — архиерейский клобук, по форме подобен монашескому. Митрополиты носят клобук белого цвета с нашитым крестом, архиепископы — черного с нашитым крестом, епископы — черного. 3. Принадлежность внебогослужебного облачения Патриарха — патриарший клобук или куколь — полусферической формы, черного или белого цвета, с крестом на навершии, с вышитыми изображениями серафимов или крестов, одна лента, более широкая, спускается на спину и две на грудь.

Кондак — стихотворная повествовательная проповедь, посвященная тому или иному церковному празднику. Также кондаком называется меньшая по сравнению с икосом строфа акафиста.

Копие — обоюдоострый нож с коротким треугольным лезвием, который используется на проскомидии для изъятия частиц из просфор и для вырезания и раздробления агнца. Символически изображает копье, которым были прободены ребра Иисуса Христа на Кресте (см. Ин. 18: 34).

Крестный ход — торжественное шествие вокруг храма духовенства и народа с иконами, крестами, хоругвями и др. Совершается в праздничные дни.

Куколь — верхнее облачение монаха великой схимы (см. «Схимонах») в виде остроконечного капюшона с двумя длинными, закрывающими спину и грудь полосами материи; черного цвета, с изображением на нем крестов, серафимов и текста трисвятого. Надевается поверх мантии. Куколь носит и Патриарх, см. «Клобук».

Лавра — название некоторых важнейших и наиболее крупных мужских монастырей.

Ладан — ароматическая смола, используемая в каждении.

Лампада — масляный светильник, зажигаемый перед иконами, на престоле и семисвечнике.

Лития — вид богослужения, совершаемого в притворе храма — часть всенощного бдения на великой вечерне или великом повечерии; заупокойная служба, более краткая, чем панихида; шествие с молебном во время общественных бедствий.

Литургия — главное из общественных богослужений, во время которого совершается Таинство Причащения. Совершаются литургии трех чинопоследований: литургия Иоанна Златоуста, литургия Василия Великого и литургия Преждеосвященных Даров. Общее построение литургий одинаково, различия касаются преимущественно молитв евхаристического канона, литургия Василия Великого более продолжительна. Чин литургии состоит из трех частей — проскомидии (подготовительной), литургии оглашенных (на которой разрешается присутствовать оглашенным) и литургии верных (на которой им не разрешается присутствовать).

Мантия — длинный плащ без рукавов, застегивается в двух местах — у ворота и у подола, надевается поверх подрясника или рясы. 1. Принадлежность облачения архиерея — мантия лилового цвета с тремя белыми с красным полосами (т. н. источниками) и с нашитыми скрижалями. У архимандрита мантия черная с четырехугольными платами с изображениями креста или серафимов. Скрижали рассматриваются как символическое изображение Ветхого и Нового Заветов. Архиерей и архимандрит надевают мантию во время торжественной церемонии входа в храм. 2. Верхнее облачение монахов малой и великой схимы, иначе называемое паллием, — черного цвета.

Миро — благовонное масло, содержащее большое количество ароматических веществ, освященное специальным чином в Великий Четверг на литургии. Освящение мира в Русской Православной Церкви совершает Патриарх.

Миряне — часть церковного народа, которая принимает молитвенное участие в совершении богослужения. Миряне могут также читать все последования, приведенные в часослове и, в крайнем случае, совершать Крещение самым кратким мирским чином.

Митра — принадлежность богослужебного облачения архиереев, архимандритов, а также протоиереев, которым право ношения митры дается в качестве награды; головной убор формы, близкой к сферической. На митре по бокам помещаются четыре иконы — Иисуса Христа, Богоматери, Иоанна Предтечи и какого-либо святого или праздника; одна икона (Троицы или серафима) размещается наверху. Архиерейская митра вместо верхней иконы увенчивается крестом.

Митрополит — первоначально архиерей, глава митрополии — крупной церковной области, объединяющей несколько епархий. Архиереи, управляющие епархиями, были подчинены митрополиту. Впоследствии митрополитами стали называться архиереи, управляющие крупными епархиями. В настоящее время в Русской Православной Церкви титул «митрополит» является званием, следующим после титула «архиепископ». Отличительной частью облачения митрополита является белый клобук.

Молебен — богослужение, в котором верующие благодарят или просят о чем-либо Господа Нашего Иисуса Христа, Богородицу или какого-либо святого. Совершается по просьбе верующих или в бедственных случаях (война, засуха и т. п.). Совершение молебна может происходить в храме, в доме, при освящении посевов — на поле и т. д. Может соединяться с водоосвящением.

