Камара Мариату

Макклелланд Сьюзен

Вкус манго

Мариату Камара при участии Сьюзен Макклелланд

Вкус манго

Посвящается всем, кто прошел этот путь от начала до конца.

Мариату Камара

Посвящается моему деду, самому любящему и любимому, который учил меня никогда не лгать и не бояться говорить правду.

Сьюзен Макклелланд

Mariatu Kamara with Susan McClelland

THE BITE OF THE MANGO

Карта Африки и Сьерра-Леоне

Сьерра Леоне

ПРЕДИСЛОВИЕ

В Сьерра-Леоне любую историю рассказывают для того, чтобы поделиться знаниями, восстановить утраченную связь или переубедить слушателя. Мемуары Мариату выполняют сразу все три задачи. Миру не хватало именно такой истории, напоминающей о силе и стойкости человеческого духа.

«Вкус манго» — необычное, изложенное с пугающей честностью повествование о том, как двенадцатилетняя девочка стала жертвой одной из самых жестоких войн XX века. Это история о том, как девочка уцелела в той войне, лишившись не только детства, но и обеих рук. Ей пришлось научиться жить без них. Каково не иметь возможности вытирать собственные горькие слезы? Как вставать без помощи рук? Об этом и многом другом говорит Мариату в своей повести о потерянной невинности, о предательстве и об исцелении в страшные, лихие времена. Она описывает скромность, культуру, дружелюбие сплоченных жителей деревни в самом сердце Сьерра-Леоне; показывает, как война разожгла тлевшую в нашем обществе искру подозрительности и недоверия, когда сосед ополчился на соседа, брат на брата, сын на отца.

Эта пронзительная и по-прежнему актуальная история изложена простым языком, который отражает невинность Мариату и силу ее желания поведать миру о страданиях детей, угодивших в жернова войны. «Говорить о войне трудно, но, если уж начала, нужно довести дело до конца», — сказала мне Мариату во время нашей встречи в апреле 2007 года. Думаю, этот принцип она применяет к каждому аспекту своей жизни.

Глядя в светящиеся радостью глаза Мариату, не верится, что однажды она запретила себе чувствовать. Встреча с этой потрясающей девушкой в корне меняет представление о жертвах войны. СМИ любят рассказывать об их травмах и увечьях, но умалчивают о способности восстанавливаться и сохранять человечность.

История Мариату — реалистичный пример того, что значит быть и бойцом, и жертвой; что значит изменить себя, чтобы и дальше жить полной жизнью.

Я очень рад, что благодаря этой книге с Мариату познакомится весь мир.

Ишмаэль Бих июнь 2008 года, Нью-Йорк

ГЛАВА 1

Меня зовут Мариату, вот моя история.

Начинается она в год, когда мне исполнилось одиннадцать. В ту пору я вместе с дядей, тетей и кузенами жила в Сьерра-Леоне, в маленькой деревушке.

У сестры отца Мари и ее мужа Али я жила с младенчества и ласково называла их йа (мама) и па (папа). В сельских районах Сьерра-Леоне детей часто растят не мать с отцом, а родня. Как и большинство деревень страны, наша Магборо была крошечной: в ней жило человек двести. Домов с глиняными стенами и деревянными или жестяными крышами было восемь. В каждом обитало по нескольку семей. Взрослые спали отдельно в маленьких комнатах, а все дети — в большой, которую называли гостиной. Жильцы помогали друг другу: хозяйство вели вскладчину, женщины сообща готовили, а мужчины чинили крыши. Ну а мы, дети, вместе играли.

В школу никто из местных не ходил. Как и остальные жители Магборо, наша семья была очень бедной. «Ты должна помогать нам в поле», — твердила Мари. Дети из семей и деревень побогаче иногда проезжали Магборо по пути в школу. Некоторые из них даже учились в частных школах Фритауна, столицы Сьерра-Леоне. При встрече с такими счастливчиками я грустила. Мне очень хотелось своими глазами увидеть, что такое большой город.

Лет с семи, когда я достаточно выросла, чтобы носить на голове пластмассовые кувшины с водой и корзины с кукурузой, по утрам я отправлялась на ферму неподалеку от Магборо обрабатывать поля или убирать урожай. Землевладельцев в деревнях не было: мы работали на ферме сообща и каждые четыре года чередовали посевы, выращивая то кассаву (она похожа на картофель), то арахис, рис, перец или батат.

Не всех обитателей дома Мари и Али связывало кровное родство, но мы считались одной семьей и называли друг друга дядями, тетями, братьями и сестрами. Мохамед и Ибрагим, два моих двоюродных брата, уже жили в деревне, когда я совсем крохой появилась у дяди и тети.

Мохамеду было лет семнадцать — точнее сказать не могу, потому что жители Магборо не отсчитывают возраст и не отмечают дни рождения. Полный, с пухлыми щеками и бархатными глазами, Мохамед смешил людей при любом удобном и неудобном случае, даже на похоронах. Когда в деревне кто-то умирал, жители Магборо, как правило, три дня проводили в скорби. В это время никто не работал: мы сидели взаперти, и взрослые плакали и причитали. А Мохамед приходил в гости и шутил над чужими слезами:

— Вот услышат мертвые, как вы рыдаете, вернутся сюда призраками и вселятся в ваши тела.

Скорбящие оторопело смотрели на него, а Мохамед чуть тактичнее добавлял:

— Они умерли, потому что пришло их время. Им вовсе не хочется, чтобы вы оплакивали их до конца своих дней.

Мохамед был добрым и мягким. Когда еды не хватало, он отдавал свою порцию мне или другим малышам, приговаривая: «Ешь-ешь, ты же кроха, тебе расти нужно!»

Ибрагим отличался от Мохамеда абсолютно во всем. Высокий и худой, он был примерно на год старше брата и обожал командовать. Когда мы работали на ферме, Ибрагим вечно указывал мне и остальным детям, что делать. Если мы не слушались, он в бешенстве пинал лопату или ведро или просто уходил прочь.

У Ибрагима случались приступы: тело начинало дергаться, глаза стекленели, изо рта текла пена. Много лет спустя, после переезда в Северную Америку, я узнала, что такая болезнь называется эпилепсией.

Жилось в Магборо весело: по деревне бегали козы, под ногами путались куры. После обеда я играла в прятки с кузенами и друзьями. Одну из моих подруг тоже звали Мариату. Со дня знакомства мы с ней стали не разлей вода. То, что мы тезки, казалось нам очень смешным; мы с ней вообще много смеялись. Едва оказавшись на ферме, мы с Мариату упросили родных позволить нам работать рядом, чтобы не расставаться ни на минуту. Вечерами мы плясали подбой барабанов и пение соседей. Не реже раза в неделю вся деревня собиралась на представление. Когда подходила моя очередь выступать, я наряжалась в затейливый красно-черный костюм и изображала дьявола. Сперва я танцевала, а потом гонялась за зрителями, стараясь хорошенько их напугать.

Родителей я видела нечасто, но в десять лет отправилась погостить в Ионкро, деревню, где они жили. Однажды после ужина мы сидели на улице, и папа рассказывал, что было со мной до того, как я попала к его старшей сестре. В небе ярко светили звезды и луна. Из кустов доносился стрекот длинноногих кузнечиков, а в воздухе витали ароматы ужина — жареного перца, риса и курицы.

— Тебе повезло с самого рождения, — сказал папа, покуривая длинную трубку. — Ты появилась на свет в больнице, — продолжал он. Я знала, что для нашей деревни это необычно. — Твоя мама курила сигареты, причем курила много, и перед самыми родами у нее начались судороги и открылось кровотечение. В больнице сестры дали тебе специальное лекарство для глаз. Если бы не оно, ты осталась бы слепой.

Я содрогнулась, представив, как бы мне тогда жилось.

По словам отца, день моего рождения выдался холодным и дождливым.

— Это хороший знак, — улыбнулся папа. — Роды или свадьба в холод — большая удача!

На жизнь он зарабатывал охотой, а дичь продавал на рынке соседнего городка, куда возили свой урожай и крестьяне. Похоже, охота у папы не ладилась, потому что, если верить тете Мари, денег у него не водилось. Еще я знала, что папа вечно наживает себе проблемы и то дело попадает в тюрьму. Тюрьмой у нас называли большую клетку с деревянными прутьями, которая стояла в центре деревни, чтобы каждый мог поглазеть на преступника.

В Сьерра-Леоне девочки большую часть времени проводят с женщинами и другими девочками, а не с отцами, дедами и дядьями. Разговаривать с папой было очень приятно, и я внимательно слушала его рассказ о том, как меня отдали Мари и Али.

Как и у многих мужчин в Сьерра-Леоне, у папы было две жены. Старшую звали Сампа, а младшую, мою мать, — Аминату. До моего появления на свет Сампа родила двух мальчиков. Они оба умерли, не прожив и года. Когда Сампа забеременела в третий раз, папа заранее попросил Мари взять ребенка себе. Он надеялся, что благодаря этому малыш выживет. Мой сводный брат Сантиджи родился тремя годами раньше меня.

Вскоре после того, как Сантиджи отправили жить к Мари, моя мать забеременела моей старшей сестрой. Сампе это не понравилось: она ревновала к женщине, желавшей заполучить все внимание моего отца. Поэтому после рождения моей сестры Сампа принялась слезно просить моего отца, чтобы Сантиджи вернулся и жил с ними.

Мари была любимой папиной сестрой. По его словам, сперва он не хотел забирать у нее Сантиджи, опасаясь расстроить Мари. Но в итоге все-таки забрал, потому что слезные уговоры Сампы сменились злостью. Она ругалась с папой, пока Сантиджи не вернулся к родителям.

Мари и правда очень огорчилась, и тогда моя мама, желая угодить мужу и его сестре, пообещала отдать ей ребенка, которого ждала.

— Не знаю, девочка у меня будет или мальчик, но ребенок останется у тебя навсегда, — сказала ей мама. — Можешь считать младенца своим.

Меня отдали Мари, едва оторвав от материнской груди. По причине, которую не смог вспомнить даже папа, через три года Сампа снова отправила Сантиджи к золовке. Мы со сводным братом отлично поладили: спали рядом на циновках из соломы, ели из одной большой тарелки, мыли друг другу спину в реке. Став чуть старше, мы с Сантиджи постоянно друг над другом подшучивали. Но через три года Сампа снова решила забрать сына. Он не хотел уезжать, я не хотела с ним расставаться, но нам с Мари пришлось вернуть мальчика родной матери.

К тому времени, как я приехала навестить родителей, ревность довела мою маму и Сампудо крупных скандалов. Причины ссор не всегда удавалось понять: слишком уж громко и быстро говорили противницы. Вдобавок они дергали друг друга за волосы, пинались, плевались. Когда такое случалось в доме, мы с Сантиджи отползали к стене и наблюдали за драчуньями, вытаращив глаза и зажимая рты ладонями, чтобы не расхохотаться. Схватка двух взрослых женщин — зрелище уморительное: грудь вздымается, платья задираются чуть ли не до пояса, глаза сверкают… Глядя, как бьются мама с Сампой, я радовалась, что живу у тети, и мечтала о том, чтобы и Сантиджи рос у нее.

Через несколько месяцев после нашего с Мари возвращения в Магборо пошли слухи, что Сантиджи болен. Якобы животу него раздулся, каку беременной. От слабости он не мог даже с постели встать. Знахарки давали ему разные снадобья, но ничего не помогало. На этот раз у отца уже не нашлось денег на больницу. Сантиджи умер дома посреди ночи.

После его смерти со мной случилось нечто странное. Я шла по деревне и вдруг услышала, как брат зовет меня. Обернулась, но никого не увидела. В следующем году то же самое повторялось несколько раз. Оставалось только гадать, не следил ли дух Сантиджи за мной таким образом.

Тем вечером в Йонкро папа прервал рассказ о моем раннем детстве, потому что в центре деревни местные дети завели песню под барабанный бой. Жители деревни собирались допоздна петь, плясать, рассказывать истории и сплетничать, совсем как мы каждую неделю в Магборо.

— Спасибо! — шепнула я отцу. Он кивнул в ответ, встал и отправился в хижину к остальным.

Самую младшую дочь Мари звали Адамсей. Совсем маленькой она отправилась жить к бабушке, а к нам вернулась, когда ей было десять, а мне лет семь. Тогда-то я начала понимать, почему моя мать и Сампа так завидовали друг другу. Меня ужасно злило, когда Адамсей доставалась новая одежда или больше еды.

— Она твоя родная дочь, ты любишь ее больше! — кричала я Мари.

— Неправда! — протестовала тетя, а если я продолжала жаловаться, она теряла терпение и хватала тамалангбу, плетку из высокой плотной травы, которая растет повсюду. — Не ври! Это неправда! — приговаривала Мари, хлеща меня по попе.

Невзирая на зависть, иметь сестру мне нравилось. Адамсей всегда относилась ко мне хорошо, даже если я вредничала. Нередко она делилась со мной едой и помогала зашивать юбки, порванные во время игры.

В год, когда я навещала родителей, выяснилось, что друг Али по имени Салью хочет на мне жениться. Салью был не из нашей деревни, но у нас жили его родственники, поэтому он часто приезжал в гости. Однажды я играла с другими детьми, а он подошел близко-близко и, обжигая мне щеку горячим дыханием, объявил:

— Когда вырастешь, возьму тебя замуж.

Я перепугалась, а когда Салью отошел, побежала за Адамсей.

— Что этому старику от меня нужно? — спросила я, разыскав сестру.

— Может, он хочет тебя поцеловать, — засмеялась она.

— Фу, гадость какая!

Продолжая смеяться, Адамсей заявила, что могло быть и хуже:

— Тебя могли выдать за Абу.

Мы захихикали, представляя себе старого вдовца из Магборо, который день-деньской сидел в тени своей хижины и смотрел в землю. Впоследствии у нас с Адамсей появилась новая забава: мы вспоминали деревенских мужчин и подбирали им в пару девчонок. Адамсей я «свела» с деревенским главой (в Магборо он считался кем-то вроде мэра) — высоким тощим стариком, у которого уже была большая семья.

Через несколько дней после разговора со мной Салью и его родители пришли потолковать с Мари и Али. Нас с Адамсей отправили играть на улицу, хотя уже стемнело, а утром нам надо было спозаранку идти на ферму. Мы прокрались к окну и вытянули шеи, чтобы подслушать, но ничего не вышло: в доме говорили слишком тихо.

Утром, когда мы сажали батат, Мари отвела меня в сторону и объявила, что Салью хочет взять меня второй женой.

— Свадьба состоится через несколько лет, — сухо сказала она.

— Не хочу я замуж за Салью! — заартачилась я.

— Мариату, он друг моего мужа. — Мари перестала сажать овощи и строго взглянула на меня. — Если не найдешь никого другого, выйдешь за него.

Как ни странно, другой кандидат нашелся довольно скоро. В соседней деревне жил милый парень Муса, всего на пару лет старше меня. Его семья работала на той же ферме, поэтому мы были знакомы с самого детства, когда занимались посадками. А еще Муса с родителями приходил в Магборо вечерами петь и танцевать.

Как-то раз после обеда мы с Мусой устали вскапывать землю, сели отдохнуть рядом и разговорились. Посплетничав о других детях, мы пошли купаться и весело брызгались друг в друга, а потом сидели на берегу, опустив ноги в прохладную воду реки. Так у нас и повелось: мы заканчивали работу пораньше, болтали, плавали и снова болтали. Мне нравилось быть рядом с Мусой: по телу растекалось приятное тепло.

Однажды Муса взял меня за руку и сказал:

— Когда подрастем, мы с тобой поженимся и заведем детей.

Я передала его слова Мари, но она раздраженно заявила:

— Отец Мусы — человек богатый, он не позволит сыну жениться на бедной девушке.

У меня засосало под ложечкой, но я прикусила язык: детям в Сьерра-Леоне запрещено перечить взрослым. В тот вечер перед сном я долго плакала, старательно пряча лицо, чтобы не показывать слезы Адамсей.

На следующий день, встретив Мусу на ферме, я перехватила его взгляд и улыбнулась. «Вот увидит его отец, как мы счастливы, и даст согласие на наш брак», — сказала я себе. Вспомнилось, как папа говорил о моем везении. «Может, мне снова улыбнется удача», — думала я.

Но потом в нашу жизнь ворвались мятежники, и все изменилось.

Перемены начались в сезон засухи, когда мне исполнилось одиннадцать. В Сьерра-Леоне пришла война, и наш деревенский глава услышал, что жестокие повстанцы, которые громят деревни и убивают людей на востоке страны, движутся в сторону Магборо. Мятежники хотели свергнуть правительство, которое обвиняли в коррумпированности и нежелании помогать народу. Среди воюющих попадались представители разных племен Сьерра-Леоне, включая наше племя темне. Я не понимала, зачем повстанцам убивать бедняков и занимать наши деревни, зачем им отнимать у нас еду и спать в наших хижинах, но, судя по всему, именно этим они и занимались.

Как только появлялись слухи о приближении мятежников, деревенский глава приказывал всем жителям Магборо бежать в буш[1]. В первый раз мы не взяли с собой ничего: бросили дома и несколько дней прятались в кустах, слушая, как животы урчат от голода. После благополучного возвращения в деревню Мари и Али решили как следует подготовиться. Пустые мешки из-под риса они наполнили касса-вой и сушеными овощами; все члены семьи сложили в котомки смену одежды и циновки, чтобы спать. С тех пор, когда деревенский глава говорил о приближении мятежников, мы хватали приготовленные пожитки и гуськом уходили в буш вслед за Али.

Через какое-то время мы привыкли прятаться. Сельчане расстилали циновки на поляне посреди зарослей и не возвращались домой по целому месяцу. Поначалу я не боялась. Мы, дети, играли в те же игры, что и в деревне, пели и перекрикивались, а вечерами сидели у костра, рассказывали истории и делились слухами о войне. По ночам, лежа на спине, мы смотрели на луну и на звезд ы. Я вспоминала, как давным-давно отец говорил мне, что считать звезды нельзя.

— Если пересчитаешь и остановишься на своей звезде, то умрешь, — предупредил папа. Я толком ничего не поняла, но умирать мне точно не хотелось. Разговоры о мятежниках участились, и мы начали вести себя тише. Люди перестали готовить, чтобы мятежники не увидели дым от костров. Порой мы целыми днями ели только сырую кассаву, очень жесткую, сухую, пресную. Разговаривали все вполголоса. Стоило веточке хрустнуть в кустарнике за поляной, по спине у меня бежали мурашки. Пару раз я подслушала разговоры взрослых: они шептались о том, что мятежники не только убивают, но и пытают людей. После этого я старалась помалкивать. Когда мы прятались, Ибрагим частенько держался неподалеку и проверял, все ли у меня нормально. В таких случаях я совершенно не возражала против того, что двоюродный брат мной командует.

Год спустя в сезон засухи сообщения о мятежниках посыпались снова, и наш глава решил, что сельчанам нужно отправиться в деревню под названием Манарма.

— В Манарме много жителей, — пояснил он, когда мы собрались выслушать его предложение. — Там будет безопаснее, чем в буше.

Отправка в Манарму не отличалась от предыдущих побегов из родной деревни. Мы рассчитывали вернуться к нормальной жизни, когда наш глава скажет, что опасность миновала.

Только на этот раз получилось иначе.

ГЛАВА 2

Пальмовое масло — растительный жир из мякоти плодов пальмы. Цветом оно темно-оранжевое, и в Сьерра-Леоне готовят в основном на нем.

«Если приснилось пальмовое масло, жди кровопролития», — однажды, когда мне было семь лет, сказала бабушка.

Подрастая, я часто видела во сне пальмовое масло и действительно каждый раз то царапалась, играя в салки, то коленку разбивала. Самый ужасный сон про пальмовое масло приснился мне нашей первой ночью в Манарме. Мне виделась большая яма в земле, полная пальмового масла. Я стояла на дне ямы, и масло доходило мне до колен. Рядом с ямой был оловянный бак, в котором наша семья держала свежую озерную воду. Деревянные подпорки бака горели, вода в нем кипела, из сливного отверстия к безоблачному небу поднимались струи пара. Вот деревянные ножки закачались, и бак опрокинулся. Падая, он превратился в мою голову. Теперь я видела, что воды в баке нет — только пальмовое масло. Моя голова упала на землю, а тело полностью покрылось густым маслом.

Проснулась я с криками. Той ночью я спала на полу, расстелив циновку рядом с Адамсей. В доме было человек пятнадцать, в том числе хозяин хижины с семьей, Мари и Али, Адамсей, Мохамед и Ибрагим. Утро только-только начиналось: за окнами в дальнем конце комнаты забрезжил свет. Мои крики разбудили Али. От его сердитого взгляда меня бросило в дрожь. Я знала: он злится, что я поднимаю шум. Нас предупредили, что о приближении мятежников мы узнаем по выстрелам, а пока надо вести себя как можно тише. Я боялась, что Али поколотит меня за громкие крики. Дядя был крупным мужчиной. Когда мы, дети, его не слушались, он любил демонстрировать силу — хватал розги и нещадно нас сек.

Дядя так и буравил меня карими глазами, рядом с ним крепко спала Мари. Я решила, что вот сейчас меня высекут. Тут кто-то из спящих зашевелился.

— Постарайся не шуметь! — зашипел Али. — Иначе ты всех нас погубишь. — Еще один сердитый взгляд, и дядя опустил голову на циновку.

Я вздохнула и с облегчением вытерла пот со лба. В комнате уже становилось жарко. Скатав циновку, я одернула хлопковое платье, в котором спала, и вышла на улицу посмотреть, кто проснулся.

Про страшный сон я никому не рассказала, по крайней мере сразу. Оглядевшись, я пошла за незнакомой женщиной к реке, что протекала неподалеку.

На берегу я ополоснула лицо, смочила водой короткие косички, почистила зубы жевательной палочкой, которой служила простая веточка, и начала помогать незнакомке со стиркой. Я несла пластмассовый кувшин с водой обратно в деревню, когда ко мне подошел Али. «Ну вот, — подумала я. — Сейчас побьет». Вместо этого дядя сказал, что хочет отправить меня за едой в Магборо.

Я подумала, что ослышалась, и вежливо переспросила:

— Куда ты собираешься меня отправить?

— В Магборо вместе с Адамсей, Ибрагимом и Мохамедом. Принесете еду из погреба, — ответил Али.

Я замерла, потрясенная до глубины души; капли воды из кувшина стекали у меня по лицу и спине. «Кто отправляет детей в деревню, на которую вот-вот нападут мятежники?» — думала я.

— С вами пойдут сопровождающие, гнул свое Али. — Жители Манармы. Рядом с ними вы будете в безопасности.

В голове вертелись образы из сна, и я сделала такое, чего детям Сьерра-Леоне не позволено: посмотрела Али, взрослому человеку, в глаза. Не ограничившись этим, я совершила поступок, однозначно заслуживающий порки, — возразила ему.

— Нет! — воскликнула я с неожиданной для себя уверенностью. — Я не хочу идти! tag И попыталась соврать, что плохо себя чувствую.

— Ты же только что белье стирала, я видел тебя у реки. А сейчас ты несешь воду, — заметил Али. — Вовсе ты не больна, поэтому вместе с кузенами пойдешь в Магборо за едой.

— Никуда я сегодня не пойду! — уперлась я и, дрожа с головы до ног, рассказала Али про свой сон и бабушкино предсказание. — Сегодня что-то случится. Что-то ужасное. Если ты мне не веришь, я отправлюсь в Магборо, но мы можем больше не увидеться.

Я думала, Али накричит на меня, а он только усмехнулся.

— Просто иди, вот и все. Уверен, ничего плохого не случится.

Я вернулась в дом, где мы ночевали, и поставила кувшин на пол рядом с Мари. Когда тетя тоже сказала, что нужно идти в Магборо, я заплакала.

— Тревожиться не о чем, — успокаивала меня Мари. — Мятежники еще не подошли. Как знать, может, их вообще не существует. Делай, как сказал Али. Отправляйся в Магборо.

Я еще плакала, когда мы вышли из Манармы с Адамсей, Ибрагимом и Мохамедом. Думать я могла только о своем сне — о пальмовом масле, горящем баке для воды — и о бабушкиных словах: «Если приснилось пальмовое масло, жди кровопролития».

До Магборо мы так и не добрались. На пути лежала другая деревня, и, едва мы в нее вошли, раздались выстрелы. Женщина-сопровождающая сказала, что беспокоиться не о чем. Мол, стреляют наверняка местные солдаты — жители деревни, которые день и ночь караулят приближение повстанцев.

— Они просто в стрельбе упражняются, — пояснила женщина, однако я видела ее страх: карие глаза стали размером с блюдце, а голос упал до шепота.

Из Манармы в Магборо отправилось человек десять. Старшие решили, что стрельбу лучше переждать и только потом двигаться дальше. Я притихла, не сомневаясь, что грядет настоящий кошмар. Стараясь держаться поближе к Мохамеду, я наблюдала, как одна из крестьянок готовит фу-фу, блюдо из вареной кассавы. Женщина хотела нас угостить, но я от страха смогла проглотить лишь пару кусочков.

Когда выстрелы стихли, взрослые объявили, что хотят отправить нас с Адамсей обратно в Манарму.

— На всякий случай, — сказал незнакомый мне мужчина.

Ко мне подошел торговец, который ходил по деревням и продавал продукты лук, перец, рыбу и масло. Он попросил меня прихватить обратно в Манарму пальмовое масло. Я пристроила на голове желтый пластмассовый кувшин с маслом, и мы с Адамсей отправились в путь. Каждый шаг внушал мне ужас.

Добравшись до окраин Манармы, мы остановились под манговым деревом у футбольного поля. Сердца у нас бешено колотились. Вокруг никого не было, что показалось мне очень необычным, но я попыталась объяснить себе полную тишину комендантским часом. Когда жителям грозила опасность, глава деревни мог в любое время суток приказать всем сидеть по домам.

А потом мы увидели, как из одного из домов выходят они — голые по пояс солдаты в камуфляжных брюках, с лентами патронов вокруг мускулистых тел. Адамсей бросилась наутек, но откуда ни возьмись появился мужчина и схватил ее за талию. Повстанец притащил мою сестру обратно и швырнул на землю рядом со мной. На голове у него была красная бандана, через плечо висело несколько ружей.

Я замерла. «Ну вот, — подумалось мне. — Сегодня слухи о мятежниках подтвердились».

Солдат приказал мне снять с головы кувшин с маслом. Поглядев ему за спину, я поняла, почему в Ма-нарме такая тишь: солдаты захватили деревню и теперь ходили по домам и грабили жителей. Большую часть добычи они складывали в кучу посреди дороги.

К первому солдату присоединился второй, и они вместе погнали нас в деревню, к пустырю за одним из домов. Нам с Адамсей приказали сесть на землю рядом друг с другом. Один из солдат связал нам руки за спиной куском грубой веревки.

— Вы знаете, кто мы? — спросил он, широко улыбаясь.

— Нет, — отозвалась я. — Вы солдаты, охраняющие деревню?

Я знала, что это не так, и своим ответом сделала только хуже. Мятежник начал орать:

— Здесь есть солдаты?! Іде они? Мы повстанцы и хотим поймать тех солдат. Говори, где они!

Теперь вокруг нас собралось множество мятежников. Они приближали лица вплотную к нашим, а потом отходили, мерзко улыбаясь. Многие говорили на крио, самом распространенном языке Сьерра-Леоне, который я могла опознать, но не понимала. Мятежник, связавший мне руки, начал допрашивать меня на темне, моем родном языке:

— Откуда ты? Сколько тебе лет?

Не успев ответить, я заметила торговца пальмовым маслом и удивленно разинула рот. Он ведь направлялся в Магборо, и я не представляла, зачем ему понадобилось возвращаться в Манарму. Мятежник, говоривший на темне, повернулся к нам с Адамсей и приказал:

— Смотрите и не отворачивайтесь.

У нас на глазах торговец побежал по грунтовой дороге, но был застрелен выскочившим перед ним мятежником, на вид моим ровесником. Значит, прав был глава Магборо: среди повстанцев есть дети. Я разрыдалась: мне прежде и смертей не доводилось видеть, а тут убийство. Мятежник пригрозил, что, если не успокоюсь, он убьет и меня.

— Не прикидывайтесь детьми! — скомандовал он. — Взрослых девочек я оставляю в живых.

Моя двоюродная сестра начала упрашивать солдата отпустить ее. Адамсей всегда была болтушкой, но меня потрясло, что она способна говорить даже перед лицом опасности.

— Сиди и смотри в оба! — бросил мятежник и отвесил ей пощечину, заставляя молчать. — Если мы вас отпустим, расскажете остальным о том, что вы здесь увидели.

Потом события стали развиваться очень быстро. Слишком быстро.

Из соседнего дома послышались голоса. Двери и окна мятежники заблокировали досками. По словам одного из них, внутри находилось человек двадцать. В общем гвалте выделялся девичий голос — он принадлежал Мариату, моей подруге детства. Запертая с остальными, она рыдала и звала на помощь.

Оторвав взгляд от дома, я увидела душераздирающую картину. Двое повстанцев гнали Ибрагима и Мохамеда по дороге в нашу сторону. Они толкали моих братьев в спины, заставляя пошевеливаться. Когда парни поравнялись с нами, мятежники схватили их за шиворот и с силой толкнули на землю. Тыча в них ружейными стволами, солдаты заставили братьев сесть спина к спине, а потом привязали их друг к другу.

После этого повстанцы приказали им поднять головы и смотреть прямо на слепящее полуденное солнце.

— Вы солдаты, которые охраняют деревню? — орал на ребят мятежник. — Вы солдаты? Солдаты?

Мохамед и Ибрагим трясли головами, но мятежник не отставал.

В конце концов парни заплакали, а Ибрагим обмочился — на штанах у него расплылось темное пятно. Когда мятежник принялся размахивать ножом над их головами и голыми спинами, я поскорее отвернулась.

Не зная, куда девать глаза, я стала смотреть на дом. Трое молодых мятежников, возрастом не старше меня, обходили его с горящими факелами, поджигая тростниковую крышу. Запертые внутри закричали, потому что пламя мигом превратилось в огненную геенну. Женщина с привязанным к спине ребенком сумела пробить доски, блокирующие одно из окон. У малыша были черные кудряшки и большие любопытные глазки. Юный повстанец бросил на землю факел, выхватил из-за спины мачете и одним сильным ударом отсек женщине голову. Тело упало обратно в дом, придавив ребенка, и малыш заревел, а голова его матери покатилась по дороге прямо передо мной. Меня затрясло; снова хлынули слезы.

— Хочешь стать следующей? — угрожающе спросил мятежник, карауливший меня.

Отчасти мне и правда хотелось умереть.

Вскоре крики пленников стихли, и в наступившей тишине к небу поднимался дым от горящего дома.

Повстанцы один за другим выходили из буша и присоединялись к захватившим деревню. В итоге собралось столько головорезов — и передо мной, и вокруг, и за спиной, — что я не могла всех пересчитать. Если навскидку, их, пожалуй, было сто с лишним, а большинство подошедших позже оказались подростками. Старшие мятежники на них прикрикивали. Мальчишки выслушивали приказы и бежали грабить оставшиеся дома. Циновки из соломы, коврики, деревянные стулья, столы, одежду свалили кучей на дороге. Те же мальчишки, которые спалили дом, в котором заперли Мариату, наклонили факелы к основанию кучи и разожгли огромный костер.

Сперва я не узнала Салью — мужчину, которого хотел на мне жениться, — когда два юных мятежника подтолкнули его к старшему в ожидании указаний. Лицо у Салью было в крови, рубашка порвана, руки связаны за спиной. Я невольно охнула, когда он повернулся ко мне. Старший мятежник что-то крикнул, двое молодых схватили Салью за руки и подтащили ближе к нам.

Мятежник, говоривший на темне, спросил у меня:

— Узнаешь его?

— Д-д-да, — пролепетала я, не в силах отвести глаз от Салью.

— Отлично! — ухмыльнулся повстанец. — Следующая сцена для тебя. Смотри внимательно!

Солдат отступил на несколько шагов, а затем выстрелили Салью в голову и в живот.

Пока молодые повстанцы волокли тело Салью прочь, неожиданно раздался звук, заставивший меня подпрыгнуть. Музыка. Громкая музыка, но не африканская, к которой я привыкла. О чем песня, я не поняла, но ритм был необычный. Некоторые мятежники пустились в пляс. Девушки чуть старше меня раздавали им что-то похожее на папиросы. Дым от длинных бумажных самокруток долетел до меня: пахло не табаком. Помимо самокруток, девушки разносили чашки с вином, которое парни выпивали залпом, как воду. От выпивки и курева их покрасневшие дикие глаза бегали, не в силах сосредоточиться на чем-либо. Кое-кто хватал девушек за талию и целовал.

Я никогда не слышала о девушках-мятежницах, зато сейчас увидела их воочию. Как и мужчины, они носили камуфляжные брюки и красные банданы; у некоторых тоже висели через плечо ружья и ленты патронов.

— Знаешь этих людей? — закричал карауливший меня повстанец, и пятеро парней толкнули ко мне мужчину и женщину, супругов из Магбо-ро. Беременная, уже на сносях, женщина волочила по земле босые, облепленные грязью ноги. Лицо у нее побледнело, под глазами залегли темные круги; обессилевшая бедняжка горбилась, словно могла упасть в любую минуту. Юные мятежники толкали ее, а она поддерживала руками свой огромный живот.

— Не надо! Пожалуйста, не надо! — умолял парней муж беременной. — Я отдам вам что пожелаете.

Я пойду вместе с вами и убью кого скажете, только оставьте мою жену в живых!

Но повстанцы его не слушали.

— Новые бойцы нам не нужны! — заорал в ответ один из них. — Это наша последняя атака перед Порт-Локо, поэтому мы убиваем всех, кого поймаем.

Один из парней уткнул дуло большого ружья в спину пленника, двое других поставили его на колени лицом к жене.

На глазах у всех нас, на глазах у несчастного мужа головорезы убили беременную и нерожденного ребенка, которого она носила.

— Нравится на такое смотреть? — спросил меня мятежник.

Однажды Мари пересказала мне слух о повстанцах:

— Когда они убивают, то заставляют невольных свидетелей говорить, будто им нравится смотреть на всякие ужасы. Если свидетели упрямятся, мятежники убивают и их. Если окажешься в такой ситуации, говори, что смотреть нравится, как бы жутко ни было.

Поэтому я и ответила мятежнику:

— Да, нравится.

— Отлично! — расхохотался тот. — Может, тебя мы и не убьем.

Стороживший нас громила схватил Адамсей за косички и заставил подняться. Он толкнул мою сестру в руки другого мятежника, который развернул ее и за волосы поволок по дороге к одному из домов. Сквозь пламя пожарища я видела, как повстанец затащил Адамсей в хижину, и тень сестры исчезла внутри.

«Прощай! — сказало ей мое сердце. — Прощай!»

ГЛАВА З

Я и прежде молилась, порой до пяти раз вдень, как предписывает мусульманам Коран, наша священная книга. Мечетью в Магборо служил дом из красной глины. По ночам ее освещали свечи и керосиновая лампа. У нас был имам, который проводил службы и читал проповеди.

Мари научила меня молиться о счастье, о богатом урожае, о том, чтобы найти хорошего мужа, когда вырасту. Я же по-настоящему молилась только о новых платьях. Каждый год на Айт, означающий конец Рамадана, месяца священного поста, Мари дарила нам, детям, новую одежду, которую покупала в Порт-Л око, городе в нескольких часах пути от нашей деревни. Я мечтала о доке те и лаппе — традиционном для Африки хлопчатобумажном комплекте одежды. Молитвы определенно работали, потому что на Айт я всегда получала обновки.

Когда Адамсей исчезла в доме вместе с мятежниками, я закрыла глаза и начала молиться, молиться без устали, только на этот раз не об обновках: «Всемогущий Аллах, дай мне умереть быстро. Если моих родных поймали мятежники, дай быстро умереть и им. Не позволяй повстанцам разрезать мое тело на кусочки».

Я молилась так истово, что у меня запульсировало в висках. Открыв глаза, я увидела, что малолетние бойцы на меня таращатся. Если бы не ружья, ножи и красные глаза, можно было подумать, что мы играем в прятки; что, сосчитав до ста, я открою глаза и увижу улыбающихся деревенских мальчишек.

Голова у меня закружилась. Взгляд расфокусировался. Сперва пропал слух, а потом и зрение. Я потеряла сознание.

Придя в себя, первым делом я услышала музыку, гремевшую в ушах. Парни и взрослые мужчины подпевали, некоторые просто горланили непонятный мне текст. Параллельно мятежники выкрикивали слова, значение которых я узнала лишь позднее, когда уехала в Северную Америку: «Рэмбо», «киллер», «сивуха».

Веки я разлепила с трудом: они склеились от слез, пыли и грязи. Сначала я видела только красные и желтые тени и чувствовала жар, как от солнца в знойный день.

Но потом зрение сфокусировалось, и я поняла, что источник теней и жара — костер, уничтожающий отобранное у жителей Манармы добро. Пламя бушевало, теперь его дикие всполохи скрывали от меня деревню. Перед ним мелькали силуэты пляшущих мятежников.

Я лежала там, где упала, — прямо на дороге. Руки мне развязали, но после долгих часов в веревочных путах они онемели. Тем не менее я сумела набрать пригоршни сухой красной земли и натереть себе волосы, лицо, плечи и ноги. «Грязной девчонкой мятежники побрезгуют», — решила я.

— Отведите ее к реке, пусть вымоется! — проорал владеющий темне. Лица его я не видела, но он был рядом — как и раньше, стоял у меня за спиной. Приказ он отдал четырем юным мятежникам.

— Погодите! — взмолилась я, когда старший рывком поднял меня на ноги. — Я сикать хочу. Пожалуйста, можно мне посикать, пока вы меня не убили.

Повстанец отпустил меня и отступил на шаг.

— Так мы тебя не убьем. — Он скупо улыбнулся. — Мы возьмем тебя с собой. Ты хорошенькая. Пригодишься.

— Но ты же сказал, что пленников вы больше не берете.

— Я соврал, — отозвался мятежник.

Не знаю почему, но мне и до этого казалось, что этот солдат хочет взять меня с собой — красться по бушу и грабить поселения. Увидев юных мятежниц за готовкой, я тотчас представила, как жарю с ними кассаву.

— Ладно, я пойду с вами, — сказала я, стараясь подыграть ему. — Но сперва дай мне посикать.

Старший мятежник не сдвинулся с места, а только махнул рукой парням: вперед, мол.

— Следите за девчонкой, велел он им. — Не дайте ей сбежать. Она мне нравится. — Солдат погладил меня по щеке, а отступая, подмигнул. Я содрогнулась.

Парни отпустили меня в надворный туалет. Сильно удивившись, я радовалась одиночеству. Без сил опустившись на землю, я закрыла лицо руками. Что делать, я не знала. Можно было попробовать спастись, рванув в кусты, но от них меня отделяло открытое футбольное поле. Вспомнилось, как усмехались юные повстанцы, убив беременную женщину. Я не сомневалась, что парни, караулящие у туалета, будут так же усмехаться, использовав меня в качестве мишени для стрелковой подготовки.

«Пойду с ними», — решила я в панике, хотя становиться мятежницей совершенно не хотелось. Меня затрясло, в горле встал ком. Сдержав слезы, я выпрямила спину и хлопнула себя по щекам. «А ну соберись! велела я себе. — Ты их перехитришь. Отправляйся с ними. Веди себя так, словно ты в восторге от них и бежать не намерена. А потом улучи момент и сбеги!»

Сознание наполнилось мыслями об Адамсей, Ибрагиме, Мохамеде, Мари и даже об Али. Родные с улыбкой стояли у меня перед глазами. Я мысленно попрощалась с каждым из них.

«О Аллах, помоги мне! — снова взмолилась я. Покажи мне, как сбежать!»

Парни-караульные начали терять терпение.

— Ты что так долго?! — спросил на темне один из них.

Отвечать я не стала — секунду спустя вышла из туалета и зашагала к мятежнику, отдававшему приказы. Парни потянулись следом.

Старший мятежник разговаривал с мужчиной, которого я прежде не видела. Кожа у незнакомца была светлая, почти белая. Разговаривали они на крио, размахивали руками и качали головами. Лица у обоих покраснели от ярости. Увидев меня, оба стали показывать в мою сторону. «На меня злятся», — подумала я, встала на колени перед своими захватчиками, наклонила голову и стала ждать. Мне хотелось показать старшему мятежнику, что я буду послушной.

— Ну все, малышка, убирайся! — гаркнул мятежник, когда светлокожий мужчина отошел. — Ты нам не нужна.

Не зная, правильно ли расслышала, я осталась на месте.

— Можешь идти! — повторил мятежник, на этот раз махнув рукой. — Иди, иди, иди!

Я медленно встала и повернулась к футбольному полю.

— Погоди! — заорал солдат. Пару секунд я стояла без движения, а двое юных повстанцев сняли ружья со спины и прицелились в меня. Я ждала, когда старший мятежник даст приказ стрелять. Вместо I этого он встал передо мной и заявил: — Прежде чем уйти, ты должна выбрать себе наказание.

— Как это? — пролепетала я. По щекам катились слезы, которые я больше не могла сдерживать.

— Которой из рук ты хочешь лишиться первой?

Комок в горле растворился в крике.

— Нет! — заорала я и пустилась бежать по футбольному полю, но, увы, без толку. Старший мятежник поймал меня, обхватив большими руками за живот. Он приволок меня обратно к младшим и швырнул к их ногам.

Трое парней рывком поставили меня на ноги. Я отбивалась, пиналась, кричала. Но мне, слабой и уставшей, было не справиться даже с мальчишками. Сломив мое сопротивление, они потащили меня за туалет к огромному валуну.

Ночь огласили ружейные выстрелы: мятежники уничтожали деревню и, наверное, оставшихся в ней жителей. «О Аллах, пусть шальная пуля попадет мне в сердце и я умру!» — взмолилась я, бросила сопротивляться и сдалась на милость парней.

У валуна лежал мужчина без рубашки, вокруг него валялись камни поменьше. Я с ужасом узнала в лежащем мужа беременной женщины. Он ходил по городам и продавал свой товар, совсем как торговец, который дал мне пальмовое масло. Убитая была его второй женой; ребенок, которого она носила, стал бы его первенцем. Теперь голова мужчины превратилась в кровавое месиво, я даже видела мозг. Мятежники насмерть забили его камнями.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не надо так со мной! — с мольбой обратилась я к одному из парней. — Мы с тобой ровесники. Ты говоришь на темне, значит, родился и вырос в наших краях. Живи ты в нашей деревне, мы были бы кузенами. Мы можем стать друзьями…

— Мы не друзья, — нахмурился парень, доставая мачете. — И уж точно не кузены.

— Ты мне нравишься! — продолжала я, стараясь его задобрить. — Зачем мучить человека, которому нравишься?!

— Потому что мы не хотим, чтобы ты голосовала, — отозвался парень. Его приятель схватил меня за правую руку, еще один растянул ее по плоской части валуна.

— Если собираетесь отрубить мне руки, пожалуйста, лучше просто убейте! — упрашивала я.

— Мы не собираемся тебя убивать, — возразил юный повстанец. — Мы хотим, чтобы ты пошла к президенту и показала, как мы тобой поступили. Теперь ты не сможешь за него голосовать. Попроси у президента новые руки!

Меня зашатало, но двое парней не дали мне потерять равновесие. Когда клинок мачете полетел вниз, наступила полная тишина. Я крепко зажмурилась, но глаза невольно распахнулись, и я все увидела. Отсечь мне правую руку парням удалось лишь со второй попытки.

Первый удар не разрубил кости, которые теперь торчали из-под кожи кусками разной формы и величины. Парень опустил мачете во второй раз, чуть ближе к локтю, и моя кисть упала с валуна на землю. Несколько секунд нервы поддерживали в ней жизнь, и рука прыгала по земле — примерно так прыгает вытащенная на берег форель, прежде чем ее оглушают ударом по голове, убивают и готовят на ужин.

Когда юный мятежник схватил меня за другую руку и положил ее на булыжник, сил сопротивляться уже не было. Левую кисть мне отсекли с третьей попытки. Даже после третьего удара осталась часть мышц, повисших клочьями.

Боли я не чувствовала — возможно, дело было в онемении после долгих часов в путах. А вот ноги подкосились. Я рухнула на землю, а парни вытерли кровь с мачете и зашагали прочь.

Веки слипались, но я видела, как юные мятежники дают друг другу пять; слышала их смех. Помню, что, прежде чем перед глазами потемнело, я думала: «Кто такой президент?»