Молитва Господня — молитва «Отче наш, иже еси на небесех..» (Мф. 6: 9–13), которую Иисус Христос дал Своим ученикам.

Молитвенное правило — утренние и вечерние молитвы, читаемые верующими каждый день. Содержится в молитвослове и часослове. Другое название — келейное правило.

Монастырь — община монахов, имеющих единый устав. В церковно-административном отношении монастырь подчиняется священноархимандриту — архиерею, в чьей епархии он находится, или непосредственно Патриарху (такие монастыри называются ставропигиальными). Управление монастырем осуществляет наместник в чине архимандрита или игумена. Наиболее крупные и значимые монастыри называются лаврами. Около монастырей на некотором расстоянии в более пустынном месте устраивались скиты для монахов, стремящихся к уединению. На Руси первый монастырь, Киево-Печерский, появился в XI в.

Монах — человек, посвятивший себя Богу через принятие обетов. Принятие обетов сопровождается постригом волос в знак служения Богу. Монашество делится на три последовательные степени в соответствии с принятыми обетами: рясофорный монах (рясофор, инок) — подготовительная степень к принятию малой схимы; монах малой схимы — принимает обет целомудрия, нестяжательства и послушания; монах великой схимы или ангельского образа (схимонах) — принимает обет отречения от мира и всего мирского. Монашество возникло в III в. в Египте и в Палестине. Первоначально это были удалившиеся в пустыню отшельники. В IV в. Святым Пахомием Великим были организованы первые общежительные монастыри, и затем общежительное монашество распространилось по всему христианскому миру. Основателями русского монашества считаются преподобные Антоний и Феодосий Печерские, создавшие в XI в. Киево-Печерский монастырь.

Мощи — останки тел святых. Мощи некоторых святых сохраняются нетленными.

Мученик — человек, принявший мучения и смерть за исповедание веры в Иисуса Христа.

Наместник — духовное лицо (игумен или архимандрит), поставленное архиереем для управления подчиненным ему монастырем.

Настоятель — старшее по административной власти духовное лицо в монастыре или храме. Настоятелем мужского монастыря является архиерей, в чьей епархии расположен монастырь, или Патриарх, если монастырь ставропигиальный. Настоятельницей женского монастыря является игумения.

Обедня — простонародное название литургии.

Окормление — пастырское попечение о спасении, заключающееся в духовном наставничестве и молитве.

Омофор — широкая лента с изображением креста, которую надевают поверх других одеяний, элемент облачения епископов.

Орарь — длинная узкая лента из парчовой ткани, элемент облачения иподиаконов и диаконов.

Отпуст — благословение молящихся на выход из храма после окончания службы.

Панагия — 1. Просфора, из которой на литургии изъята частица в память Богородицы. 2. Небольшое изображение Богородицы, носимое архиереем на груди поверх облачения.

Паникадило — главный светильник в храме.

Панихида — служба по умершему в день похорон, на 3-й, 9-й и 40-й день после смерти. Другое название — парастас.

Паперть — внешняя часть притвора — крыльцо храма.

Параклисис — молебный канон, посвященный Богородице, который поется и читается верующими в случае душевной скорби.

Парастас — см. Панихида.

Пассия — особое богослужение, совершаемое в Великий пост в воскресные дни вечером. На пассии читаются тексты Евангелия, посвященные страданиям Иисуса Христа.

Патриарх — в некоторых православных церквах — титул главы поместной церкви. Патриарх избирается поместным собором. Титул установлен Четвертым Вселенским собором 451 г. (г. Халкидон, Малая Азия). На Руси патриаршество было учреждено в 1589 г., в 1721 г. упразднено и заменено на коллегиальный орган — Синод, в 1917 г. восстановлено.

Плащаница — большой плат с вышитым изображением Иисуса Христа или Богородицы.

Подворье — монашеская община, расположенная за пределами самого монастыря.

Подрясник — нижнее облачение духовенства — длинная одежда до пят, в талию, с узкими рукавами.

Полиелей — торжественное песнопение, состоящее из стихов 134–135 псалмов. Поется в воскресенья и праздники во время богослужения утрени.

Пономарь — церковнослужитель, упоминаемый в уставе. Другие названия — параэкклесиарх, алтарник, дьячок.