ГЛАВА 4

Голова как бетонная… Я открыла глаза, но закашлялась еще до того, как зрение сфокусировалось. Подняв руку, чтобы прикрыть рот, я почувствовала кровь, теплую и липкую. «У меня нет рук», Я вспомнила я, похолодев от ужаса, но запаниковать не успела: живот свело от боли.

— Что со мной случилось? — спросила я вслух. Никто не ответил.

Подняться без помощи рук оказалось тяжело. Я перекатилась по земле, встала на колени, потом, шатаясь, поднялась на ноги. Сперва я обошла пустырь по кругу, не зная, в каком направлении двигаться. Потом ощущения восстановились окончательно. Я услышала громкий треск костра, его всполохи за деревьями осветили мне путь.

Прижимая обрубки к животу, я начала механически переставлять ноги. Хотелось сбежать подальше… подальше отсюда, подальше от этой деревни. Я не сомневалась, что мне устроили засаду. Что за манговыми деревьями караулят юные мятежники, готовые меня подстрелить. Ковыляя к футбольному полю и кустам, что росли за ним, я ждала, что вот-вот услышу свист пули, рассекающей воздух.

Однако выстрелов не было, и робкие шаги превратились в бег. Вскоре я уже не слышала ни громкой музыки, ни рева пламени, ни воплей мятежников. Кусты приветствовали меня негромким стрекотом кузнечиков.

Сил не осталось, но я бежала до тех пор, пока не добралась до пруда, освещенного полной луной. На берегу я опустилась на колени. Прижав изуродованные руки к животу, я долго пила прохладную освежающую воду.

Напившись, я села и оглядела себя. Блузка с юбкой порвались, измазались в грязи и в крови. Я вытянула руки, чтобы осмотреть раны. Вместо кистей осталась лишь толстая корка засыхающей крови. Я внезапно поняла, что мне больно: острая, стреляющая боль текла и к плечам, и к животу. Мне было плохо — плохо, как никогда в жизни, это уж точно. Я закрыла глаза, чтобы не видеть ран, затем окунула предплечья в воду, надеясь, что это облегчит страдания. Не облегчило. От сильной, ошеломляющей боли подкатила дурнота, и я поняла, что теряю сознание.

Я лежала на траве и твердила себе: «Не отключайся!» Не закрывая глаз, я медленно сделала несколько глубоких вдохов и подумала о своих родных, о маме с папой. Они уцелели? Мятежники до них не добрались? Потом я подумала о своей судьбе и услышала голос. «Ты выживешь, — сказал он. Ж Ты выживешь».

Когда дыхание пришло в норму, а голова перестала кружиться, я села и огляделась по сторонам. У пруда валялись корзины с бельем для стирки. «Деревенские жители вещами не разбрасываются, — подумала я. — Их что-то напугало. Наверное, выстрелы мятежников». Я медленно поднялась и доковыляла до плетеной корзины. Рыться в ней пришлось правой ступней. Белье было влажным, но меня это не остановило. Я вытащила предмет, в лунном свете казавшийся длинной синей юбкой вроде саронга, попыталась обернуть ткань вокруг бедер, но без рук ничего не получалось. Юбка выскользнула и упала на землю.

Выпрямив спину, я подняла юбку, подцепив ее пальцами ног, и на этот раз обмотала ею изувеченные руки. Потом отыскала тропку и сразу побежала через кусты дальше.

Сельская местность в Сьерра-Леоне испещрена тропами, которыми сельские жители ходят из дома на фермы, к прудам мыться и в другие деревни. Я видела, что эта тропа уводит меня от Манармы, но куда именно, не знала.

Через какое-то время я замедлила бег до размеренных шагов и закричала:

— Йа Мари, па Али, это я, Мариату!

Я надеялась, что дядя с тетей сбежали от мятежников и прячутся в темных зарослях кокосовых пальм, деревьев манго и авокадо.

— Помогите! — громко умоляла я. Отвечали мне лишь кузнечики и совы, замолкавшие, стоило мне приблизиться.

Тропка привела меня к заброшенному фермерскому дому. Судя по виду, поля не обрабатывали как минимум один сезон.

Территория заросла сорняками — высокая трава колыхалась на ночном ветру. Ферма была хорошим знаком. Она означала, что поблизости деревня. И помощь. Облегчение быстро сменилось страхом.

Вдруг мятежники добрались сюда раньше меня? Сделав еще несколько глубоких вдохов, я заставила себя войти в дом.

Лунный свет лился сквозь прорехи в тростниковой крыше. У стены стояла длинная скамья, и я позволила себе на нее опуститься. Я закрыла глаза и отключила все мысли, снова и снова повторяя про себя: «Я жива. Я не погибну».

Не знаю, спала я по-настоящему или нет. Из забытья меня вырвало шипение. Вскинув голову, я увидела угольно-черную кобру. Она свернула длинное тело прямо под скамейкой, подняла большую голову и, высунув раздвоенный язык, тянулась ко мне.

Я медленно встала со скамьи и попятилась. Уже у двери я увидела, что кобра втянула голову, и удивилась.

— Почему ты не захотела на меня напасть? — спросила я змею. — Ты почувствовала мою боль?

Кобра посмотрела на меня, охваченную страхом и любопытством, потом отвернулась.

Тогда я пустилась бежать и мчалась прочь, пока не вернулась на тропу. Стоило мне позвать Мари и Али, как появилась еще одна кобра, на этот раз растянувшаяся поперек тропы.

Я встала как вкопанная. Бабушка как-то сказала мне, что у каждого человека есть как минимум один дух-покровитель. А если человек хороший, таких духов два или три. Зачастую это умершие родственники, вроде деда или Сантиджи, и приходят они в обличье зверя, птицы или рептилии. И вот мне встретилась вторая кобра за ночь. Я не сомневалась, что это неспроста.

— Что ты делаешь?! — вне себя от досады заорала я на кобру, которая преграждала мне путь, не позволяя идти дальше. — Если ты дух моего ангела-хранителя, пожалуйста, отползи в сторону и пропусти меня.

Змея не шелохнулась. Полная решимости, которой я раньше за собой не знала, я ринулась в темный кустарник. Сквозь лиственный полог лунный свет не просачивался, и я спотыкалась о камни и высокие извилистые стебли травы, но, упав, каждый раз вставала. Сделав крюк, я вернулась на тропу далеко от места, где видела змею.

Я брела, пока солнце не начало подниматься и от деревьев не потянулись длинные тени. Я старалась не сбавлять шаг, надеясь добраться до какой-нибудь деревни раньше мятежников, но вздрагивала при каждом звуке. Стоило ухнуть сове или мелкому зверьку хрустнуть веткой, мне представлялось худшее: мятежники засели в кустах вокруг меня, играют со мной, внушают, что бояться нечего, а потом убьют. Я понимала, что дело в разыгравшемся воображении, и корила себя: «Нет здесь больше никаких кобр. И мятежников нет».

Наконец впереди показалась поляна с маленьким озерцом. Я прибавила шагу, потому что очень хотелось пить и есть. «Доберусь до озера — попью воды и поем фруктов с дерева», — думала я. Еще хотелось развязать ткань и осмотреть раны. Но стоило приблизиться к поляне, из-за кустов выскочили две собаки, черная и коричнево-белая. Такого лая, как у черной собаки, я прежде не слышала. Она рвалась вперед, словно собиралась прыгнуть на меня, слюна рекой текла у нее изо рта.

В каждой деревне жило множество собак. Определенных хозяев у них не было, но все их подкармливали, а дети возились со щенками. В дома собак не пускали: стоило им сунуться внутрь, женщины тотчас их прогоняли. Зато собаки ходили с нами на ферму и увязывались за детьми, когда мы выбирались поиграть. Моим любимцем в Магборо был беспородный рыжий Тигр, хотя он доводил меня до белого каления, вечно цапая за лодыжки.

Далеко в кусты собаки одни не уходят: значит, поблизости люди. Я слишком боялась черного пса, чтобы идти по тропе вперед, но назад поворачивать не хотела — не возвращаться же к мятежникам. Медленно-медленно я отползла в кусты и на цыпочках углубилась в лесную чашу.

С самого детства я слышала байки о малышах, которые забредали в буш и не возвращались. Родные их больше не видели. «Наверное, их проглотил огромный жирный вепрь», — говорил Али. И вот теперь я шла по лесу, вспоминала его слова и гадала: «Неужели после всех мытарств меня проглотит огромный вепрь?»

Вскоре я отыскала другую тропу и шла по ней, пока не оказалась на перепутье. Тогда я и увидела его, первого живого человека после Манармы. Высокий стройный мужчина приближался к перепутью по другой дороге и замер, когда я крикнула: «Эй!» Он заглянул мне прямо в глаза и в ужасе разинул рот. Его страх я почувствовала даже раньше, чем он развернулся и побежал прочь от меня. Не раздумывая ни минуты, я бросилась за ним. Ноги у мужчины были длиннее моих, и повстанцы, похоже, его не ранили, поэтому я быстро отстала. Но я твердо решила нагнать незнакомца и от своей затеи не отказывалась.

Тропа привела к деревне. Добравшись до поляны, я увидела, что мужчина прислонился к хижине и пытается отдышаться. Я тоже сбавила шаг. Мужчина изумленно смотрел на меня. Я медленно двинулась к нему, отметив, что все постройки в деревне усыпаны длинными сучковатыми обломками манговых деревьев. Как и в случае с фермерским домом, где я напоролась на кобру, местные обитатели давно покинули свои жилища.

— Чего тебе надо? — спросил мужчина, когда я приблизилась.

— Мне очень больно. Помоги мне!

— Что с тобой случилось? — спросил он.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не смогла издать ни звука. Попробовала еще раз — опять ни звука.

— Есть хочу, — наконец пролепетала я.

Мужчина наклонился и поднял с земли манго. Он протянул фрукт мне, но я даже не подняла руки, чтобы его взять. Тогда он увидел окровавленную ткань.

— Они тебе отрезали руки! — с гневом выпалил мужчина. — Ублюдки мятежники! Я понял, что тебе больно. Поэтому и пустился бежать: боялся, что повстанцы могут следовать за тобой. Тебе нужно к доктору, но я помочь не могу. Мятежники прострелили ногу моей теще, и мне надо найти человека, который вместе со мной отнесет ее в Порт-Локо, потому что идти она не в состоянии. Я не могу позаботиться о вас обеих. На, ешь. — Мужчина поднес мне манго ко рту.

Я покачала головой. Есть у него из рук я не могла. Разве правильно, что тебя кормят, как ребенка?!

— Тогда сюда положу. — Мужчина аккуратно поднял мои обернутые тканью руки и положил манго в складки повязки.

Мне удалось откусить несколько кусочков. Тем временем мужчина объяснил, что родом он из Манар — мы. Услышав о приближении мятежников, он вместе с семьей убежал в буш. Его старая теща бежала недостаточно быстро, поэтому получила пулю в ногу.

— Не помню, чтобы видел тебя в деревне, — продолжал мужчина. — С другой стороны, я даже не знаю, как ты выглядишь. Сейчас ты с ног до головы в грязи и крови.

Я молча смотрела на мужчину, имени которого так и не спросила, а потом из глаз у меня хлынули слезы.

— Хочу домой! — всхлипывала я. — Хочу домой. Хочу домой, — повторяла я, как заведенная.

Мужчина положил руку на плечо.

— Тебе нужно в больницу, — заявил он. — Иначе умрешь раньше, чем вернешься домой. Больница есть в Порт-Локо, который недалеко отсюда. Вот как мы поступим: я провожу тебя до дороги, которая ведет в Порт-Локо. А дальше придется самой.

— Мятежники сказали, что из Манармы пойдут в Порт-Локо, — выдавила я между всхлипами. — Я не доберусь туда… Одна не смогу.

— Сможешь, — заверил мужчина, стараясь меня успокоить, — В Порт-Локо стоят правительственные войска. Там безопасно, даже если мятежники попробуют напасть. Других вариантов нет, милая девочка. Без медицинской помощи, которую можно получить только в Порт-Локо, ты погибнешь.

Я понимала, что мужчина прав. Придется попробовать. Я вытерла слезы и кивнула мужчине, чтобы показывал путь. Пристроившись за ним, я зашагала обратно по тропе, которая привела меня сюда. Мы не сказали друг другу ни слова, пока не добрались до дороги на Порт-Локо.

Вдоль дороги росла густая слоновая трава, кусты и разные фруктовые деревья. Это напугало меня, ведь в зарослях вполне могли прятаться мятежники.

— Пожалуйста, возьми меня с собой! — взмолилась я, глядя мужчине прямо в глаза. — Пожалуйста! Я не хочу умирать!

Мужчина ласково положил мне ладонь на щеку, а другой рукой приподнял подбородок.

— Ты умрешь, если пойдешь со мной, — тихо сказал он. — Вряд ли ты понимаешь, насколько опасны твои раны, а вот я понимаю. Иди по этой дороге, и к полудню попадешь в деревню, от которой рукой подать до Порт-Локо. Кто-нибудь из местных наверняка поможет тебе добраться до города.

Прежде чем уйти, мужчина вытер мне лицо грязной синей тряпкой.

— Мне страшно, — прошептала я.

— Знаю, — кивнул мужчина. — Нам всем страшно. Тебе пора в путь. Прощай! — И он побежал обратно по тропе, оставив меня в полном одиночестве посреди пыльной дороги из красной глины.

ГЛАВА 5

В Магборо мы, дети, ходили на ходулях из деревяшек, консервных банок и веревок — устраивали забеги, чтобы выявить самого быстрого, и шуточные поединки, пытаясь сбить друг друга с ног. Каждому ходуль не хватало, приходилось делиться. Моя подруга Мариату вставала босыми ступнями мне на ноги и обхватывала меня за шею, а я держалась за веревки. Вдвоем ходить было трудно, хотя Мариату старалась поднимать ноги синхронно со мной. Но так мы становились в два раза тяжелее, поэтому в итоге валились друг на друга и хохотали.

Именно так я чувствовала себя сейчас, отправляясь в долгий путь в Порт-Локо, — словно стала вдвое тяжелее. Только Мариату рядом не было: на меня давил страх. Руки пульсировали, особенно внизу, вокруг открытых ран.

Стоял сезон засухи, поэтому в небе не было ни облачка. Вопреки раннему часу, солнце так и припекало. В воздухе пахло лесом — гниющей древесиной, цветами манго, росой — и дорожной пылью. Птицы вскрикивали и щебетали, и поначалу, заслышав их голоса, я постоянно вздрагивала. Воображение рисовало мне повстанцев в камуфляжных брюках, крадущихся в кустах рядом со мной. То и дело мне чудилось, как старший мятежник приказывает подручным юнцам: «Стреляйте в девчонку!»

К полудню босые ноги покрылись волдырями, но я брела вперед, убеждая себя, что деревня, о которой говорил тот мужчина, неподалеку.

И в самом деле вскоре показалась плодородная местность. Деревьев стало меньше, и я услышала характерные для деревни звуки — смех детей и собачий лай.

Я шла быстрее, пока не попала в центр деревни. Детский смех по-прежнему слышался, хотя вокруг было куда тише обычного. Две женщины сидели ко мне спиной и на больших стальных сковородах готовили фу-фу и рис. Еще одна, пристроившись рядом с ними, чинила мальчишеские брюки.

— Эй! — позвала я так громко, как могла. В горле пересохло, поэтому получился почти шепот.

Ни одна из женщин меня не услышала, зато услышал кое-кто другой.

— Ты кто? — спросил маленький мальчик. Выпучив глазенки, он тыкал в меня длинным пальчиком, совсем как парни-мятежники — ружьями.

Женщины так и подскочили, побросав то, что держали в руках.

— Что тебе нужно? — спросила одна из них, самая старшая, с проседью в коротких волосах. Она сделала несколько шагов ко мне, потом остановилась. — Что тебе нужно? — повторила она с очень строгим видом.

— П-п-пожалуйста! — пролепетала я, на этот раз чуть громче. — Помогите мне. — Чувствовалось, что ноги подкашиваются, но я сумела не упасть, Мятежники…

— Они засылают в деревни девчонок вроде тебя, — перебила женщина. — А потом, пока мы обрабатываем вам раны, повстанцы нападают. Іде они? — Женщина была дородная и топала крепкими ногами так, что земля тряслась. — Говори, где они! Іде повстанцы?!

— Со мной их нет, — возразила я. У женщины пульсировали жилки на висках, по шее на голую грудь тек пот… — Пожалуйста! — взмолилась я. — Мне больно. — И упала ей на руки.

Старшая женщина уложила меня на сухую землю.

Та, которая зашивала детские брюки, — повыше ростом, с узким лицом и высокими скулами — подложила свернутые штаны мне под голову, как подушку, а третья женщина побежала звать на помощь. Старшая поднесла мне к губам пластиковый стаканчик с водой, и я сделала маленький глоток. Много пить было опасно: живот снова заболел, и я боялась, что меня вырвет.

Поившая меня объяснила, что ходят слухи, будто девочек вроде меня используют как приманку. Мне вспомнились девушки, которых я видела в Манарме с мятежниками. Похоже, девчонки прикидывались ранеными, и доверчивые сельчане бросались им на помощь. В разгар суматохи повстанцы незаметно прокрадывались в деревню и нападали.

Женщины вымыли мне лицо, потом осторожно сняли с рук импровизированную повязку.

— Раны у тебя очень серьезные, — нахмурилась старшая. — Тебе нужно в Порт-Локо, в местную больницу. Идти можешь?

Я кивнула, и две женщины помогли мне подняться. Они шли по обе стороны от меня, чтобы подхватить, если начну падать. Мы выбрались на главную дорогу и отправились в Порт-Локо.

Через какое-то время дорога заполнилась женщинами, несущими большие блюда с фруктами и овощами на головах. Я старательно смотрела вниз, но их взгляды все равно чувствовала.

А потом раздался голос:

— Эй ты! Ты! Ты!

Я подняла голову и увидела, что на меня показывает гологрудый мужчина. Мои спутницы остановились и велели мне сделать то же самое.

— Эй, ты! — снова позвал гологрудый, приближаясь ко мне — Посмотри на этого человека! — велел он, показывая на мужчину, которого волокли к нам. Пленному накинули на голову веревку, а руки связали за спиной, совсем как нам с Адамсей в Манарме. — Узнаёшь его? — гаркнул гологрудый.

Связанного я узнала. Не так давно он женился на красавице из Магборо. Когда мужчина впервые объявил нашей деревне о своих намерениях, ему и его родне поднесли большие чаши, полные воды, как знак согласия, мира и чистоты. Месяц спустя на глазах у всей деревни жених прибыл для недельной свадебной церемонии, и не с пустыми руками, а с кучей подарков. Семья невесты через посыльного отправила ему список желаемых подношений: коза, большой мешок риса, бобы, пончики, фрукты. По нашей традиции жених также преподнес будущей невесте сосуд из высушенной тыквы с мелкими вещицами: иголкой и ниткой, сластями, Кораном. Еще внутри было несколько тысяч леоне, наших местных денег, которые семья невесты распределила между родными. На свадьбу невеста надела красивые до-кет и лаппу, белые с кружевной отделкой, и хиджаб в тон. Жених был в золотисто-коричневом халате и шапочке куфи. Близко я его не знала, но он вел себя мило, а во время свадебных торжеств даже танцевал со мной. Сейчас его тащили по дороге, как ту подарочную козу на заклание.

Я мешкала, не понимая, как поступить.

— Да, я его знаю, — наконец ответила я стоящему передо мной солдату. — Он…

Гологрудый не дал мне закончить.

— Так и думал! — злобно рявкнул он. — Мы поймали его с солдатским мешком и в красной бандане, как у повстанцев. Он один из них! Пусть даже не он лично отрезал тебе руки, мы убьем его в отместку за твои страдания.

— Нет, погодите! — воскликнула я писклявым голосом. — Мы познакомились у нас в деревне. — Голова кружилась. От слабости сознание вот-вот могло покинуть меня. Я очень старалась произнести слова, которые остановили бы гологрудого. Но не смогла.

Шедшие по дороге попятились к обочине, превратившись в зрителей. Гологрудый нацелил на пленного длинное ружье.

Бам! Бам! Бам! Эхо трех выстрелов прогремело у меня в ушах, и мой знакомый со свадьбы рухнул на землю.

Я зажмурилась.

«Хватит! Хватит кровопролития!» — молила я Аллаха.

Возле больницы Порт-Локо, квадратной постройки из серого бетона, помощи ждали люди самых разных возрастов: старики, женщины с окровавленными плачущими младенцами, дети, как и я, прижимающие изувеченные руки к груди. Мои спутницы подвели меня к свободному месту под манговым деревом. Я попыталась прислониться к стволу, но не смогла. Без сил опустившись на землю, я забылась беспокойным сном, в котором то и дело расстреливали людей.

Наконец старшая из женщин растолкала меня и помогла сесть.

— Поднимайся, — сказала она, показывая, куда идти. — Медсестры готовы тебя осмотреть.

В здании больницы было еще жарче, чем снаружи. Ветер колыхал грязные белые занавески на окнах, но на голом полу и у стен лежало столько людей, что далеко дуновение воздуха не проникало. Дышать было трудно.

Женщина в накрахмаленном белом одеянии и такой же шапочке положила мне руки на плечи и объяснила: она медсестра и постарается помочь. Я опустилась на металлическую койку, и медсестра накрыла меня тонким одеялом цвета неба. Я закрыла глаза и задремала, хотя слышала все, что происходит вокруг, — и громкие разговоры женщин, и хныканье детей. Когда кто-то вскрикивал, я вздрагивала. В ушах у меня снова и снова звучали слова мятежников: «Отсюда мы пойдем в Порт-Локо».

Потом я почувствовала, что медсестра снимает мне с рук импровизированную повязку.

— Где это с тобой случилось? — спросила она.

— В Манарме, — простонала я.

— Кто так тебя?

— Мятежники, — ответила я и вдруг запаниковала. — Они сказали, что дальше пойдут в Порт-Локо! — в истерике пролепетала я, пытаясь сесть.

Медсестра постаралась меня успокоить.

— Здесь ты в безопасности. Город патрулирует ЭКОМОГ[2]. Даже если повстанцы попробуют напасть, их перебьют.

— Ты не знаешь, на что способны эти головорезы, — возразила я, качая головой.