Послушание — вид какой-либо работы, обязательно исполняемой каждым насельником монастыря. Послушания бывают постоянными (например, эконом, ризничий, казначей) и временными. Могут накладываться и в виде епитимьи, то есть как наказание.

Послушник — человек, готовящийся к постригу в монахи и проходящий испытание послушанием в монастыре.

Постриг — богослужение, совершаемое при принятии монашества (см. Монах). Соответственно трем степеням монашества существуют постриг в рясофоры, постриг в малую схиму и постриг в великую схиму. Постриг не клириков совершается монашествующим священником (иеромонахом, игуменом или архимандритом), клириков — архиереем. Чинопоследование пострига в рясофоры состоит из благословения, начала обычного, тропарей, иерейской молитвы, крестовидного пострижения и облачения новопостриженного в рясу и камилавку. Пострижение в малую схиму совершается на литургии после входа с Евангелием. Перед литургией постригаемый ставится на паперти. При пении тропарей его вводят в храм и ставят перед вратами царскими. Совершающий постриг спрашивает об искренности, добровольности и т. п. пришедшего и затем совершает постриг и наречение нового имени, после чего новопостриженного облачают в хитон, параман, пояс, рясу, мантию, клобук, сандалии и дают четки. Пострижение в великую схиму совершается торжественнее и дольше, облачают постриженного в те же одежды, кроме парамана и клобука, заменяемых аналавом и куколем.

Потир — священный сосуд в виде чаши, в котором во время евхаристического канона освящается и пресуществляется вино с водой в Пречистую Кровь Христову. Потир изображает собой чашу Тайной Вечери (см. Лк. 22, 17). Из потира совершается причащение священнослужителей и мирян.

Праведный — святой, который, будучи мирянином и живя в миру, вел святую и праведную жизнь.

Прелесть — «обманчивая святость», сопровождающаяся высшей формой лести самому себе, самообманом, мечтательностью, гордыней, мнением о своем достоинстве и совершенстве. В состоянии прелести человеку кажется, что он достиг больших духовных высот вплоть до личной святости, общается с ангелами или святыми, удостоился видений, способен творить чудеса и т. п.

Преподобноисповедник — исповедник из числа монашествующих.

Преподобномученик — монах, принявший мучения и смерть за исповедание веры в Иисуса Христа.

Преподобный — святой, достигший высоты монашеского делания и являющийся образцом монашеской жизни.

Престол — стол, находящийся в середине алтаря, освященный архиереем для совершения на нем литургии. Являет собой место таинственного присутствия Иисуса Христа. Приступать к престолу разрешается исключительно священнослужителям.

Придел — дополнительный алтарь с престолом. Приделы устраиваются для того, чтобы в один день (например, в крупные праздники или в воскресения) в одном храме можно было совершать несколько литургий (по количеству приделов), так как в Православной Церкви принято совершать не более одной литургии в один день на одном престоле (так же, как и священник не может совершать более одной литургии в день).

Притвор — западная часть храма. С одной стороны притвора располагается паперть, с другой — проход в среднюю часть храма. В притворе по уставу совершаются некоторые богослужения — обручения, лития, чин оглашения и др.

Приход — низшая церковно-административная единица, содержащая храм и общину верующих с клиром.

Причащение — таинство Православной Церкви. При причащении человек под видом хлеба и вина принимает Плоть и Кровь Иисуса Христа (см. Ин. 6: 53–58), становится таким образом причастным ко Христу. Таинство причащения совершается архиереем или священником во время литургии. В некоторых случаях причастие совершается запасными дарами. В Православной Церкви причастие совершается Хлебом и Вином. Для удобства раздробленный Хлеб полагают в потир вместе с Вином. К причастию принято приступать натощак и после исповеди. Другое название — Евхаристия.

Причт — церковнослужители какого-либо храма, то есть все, кроме священника и диакона: пономарь, псаломщик, чтец, звонарь и др.

Проскомидия — первая часть литургии, во время которой происходит приготовление хлеба и вина для совершения Таинства Евхаристии. Совершается священником или архиереем в алтаре на жертвеннике во время чтения часов. Хлеб, употребляется дрожжевой пшеничный, вино — красное виноградное, разбавленное водой. Для проскомидии используются пять служебных просфор (из первой вырезается агнец, из второй — частица в память Богородицы, из третьей — девять частиц соответственно в память Иоанна Предтечи, пророков, апостолов, святителей, мучеников, преподобных, бессребреников, равноапостольных, последняя частица вынимается в память составителя литургии — Иоанна Златоуста или Василия Великого, из четвертой просфоры вынимаются частицы в память живых, из пятой — в память умерших) и неограниченное число простых просфор, из которых вынимаются частицы в поминовение живых и усопших. Простые просфоры подаются верующими со списками имен тех, о ком они желают помолиться во время литургии.

Просфора — богослужебный литургический хлеб, употребляемый для таинства Евхаристии и для поминовения во время проскомидии живых и мертвых. Готовится из квасного (то есть дрожжевого) теста, состоящего из пшеничной муки, воды и соли. На просфоре помещаются изображения (для этого тесто отливается в специальные формы) креста с надписью ИС ХС НИКА (Иисус Христос — победа) или образ какого-либо святого. Просфоры делаются двухсоставными (то есть из двух половинок) — в ознаменование двух естеств Иисуса Христа, божественного и человеческого.

Протодиакон — старший диакон в белом духовенстве. Звание протодиакона дается в качестве награды. В черном духовенстве соответствует архидиакону.

Протоиерей — старший священник в белом духовенстве. Звание протоиерея дается в качестве награды. В черном духовенстве соответствует игумену. Если протоиерей удостоен ношения митры, он называется митрофорным протоиереем и в черном духовенстве соответствует архимандриту.

Протопресвитер — высший сан в белом духовенстве. До 1917 г. присваивался духовнику императора, протоиереям некоторых крупнейших соборов, старшим священникам придворного и военного ведомств. После 1917 г. исключительно редко присваивается в качестве награды за особые заслуги перед Церковью. Протопресвитер имеет право служить литургию с отверстыми Царскими вратами до «Отче наш», носит митру и три креста — два с украшениями слева и справа и Патриарший крест по центру.

Псаломщик — церковнослужитель, поющий на клиросе, читающий богослужебные книги и т. п. Другое название — дьячок.

Пустынь — монастырь или скит, находящийся в отдаленном пустынном месте.

Пятисотница — молитвенное правило, включающее 500 молитв: 30 °Cпасителю, 100 Богородице, 50 Ангелу-хранителю и 50 всем святым. Входит в ежедневное монашеское правило.

Равноапостольный — святой, который много способствовал распространению христианства в какой-либо области или стране. Например, Св. равноапостольный князь Владимир.

Разрешительная молитва — 1. Тайносовершительная молитва исповеди. При чтении разрешительной молитвы священник или архиерей данной ему властью (см. Мф. 18: 18) отпускает кающемуся исповеданные грехи. 2. Молитва, читаемая священником или архиереем в конце отпевания.

Регент — руководитель церковного хора.

Риза — верхнее облачение священника при богослужении. Также ризами называются оклады на иконах и покрывала на престоле, аналое, жертвеннике. Другое название — фелонь.

Ризница — отдельное помещение в храме или место в алтаре, где хранятся облачения и священные сосуды.

Рукоположение — богослужение, во время которого совершается Таинство священства — поставление в священнослужители; другие названия — хиротония, священство. Рукоположение совершается в диаконы (из иподиаконов), в священники (из диаконов) и в архиереи (из монашествующих священников). Соответственно существуют три чина рукоположения. В диаконы и священники рукоположение совершать может один архиерей; в архиереи рукоположение совершается собором архиереев. Рукоположение в диаконы совершается на литургии после евхаристического канона. Посвящаемый вводится в алтарь через царские врата, троекратно при пении тропарей обводится вокруг престола и затем встает на одно колено перед престолом. Архиерей возлагает край омофора на голову посвящаемого, сверху полагает руку и читает тайносовершительную молитву. После молитвы архиерей снимает крестовидно надетый орарь с посвященного и возлагает орарь ему на левое плечо с возгласом «аксиос» («достоин»). Рукоположение в священники совершается на литургии после великого входа подобным образом — полагаемый становится на оба колена перед престолом, читается иная тайносовершительная молитва, рукоположенный облачается в священнические одежды. Рукоположение в архиереи совершается на литургии после пения трисвятого перед чтением Апостола. Рукополагаемый вводится в алтарь через царские врата, делает три поклона перед престолом и, встав на оба колена, полагает сложенные крестом руки на престол. Архиереи, совершающие рукоположение, держат над его головой открытое Евангелие, первенствующий из них читает тайносовершительную молитву. Затем возглашается ектения, после которой Евангелие полагается на престол, а новорукоположенного облачают с возгласом «аксиос» в архиерейское облачение.