— Грузовик ЭКОМОГ перевозит самых тяжелых наших больных во фритаунскую больницу Коннаута. — продолжала сестра. Здесь у нас нет лекарств, чтобы справиться с такой серьезной инфекцией. Тебе придется поехать во Фритаун.

Медсестра помогла мне сесть, и тогда я впервые заметила, что она хорошенькая — с высокими скулами и гладкими черными волосами, убранными под шапочку. С виду девушка была лишь на пару лет старше меня.

Голова кружилась сильнее прежнего. Начались рвотные позывы, но ничего не выходило. Медсестра помогла мне встать и по забитому людьми коридору повела к задней двери больницы. Стоило ей открыть дверь, я закричала и попыталась вырваться, но медсестра удержала меня.

— Мятежники! — вопила я. — Мятежники!

Медсестра постаралась меня успокоить.

— Это не мятежники, а бойцы ЭКОМОГ. Они здесь, чтобы тебе помочь. Они на твоей стороне.

Я присмотрелась к троим мужчинам у грузовика. У них были такие же камуфляжные брюки, как у повстанцев, такие же ружья, такие же патронные ленты вокруг торсов. Отличались они только рубашками цвета хаки и шляпами.

— Позволишь тебя подсадить? — с улыбкой спросил один, шагнув ко мне.

Я ничего не ответила, и он поднял меня в кузов грузовика. Вдоль бортов стояли скамьи, сверху натянули зеленый брезент, а с боков никакой защиты не было.

Боец, охранявший кузов, усадил меня на свободное место. Глянув на окровавленных попутчиков, я содрогнулась. В кузове сидели люди без ушей, без рук, одному мужчине выкололи глаз.

А потом сердце у меня замерло. Затаив дыхание, я смотрела в грустные карие глаза Мохамеда и Ибрагима.

ГЛАВА 6

Однажды совсем маленькой я сидела под кокосовой пальмой, и с неба свалилась желто-бурая птица ткач. Почему она упала, не знаю, но на глинистую землю птичка приземлилась с глухим стуком. Я уже потянулась, чтобы помочь ей, но потом передумала. Ткачик сильно поранился, лучше было дать ему умереть спокойно, чем тащить в деревню, где он через пару дней все равно погиб бы от боли или, чего пуще, до конца жизни мучился бы со сломанным крылышком. Долго-долго наблюдала я, как упрямая птичка поднимается на кривые лапки, дико машет крыльями, но снова и снова падает.

А потом случилось чудо. Пролежав без движения так долго, что я решила: «Умер», ткачик уверенно поднялся и взмыл в небо.

Увидев Ибрагима и Мохамеда, я почувствовала себя такой птицей. С небес меня сбили, но, упав на землю, я пыталась подняться. Ничего не получалось, и я гадала, хватит ли мне упорства, как тому ткачику.

Я словно впала в транс: сидела, не шевелясь, и завороженно смотрела в глаза то Ибрагиму, то Мохамеду. Разрушил мое оцепенение Ибрагим. Обреченно вздохнув, он опустил взгляд на свои руки, перевязанные так же, как и у меня. «Мятежники и ему кисти отрезали», — в ужасе подумала я, а потом увидела, что и Мохамед точно так же прижимает обрубки к груди.

Я похолодела, хотя в кузове грузовика, битком набитом ранеными, было очень жарко, и бессильно опустила голову на плечо сидящего рядом.

— Простите, — пробормотала я.

— Ничего страшного, — отозвался мягкий женский голос. Соседка осторожно пристроила мою голову у себя на мягком плече и принялась гладить меня по лбу.

Чтобы не нарваться на мятежников, грузовик ЭКОМОГ ехал во Фритаун кружным путем по дороге, испещренной канавами и ямами. Прижимаясь к плечу спутницы, я ухитрилась заснуть.

Проснулась я, когда грузовик остановился, и женщина повернулась ко мне.

— Что с тобой случилось, малышка? — тихо спросила она, убирая мне волосы с глаз. — Хотя не надо, не отвечай. Не трать силы. — Смочив водой тряпку, женщина протерла мне лоб и щеки. — Меня зовут Фатмата, — представилась она. — Моего дядю поймали при атаке на Манарму. Видимо, как и тебя. Мы с братом его сопровождаем, — Фатмата показала на двух мужчин, сидевших рядом с ней. Один был с головы до ног покрыт запекшейся кровью.

Бойцы ЭКОМОГ помогали раненым выбираться из кузова. Когда настал мой черед, я вся напряглась, губы задрожали. Фатмата почувствовала мое беспокойство.

— Мы находимся в Лунги, — пояснила она мне. — До Фритауна доберемся на лодке. Город здесь рядом, на другом берегу залива.

Стемнело, и я видела, как на противоположном берегу зажигаются огоньки в зданиях куда выше пальм.

Казалось, что свет повсюду! А в Магборо ночной мрак разбавляли лишь редкие керосиновые лампы.

— Я побуду с тобой, ладно? — негромко предложила Фатмата. Теперь мы стояли рядом, и я видела, что она чуть выше меня и чуть плотнее. Я дала бы ей лет двадцать.

Фатмата подвела меня к пам-паму — лодке, похожей на длинное деревянное каноэ, какие в Маг-боро используют для рыбалки. В заливе я заметила еще несколько пам-памов, погрузившихся в воду по самый штурвал.

— Нет-нет, в лодку не сяду! — закричала я. — Она утонет! Точно утонет!

На лодке я прежде не путешествовала и понимала, что с отрубленными кистями плыть не смогу.

Фатмата заверила, что бояться нечего.

— Я буду обнимать тебя, пока переправляемся, — пообещала она. — До другого берега доберемся без проблем.

В пам-пам мы забрались последними. По заливу судно двигалось плавно, и мои страхи отступили, когда я увидела, как над водой танцуют яркие огни. Мне всегда хотелось увидеть Фритаун, потому что взрослые в Магборо рассказывали, какой он большой и красивый.

После переправы бойцы ЭКОМОГ усадили нас в другой грузовик, который двигался по улицам Фритауна с «песней». Теперь я знаю, что это сирена. На Западе скорые сигналят, чтобы им уступили дорогу. Во Фритауне на сирену не реагировали: люди переходили через дорогу прямо перед нашей машиной, не удосуживаясь подождать. Будь я здорова, быстрее добралась бы до больницы пешком.

Когда мы подъехали к главным воротам больницы, женщина в форме медсестры повела нас к зданию в конце большого больничного комплекса.

— Она говорит, что переночуем мы тут, — объяснила Фатмата. — Не бойся, малышка, я тебя не брошу.

Не успев войти в здание, я почувствовала, как мерзко там воняет — кровью, рвотой, потом. Фойе буквально ломилось от сидящих на голом бетонном иолу. Кровь была всюду. Переступив порог вместе с Фатматой, я чувствовала себя духом пророка Мухаммеда, ищущим здоровое тело, чтобы вселиться в него. Вот только здоровых в этом здании не было: сплошь увечные. Едва я села на пол, меня вырвало.

Наутро меня осмотрели одной из первых. Медсестры отвели меня в ослепительно-белую комнату с огромной лампой под потолком. Одна из сестер объяснила, что это операционная.

Доктор с грубым голосом, в длинном халате и очках, говорил на крио, но медсестра переводила его слова на темне. Есть ли у меня во Фритауне родные или знакомые, спросил доктор.

— Да, дядя Сулейман, — ответила я.

— Ты знаешь, где он живет?

В гости к Сулейману, самому младшему брату Мари и моего отца, я никогда не ездила, но знала, что он занимается бизнесом в Давкате, торговом районе Фритауна.

Доктор воткнул мне в руку нечто вроде длинной швейной иглы и сказал, что это поможет заснуть. Когда я очнулась, уже темнело, а у моей койки сидела Фатмата. Я оглядела большую комнату, заставленную кроватями. Фатмата объяснила, что это палата для девочек, в ней содержатся пациентки моего возраста и моложе. Я попыталась сесть, но не смогла: от укола доктора сознание словно плыло. Руки мне перевязали белоснежной тканью, сквозь которую не просочилось ни капельки крови.

Фатмата поднесла мне ко рту ложку-белого риса. Меня вырвало, не успела я его проглотить.

— Тебе нужно есть, — мягко сказала моя спутница. — Без еды не будет сил, поэтому мы попробуем снова.

Я уснула, не успев ответить.

Навестив меня на следующий день, Фатмата сообщила, что ее дядя умер от ран. Вид у нее был грустный, глаза — заплаканные. Она предложила мне попробовать пройтись, и я согласно кивнула.

— Тогда идем, проведаем твоих знакомых парней из грузовика. Они справлялись о тебе.

Ибрагима я увидела сразу, едва мы вошли в палату для мальчиков. Он лежал на одной из множества металлических коек.

— Привет, Мариату! — сказал брат, грустно улыбаясь. Он даже не сел на койке. Как и мне, ему предстояло научиться жить без рук. — Ты как, ничего? — спросил он.

Я кивнула, смаргивая слезы, а потом услышала голос Мохамеда:

— Не плачь здесь, Мариату. — Мохамед сидел на кровати сразу за койкой Ибрагима. Ноги он свесил, а на руках были такие же повязки, как у меня.

По своему обыкновению, Мохамед широко улыбался. Страшным мытарствам вопреки, глаза у него блестели.

— Похоже, теперь у нас вечная ничья, — объявил он, когда я села к нему.

— О чем это ты?

— Как нам с тобой драться? Победителя-то не будет…

Тут меня почему-то разобрал хохот. Я никак не могла остановиться и снова почувствовала себя птицей ткачиком, но на этот раз подумала, что смогу научиться летать.

ГЛАВА 7

— Ты беременна.

Женщина-врач в белом халате говорила на темне, но я все равно ничего не поняла и лишь таращилась то на круглое лицо доктора, то на ее руки, спрятанные в карманах халата. Рядом с ней стояла Абибату, младшая сестра Мари, приехавшая во Фритаун из Порт-Локо примерно неделей раньше.

— Ты беременна, — повторила доктор. — У тебя будет ребенок. Ты слышишь меня?

Глаза Абибату, крупной женщины с теплой улыбкой Мари, заволокло слезами.

— Как же это с тобой случилось? — спросила она меня.

— Не знаю! — бормотала я. — Не знаю. — Слова доктора казались полной бессмыслицей.

После приезда Абибату взяла на себя многие обязанности Фатматы, например, теперь она помогала мне мыться. Однажды вечером, окуная тряпку в холодную мыльную воду, она заметила:

— Мариату, у тебя грудь налилась. Когда у тебя было в последний раз?

Она имела в виду месячные. Мари говорила, что со временем они начнут приходить раз в лунный цикл, но у меня регулярности пока не было, и последний раз я не помнила.

— Ты нормально ешь с тех пор, как оказалась в больнице? — спросила Абибату.

Я покачала головой. От любой еды, включая белый рис и кукурузную кашу, тотчас подкатывала тошнота.

Едва из коридора доносился хотя бы запах пищи, начинались рвотные позывы. Порой мне удавалось проглотить немного еды, старательно держа металлическую ложку забинтованными руками. Но в большинстве случаев я знаком просила мою тетю или Фатмату приготовить ведро, не успев поднести ложку к губам.

— Мариату, путь доктор сделает тебе анализы, — с тревогой сказала Абибату. — Мне кажется, ты в положении.

Я не поняла, о каком положении идет речь, но, прежде чем я успела задать вопрос, еще одна женщина привела в ванную безрукую девочку. Абибату помогла мне выбраться из ванной и вытерла.

Когда, узнав о моей беременности, мы с тетей вернулись в палату для девочек, нас там встретил Сулейман с женой, которую тоже звали Мариату. Администрация больницы разыскала его, и с тех пор он навещал меня как минимум раз в день.

Сулейман рыдал, громкие всхлипы доносились откуда-то изнутри. Я никогда раньше не видела плачущих мужчин, поэтому удивилась до глубины души. Сулейман явно злился: не успела я войти в палату, он начал махать руками.

— Мариату, кто это с тобой сделал? — гневно вопрошал он. — Я убью негодяя своими руками!

Сулейман мне очень нравился. Он привозил в Магборо конфеты для всех детей, общался с нами на равных и частенько принимал участие в наших играх. А сейчас он хмурился и злился. Сперва он обвинил в случившемся со мной Мари, потом принялся критиковать президента Сьерра-Леоне за неспособность остановить войну, а иностранцев — за то, что не помогли нам. Дядины слова я понимала не всегда. Наконец он успокоился и заявил, что они с женой предлагают мне пожить у них. Мариату выступила вперед, согласно улыбаясь.

— Для начала тебе нужно поправиться, — продолжал Сулейман. Раны еще не затянулись, и надо принимать препараты против инфекции. Я говорил с докторами и знаю, что они ожидают положительного результата. У тебя все будет хорошо, насколько это возможно для человека без рук, а мы поможем тебе присматривать за будущим малышом.

После ухода Сулеймана и Мариату мы с Абибату сели ко мне на койку.

— Кто это с тобой сделал? — спросила она, нежно гладя мне плечи. — Мятежники? Твой ребенок от них?

Ее вопросы поставили меня в тупик. Я слышала, что дети появляются у женщин из пупка. У ожидающих младенцев женщин из Магборо раздувались животы, а когда они начинали ковылять, как белогрудые уточки у прудов, то вместе с парой подруг уходили в дом к знахарке. Потом из того дома слышались крики, которые порой длились сутками. Через день-другой женщины-уточки с улыбкой выходили от знахарки с малышами в руках.

— Нет, мятежники меня не тронули, — ответила я Абибату. — Но тут какая-то ошибка. Ведь дети появляются у женщин, а не у девочек. — Я заглянула тете в глаза, рассчитывая на объяснения.

Она с ногами залезла ко мне на койку, мы улеглись рядышком, и тетя рассказала мне, откуда берутся дети.

Закончив с объяснениями, Абибату оставила меня засыпать. Почти не шевелясь, я обдумывала ее объяснения о мужчинах и о сексе. И наконец поняла. Догадалась, что со мной произошло.

Примерно за месяц до ухода в Манарму мы прятались в буше, в очередной раз услышав о приближении мятежников.

Был конец Рамадана, и Мари с Али отправились в Манарму без нас помолиться и проверить, безопасно ли там.

Как-то после ужина Ибрагим с Мохамедом рано легли спать, и мы с Адамсей остались у костра одни. Мы тихо сидели под звездами, наблюдая, как гаснет пламя, когда к нам подошел Салью.

— Йа Мари и па Али просили меня присмотреть за вами, — заявил он, криво улыбаясь.

Я тотчас напряглась, меня всю заколотило, словно в предчувствии дурного. Салью мне совершенно не нравился и даже чем-то меня пугал.

Застыв в напряжении, я сидела, пока пламя не превратилось в красные уголья. Я молчала, пока Адамсей и Салью болтали о Магборо и местных жителях. Наконец мне хватило решимости подняться и пожелать им спокойной ночи.

Спали мы на кучах листьев и веточек, и я зарылась в свою. Однако мне не спалось, и явно неспроста. Вскоре я услышала тяжелые шаги, закрыла глаза и притворилась спящей. Я надеялась, что это Адамсей, которая спала неподалеку, но сама знала: это не она.

Салью лег рядом со мной. Не верилось, что он способен обидеть спящую, но он начал меня щупать, гладить мне грудь, раздвигать ноги. Я резко села.

— Что ты здесь делаешь? Где Адамсей? — закричала я.

Салью улыбнулся своей зловещей улыбкой и давай щупать меня дальше. Я чувствовала несвежий запах его дыхания и его пота.

— Прекрати! Прекрати! Прекрати! — вопила я. Наконец мне удалось крикнуть во все горло.

Через пару секунд послышались шаги и голос Ибрагима:

— Что происходит? В чем дело?

Салью вскочил, поправляя хлопчатобумажную рубаху и штаны. Я одернула юбку, которая успела задраться выше талии.

— Мариату приснился кошмар, — заявил Салью подоспевшим Мохамеду и Ибрагиму, сделав вид, что сам только подошел ко мне. Опустившись на колени, он поцеловал меня в лоб. — Не бойся, дитя! — проворковал он. — Засыпай. Я разыщу Адамсей, вместе вам будет спокойнее.

На следующий день мы с Адамсей, Ибрагимом и Мохамедом отравились домой в Магборо, а Салью — в свою деревню к первой жене и двум маленьким детям. Я вздохнула с облегчением, надеясь, что никогда его больше не увижу. То, что он со мной делал, обескуражило меня и смутило. Я никому об этом не рассказала.

Но вскоре Салью зачастил в Магборо. Он заявлялся к нам домой то молоток у Али попросит, то иголку с ниткой у Мари: якобы из-за войны у его семьи не хватало самого необходимого. Придет и искоса за мной наблюдает. У меня при виде Салью каждый раз мурашки по спине бежали, а несвежий запах я чувствовала даже после его ухода.

— Мари, я должна кое-что тебе сказать, — начала я как-то вечером, когда мы с тетей мыли плошки у реки. — Салью — нехороший человек. Когда мы прятались в кустах, он меня щупал. Я его боюсь и не хочу за него замуж. Даже видеть его больше не хочу.

Случившееся дальше мне не забыть никогда. Мари схватила с земли прут и, повернувшись ко мне, хлестнула по лицу так, что у меня пошла кровь. Я окаменела от шока.

— Не смей проявлять неуважение к Салью! — строго проговорила Мари. — Он хороший человек и никогда тебя не обидел бы. Он хочет тебя защитить. Никогда больше не оскорбляй старших!

Мы снова принялись мыть плошки, и я с трудом сдерживала слезы.

Через несколько дней Салью застал меня дома одну. Все остальные были на ферме.

— Где йа Мари? — спросил он, увидев меня.

— Сейчас придет, — соврала я, желая дать ему понять, что тетя скоро вернется.

— Я подожду, — сказал Салью, усаживаясь на скамейку в гостиной.

Я хотела уйти, но тут он вскочил и схватил меня за талию. Я начала пинаться и отбиваться.

— Поднимешь шум — сделаю так, что тебя накажут, — холодно пригрозил он.

Салью поволок меня по коридору и бросил на пол в комнате в самой глубине хижины. Засунув мне в рот тряпку, он сорвал с меня блузку и задрал мне юбку так, что она закрыла мне лицо. Я почувствовала его на себе, потом в себе. Он внедрялся в меня, делал больно.

Я пыталась вырваться, пиналась, царапалась, но Салью был слишком силен. Куда маленькой двенадцатилетней девчонке против здоровяка вроде Али.

Сделав свое дело, Салью одернул мне юбку, поправил волосы и погладил по щеке. Он наклонился так низко, что мы соприкоснулись носами.

— Никому не говори, — велел Салью низким грубым голосом, вытащил мне тряпку изо рта и нежно поцеловал в губы.

О случившемся я никому не рассказала, поскольку даже не поняла, что именно сделал Салью.

Теперь мне стало ясно, и у меня должен был родиться ребенок.

Я села на кровати и оглядела девичью палату. На глаза попались синие таблетки, которые, по словам Абибату, убивали боль. Маленький пузырек стоял на столе возле моей кровати. Соседки по палате крепко спали.

Я откинула влажную от пота простыню, спустила ноги с кровати и встала на голый бетонный пол. Зажав пузырек обрубками рук, я снова села на кровать и попыталась его вскрыть. Культи болели от натуги, но я не отступала. Наконец крышка открылась.

Я передохнула и взмолилась: «Возьми меня к себе, Аллах! Возьми меня и моего ребенка. Я хочу умереть».

ГЛАВА 8

Порой молчание громче любого крика.

Я была уверена, что соседки по палате спят, а мои родные ночуют во фритаунском доме Сулеймана, но ошибалась. Абибату осталась в больнице. Она спала на полу рядом с одной из коек, и, когда я поднесла пузырек ко рту, мгновенно подскочила ко мне и выбила посудину у меня из рук. Маленькие синие таблетки рассыпались по полу, шурша, как разбегающиеся мыши.

Когда последняя таблетка перестала кружиться, воцарилась тишина. Неведомое прежде чувство накрыло меня с головой. Энергия бурлила и кипела, контролировать ее я не могла. Развернувшись, я в бешенстве накинулась на Абибату. Я орала, плевалась, толкалась. Пинала тетю, когда она попыталась меня схватить.

Соседки по палате проснулись и в изумлении уставились на меня.

Абибату отступила, и я бросилась на кровать, а потом свалилась на пол. На миг меня охватило желание убить тетю — тогда никто не помешает мне уничтожить себя вместе с ребенком внутри.

Я долго сидела на полу, подтянув колени к груди и упершись подбородком в перевязанные руки. Гнев стих, и мне стало ясно: если я убью Абибату, на земле станет одним любящим меня человеком меньше.

Абибату баюкала меня, пока я безутешно рыдала.

— Не хочу, чтобы ты убила свое дитя, — тихо сказала тетя, думая, что я решила избавиться от ребенка.

Но мне и самой не хотелось жить.

— У меня нет будущего. У меня нет будущего. У меня нет будущего, — снова и снова повторяла я ей.

— Не говори так! — строго велела Абибату, повернув меня лицом к себе. — Тебе есть для чего жить. У тебя есть отец и мать. Есть кузены, бабушки, тетушки. Они все тебя любят, и ты любишь их.

Я качала головой, не желая ничего слышать.

В палате воцарилась тишина: мои соседки засы-пали.

Я следила за мухой, кружащей у керосиновой лампы, и тут, словно волна на берег, на меня накатило спокойствие, и я пришла в себя.

— Ты права, — сказала я тете. — Ты права.

Абибату помогла мне забраться на койку и легла рядом. Когда я проснулась следующим утром, она так и спала на моей койке, негромко посапывая.

В следующие недели реальность происходящего не давала мне покоя. Порой я думала только о Салью. Я ненавидела растущего во мне ребенка, потому что он напоминал мне о насильнике. Как ни странно, мне стало легче справляться с ужасом того, что со мной сотворили мятежники. Как-никак кисти рук потеряли и Ибрагим, и Мохамед, и сотни других молодых людей. Утешало, что не мне одной придется жить с последствиями кошмарных увечий. Мы все заново учились заботиться о себе: есть и мыться самостоятельно, несмотря на травмы. Я приспособилась даже причесываться и чистить зубы. А вот беременность выделяла меня на общем фоне.

Однажды мне приснилось, что в девичью палату вошел Салью и сел на металлический стул у моей койки.

— Почему ты хочешь убить себя? — спросил он. — Почему ты хочешь убить ребенка?

Я промолчала.

— Знаю, тебе не понравилось то, что я сделал, — сказал он. — К такому ты готова не была. Но я люблю тебя и хочу, чтобы ты родила этого ребенка. У нас с женой получались только девочки, а я всегда мечтал о сыне.

— Ненавижу тебя! — крикнула я, повернув к нему заплаканное лицо. — Видеть тебя не хочу. Уходи!

— Я мертв, — продолжал Салью, — но всегда буду следить за тобой и направлять на верный путь. Я не позволю тебе убить ребенка. Мне известно, что ты носишь мальчика. Я его растить не смогу, но моя семья заберет младенца и позаботится о нем.

— Как же ты помешаешь мне себя убить?! — проорала я.

— Я знаю, что ты задумала, — ответил Салью. — И каждый день прихожу сюда проследить, чтобы с тобой ничего не случилось.

— Зачем ты так со мной поступил? — спросила я.

— Прости, — ответил Салью. — Это была ошибка.

— Нет! Нет! Нет! — орала я. — Ошибка — это когда рис пересаливают. Если то, что ты со мной сделал, — ошибка, то самая страшная в твоей жизни. Головой надо было думать! Теперь я никогда не буду счастлива. У меня нет рук, а во мне растет ребенок, о котором я никогда не смогу заботиться. Он все равно погибнет, так почему бы не сейчас? Я не смогу его вырастить. А тебя я больше видеть не желаю. Сказала же, уходи! Прочь отсюда!

Я резко проснулась. Сон казался таким реальным, что далеко не сразу я успокоилась и сообразила, где нахожусь.

Тем утром, когда ко мне пришла Абибату, я рассказала ей про свой сон, наконец признавшись в том, что сотворил со мной Салью.

— Ах, так ты носишь его мальчика? — переспросила она. — Салью будет очень счастлив.

— Салью?! — в гневе воскликнула я. — А как насчет меня? Как насчет моего счастья? — Я рассказала Абибату, что в своей прежней жизни, то есть до налета мятежников, мечтала выйти замуж за Мусу и родить ему четверых детей, двух мальчиков и двух девочек. На свадьбу я хотела надеть красивое длинное платье. Таким я видела свое счастье. Сейчас те планы вспоминались с грустью.

До недавнего времени я считала свою кузину Адамсей погибшей. Я даже говорила врачам, медсестрам, Ибрагиму и Мохамеду, что мятежники ее убили. При атаке на Манарму погибло, наверное, человек сто, как я выяснила во Фритауне, но Адамсей среди них не было.

Как оказалось, мятежники отрезали руки и ей. После этого она через буш добралась до Порт-Локо. Грязная, окровавленная, она бродила по улицам и людным рынкам, когда ее случайно увидел муж Абибату. Потом сама Абибату привезла ее во Фритаун.

Встретившись в больничной палате, мы с сестрой без конца плакали и несколько часов подряд обнимали друг друга, пока Адамсей не отвели в операционную на обработку ран. С тех пор большую часть времени мы проводили вместе.

Наконец мы с родными достаточно оправились от ран, чтобы выбираться на свежий воздух. Поначалу мы с Адамсей, Ибрагимом и Мохамедом бродили по прибольничной территории, глядя на улицу через высокий забор.

Фритаун показался мне суетливым городом с уймой машин и толпами людей, спешащих на работу, с работы домой и на рынок. Еще тут было очень жарко, куда жарче, чем в Магборо, вероятно, из-за скопления людей и зданий. В такой скученности воздух нормально циркулировать не мог.

Мы видели женщин в элегантных юбках и блузках с пуговицами и причудливыми воротниками. Такая одежда встречалась мне впервые, но наряды подростков изумляли еще больше. Девушки тут носили штаны, порой такие короткие, что ягодицы вываливались наружу. В Сьерра-Леоне красивой считается женщина с пышными, округлыми ягодицами. Однако мы прячем их под длинными юбками и платьями, поскольку воспитаны с убеждением, что эту часть тела можно показывать только мужу. Грудь предназначена для кормления детей, поэтому совершенно нормальным считается ходить по улице с голой грудью, особенно если рядом младенец. Но демонстрировать попу… У меня челюсть отвисала, когда я ввдела через забор таких девушек.

— Фритаун совсем не похож на Магборо! — воскликнула я однажды, когда мы с Мохамедом наблюдали за горожанками. Брат не ответил: он не сводил глаз с женщин и странно улыбался. Мальчишки и мужчины порой такие смешные!

Выбравшись за территорию, мы заметили еще одну странность: поведение самих пациентов.

Мужчины, женщины и дети, перевязанные, покрытые порезами и синяками, топтались у ворот больницы с пустыми пакетами, которые протягивали прохожим. Иногда горожане бросали в пакет несколько леоне, но куда чаще качали головой и проходили мимо. Вскоре я поняла, что пациенты побираются. В больнице лежала в основном деревенская беднота, попавшая во Фритаун после нападения мятежников.

Вскоре я обнаружила, что безрукие дети вроде меня — самые успешные попрошайки. Горожане жалели нас, поэтому чаще давали денег, чем взрослым.

О войне фритаунцы знали не понаслышке. Когда она только вспыхнула на востоке Сьерра-Леоне, деревенские жители хлынули в столицу и теперь сотнями ютились в больницах, в так называемых лагерях для беженцев и прямо на улице, ночуя где придется. Позднее, в январе 1999 года, вооруженные столкновения докатились и до столицы, а когда война перекинулись на Магборо, мятежники уже отступили из Фритауна.

Как-то раз мы с Ибрагимом, Мохамедом и Адам-сей решили попробовать побираться. Вскоре мы просили милостыню каждый день, хотя я это занятие люто ненавидела.

Каждое утро моя ненависть к миру вспыхивала с новой силой. Солнце вставало, лилось в окна девичьей палаты, и настроение у меня падало. Первым делом всегда вспоминалась моя жизнь до Салью, до ребенка, до нападения мятежников — жизнь, которой у меня больше не было.

Почти каждое утро Адамсей расталкивала меня, пока другие девочки не успевали проснуться, и шептала:

— Нам пора!

По дороге в умывальную я на цыпочках обходила спящих соседок, еще не прознавших, что попрошайничеством можно зарабатывать на жизнь. Я вытирала влажной тряпкой лицо и волосы, поправляла юбку и блузку и отправлялась на промысел.

Мы с Адамсей, Ибрагимом и Мохамедом встречались у главного входа в больницу, кивали друг другу, но, выходя за территорию, почти не разговаривали.

Даже в ранний час на улицах было очень людно. В удачные дни мы вскладчину зарабатывали до десяти тысяч леоне, что соответствует трем долларам. Самыми прибыльными были пятницы, когда мы стояли у мечети и перехватывали выходящих оттуда мужчин. Они возвращались после молитвы и были настроены великодушно.

На улице на меня старались не смотреть: кто вниз глянет, кто в сторону, кто скользнет взглядом по изувеченным рукам и покачает головой. У одних в глазах мелькала грусть, у других — облегчение: они-то избежали страшных ран. В лицо мне смотрели единицы — в буднях попрошайки не менялось только это. Я тоже научилась смотреть вниз, когда в черный полиэтиленовый пакет мне бросали несколько леоне, потом поднимать глаза, чтобы сказать «спасибо», и снова опускать взгляд.

Собранное на улице мы с Адамсей, Ибрагимом и Мохамедом тратили, покупая на рынке бутилированную воду, которую потом вместе выпивали. Верный себе Мохамед во всем видел только хорошее.

— Мариату, помнишь женщину, которая разговаривала с тобой у автобусной остановки? — спросил он однажды.

Я кивнула. Высокая худая дама в темно-синей юбке и белой блузке спросила меня:

— Где твоя семья? Где ты сейчас живешь? Почему тебе отрезали руки?

Как всегда, услышав такие вопросы, я подумала: «Вам-то что? Вряд ли я сильно отличаюсь от других фритаунских девчонок, лишившихся рук на войне». Тем не менее я ответила:

— Мама у меня в деревне. Сейчас я живу в больнице с кузенами. Почему мятежники отрезали мне руки, я не знаю.

Та женщина положила мне в пакет двадцать пять тысяч леоне — целое состояние. Больше мне не удавалось собрать даже за день попрошайничества.

— Думаю, она хотела тебя удочерить, — сказал Мохамед, подмигивая. — Тебя обязательно удочерят, Мариату, — повторил он. — Именно тебя.

Мохамед не сомневался, что из нас четверых у меня больше шансов попасть в богатую семью. Мы находились в больнице около месяца и часто слышали, что богачи из Фритауна и даже из других стран усыновляют раненных на войне детей.

Сперва я не поняла, что означает удочерение, но Мохамед объяснил: это не слишком отличается от того, как мои мама с папой отправили меня жить к Мари. Я даже позволила себе немного помечтать о том, каково будет стать дочерью в другой, богатой семье: красивая одежда, еда, когда захочется, спокойный сон по ночам. Все эти блага были у нас в Магборо.

Потом в мысли мне ворвались мерзкие слова, которыми меня встречали как минимум раз в день: «Что с тобой случилось, маленькая попрошайка?»

Мимо проехал микроавтобус пода-пода. Двое подростков высунулись из окон и принялись меня дразнить.

— Ты хоть есть самостоятельно можешь? — спросил один.

— Похоже, ты оказалась не в то время не в том месте! — проорал второй. — Теперь без няньки не проживешь!

Я упорно смотрела вниз, притворяясь, что не слышу, но жестокие слова ножом вонзались мне в сердце. Горло свело судорогой. Мне снова захотелось себя убить.

«Почему это случилось именно со мной?» — злилась я.

ГЛАВА 9

Я знала: когда нам снимут бинты и наклеят пластыри, чтобы не загрязнять раны, из больницы придется уйти. Перспектива вернуться в Магборо пугала. Мятежники! Вдруг они до сих пор рыщут по деревням? Администрацию больницы это тоже беспокоило. Они сказали Абибату, что мы можем перебраться в лагерь под названием «Абердин», развернутый во Фритауне для раненных на войне.

Возвращаться в Порт-Л око тоже было небезопасно, поэтому Фатмата помогла моей тете организовать нам переезд в «Абердин». Абибату согласилась поселиться с нами и помогать мне после рождения ребенка. Я очень радовалась: наконец-то мы все сможем спать под одной крышей.

Одним дождливым днем, когда мы с Адамсей, Мохамедом и Ибрагимом вернулись в больницу после «смены» попрошайничества, у главного входа нас ждал молодой человек с пухлыми щеками и широкой улыбкой. Недаром он показался мне знакомым: это был Абдул, дядя Мохамеда. Мохамед бросился к нему в объятия.

Абдул жил во Фритауне. По его словам, он увидел имя Мохамеда в списке вынужденных переселенцев, вывешенном Красным Крестом в центре города. Абдул тотчас бросил все свои дела и примчался в больницу.

Он очень напоминал Мохамеда: те же шутки, тот же неиссякаемый оптимизм. Абдул стал заботиться о парнях, как Фатмата и Абибату заботились обо мне, и даже готовил им еду. Когда мы не попрошайничали, он водил мальчиков на долгие прогулки.

Абдул, мужчина счастливый и гордый, обычно ходил высоко подняв голову и расправив грудь, говорил уверенно. При Фатмате же он опускал глаза, сутулился, порой у него заплетался язык. Он мялся, раскачивался из стороны в сторону, а если осмеливался-таки взглянуть на Фатмату, расплывался в очаровательной улыбке. Она при Абдуле тоже вела себя иначе: мигом теряла спокойствие и собранность и становилась болтливой. Она трещала о чем угодно: от дождя до ужасных условий в больнице, где из-за нехватки мест многие дети спят в коридорах. Я догадалась, что у этой парочки начинается роман, и принялась с интересом наблюдать за разворачивающимся спектаклем.

Однажды вечером, после того как Фатмата уложила меня спать, я выскользнула из палаты и прокралась за ней по коридорам. Прятаться не составляло труда: в больнице было людно круглые сутки. У главного входа девушку ждал Абдул. Смущаясь, они взялись за руки и ушли навстречу фритаунским сумеркам.

Любовь завораживает даже сторонних наблюдателей. Глядя на Абдула и Фатмату, я на миг забыла о своих проблемах. Но потом развернулась, чтобы уйти в палату, и увидела девочек, которые сидели, прислонившись спиной к стене. Кисти у них были ампутированы, как и у меня, и я сразу вспомнила о своих руках, о Салью, о ребенке, растущем у меня внутри.

Неуклонно приближался наш перевод в лагерь для ампутантов. Абибату потратила деньги, заработанные нами попрошайничеством, на покупку самого необходимого, в том числе кастрюль, сковородок, постельных принадлежностей, перца и риса. Часть денег она отдала Абдулу для оплаты проезда на автобусе: он согласился съездить в Манарму и Магборо, чтобы поискать Мари и Али. Затея была опасная, и Фатмата умоляла от нее отказаться. С той ночи, когда мятежники напали на Манарму, новостей о моих дяде и тете не было. Их имена не всплывали в разговорах, когда пациенты, попавшие в облавы повстанцев, обменивались сведениями.

— Что случилось с йа Мари и па Али? — спрашивала я. Ответа никто не знал, и я боялась, что родные погибли.

Как же я обрадовалась, выяснив, что мои страхи беспочвенны! Через неделю Абдул вернулся и привез с собой Мари и Али, пыльных, грязных и куда более худых, чем мне помнилось, зато целых и невредимых. Однажды вечером мы собрались у койки Мохамеда, и дядя с тетей объяснили, что при атаке на Манарму спрятались в кустах. После этого Али, рискуя жизнью, ходил по деревням, разыскивая нас. Ничего не добившись, они с Мари стали опасаться, что мятежники либо убили нас, либо забрали с собой, собираясь сделать себе подобными.

В какой-то момент того вечера Адамсей шепнула Мари, что я беременна. Тетя зарыдала, и ее причитания эхом понеслись по палате мальчиков. Мари рыдала так горько, что я поскорее повела ее к себе в палату: тетя собиралась спать на одной койке со мной.

— Почему я не поверила тебе сразу, когда ты пожаловалась мне на Салью?! — всхлипывала она, после того как я рассказала ей об изнасиловании. — Почему не прислушалась к тебе?! Мариату, ты сможешь меня простить?

Я вытерла ей слезы повязками на изувеченных руках.

— Абибату говорит, мы переезжаем в красивый новый дом, — утешала я Мари. — Погоди, нам еще повезет!

Почти через два месяца после моего поступления в больницу нас перевели в «Абердин», лагерь для ампутантов. Я ждала совершенно не такого: не лагерь, а бардак. Вокруг грязища, всюду мусор и постиранные вещи, падающие с веревок. Всюду собаки, всюду люди разного роста, с разным цветом кожи, говорящие на разных диалектах Сьерра-Леоне. И всюду мерзкий запах помоев, грязных тел, готовящейся еды.

Нашим новым домом стала большая палатка, полотняными перегородками разделенная на восемь комнат. Каждому ампутанту полагалось по комнате. Я свою делила с Абибату и Фатматой, которая до этого ютилась у дальних родственников. Напротив нашей была комната Адамсей, в которой собирались спать еще и Мари с Али. Еду все семьи готовили на одном костре. Обитателям лагеря предоставляли булгур, кукурузную крупу, крахмал, пальмовое масло, бобы и, пожалуй, больше ничего.

В то время во Фритауне жилось трудно, а нам, пострадавшим детям, особенно. Из-за войны фермеры не привозили продукты в город. Найти мясо, кассаву, питьевую воду становилось все труднее. Эта задача вскоре легла на плечи детей. Попрошайничая, мы кормили всю семью.

В центре лагеря было место, где люди собирались послушать военные новости. Там мы узнали, что ночами мятежники нередко пробираются в лагерь и крадут скудные запасы еды.

— Будьте очень осторожны! — предупреждала нас соседка по палатке. — Ночью по лагерю не гуляйте, по одному не спите. Если есть нож или ружье, держите под рукой.

Но я знала, что у моих родных оружия нет.

Кое-кто из обитателей лагеря попробовал разбить сад, но мятежники выкопали саженцы. По слухам, они даже проникли на медицинский склад «Абердина» и выкрали все бинты, таблетки, капельницы и прочие приспособления. Говорили, что повстанцы якобы оставляют письма, грозя вернуться. Правдивы слухи или нет, никто не знал, но пугали они сильно. Однажды кто-то прочел письмо, будто бы написанное мятежником: «Мы вернемся. Придем и добьем вас. Нам правительство не помогает — оно помогает вам, заботится о вас. Поэтому мы вернемся и отрежем руки тем, у кого они остались, и тем, кто за вами ухаживает. Почему? Потому что вы не заслуживаете помощи правительства, одежды, еды и денег, которые вам дают, а мы заслуживаем».

Письмо напугало меня до дрожи, разбудив ужасные воспоминания. А ведь написали в нем неправду: правительство нам не помогало. В лагере жило свыше четырехсот безруких и чуть ли не в четыре раза больше родственников вроде Абибату, Мари и Али, приехавших, чтобы за нами ухаживать. Лагерь размером с фритаунское футбольное поле вместить всех не мог.

Наши родные готовили на всех и кормили нас. Раз в месяц лагерь получал партию муки, которую распределяли между первой сотней стоящих в очереди. Занимать очередь приходилось рано, иначе ничего не достанется. Почти всю еду и одежду мы покупали на собранное попрошайничеством. Когда выручка была небольшая, приходилось ограничиваться несколькими ложками риса или вовсе сидеть голодными.

Примерно через месяц после переселения в лагерь после ужина к нам пришел Абдул. За Ибрагимом и Мохамедом теперь ухаживал Али, и Абдул вернулся к прежнему делу — небольшому магазину во Фритауне. Дядя сказал, что хочет сообщить нечто особенное, и попросил нас собраться следующим вечером.

Для Абдула Мари постаралась приготовить хороший ужин. Она взяла несколько леоне, собранных нами попрошайничеством, отправилась на рынок и купила рыбу. Мы все чувствовали, что предстоит важное событие.

Когда мы расправились с ужином, Абдул сообщил новость. Сидя рядом с Фатматой и поглаживая ее по руке, он объявил:

— Мы с Фатматой решили пожениться!

Его возлюбленная застенчиво опустила взгляд, и Абдул поцеловал ее в щеку.

Все вскочили из-за стола. Женщины обнимали и целовали Фатмату, мужчины хлопали по спине Абдула и пожимали ему руку. Светясь от счастья, пара рассказала о своих планах. Церемонию они собирались устроить во фритаунском доме дяди Фатматы. Ехать в Порт-Локо, где жила семья невесты, было слишком опасно, а пожениться они хотели как можно скорее, на этой неделе, если получится.

Но, когда Абдул и другие мужчины ушли, оказалось, что есть одна проблема.

— Ты ждала этого дня с тех самых пор, как прошла посвящение Бондо! — широко улыбаясь, сказала Абибату Фатмате.

Фатмата снова опустила голову.

— Посвящение я, увы, не проходила, — тихо призналась она.

— Как же так! — воскликнула Абибату. — Без посвящения нельзя замуж. Мы проведем его немедленно, прямо здесь, в лагере.

Большинство знакомых мне девочек из Сьерра-Леоне состоят в так называемом Секретном обществе Бондо. Я прошла посвящение лет в девять. За неделю до этого мне запретили работать — как ходить на ферму, так и помогать Мари с готовкой и уборкой.

— Просто отдыхай, — сказала тетя. — Бондо случается только раз в жизни. Гуляй, украшай волосы красивыми бусинами, подольше спи после обеда.

Бондо, или обрезание, считается обрядом посвящения в женственность, поэтому мужчины и мальчики к месту его проведения не допускаются.

За день до моей церемонии Мари наготовила затейливых блюд из риса с рыбой, козлятиной, бобами и специями, какие делала только по особым случаям, например на Айт.

На следующий день Мари повела нас с Адамсей к реке, где мы присоединились к группе из восьми девочек, каждую из которых сопровождала мама или тетушка. Нам выдали по новому бруску белого мыла, что было очень необычно, ведь, как правило, вся семья пользовалась одним мылом. Я впервые получила отдельный кусок.

— Вымойтесь так, как в жизни не мылись, — велела Мари.

После долгого плескания в реке мы с Адамсей надели одинаковые наряды и отправились в буш. Там нас уже поджидала дигба — женщина, которая проводит посвящение.

Нас с девочками поселили в специальную хижину, из которой выпускали только в туалет. Перед выходом лицо и тело следовало накрасить белой, как мел, краской. Она символизирует чистоту, превращение из девочки в женщину. До конца посвящения на людях можно появляться только в краске. Жить в хижине было весело, примерно как в летних лагерях Северной Америки. Мы не спали допоздна — сплетничали и потчевали друг друга историями. Секретное общество делало нас почти сестрами.

Не понравилась мне только одна часть Бондо, случившаяся в нашу первую ночь в кустах. Когда мы съели вкуснейшую еду, приготовленную женщинами, мне велели улечься на кусок ткани, расстеленный на земляном полу. Рядом были девочки постарше, но дигба распознала во мне каруку, юницу с особыми духовными силами, и решила посвятить меня первой. Юбку мне подняли выше пояса, на глаза положили тряпку, одни мамочки и тетушки держали меня за руки и за ноги, другие, в том числе Мари, били в барабаны и пели.

Я почувствовала, как нож дигбы вонзается мне в половые губы. Боль была мучительная — я кричала, вырывалась и даже укусила одну из державших меня женщин.

Когда обряд Бондо закончился, меня усадили на стул, положив вату между ног, чтобы остановить кровотечение. У меня на глазах тот же обряд прошли Адамсей и другие девочки из нашей деревни. Потом все несколько дней мучились от боли, но мучились вместе и даже смеялись, обмениваясь впечатлениями.

В хижине мы прожили четыре месяца, в течение которых деревенские женщины учили нас домоводству, в том числе готовить, шить, варить снадобья, помогающие от недугов, лечить травами жар и кашель. К нашему возвращению в деревне устроили большой праздник, на котором мы все плясали.

Для Фатматы посвящение Бондо устроили не в буше, а в одной из лагерных комнат. Обряд продлился всего одну ночь, ведь она уже умела и готовить, и шить, и лечить недуги.

На Западе практика обрезания, предусматривающая удаление наружных женских гениталий, широко критикуется, а вот в Сьерра-Леоне девочки и женщины, не прошедшие церемонию, считаются белыми воронами.