Ряса — верхнее облачение духовенства и монашества — длинная, просторная, с широкими рукавами одежда черного цвета.

Святитель — архиерей, прославленный в лике святых.

Святые Дары — хлеб и вино, освященные и пресуществленные в Плоть и Кровь Христовы во время совершения Евхаристии. Преждеосвященными, или запасными, Дарами называются освященные Дары, оставленные для совершения литургии Преждеосвященных Даров, а также для совершения причастия вне храма — больных, умирающих и т. д.

Священник — священнослужитель, относящийся ко второй, средней степени священства. Имеет благодать совершать все Таинства, кроме Таинства Рукоположения. Другие названия — иерей, пресвитер. Поставление в священники совершается архиереем через рукоположение (хиротонию). К священнику и иеромонаху принято обращаться «Ваше преподобие», к прото- иерею, игумену и архимандриту — «Ваше высокопреподобие». Ранее бытовавшие обращения к священнику «Ваше благословение» и к протоиерею «Ваше высокоблагословение» ныне практически вышли из употребления.

Священноархимандрит — глава монастыря — правящий архиерей епархии или (если монастырь ставропигиальный) Патриарх.

Священноисповедник — исповедник из числа священнослужителей и епископов.

Священномученик — священник или архиерей, принявший мучения и смерть за исповедание веры в Иисуса Христа.

Священнослужители — лица, имеющие благодать совершать Таинства (архиереи и священники) или непосредственно участвовать в их совершении (диаконы). Делятся на три последовательные степени: диаконы, священники и архиереи; поставляются через рукоположение (хиротонию).

Семисвечник — подсвечник из семи лампад или свечей, стоящий в алтаре за престолом.

Скит — келии монахов в отдалении от монастыря в пустынном месте. В церковно-административном отношении скит подчиняется настоятелю монастыря.

Скуфья — принадлежность облачения — головной убор в виде небольшой пирамидальной шапочки черного или фиолетового цвета. Монахи и архиереи носят скуфью во внебогослужебное время, священникам из белого духовенства богослужебная фиолетовая скуфья дается в качестве награды.

Собор — главный храм в городе или монастыре, рассчитанный на богослужение архиерея с большим числом духовенства.

Соборование — см. Елеосвящение.

Старчество — вид монашеской деятельности, связанной с духовным руководительством. Как правило, старец — опытный иеромонах (игумен, архимандрит), окормляющий братию монастыря и паломников-мирян, имеющий дары прозорливости и рассуждения.

Стихарь — богослужебное облачение священно- и церковнослужителей. Различаются стихари диакона (и церковнослужителя), священника и архиерея.

Стихира — текст строфической формы, приуроченный к стиху псалма.

Схиархимандрит — архимандрит, принявший схиму.

Схиигумен — игумен, принявший схиму.

Схима — совокупность одежд монаха, монашеское облачение. Схима соответственно степеням монашества бывает малая и великая.

Схимонах — монах, принявший великую схиму, иначе — великий ангельский образ. При постриге в великую схиму монах дает обет отречения от мира и всего мирского. Схимонах-священник (иеросхимонах) сохраняет право священнодействовать, схиигумен и схиархимандрит должны устраниться от монастырской власти, схиепископ должен устраниться от епископской власти и не имеет права совершать литургию.

Таинство — священнодействие, в котором христианам сообщается благодать Бога. В Русской Православной Церкви существуют семь Таинств: крещение, миропомазание, покаяние (исповедь), Евхаристия (причащение), венчание, рукоположение (хиротония, священство), елеосвящение (соборование).

Тайная молитва — молитва, произносимая вполголоса, шепотом или про себя.

Теплота — горячая вода, которой разбавляется вино после пресуществления в Кровь Христову.

Трапезная — здание в монастыре, в которое монашествующие собираются для принятия пищи. Трапезная обычно расположена в специальном храме.

Требы — священнодействия, совершаемые по просьбе одного или нескольких христиан в особых обстоятельствах их жизни. К ним относятся все Таинства (кроме хиротонии), причащение тяжелобольных на дому, панихиды, молебны, отпевания, освящения домов и пр.

Трезвон — праздничный радостный звон во все колокола с короткими перерывами. Совершается в праздничные дни, в торжественные места богослужения, во время крестного хода и др.

Тропарь — краткое молитвенное песнопение, в котором раскрывается сущность праздника, прославляется и призывается на помощь священное лицо. Тропарь в каноне — строфа, следующая за ирмосом.