Свадьба состоялась через месяц после посвящения Фатматы. Имам благословил молодых и прочел суру, отрывок из Корана. Мы устроили праздничный ужин из риса и козлятины. Вот так Абдул с Фатматой и поженились.

Фатмата в тот день очень радовалась, и я радовалась вместе с ней. Она стала для меня божьим даром, появившись в моей жизни в один из самых темных моментов. Новая подруга заботилась обо мне, пока во Фритаун не приехали мои родные. Она была мне матерью, сестрой и сиделкой с того момента, как судьба свела нас в кузове армейского грузовика, едущего из Порт-Локо.

Когда свадьба завершилась, я очень грустила, даже немного плакала. Мне хотелось праздновать несколько дней, а то и недель, если получится, совсем как делают в Магборо. Но, наверное, так уж бывает на войне: счастье мимолетно.

ГЛАВА 10

Как-то раз под вечер, когда после целого дня попрошайничества я свернула за угол к своей палатке, там стоял Муса и разговаривал с Мари. Из-за большого живота я уже ходила вразвалочку, как знакомые мне женщины из Магборо перед самыми родами.

Каждое утро я вместе с кузенами шла к башенным часам Фритауна — самому людному месту города, идеальному для попрошайничества, а вот на обратном пути поспеть за братьями не могла и частенько отставала настолько, что к возвращению в лагерь Фритаун окутывала тьма. В последнее время я предпочитала покидать центр, едва над городом сгущалась полуденная дымка.

Завидев Мусу, я встала как вкопанная. Меня словно парализовало. С одной стороны, мне хотелось сбежать, с другой — броситься к нему объятия.

Не успела я принять решение, Муса заметил меня и широко улыбнулся.

— Привет, Мариату! Как твои дела? — спросил он.

Я продолжала стоять молча, а Муса подбежал ко мне и крепко обнял. Запах его теплого тела напомнил мне о наших встречах на ферме — как мы держались за руки под жарким полуденным солнцем. Черное отчаяние накатило при мысли, что никогда больше мне не взять его за руку.

— Хочешь прогуляться? — предложил Муса, отступая от меня.

В Давай, — отозвалась я.

Пока мы гуляли по лагерю, Муса рассказывал мне о том, как жил с нашей последней встречи. Они с матерью убежали из своей деревни, прежде чем ее сожгли мятежники, добрались до Фритауна и сейчас ютились в тесной квартире вместе с другими родственниками.

Столько сельчан перебирались во Фритаун, спасаясь от повстанцев, что бывшие жители одних и тех же районов зачастую оказывались рядом. Один из нынешних соседей Мусы бежал из Манармы незадолго до атаки мятежников. Он рассказал Мусе о четырех кузенах, лишившихся рук.

Испугавшись, что в их числе и я, Муса тотчас отправился в лагерь.

Когда мы, сделав круг по лагерю, вернулись к палатке, Мохамед, Ибрагим и Адамсей ужинали рисом и арахисовым супом.

— Есть хочешь? — спросила я Мусу.

Он покачал головой, и я жестом позвала его за собой в палатку. Мы уселись рядом на циновку.

— Мариату, расскажи, что с тобой случилось, — попросил Муса. Внимательно выслушав мою историю, он заплакал и стал горько причитать: — Ну почему я не остался с тобой?! Вместе мы спаслись бы от мятежников. Я тебя люблю!

Я словно окаменела. Его слова эхом раздавались у меня в ушах. «Я тоже тебя люблю», — хотела сказать я, но не сказала. Зачем ему такая обуза? Меня повело вперед, и я обхватила живот руками.

— Муса, думаю, тебе нужно найти другую, — проговорила я безо всякого выражения.

— Нет! — вскричал Муса, обнял меня и стал баюкать, но я его оттолкнула.

— Уходи! — велела я. — Уходи и никогда не возвращайся. Не хочу, чтобы ты меня видел, только не в таком состоянии! — Я подняла руки и приподняла свой огромный живот. — Найди себе нормальную девушку и живи нормальной жизнью. И запомни меня такой, какой я была раньше, особенно внешне.

— Мариату, мне нужна только ты.

— Говорю тебе, Муса, не люби меня больше! — заорала я.

— Но я хочу быть с тобой, — пролепетал он. — Хочу, чтобы ты назвала своего малыша Мусой и вышла за меня, как мы обещали друг другу.

Я оттолкнула его.

— Не бывать этому! Уходи и никогда не возвращайся!

Муса продолжал протестовать, но с каждым его словом я все больше замыкалась в себе, стараясь не слушать его и тем более не спорить. Пусть говорит что угодно, пока слова не иссякнут сами собой.

Когда в палатке наконец воцарилась тишина, Муса поцеловал меня в лоб и медленно поднялся.

— Я вернусь. И докажу тебе, что мы можем быть вместе, — произнес он и вышел из палатки, но я на него даже не посмотрела.

До рождения ребенка Муса появлялся еще дважды. Оба раза это случалось на закате, когда я возвращалась после попрошайничества. И оба раза у меня не было сил разговаривать. Оставив Мусу у костра беседовать с Ибрагимом и Мохамедом, я уходила в палатку одна. Слез не было. Любую мысль о возлюбленном я старательно гнала прочь и все-таки, заслышав, как он прощается с моими братьями, чувствовала внутри гулкую пустоту.

Однажды утром, вскоре после третьего прихода Мусы, я проснулась очень рано. На улице еще не рассвело. Я пропотела насквозь и, вопреки жаре, дрожала в ознобе. Когда я перевернулась, чтобы встать, резкая боль обожгла мне живот, руки и ноги.

— Ой! Ой! — закричала я, извиваясь на циновке, и принялась звать Абибату, Фатмату и Мари.

У моей циновки Абибату держала корзину с чистыми белыми лоскутами, оторванными от простыней. Она сказала, что ткань пригодится, когда она вместе с другими будет принимать моего ребенка. Фатмата последние месяцы собирала поношенную детскую одежду: в основном ее доставал отец Маурицио, лысый, вечно улыбающийся итальянский священник, который работал в лагере.

Мари влетела ко мне в палатку, ощупала живот, осмотрела меня.

— Что-то не так, — проговорила она. — Ты не раскрываешься.

Мари сбегала за лагерной медсестрой, которая вынесла тот же вердикт.

— Мариату придется рожать в больнице, — сказала она. — Я вызову скорую.

Несколько часов пришлось ждать скорой, джипа Красного Креста, который потом еще долго пробирался по оживленным улицам Фритауна. В роддом мы попали только к полудню. Схватки у меня уже были сильные и частые.

Женщина-доктор объяснила, что родовой канал у меня слишком узкий.

— А ребенок крупный, — сказала она. — Ему не выбраться: места не хватает. Тебе нужна операция под названием кесарево сечение. — Она пальцем провела мне по животу, показывая, где сделает надрез.

Последнее, что я запомнила, — как доктор вонзает иглу мне в руку.

Много часов спустя я очнулась в палате, ярко освещенной солнцем, льющимся в открытое окно. Борясь с вялостью, я наблюдала за пылинками, танцующими в солнечных лучах. Веки начали смыкаться, и тут я вдруг вспомнила, где нахожусь и почему. При попытке сесть меня пронзила резкая боль, а когда я откинула простыню, то увидела, что живот у меня перебинтован и заклеен пластырем.

Я заплакала, и моя соседка по палате позвала на помощь.

Подоспевшая Абибату начала меня успокаивать, а через минуту Мари принесла моего ребенка.

— Это мальчик! — объявила Абибату, забирая ребенка.

Мальчик, как и предсказывал в моем сне Салью. Малыша обернули синим одеялом, и я видела лишь круглое личико и спутанные черные волосы. Он гулил. Один взгляд на младенца — и злости как не бывало. С нежными, пухлыми щечками он выглядел настоящим ангелочком. «Я могу заботиться об этом малыше, — подумалось мне. — Могу даже полюбить его».

— Как ты его назовешь? — спросила меня Мари.

— Абдул, — выпалила я.

Заранее об имени я не думала, но тут сразу поняла, что назову малыша Абдулом, в честь мужа Фат-маты, дяди Мохамеда.

Держа Абдула в одной руке, Абибату подложила мне под спину подушки и помогла сесть. Потом сложила мне руки колыбелью и опустила на них малыша. Никогда в моем сердце не было столько любви. Абдул собрал губы в трубочку и зачмокал.

— Что он делает? — захихикала я.

— Наверное, просит, чтобы его покормили, — ответила Абибату.

Ну давай, маленькая мама! — пошутила Мари. Она держала Абдула, а Абибату подняла мне блузку.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Ты покормишь своего малыша грудью, — объяснила Мари. Она снова положила сына мне на руки, придвинула его головку к моей груди и вложила мой сосок ему в губы.

Прилив любви сменился злостью.

— А кто-нибудь из вас покормить его не может? — спросила я Мари и Абибату. Никто не предупреждал, что это будет моей обязанностью.

— Мариату, у меня грудь уже старая, молока в ней не осталось, — засмеялась Мари. — А Абибату никогда не рожала, поэтому у нее молока нет. Оно есть только у тебя.

В роддоме я провела около двух недель. Прежде чем отпускать меня в «Абердин», доктора хотели убедиться, что живот хорошо заживает и я нормально кормлю Абдула.

— В лагере немало заразы, — сказала мне медсестра. — Малярия, дизентерия, грипп, простуда.

Ты должна быть здоровой, чтобы через молоко помочь Абдулу выжить в тяжелых условиях.

— В лагере и еды в обрез, так что хотя бы здесь ешь побольше, — добавила Абибату.

Некоторые обитатели лагеря были такими тощими, что ребра торчали сквозь футболки. Многие хрипели и кашляли. Часть ампутантов умерла от ран, кое-кто скончался прямо в палатках. Ночами мы часто слышали, как люди кричат от боли. Но я к этим звукам привыкла и даже не думала, что многие «лагерные» болезни передаются от человека к человеку.

Абдулу устроили постель в металлической колыбели возле моей койки. Абибату, Мари и Фатмата считали, что мы с малышом быстрее сблизимся, если будем все время вместе, но этого не случилось.

Бывало, что младенец плакал в колыбели, а я не могла шелохнуться. Лишь безучастно смотрела на сына, пока одна из женщин не подносила его к моей груди, чтобы он поел. Я не баюкала Абдула. Не пела ему колыбельные. Не разговаривала с ним. Почему — не знаю.

Когда я впервые увидела шрам от кесарева сечения, меня чуть не вырвало. В голове металась единственная мысль: «Что еще? Как еще изуродуют мое тело?»

Едва медсестра сняла мне швы, я направилась прямиком в уборную в конце коридора. Закрывшись в кабинке, я зубами и культями попробовала сорвать повязку, намереваясь бить себя по животу, пока не умру от кровопотери. Однако отодрать повязку не удалось. В итоге я сдалась и прижалась затылком в стене.

Еще с тех пор, как мне сказали о беременности, я страдала от сильных приступов депрессии, перемежающимися моментами абсолютного счастья, во время которых исчезали даже мысли о войне. Одним из таких моментов стала свадьба Фатматы и Абдула. Тогда во мне проснулась надежда: я мечтала, что в один прекрасный день сама надену красивое свадебное платье. Но теперь, упираясь взглядом в потолок уборной, я сомневалась, что еще хоть раз испытаю счастье.

ГЛАВА 11

Когда я вернулась в лагерь, Ибрагим, Мохамед и Адамсей встретили меня очень тепло. Они по очереди держали малыша и спрашивали, больно ли было рожать. «Я все время спала», — честно призналась я. Все подкладывали мне еду, особенно овощи.

За ужином я забывалась, слушая, как кузены пересказывают события дня: как они познакомились с другими юными попрошайками, как случилось что-нибудь смешное, например воришку побили за кражу ананаса на рынке. Потом Абдул начинал хныкать, братья уходили, и Мари или Абибату передавали малыша мне. Тень, перемежаемая пляшущими языками пламени, не могла скрыть мою гримасу раздражения.

Для меня попрошайничество было под строжайшим запретом, хоть я и рвалась в город. Разрешение у Мари я выпрашивала всевозможными способами.

— Нам нужно больше еды, ты же постоянно даешь мне добавку! — спорила я.

— Нет.

Еще горше становилось мне от шуток Мохамеда.

— Мариату, ты теперь солидная женщина, — смеялся он. — Зачем тебе путаться с сопляками вроде нас? Сиди дома со взрослыми, корми ребенка, мы о тебе позаботимся.

Желание присоединиться к кузенам было столь сильно, что однажды утром, покормив Абдула, я отдала его Фатмате, поднялась и объявила:

— Завтра я пойду в город с остальными.

— Нет, не пойдешь, — запротестовала Мари. — Ты нужна сыну.

— Меня беспокоит, что вы с Абдулом не сближаетесь, как должно матери и ребенку, — вмешалась Абибату. — Мальчик проводит больше времени с нами. — Она показала на себя, Мари и Фатмату.

Тут от входа в палатку донесся чей-то голос:

— Я пойду с Мариату.

Мы все в испуге обернулись. Упершись руками в широкие бедра, перед нами стояла Мабинту.

Старая Мабинту жила в другой комнате нашей палатки. Мятежники не покалечили ее, но сожгли дом, и вместе с односельчанами она пришла из своей деревни во Фритаун. Мабинту очень скучала по дочери, которая жила в деревне мужа на севере Сьерра-Леоне.

— Если бы я могла добраться до ее деревни без страха нарваться на мятежников, завтра же пошла бы! — говорила старуха.

Мятежники до сих пор захватывали деревни, хоть и реже, чем раньше. Судя поданным, поступающим во Фритаун, число убитых и раненых тоже сокращалось. Тем не менее силы ЭКОМОГ просили сьерра-леонцев не передвигаться по основным дорогам и западным районам страны на случай внезапных атак.

У Мабинту в лагере особых дел не было, поэтому она периодически помогала мне с Абдулом — купала малыша в большом пластмассовом тазу и пела ему колыбельные на темне.

— Я пойду с Мариату, — повторила Мабинту. — И присмотрю за Абдулом, пока она собирает деньги вместе с друзьями. У нас в деревне я готовила, шила, помогала ухаживать за детьми. Многим малышам я была бабушкой. А сейчас только сижу и смотрю, как готовят молодые женщины.

Я подбежала к Мабинту и обняла ее.

— Спасибо! Спасибо! — снова и снова повторяла я.

Мари, Фатмата и Абибату одновременно всплеснули руками, сдаваясь.

— Мариату, ну что нам с тобой делать?! — воскликнула Мари.

На следующий день возобновились мои будни попрошайки. По утрам меня будила Адамсей. Если Абдул еще спал, я выбегала на улицу и чистила зубы, и лишь потом будила сына. Потом я его кормила и вместе с Адамсей, Ибрагимом, Мохамедом и Мабинту выбиралась из лагеря.

Мы с Адамсей частенько уходили от мальчишек, потому что фритаунцы подавали девочкам больше. Выпрашивая деньги, мы брели к башенным часам в центре Фритауна, потом возвращались в лагерь. Мабинту с Абдулом на руках держалась неподалеку. Когда малыш хотел есть, мы втроем прятались за рыночный лоток или углублялись в проулок подальше от других детей. Я садилась на землю и кормила сына, а Мабинту закрывала меня от чужих глаз. Потом я отдавала ребенка старухе, и мы попрошайничали еще около часа, пока Абдул не начинал опять требовать еды, собрав губки трубочкой и тихонько хныча.

Так протекали мои дни. Как-то раз под вечер я держала Абдула на руках, пока Мабинту болтала с другой старухой. Я нетерпеливо расхаживала взад-вперед, и тут какой-то мужчина бросил мне в черный полиэтиленовый пакет сорок тысяч леоне, что примерно равно двенадцати долларам. Столько денег за один раз я прежде не зарабатывала.

— Бедный малыш! — пробормотал тот мужчина, потрепал Абдула по голове и пошел дальше.

— Он пожалел тебя, — догадалась Мабинту, когда я с волнением описала ей случившееся.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что тебе нужно кормить не только себя, но и Абдула, — ответила она. — Станешь побираться с малышом в руках — начнешь зарабатывать больше всех остальных.

И в самом деле, прохожие каждый раз выделяли меня из остальных попрошаек, когда я держала на руках Абдула. С тех пор выручка у меня каждый день была больше, чем у моих кузенов, вместе взятых.

Однажды вечером, когда Абдулу было пять месяцев, к палатке подошел лагерный чиновник и спросил меня. Он объяснил на крио (пожив во Фритауне, я стала понимать этот язык), что на следующий день в «Абердине» ожидаются иностранные журналисты. Они собирались взять интервью у покалеченных войной ампутантов и сфотографировать нас. Меня вместе с Абдулом приглашали прийти утром в центральную часть лагеря, чтобы встретиться с ними.

— Кто такие журналисты? — растерянно спросила я.

— Они расскажут твою историю людям, которые живут в других странах, — пояснил чиновник.

— Что им нужно от Мариату? — забеспокоилась Мари. — Она лишь бедная деревенская девочка.

— Уже нет. Мятежники разрушили ее родную деревню и изувечили ее саму. Мир должен узнать о войне в Сьерра-Леоне.

— А какая от этого польза Мариату? — вмешалась Абибату.

— Может, кто-нибудь прочитает интервью и пришлет ей денег или захочет помочь, — ответил чиновник. По-видимому, несколько молодых обитателей лагеря уже получали от иностранцев деньги и самое необходимое. — Несколько детей даже отправятся жить на Запад, в богатые страны, где нет войн. И все благодаря журналистам, рассказывающим миру о наших проблемах.

Сперва я отказалась, думая о том, сколько денег потеряю, пропустив день попрошайничества, но Мари и Фатмата уговорили меня пойти.

— Мариату, вдруг кто-нибудь узнает о тебе и захочет помочь, — сказала Фатмата.

Следующим утром я пришла в центр лагеря с Абдулом на руках, немного злясь из-за того, что кузены ушли в город без меня. С недовольным видом я села на скамью подальше от места, где лагерный чиновник разговаривал с журналистами.

Вскоре чиновник заметил наше присутствие и с улыбкой подбежал ко мне. Он подвел меня к большому столу, за которым сидели четверо. На секунду я онемела, впервые в жизни глядя в голубые и зеленые глаза, на белокурые и каштановые волосы, на невероятно светлую, по моим представлениям, кожу.

Женщина с короткими рыжими волосами положила мне руку на плечо.

— Здравствуй! — сказала она на крио, чем потрясла меня, ведь Мари и Али уверяли, что иностранцы не знают темне, крио и менде, трех основных языков Сьерра-Леоне. Миловидная женщина помогла мне раскрепоститься.

— Можешь рассказать о том, что с тобой случилось? — вмешался лагерный чиновник.

С чего начать, я не знала, поэтому сидела молча и думала. Рыжеволосая женщина что-то сказала чиновнику, и тот повернулся ко мне:

— Она спрашивает, живешь ли ты со своими родными.

— Да, — ответила я. Этот вопрос сложностей не вызвал.

Чиновник перевел следующий вопрос женщины:

— Вам что-нибудь нужно?

— Овощи, чистая вода, мыло, новая одежда, посуда. — Не представляю, откуда взялся ответ, но неожиданно для себя я огласила длинный список того, что в Магборо у нас было, а в лагере — нет.

Потом я рассказала свою историю, по крайней мере небольшую ее часть.

— Меня зовут Мариату, я жертва нападения мятежников на Манарму. Целых десять часов малолетние бойцы удерживали меня в заложницах, потом отсекли мне руки. Сейчас я живу в лагере «Абердин» со своими кузенами Адамсей, Ибрагимом и Мохамедом, которые также попали под налет на Манарме и лишились рук.

— А сколько твоему малышу? — спросила рыжеволосая.

— Его зовут Абдул, — ответила я. — Ему пять месяцев.

Мое первое интервью для СМИ продлилось минут пятнадцать. Потом чиновник повел журналистов на экскурсию по лагерю, позвав меня с собой. В какой-то момент меня попросили постоять смирно с Абдулом на руках, чтобы нас сфотографировали. Хорошо помню тот миг: свои босые, облепленные грязью ноги; веревку с постиранными вещами за спиной; пса, дико лающего чуть поодаль.

Наконец чиновник вручил мне несколько леоне и пообещал, что позовет меня снова.

Статьи, которые написали обо мне в тот день и в последующие, я прочла лишь много лет спустя. Каждая потом вспоминалась как кошмарный сон. Все журналисты заявили, что мятежники меня изнасиловали и что Абдул зачат при нападении на Ма-нарму.

ГЛАВА 12

— Он болен, Мариату, — объявила Мари. — Сильно болен. Доктор говорит, ребенку нужно переливание крови, иначе он умрет.

Абдулу было месяцев десять. За последние несколько недель живот у него раздулся, причем настолько, что казалось, будто внутри крошечный малыш. Сперва я подумала, что Абдул толстеет от моего молока, но ел он меньше, чем пару месяцев назад. А вот плакал все чаще и чаще.

Медсестра из лагерной больницы колола Абдулу витамины, от которых он должен был выздороветь. Мы носили его на уколы каждый день, но витамины не помогали.

Живот у сына надулся еще сильнее, лицо тоже, а вот ножки утратили младенческую пухлость. Местами толстяк, местами скелет — ребенок превратился в урода.

Когда медсестра сказала, что Абдул страдает от истощения, я начала есть как можно больше, надеясь сделать свое молоко питательнее. Мне приходилось набивать рот рисом, пока не подкатывала тошнота. Я перестала попрошайничать с Адамсей и Мабинту и безвылазно сидела с Абдулом в лагере. Я баюкала мальчика, даже пела ему, но очень тихо, чтобы никто больше не слышал мой жуткий голос.

Однако улучшений не было, и в один прекрасный день медсестра сказала, что ребенку нужно в больницу. Абибату, Мари и Фатмата отправились со мной в больницу Коннаута — туже самую, куда меня привезли из Порт-Локо, но в детское отделение.

«Если Абдул умрет, вина ляжет на меня, — думалось мне. — Я мало его любила». Между приступами злости на себя я гадала, где взять денег на переливание крови.

«Пойду побираться, буду просить деньги у каждого встречного, — перебирала я варианты. — Уговорю кузенов мне помочь. Или можно ограбить торговца тканями».

Потом появилась рациональная мысль: я обращусь к отцу Маурицио, который подарил мне вещички дня Абдула. Фатмата, Абибату и Мари мой план одобрили. Я поцеловала сына в лоб и побежала к священнику.