Трудник — человек, живущий и работающий в монастыре на добровольной и бескорыстной основе, без намерения в дальнейшем стать послушником и монахом.

Утреня — общественное богослужение, совершаемое утром или вечером. Утреня бывает вседневной, праздничной и пасхальной.

Фелонь — см. Риза.

Хиротесия — посвящение в чин церковнослужителей (чтеца, свещеносца, иподиакона) или в какой-либо отдельный сан (протоиерея, игумена, архимандрита и т. п.) В отличие от хиротонии хиротесия проводится вне алтаря, в центре храма, обычно перед литургией.

Хиротония — см. Рукоположение.

Хитон — облачение схимонаха, грубая власяница, носимая под рясой.

Царские врата — главные врата иконостаса — двустворчатые двери напротив престола. Предназначены исключительно для входа священнослужителей во время богослужения. Обычно на Царских вратах помещаются иконы Благовещения и четырех евангелистов.

Церковнослужители — вспомогательные лица, участвующие в общественном богослужении — алтарники, чтецы, певцы, канонархи и т. п.

Часовня — небольшое здание, предназначенное для общественной молитвы — преимущественно богослужений суточного богослужебного круга, в том числе часов, откуда происходит название. В отличие от храма, в часовне нет алтаря.

Часы — общественные богослужения, совершаемые четыре раза в сутки: первый час — вечером, третий и шестой часы — утром, девятый час днем. Первый и третий часы посвящены воспоминанию суда над Иисусом Христом, шестой час — воспоминанию крестного пути и распятия Иисуса Христа, девятый час — воспоминанию крестного страдания и смерти Иисуса Христа. Часы бывают вседневные, великопостные, царские и пасхальные.

Чинопоследование — последовательное сочетание молитв, песнопений и действий для той или иной службы.

Чудотворец — святой, прославившийся даром чудотворения и заступничества в ответ на обращенную к ним молитву.

Юродивый — человек, взявший на себя подвиг изображения внешнего безумия с целью достижения внутреннего смирения (см. 1 Кор. 3: 19). Другое название — блаженный.

Над книгой работали

16+

Координаторы проекта иеромонах Иоанн (Копейкин), И. А. Парфёнов

Редактор А. Ю. Карпов

Художественный редактор А. В. Никитин

Технический редактор М. П. Качурина

Корректор Л. С. Барышникова

Издательство АО «Молодая гвардия»

http://gvardiya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания

1

Государственный архив Орловской области (далее ГАОО). Ф. 101. Оп. 1. Ед. хр. 3330. Л. 163об. — 164.

2

Государственный архив Орловской области (далее ГАОО). Ф. 101. Оп. 1. Ед. хр. 3330. Л. 149 об. — 150.

3

ГАОО. Ф. 760. Оп. 1. Ед. хр. 879. Л. 641.

4

ГАОО. Ф. 760. Оп. 1. Ед. хр. 864. Л. 138.

5

В заявлении на реабилитацию, поданном 5 февраля 1989 года, о. Иоанн указал в качестве домашнего адреса Большой Козихинский переулок, дом 29. Однако в справке на Крестьянкина И. М., полученной автором из Центрального архива ФСБ России и составленной по материалам следственного дела № Р-34900, указано: «На момент ареста <…> проживал по адресу: г. Москва, Большой Козихинский переулок, 26, кв. 1».

6

Легенда связывает этот случай с именем Г. М. Кржижановского. Однако у него не было братьев. Родственно связанный с семьей Кржижановских Д. Г. Подвойский в письме автору этих строк уверенно утверждает, что подобный эпизод был невозможен и по идейным соображениям. Так что кого именно отпевал о. Иоанн, пока остается тайной.

7

Даты даны по новому стилю.

Content

Вячеслав Бондаренко
Отец Иоанн (Крестьянкин)

Предисловие

~

От автора

Глава 1. Родные места

Глава 2. Орловские годы

Глава 3. Москва земная и Москва небесная

Глава 4. Война и начало служения

Глава 5. Храм в Измайлове

Глава 6. «Господи, благослови! Иду дальше!»

Глава 7. На приходах. Псков и Рязанский край

Глава 8. Обитель

Глава 9 Духовная аптека отца Иоанна

Глава 10. Смутное время

Глава 11. Свете тихий

Библиография

Даты жизни и деятельности архимандрита Иоанна (Крестьянкина)

Краткий словарь православных терминов, встречающихся в книге

Над книгой работали

Примечания