Со всех ног я мчалась из больницы по людным, обрамленным торговыми рядами улицам Фритауна к паромной переправе, возле которой жил отец Маурицио.

— Мне нужна ваша помощь! — выпалила я, увидев его, и выложила причину моего появления.

Священник слушал меня с круглыми от удивления глазами.

— Хорошо, Мариату, — проговорил он. — Я постараюсь помочь.

Миссия отца Маурицио стала приютом для детей, разлученных с родителями. Священник контактировал с богатыми людьми из родной Италии, которые присылали ему одежду, предметы первой необходимости и деньги для различных благотворительных программ.

Отец Маурцио предложил мне воды, а потом попросил одного из своих помощников отвезти меня обратно в больницу.

— Это все я виновата! — плакала я, пока машина выезжала с территории миссии. — Люби я Абдула больше, он цеплялся бы за жизнь. Если он умрет, то именно от недостатка материнской любви.

Несколько часов спустя отец Маурицио появился в больнице: он получил деньги у итальянского спонсора. Врачи тут же провели переливание крови, но от него ребенку стало только хуже. Ослабевший, он лежал у меня на руках, уставясь большими карими глазами в пустоту. Сын уже больше не плакал: есть ему не хотелось.

Через три дня почти невесомое тело Абдула стало неподвижным, дыхание — поверхностным. Время от времени он хлопал ресницами, но медленно-медленно, будто заторможенно. Я сидела, крепко прижимая сына к себе.

— Думаю, пора, — тихо сказала Мари, забирая у меня Абдула. Она знаком велела мне выйти из палаты и закрыла за мной дверь.

Идя по коридору, я боялась посмотреть по сторонам, чтобы не увидеть других малышей. Стоило взглянуть на них, в каждом я видела Абдула.

Вечером того дня я вернулась в лагерь, отправилась прямиком к себе в комнату и легла на циновку, на которой спала. Когда со мной пытались заговорить, я огрызалась: «Отстаньте!» Первые несколько дней я выбиралась только в лагерный туалет, на обратном пути съедала немного риса и шла обратно в палатку на свою циновку.

Похоронный обряд по Абдулу прошел в лагерной мечети. Имам прочел молитву, и один за другим мои родственники попросили благословения. Я сидела не шевелясь, слушала, но почти ничего не слышала. Когда следовало повторять отрывки из Корана, я бормотала себе под нос: «О Аллах, сделай меня лучше!»

Следующие недели я только и делала, что спала. Абибату, Мари и Фатмата без конца утешали меня, приносили тарелки риса и овощей, которые я отталкивала. Мари рассказывала истории о Магборо.

— Однажды мы туда вернемся, — уверяла она. — Погоди, вот увидишь, мы очень скоро вернемся в Магборо.

Абибату частенько принималась меня ругать:

— Нужно собраться с духом, иначе зачем жить? Получается, напрасно мятежники сразу тебя не убили.

Фатмата, которая вместе с мужем сейчас временами жила в лагере, использовала другую тактику.

— В жизни осталось немало надежды, Мариату, — убеждала она.

— На что именно мне надеяться? — бурчала я. Себя я видела исключительно попрошайкой, существование которой зависит от прихоти других.

Оптимальным вариантом для моих родных было бы переселить меня в другое место. Вот только куда мне деться?

Во сне я постоянно видела сына и говорила сама себе: «Абдул был человеком. Он понял, что его появление было нежеланным, что я не люблю его, вот и покинул этот мир».

Услышав во сне плач Абдула, я с облегчением просыпалась, но тут же осознавала, что мне это только привиделось. Часто мне снилось, что сын лежит у меня на животе и я обнимаю его, но потом оказывалось, что я обнимаю пустоту.

Собрав одежду и игрушки Абдула, Абибату и Мари вернули их отцу Маурицио. Вскоре единственным напоминанием о малыше остался лишь длинный шрам у меня на животе. Осознав это, я проплакала чуть ли не полдня, после чего забылась беспокойным сном.

Я увидела сон, в котором ко мне во второй раз пришел Салью. Он сел рядом со мной, как в тот раз, когда я только узнала о беременности.

— Ты злишься на меня? — спросила я Салью.

— Конечно нет, — ответил он.

— Но я ведь убила Абдула.

— Нет, Мариату, — возразил Салью. — Ты была слишком молода. По отношению к тебе я поступил как полный эгоист. Прости за боль, которую я тебе причинил. Абдул со мной.

Мой сын внезапно появился на коленях у Салью. Он широко улыбался, демонстрируя два нижних зуба, которые прорезались у него незадолго до болезни. Пухлые ножки и ручки, нормальный животик, круглые счастливые глазки — Абдул выглядел здоровым.

— Все наладится, — пообещал Салью и встал, взяв ребенка на руки. — Не вини себя в смерти сына.

Больше я Салью не видела. Его слова должны были меня утешить, но я лишь еще больше ненавидела Салью за то, что он со мной сотворил, и скучала по Абдулу.

Тем не менее утро после того сна принесло мне давно забытую душевную легкость. Проснулась я рано, умылась, надела чистую футболку и юбку с запахом, почистила зубы жевательной палочкой и отправилась к башенным часам вместе с Адамсей. Она пыталась меня разговорить, но я почти не отвечала. Когда бизнесмен бросил ей в пакет несколько леоне, Адамсей тотчас побежала на рынок и купила манго. Сестра протянула фрукт мне, но я покачала головой:

— Сама съешь. — Мне казалось, что я не заслуживаю ее доброты.

Я бродила по улицам, чуть ли не волоча пакет по земле. В тот день я денег не заработала, но на следующий день подняла пакет чуть выше. Постепенно я снова начала разговаривать с Адамсей.

— Меня выбрали для одной программы, — по секрету сообщила она мне как-то вечером, когда мы шли домой. — Возможно, я поеду в Германию.

Я порадовалась за сестру, как радовалась за всех детей, участвующих в программах зарубежных некоммерческих организаций. Лагерный чиновник был прав, когда говорил, что Запад все больше интересуется Сьерра-Леоне.

— Но это не программа усыновления, — со вздохом продолжала Адамсей. — В Германию я поеду лишь на время, чтобы поучиться в школе.

— А где эта Германия? — спросила я.

— В Европе, — ответила Адамсей, показывая на север, будто страна под названием Германия расположилась за фритаунскими горами. — Говорят, там много зелени.

— Ох! — Я опустила глаза, внезапно осознав, что ее отъезд будет значить для меня.

— Не беспокойся, — попросила Адамсей и обняла меня своими крупными руками. Когда сестра уже хотела отстраниться, я неожиданно для себя прижалась к ней и долго стояла, уткнувшись в мягкое плечо Адамсей. Она пахла травой, чем напомнила мне Магборо. Захотелось вернуться туда, вернуться в те времена, когда мы с сестрой и моей подружкой Мариату ходили на ходулях, играли вместе и лепили куличики из песка, уговаривая Мари их попробовать.

В следующую субботу меня навестила моя тезка Мариату, которая жила в лагере. Моя ровесница, она была похожа на меня внешне и тоже лишилась рук: мятежники изувечили ее при атаке на Фритаун.

По выходным мы не ходили попрошайничать, потому что деловые люди в такие дни не работали, и вместо них оживленные улицы Фритауна наводняла бедная деревенщина, бегущая от войны. Беженцы сами просили у нас деньги, так что выбираться в город смысла не было. По выходным мы болтались в лагере, стирали свои немногочисленные вещи, мололи кассаву и слушали рассказы о войне.

Свою тезку я знала очень неплохо, потому что она частенько ходила побираться со мной и с Адамсей. Сейчас я доедала завтрак, а Мариату сидела рядом.

— Виктор считает, что театральная труппа помогла бы тебе развеяться, — заметила она.

Мариату звала меня туда еще до того, как я родила Абдула, и даже брала на репетицию, когда я была на восьмом месяце беременности.

В труппе было человек двадцать пять, все пострадавшие на войне ампутанты: один безногий, остальные безрукие. Каждые выходные участники собирались в центре лагеря. В основном в кружок входили мои ровесники, но были и взрослые. Когда я впервые попала на репетицию, ребята ставили пьесу о войне. Мариату играла себя, девочку из поселения на северо-востоке Сьерра-Леоне, которая вместе с матерью пришла во Фритаун, спасаясь от мятежников. Два парня изображали малолетних бойцов, которые ее изувечили. Их слова были до боли знакомыми.

— Иди к президенту! — сказал один парень.

— Попроси у него новые руки, — добавил другой.

После репетиции Мариату представила меня Виктору, который руководил театральным кружком.

О наших мытарствах он знал не понаслышке. Самого Виктора мятежники не изувечили, но разгромили его деревню, убив немало его родных и близких.

Сценарий разбудил слишком много неприятных воспоминаний, поэтому я вежливо сказала Мариату и Виктору, что не хочу играть на сцене.

— Мне же придется ухаживать за ребенком, — пояснила я. — Спасибо, что пригласили. Может, как-нибудь в другой раз.

И вот теперь «другой раз» настал, и Мариату не принимала никакие отговорки.

— Тебе полезно отвлечься от смерти Абдула, — уговаривала она.

— Но я не умею играть роли, — сетовала я.

— Зато петь умеешь, — сказала Мариату.

— И петь не умею.

— Значит, умеешь танцевать, — настаивала Мариату. — Покажи мне хоть одну местную девушку, которая не умеет танцевать!

С этим я поспорить не могла. В Сьерра-Леоне девочки учатся танцевать чуть ли не с рождения. Именно этим вся деревня занималась у костров почти каждый вечер. Мы с подругами надевали юбки из травы, африканские бусы и по очереди танцевали то парами, то тройками, пока мальчишки били в барабаны, а остальные жители Магборо хлопали и пели.

— Хорошо, — сказала я Мариату. — Сегодня я приду на вас посмотреть. Делать мне все равно нечего. Но к труппе не присоединяюсь.

После того как я доела завтрак и вымыла посуду, мы с Мариату пустились в путь меж палатками, добравшись до центра лагеря как раз в тот момент, когда театральная труппа собиралась разыграть сценку про ВИЧ/СПИД.

Я мельком слышала о том, что этот вирус убивает жителей Сьерра-Леоне, но у нас в семье его никто не подхватил, и мы никогда о нем не говорили. Я понятия не имела, как можно заразиться ВИЧ, пока в тот день не увидела представления. Частью сюжета служили похороны умершей от СПИДа. Участники церемонии стояли не шевелясь, а двое старших участников труппы, мужчина и женщина, объясняли, что эта болезнь передается через половые сношения. Когда объяснения закончились, сценка возобновилась.

Мариату исполняла роль дочери, лишившейся матери. Играла она хорошо — слезы выглядели настоящими.

— Она была хорошей женщиной и заботилась о своих родных! — рыдала осиротевшая дочь.

Когда похороны закончились, все участники пьесы встали рядом и запели песню про ВИЧ/СПИД:

СПИД косит Африку, Африку, Африку!

Кто сможет его остановить?

Только сам сможешь его остановить.

Будь верен мужу, жене или партнеру.

— Ты все-таки пришла. — Глава труппы улыбнулся и осторожно похлопал меня по плечу.

— Просто хотелось посмотреть, — пояснила я.

— Мы с удовольствием примем тебя в наш кружок, — заверил он.

Высокий красавец с овальным лицом и очень короткими волосами, Виктор, улыбаясь, чуть заметно опускал глаза, отчего лицо приобретало невинный вид. Прежде мы с этим юношей встречались всего пару раз, но он мне сразу понравился.

— В последнее время мне пришлось нелегко, — призналась я. — Не знаю, готова ли я исполнять роли, петь и танцевать.

— Знаю, что твой малыш умер, — сочувственно проговорил Виктор. — Я давно хотел позвать тебя к нам, но понимал, что еще рановато. Стать мамой в двенадцать лет — испытание не из простых.

Мне хотелось сказать, что это я убила Абдула, что не стоит Виктору говорить со мной, но вслух я произнесла другое:

— Да, было очень тяжело. Смерть ребенка — как нож в сердце.

— Так, может, присоединишься к нам и выплеснешь свою боль в постановках? — предложил Виктор. — Тут собрались хорошие люди, — Виктор обвел рукой актеров, которые сидели на земле и негромко переговаривались.

— Я попробую, — неожиданно вырвалось у меня. — Попробую.

Виктор придумал мне роль в сценке про ВИЧ/СПИД: предложил сыграть селянку, которая скорбит по умершей. Мне следовало только плакать. Роль была небольшая, но исполнять ее мне понравилось. Мы прогнали сценку еще несколько раз, после чего Виктор нас отпустил. Я поблагодарила Мариату, помахала на прощание актерам и отправилась к своей палатке. Счастливой я себя не чувствовала, однако на душе определенно стало легче. Виктор не ошибся: притворные слезы в сценке облегчили мою боль.

В воскресенье я снова отправилась на репетицию, не объясняя родным, куда иду, — лишь предупредила, что вернусь позднее.

— Не волнуйтесь за меня! — крикнула я.

В следующие выходные снова была репетиция. Мы прогнали сценку несколько раз, пели и танцевали. Кое-кто из парней бил в барабаны. Даже без кистей они умудрялись стучать как ни в чем не бывало. Неожиданно для себя я стала раскачиваться в такт музыке и вместе с хором петь популярные песни на темне.

Когда мы закончили, настало время ужина. Домой я отправилась вместе с Виктором. Его палатка оказалась по пути, и он пригласил меня поужинать рисом с овощами, которые приготовила его жена.

— Меня изнасиловали, — шепотом призналась я посреди ужина.

— Знаю, — ответил Виктор.

— Может, мне сдать кровь на ВИЧ?

— Да, Мариату, это правильная мысль.

Я дрожала всем телом, когда лагерная медсестра кольнула меня иголкой, а потом наполнила пузырек моей кровью. Мне казалось, что за любым хорошим событием в моей жизни всенепременно следует плохое, и я боялась, что у меня найдут ВИЧ. Казалось, на мне лежит проклятие, и не зря: я убила Абдула своей нелюбовью и заслужила такую судьбу.

Мне вспомнилась обитательница лагеря, которая, по словам Виктора, страдала от СПИДа. Ее некогда крепкое тело наполовину истаяло, глаза запали, лицо и руки покрылись язвами. Поначалу она еще прогуливалась по лагерю с палочкой, а теперь обычно лежала у палатки на соломенной циновке, накрывшись тонким одеялом, и стонала. Я проходила мимо бедняжки по пути с репетиций.

Закрыв глаза, я молилась, совсем как в ту ночь, когда на Манарму напали мятежники. «О Аллах, знаю, я была плохой матерью. Знаю, я не заслужила милого малыша Абдула, поэтому ты забрал его у меня. Но прошу, пусть у меня не будет вируса, пожалуйста! Не хочу медленно умирать, как та женщина у нас в лагере. Ты ведь неспроста не дал мне погибнуть в Манарме. Обещаю, если убережешь меня от вируса, то отныне и до конца дней своих я буду добра ко всем и постараюсь думать только о хорошем».

Следующие несколько недель я провела как на иголках в ожидании результатов теста. Я старалась проявлять доброту, как и обещала Аллаху. Когда со мной заговаривали Адамсей, Фатмата, Абибату или Мари, я прилагала максимум усилий, чтобы слушать внимательно. Я помогала женщинам готовить ужин — приносила рис с рынка, мешала листья кас-савы, даже пыталась молоть рис и кассаву, хотя культи то и дело соскальзывали, когда пестик опускался в сосуд из выдолбленной тыквы.

За ужином я уступала свое место на камне Адамсей или другим родичам, а сама по-турецки садилась на землю. Мы все ели из одной большой тарелки, но теперь я дожидалась, когда поужинают все остальные, и только тогда начинала орудовать большой серебряной ложкой, прикрепленной к культе липучкой.

— Мариату, что с тобой? — однажды вечером спросил Мохамед.

— Ты же обычно первая на еду набрасываешься! — добавил Ибрагим со своей обычной кривой улыбкой.

— Ах, Мариату, ты наверняка чего-то от нас хочешь, — гнул свое Мохамед. — Наверное, чтобы мы свели тебя с Сори!

Мохамед и Ибрагим подружились с Сори несколько месяцев назад, вскоре после того, как тот перебрался в лагерь. Высокий и стройный, своей широкой улыбкой он очень напоминал Мохамеда.

— Нет, — спокойно ответила я, — ни с какими мальчиками я сходиться больше не желаю. С меня хватит. Просто вы все очень помогали мне с Абдулом, а теперь мне хочется отплатить вам.

Мохамед с Ибрагимом встали, помогли друг другу обмыть обрубки рук из пластмассового чайника, а потом вдруг набросились на меня, повалив на землю. Мохамед ерошил мне волосы, Ибрагим щекотал живот.

«Как же я люблю этих мальчишек!» — подумала я, когда братья наконец отпустили меня и помогли сесть. Вскоре оба они уже побежали по проходу между палатками, в шутку колотя друг друга по животу и плечам: ребята собирались погонять мяч на пустыре неподалеку от лагеря.

Когда мальчики скрылись из виду, я легла на спину и уставилась на крупные пушистые облака. «Когда придет смерть, пусть она будет быстрой и безболезненной», — подумала я.

— Салью, если ты слышишь меня, — сказала я вслух, — если приглядываешь за мной, как обещал, знай: я собираюсь прожить долгую жизнь. Долгую и очень хорошую, в которой я стану творить добро и помогать людям.

Чтобы узнать результаты анализов, мне пришлось выстоять в длинной очереди. Часа через два я наконец вошла в медпункт и села на кушетку. Медсестра приблизилась ко мне, проглядывая бланк, прикрепленный к доске-планшету.

— Мариату, результат анализов отрицательный, — объявила она с улыбкой. — ВИЧ у тебя не обнаружен.

«Может, в моей жизни наконец начинается светлая полоса?» — думала я, возвращаясь к себе в палатку.

Теперь каждые выходные я ходила в центр лагеря на репетиции. Помимо короткой пьесы про ВИЧ/СПИД, мы готовили новую постановку о прощении и примирении. Там воссоздавалась военная сцена, где одни участники труппы играли малолетних бойцов, а другие — жертв атаки. Как и в той пьесе, которую я видела в самый первый раз, актеры-мяг тежники «отрезали» руки жертвам, а потом сжигали деревню. Однако финал нового спектакля был другим.

В какой-то момент командир повстанцев подзывал малолетних бойцов к себе.

— Вы должны сражаться! — орал он. — Вы должны убивать! Вот, возьмите. Это сделает вас сильнее. — И он дал им наркотики. Когда один из мальчишек отказался, командир его избил.

В предпоследней сцене юные мятежники собирались вместе и плакали. Они признавались друг другу в своих преступлениях и говорили, что мечтают вернуться в родные деревни, к прежней жизни. О том же самом мечтало большинство обитателей «Абердина».

В заключительной сцене повстанцы и их жертвы выходили к зрителям и вместе исполняли песню о мир е.

Я сидела на земле, наблюдала за финалом и вдруг сообразила, что у малолетних бойцов, изувечивших меня, где-то есть родня. Вспомнился мятежник, который хотел взять меня в отряд. «Он заставил бы меня убивать?» — гадала я.

Мои мысли прервала Мариату. Взяв меня под руку, она помогла мне встать и потащила на импровизированную сцену.

— Пора танцевать! — пропела она.

Парни забили в барабан, совсем как мальчишки в Магборо, а девушки парами выступали вперед и танцевали. Остальные пели и раскачивались в такт музыке.

Когда настала моя очередь выходить вперед, я закрыла глаза. Потом согнула колени, наклонилась вперед, выпрямилась и качнулась из стороны в сторону, после чего повторила цепь движений. Я словно растворилась в музыке, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему живой.

Как-то в воскресенье, когда репетиция закончилась, Виктор жестом попросил тишины.

— Я должен кое-что вам сказать, — начал он, а потом замолчал, нагнетая напряжение.

— Ну, Виктор, не тяни, выкладывай! — взмолилась Мариату.

— Нам предстоит выступить перед зрителями, — сияя, объявил он.

— Только и всего? — Мариату закатила глаза. — И кого нынче ждут в лагере?

Каждый раз, когда в «Абердин» приезжали представители гуманитарных организаций или политики, труппа давала представления, совсем как я перед журналистами, когда Абдул еще был жив. Я рассказывала свою историю, которую журналисты лихорадочно записывали в блокноты. Труппа тоже рассказывала истории каждого из нас, но через постановки, песни и танцы.

— Нет. — Виктор подмигнул Мариату. — Через пару недель нас пригласили выступить на стадионе «Брукфилде» перед целой толпой зрителей, среди которых будут даже министры.

У меня сдавило грудь.

— Я не могу выступать перед чужими людьми, — возразила я. Стадион «Брукфилде» считался самой большой площадкой во всем Фритауне.

— Еще как можешь, — предостерегающе сказал Виктор. — Мы все можем, и все выступим. Причем выступим так хорошо, что война закончится и в Сьерра-Леоне снова придет мир!

— Ага, как же! — простонала Мариату.

Я тоже застонала, хоть и по другой причине. Мне хотелось найти вескую причину для отказа, но контраргументы пересилили. В итоге я решила все-таки выступить перед зрителями. Ведь у нашей труппы имелась важная цель — привлечь внимание к проблемам целой страны.

ГЛАВА 13

— Мариату! Мариату! — позвал Мохамед.

Я возвращалась от башенных часов усталая и грязная после целого дня попрошайничества. Мне хотелось только поесть риса с соусом и овощами, если Абибату с Мари его приготовили, а потом завалиться спать. Теперь я старалась ложиться пораньше, чтобы хорошенько отдохнуть перед выступлением на футбольном стадионе. Я до сих пор боялась опозориться, но Мариату грядущее событие очень радовало, и мне не хотелось портить подруге настроение. Порой она принималась скакать от счастья, восторженно взвизгивая. Ее энтузиазм заражал, и скоро мы уже скакали вместе лицом друг к другу, быстрее и быстрее. Постепенно порыв превращался в игру, и мы выясняли, кто прыгнет выше.

— Тебя спрашивает красивая дама! — выпалил Мохамед, подбегая ко мне. С переселением в лагерь мой двоюродный брат растерял остатки детской пухлости и превратился в красивого юношу с широкой белозубой улыбкой, способной покорить любого. — Скорее! торопил меня он, переминаясь с ноги на ногу. — Она в палатке. Думаю, настал твой черед.

Меньше чем через месяц Адамсей уезжала в Германию. Шестеро молодых обитателей лагеря отправились в Соединенные Штаты, еще несколько были в списке ожидающих переезда. А вот мной пока никто не интересовался.

— Мохамед, вечно ты шутишь! — воскликнула я, когда мы пробирались мимо лотков, перескакивая через пластмассовые корыта с замоченным бельем, коробки, собак и кошек. — Не надо меня обманывать!

— Мариату, я не вру! Она настоящая. Эта женщина настоящая. Она у нас в лагере, расспрашивает Мари и Абибату о тебе.

Сердце радостно екнуло. Неужели Мохамед прав? Неужели я смогу покинуть это безрадостное место? Неужели перестану влачить никчемную жизнь, зависящую от милости богатых горожан? Абдул до сих пор являлся ко мне во сне. Проходя мимо малышей, которых несли на спинах матери, я отворачивалась и ускоряла шаг. Переезд на далекую страну сулил избавление от чувства вины, которое до сих пор терзало меня.

Мы с Мохамедом выбрали самый короткий путь и бежали по проулкам, огибая чужие палатки.

— Куда несетесь? — крикнул кто-то, попавшийся по дороге. — Бежать все равно некуда!

«А вот и есть! — хотелось мне крикнуть в ответ. — Я собираюсь в Соединенные Штаты!»

Когда мы добрались до нашей палатки, Мари разводила огонь. Рядом с ней стояла женщина в прямой коричневой юбке и белой блузке. Она была одного роста с Мари, но дороднее, с короткими вьющимися волосами.

— Здравствуй! — произнесла женщина, когда я встала перед ней. — Меня зовут Камфорт. Ты Мариату?

— Да, выдавила я, еще не восстановив дыхание после бега.

— Если ты Мариату Камара, у меня есть для тебя сообщение.

— Какое?

— Приходи завтра утром ко мне в кабинет, я передам тебе сообщение, и мы поговорим о нем подробнее, — сказала женщина, объяснила, где находится ее кабинет, и отправилась по своим делам.

Я стояла, обдумывая ситуацию. Неужели я и впрямь отправлюсь в место под названием Соединенные Штаты, которое считается лучшим на земле?

Следующим утром я могла поспать подольше, но поднялась вместе с Адамсей. После ухода кузенов я переоделась в свой лучший наряд, красные докет и лаппу, и взяла свою единственную обувь — оранжевые шлепки.

Кабинет Камфорт располагался недалеко от лагеря. В офисном здании я никогда прежде не была, разве что подходила к дверям вместе с Адамсей и просила милостыню у бизнесменов, спешащих домой с работы. Как правило, охранники нас прогоняли.

Тем утром я приблизилась к парадному входу, готовая к тому, что меня снова прогонят. Но охранник улыбнулся и распахнул передо мной двери.

В конце коридора (как и объясняла Камфорт) я обнаружила лестницу и отсчитала четыре пролета до нужного этажа. Хозяйка кабинета уже ждала меня.

— Ты пунктуальна, — заметила она с одобрением. Сегодня на Камфорт были синие африканские докет и лаппа и крупные коричневые бусы.

— Вам очень идет, — похвалила я.

— Спасибо, — ответила Камфорт. — Мне нравится и западная одежда, и африканская.

Весь большой кабинет был заставлен стеллажами. На стенах висели плакаты с цветами, сертификаты и дипломы в рамках. Увидев, что я их разглядываю, Камфорт пояснила, что она социальный работник, помогает обитателям лагеря для ампутантов решать немедицинские проблемы, например воссоединяться с семьями.

— В некоторых семьях стыдятся родственников, потерявших на войне руку или ногу, — сказала Камфорт. — Поначалу здоровые чураются инвалидов, а я помогаю людям принять тех, кого они любят.

Я задумалась над ее словами. До вчерашнего дня я не видела эту женщину в лагере, к тому же у моих родственников проблем с принятием не было: они относились ко мне точно так же, как и до нападения мятежников. Они по-прежнему командовали мной: «Мариату, принеси воды! Купи перец! Почисти зубы!» Я не очень представляла, кому конкретно помогает социальный работник, но уточнять не стала.

Камфорт жестом пригласила меня сесть на стул у своего рабочего стола.

— Нам позвонил один человек из Канады, — начала она, усаживаясь напротив меня. Зовут его Билл, он хочет разыскать девочку из этой статьи. — Камфорт протянула мне газетную вырезку с фотографией. Я удивилась, увидев на ней себя с Абдулом на руках. — Это ты?

— Да, — тихо ответила я, глядя на личико сынишки, и сморгнула слезы.

Камфорт, похоже, не заметила, что я расстроена.

— Если на фотографии ты, значит, этот Билл хочет помочь тебе. Его семья прочитала статью. Они хотят дать тебе денег на еду и одежду.

— Что такое Канада? — спросила я.

Камфорт вытащила из-за стола большую книгу — атлас, как она сказала.

— Вот Северная Америка, — пояснила она, ведя рукой по странице. — Канадой называется вот эта страна над Соединенными Штатами.

— Понятно. А в Канаде безопасно? — спросила я.

— Да, вполне. Это богатая страна. А еще очень холодная. Там по пол года идет снег.

Слово «снег» я прежде не слышала. Камфорт объяснила, что он похож на белую соль, падающую с неба, когда очень холодно.

Я представила себе прохладную весеннюю ночь в Сьерра-Леоне и летящую с неба соль.

— Там холоднее, чем самой морозной ночью в наших краях, — добавила Камфорт, словно прочитав мои мысли. — В Сьерра-Леоне такого не бывает ни днем, ни ночью.

— Этот Билл хочет забрать меня в Канаду? — спросила я.

— Нет. Но если будешь молиться, может, и заберет.

Вернувшись в лагерь, я пересказала разговор Мари и Али. Оба обрадовались и за меня, и за себя, тут же начав планировать, какую, еду купят, когда придут деньги от Билла.

— Я хочу поехать в Канаду, — объявила я. — Хочу, чтобы он забрал меня туда.

— Накупим фруктов, ананасов, кокосов, — гнул свое Али, не слушая меня. — А то давно сладкого не ели!

Мари и Али упомянули и новые дома, которые норвежская некоммерческая организация строила для ампутантов. По словам Али, мы имели право участвовать в программе, ведь наша семья с четырьмя ампутантами лишилась крова. Мятежники разрушили большую часть Магборо, в том числе и хижину Мари и Али.

— Деньги от Билла помогут нам переселиться в новый дом, — продолжал Али.

— Мариату, ты молодец! — воскликнула Мари, хлопая меня по спине.

Оставив тетю с дядей обсуждать щедрость Бил — ла, я направилась прямиком в мечеть при лагере. Несколько мужчин молилось в мужской части сразу за входом в большую синюю палатку. Женская часть располагалась в глубине шатра, и там я оказалась одна. Опустившись на колени, я прижала лоб к полу и зашептала: «Спасибо тебе, Аллах! Спасибо тебе, Аллах! Спасибо тебе, Аллах!»

Неделю спустя я снова пришла в кабинет Кам-форт. Как на иголках сидела я у ее стола в ожидании звонка Билла, опасаясь не понравиться благотворителю. Я не говорила по-английски и беспокоилась, что канадец заинтересуется другой девушкой, с которой ему будет проще общаться. Некоторые девочки из нашего лагеря успели поучиться в школе и запомнить хоть какие-то английские слова.

Что такое телефон, я узнала еще в больнице Порт-Л око. Там одному доктору за день приходилось принимать более ста пациентов, поэтому медсестры часто звонили во Фритаун проконсультироваться у столичных врачей. Но видеть я телефон не видела: у нас в деревне их не было; у нас и электричества не было. Во Фритауне многие использовали генераторы, когда отключали электричество, что из-за войны случалось часто.

Через несколько минут раздался звонок.

Вот и он, — сказала Камфорт, поднимая верхнюю часть телефона. Она немного поговорила с Биллом, потом зажала трубку в руках и обратилась ко мне: — Билл не знает ни крио, ни темне, поэтому друг друга вы не поймете, но ты, по крайней мере, можешь услышать, как он говорит. — Она поднесла трубку мне к уху.

— Здравствуйте! — сказала я на крио.

— Ча-ча… Чу-чу-чу… — ответил Билл. Точнее, так прозвучал для меня его английский.

— Меня зовут Мариату. Спасибо, что помогаете мне. Я очень вам благодарна, — продолжала я на темне.

Тут Камфорт забрала у меня трубку. Пока она общалась с Биллом на английском, я разглядывала дипломы и сертификаты, висящие на стенах кабинета. Такие же документы в рамках я видела во фритаунской больнице. «В дипломах сказано, что такая-то прошла обучение», — объяснили медсестры. Я спросила у одной, каково учиться в школе.

— Порой очень трудно, — ответила она. — Но для девочек школа открывает новые горизонты. Если выучишься, сможешь делать важные вещи, по могать людям. Тебе уже не придется сидеть в деревне и рожать одного ребенка за другим.

«Вот бы мне тоже выучиться», — подумала я тогда.

Наконец социальная работница положила трубку обратно и повернулась ко мне:

— Билл пообещал отправить тебе посылку с одеждой и деньги. Придут они через месяц. Я дам тебе знать.

Следующие несколько недель напоминали бешеный водоворот. Я с нетерпением ждала посылки от Билла. Параллельно мы готовились к выступлению на футбольном стадионе. Труппа теперь репетировала не только по выходным, но и еще несколько раз в неделю. Частенько мы заканчивали пораньше и занимались афишами предстоящего мероприятия. Умеющие писать и рисовать готовили плакаты, остальные развешивали их на улицах Фритауна.

Стараниями Виктора в пьесе про ВИЧ/СПИД у меня появились слова. «Да, она была очень хорошей женщиной», — следовало мне сказать об умершей от вируса. Я должна была выйти на сцену еще несколько раз с песнями и танцами.

Утром в день выступления Виктор раздал нам костюмы, которые под руководством его жены сшили обитательницы лагеря. В пьесе про ВИЧ/СПИД мне предстояло надеть оранжевый африканский наряд, а для песен и танцев — юбку из разрезанных мешков из-под риса.

Никогда в жизни я так не волновалась. Для поездки на стадион Виктор арендовал несколько микроавтобусов, и за час до выезда мы собрались в центральной части лагеря.

— Боишься? — спросила меня Мариату. Костюмы мы сложили в те же черные полиэтиленовые пакеты, с которыми ходили побираться.

— Да, — ответила я. — Вдруг споткнусь и упаду со сцены?

— Если сама не упадешь, я тебя столкну, — поддразнила меня подруга.

— Берегись, — с шуточной угрозой откликнулась я. — Не успеешь добраться до меня, как я сама тебя столкну!

Мы засмеялись, представляя, как деремся на сцене.

— Именно такой спектакль правительство захочет показать людям из зарубежных благотворительных организаций! хохотала Мариату. Две девчонки лупят друг друга!

Наши смешки прервал Виктор. Афиши были заранее расклеены на досках объявлений, на стенах зданий, на воротах по всему городу. Предполагалось, что на наше выступление соберется около тысячи человек, в том числе главы благотворительных организаций, помогающих обитателям нашего лагеря.

Страх опозориться опять вернулся.

— Виктор, езжайте на стадион без меня, — попросила я, отозвав руководителя в сторонку. — Я не чета другим членам труппы, которые умеют играть, петь и танцевать.

Я слышала, как подъезжают микроавтобусы, и надеялась, что мне попросту не хватит места. Но Виктор меня успокоил:

— Мариату, я очень тобой горжусь. Восстанавливаешься ты прекрасно: через такое прошла, а сегодня, смотри, готовишься выступить перед зрителями.

— Не боишься, что я опозорю всю труппу?

— Нет, — решительно ответил он. — Как раз наоборот. Мы делаем доброе дело: посредством театра помогаем ампутантам. Твое участие докажет благотворителям, что театральные кружки приносят пользу, и вдохновит на поддержку творческих программ в других районах страны. К тому же на сцене без тебя нам просто не обойтись, — добавил Виктор, ласково разминая мне плечи. — Мы ведь коллектив, почти семья, и никто тебя не бросит только потому, что ты боишься. Волноваться естественно. Если бы ты не волновалась, я бы решил, что у тебя по-прежнему душа не на месте.

Когда мы приехали на стадион, я выглянула из-за занавеса. Почти все стулья перед установленной на стадионе сценой были заняты. Я вглядывалась в лица, но не узнавала никого, хотя мой дядя Сулейман и его жена Мариату обещали прийти. Зато тут было много мужчин в костюмах, в том числе и светлокожих, как те журналисты. День выдался жаркий, поэтому женщины были в элегантных африканских нарядах и обмахивались плакатами, которые мы сделали.

Занавес еще не раздвинулся, а парни из нашей труппы выстроились на сцене и принялись барабанить. Барабанный бой служил сигналом того, что выступление вот-вот начнется. В первой его части мы все должны были выйти на сцену и спеть песню о войне, которую написал наш руководитель вместе с другими участниками труппы. Из-за небольшого роста мне предстояло стоять в первом ряду.

Виктор раздвинул занавес. Когда настал мой черед выходить на сцену, я замешкалась, но меня подтолкнула шедшая следом Мариату. На миг яркие прожекторы испугали меня — наверное, я напоминала олененка с круглыми от страха глазами. Каким-то образом мне удалось отыскать свое место и подхватить общий хор. Скоро я забыла, что стою перед чужими. Мы пели и танцевали совсем как на репетициях в лагере.

Дальше я произнесла свою реплику и поплакала в пьесе про ВИЧ/СПИД. После сцены о прощении и примирении нам аплодировали стоя. В конце все актеры вышли на сцену, держась за руки.

После выступления меня разыскали Сулейман и Мариату. Я хихикала с подружками из труппы: Мариату и девочкой по имени Мемунату, которая потеряла руку, когда мятежники ворвались во Фритаун.

Сулейман крепко меня обнял.

— Я очень тобой горжусь! — сказал он, вытирая слезы. — И буду скучать, когда ты уедешь в страну под названием Канада.

— Не волнуйся, дядя, — успокоила я, — никуда я не уеду.

Как же я ошибалась!

ГЛАВА 14

— Ну, как ты относишься к поездке в Англию? — спросила молодая женщина по имени Ябом, которая стояла передо мной.

— Даже не знаю, — промямлила я. — А решать нужно прямо сейчас?

Мари сердито зыркнула на меня, давая понять, что ответ неверный. Вечерами мы много говорили о том, что переезд в Канаду стал бы наилучшим вариантом для меня, а в финансовом плане — и для всей семьи. Молодые люди, уехавшие за границу, отправляли родным по 300 000 леоне (100 долларов) в месяц и посылки с неслыханными для нас лакомствами вроде шоколадных конфет.

И вот откуда ни возьмись в лагере появилась другая женщина и вместо Канады предложила мне Англию.

— Да-да, конечно! — Я постаралась вложить в ответ побольше энтузиазма. — Англия мне нравится!

Я мечтала выбраться из лагеря, вот только немецкую программу Адамсей отменили, а мне хотелось, чтобы сестра уехала первой. Адамсей всегда была добра ко мне, например держала за руку, когда ночью мне снились кошмары. Она заслужила спокойную жизнь.

— Завтра утром начнем оформлять бумаги, — проговорила Ябом. — Тебе понадобятся паспорт и свидетельство о рождении.

— Ни того, ни другого у нее нет, — вмешалась Мари.

— Знаю, — отозвалась Ябом. — Я помогу Мариату получить документы.

— Отлично. — Я выдавила улыбку. — Как скажете.

В лагере мы к тому времени жили почти два года. Для Мари, Абибату и Фатматы один день мало отличался от другого. Они проводили время за разговорами, дожидаясь, когда мы с кузенами вернемся и принесем собранную милостыню или купленную на рынке еду. Женщины, включая Фат-мату, которая вместе с Абдулом теперь постоянно жила в лагере, занимались готовкой. Мари, моя тетя, больше всех рвалась обратно в деревню — все равно какую. Подобно старой Мабинту, она страдала от вынужденного безделья. Они с Али надеялись получить один из строящихся для ампу-тантов домов и понимали, что на переселение понадобятся деньги. А достать их можно было только у иностранцев.

Месяца четыре прошло с тех пор, как мы с Биллом говорили по телефону. Он прислал посылку с одеждой в западном стиле, в том числе с брюками и футболками на пару размеров больше моего, и около 150 000 леоне (50 долларов). По словам Камфорт, канадец обещал прислать еще. А вот о том, чтобы забрать меня к себе, он даже не заговаривал, что расстраивало Мари и Али.

— С тобой случилось ужасное, — сказала мне тетя, — но плюсы нужно видеть во всем. Сейчас плюс состоит в шансе найти человека за границей, который приютит тебя и даст образование, необходимое для устройства на работу. А когда появятся деньги, ты сможешь помогать нам, твоей семье.

Я хотела порадовать Мари. Хотела сделать все правильно.

Как и Камфорт, Ябом назвалась социальной работницей, хотя и ее я в лагере раньше не встречала. Поначалу она придерживалась той же тактики.

— К нам обратился один человек, — заявила она.

Никогда прежде я не видела, чтобы руки человека так активно участвовали в разговоре. Они взлетали в воздух, подчеркивая каждое слово Ябом. Какое-то время я следила за ее руками, потом переключилась на гладкую лоснящуюся кожу и большие круглые глаза.

— Он живет в Англии и собрал деньги, чтобы ты прилетела к нему и получила медицинскую помощь, — продолжала женщина.

— Какую именно медицинскую помощь?

О — Этот человек, Дэвид, хочет устроить тебя в больницу, где помогают потерявшим руки и ноги в авариях и на сельхозработах — пояснила Ябом. — Там тебе сделают руки-протезы, за которые он заплатит. Ты знаешь, что такое протезы?

— Нет, — ответила я. Это слово не значило для меня абсолютно ничего.

— Ну… — Ябом подбирала подходящее объяснение. — Дэвид собирается оплатить тебе… Как бы получше выразиться? Искусственные руки.

Они работают как настоящие. Ты сможешь есть, писать — делать все то, что могла раньше.

Искусственные руки? Я легко их представила. У нескольких ребят из нашего лагеря, которым мятежники отрубили ноги, были искусственные: деревянные штуковины, которые крепились к культе длинными кусками скотча. Деревяшки постоянно отваливались, а сами ребята куда лучше двигались на одной ноге, чем с приклеенной второй. Не верилось, что от деревянных пальцев будет толк, но я знала, что ради родных обязана попробовать.

В первый день Ябом повела меня в одно из государственных учреждений неподалеку от президентского дворца. Когда мы вошли в главные ворота, я остановилась посмотреть на флаг Сьерра-Леоне, развевающийся на длинном шесте. Флаг у нас простой: три полосы — зеленого, белого и синего цветов. Прежде я видела его лишь дважды, оба раза во Фритауне.

— Ты знаешь историю Сьерра-Леоне? — спросила Ябом, когда мы стояли рядом, глядя на флаг.

— Нет, — ответила я. — Не знаю почти ничего. Только то, что в лагере рассказывали о войне.

— Ясно, — отозвалась Ябом и повела меня к скамье у торца здания.

За воротами было тихо — ничего общего с шумной, людной улицей по другую их сторону. Пели птицы, чего я не слышала с тех пор, как сбежала из Магборо. Во Фритауне птичьи голоса заглушает постоянное гудение микроавтобусов и машин, голоса огромного числа людей.

— В пятнадцатом веке путешественник из Португалии плыл вдоль побережья Западной Африки, — начала Ябом. — До территории современного Фритауна он добрался в сильный шторм. Раскаты грома эхом разносились по горам, и мореплаватель решил, что они похожи на львиный рык. Вот он и называл наш край Серра-да-Лион или Львиная Гора. — Ябом посмотрела на флаг. — Большую часть нашей современной истории Сьерра-Леоне кому-то принадлежала. Мы были одной из колоний Англии, в которую ты собираешься. Другими словами, англичане, или британцы, считали Сьерра-Леоне своей собственностью. Они строили у нас дома и добывали полезные ископаемые, пытались модернизировать нашу страну, превратить ее в подобие современного европейского государства.

— И что им помешало? — спросила я.

— Трудно сказать, — ответила Ябом и замялась, подбирая слова. — Видишь ли, европейцы считали сьерралеонцев и других жителей Африки источником… ну, в общем, рабами. — Она рассказала, как африканских рабов сажали на корабли и отправляли в Северную Америку, где они бесплатно работали на хозяев. — Многие умерли на кораблях, а выживших разлучали с родными и приговаривали к непосильному многочасовому труду. Детей отрывали от матерей, жен от мужей. Когда рабство отменили, многие освободившиеся рабы вернулись во Фритаун. Потому его и назвали Свободным городом. Эти бывшие рабы были не только из Сьерра-Леоне, но и со всей Африки. Они говорили не на менде или темне, а на крио, искаженном английском, который выучили на Западе. — Ябом обняла меня. — Независимой от Британии Сьерра-Леоне стала лишь в шестидесятых. Думаю, случилось это незадолго до рождения твоей матери. Международное признание страна получила десять лет спустя. Среди государственных чиновников процветала коррупция. Посмотри по сторонам! — она помахала руками в воздухе. — У нас богатая страна с огромным запасом природных ресурсов от алмазов до боксита. При этом жители очень бедны. От добычи полезных ископаемых простые люди не выигрывают. Когда у нас только началась гражданская война, она уже терзала «Либерию, нашу восточную соседку. В девяносто первом году, когда тебе было лет пять, человек по имени Фодей Санко основал в Либерии Объединенный революционный фронт. Санко заявил, что его цель — покончить со злоупотреблением власти среди политиков Сьерра-Леоне. Он считал, что чиновники крадут у страны деньги, продавая наши полезные ископаемые за рубеж. Но Санко оказался хуже многих политиков, которых обвинял в воровстве. Слышала старую поговорку про людей, которые видят в чужом глазу соломинку, а в своем бревна не замечают?

Я кивнула. Нечто подобное Мари говорила нам, пытаясь отучить от ябедничества, например, на тех, кто ел лишнее. «Дитя, — говорила она тому, кто жаловался, — если ты обвиняешь другого в плохом поступке, то, скорее всего, хочешь совершить его сам».

— Санко следовало искать соломинки у себя, — продолжала Ябом. — Он начал добывать алмазы и вывозить их в Либерию в обмен на оружие, необходимое для ведения войны. А еще Санко агитировал парней становиться солдатами. К тому моменту юноши часто уже были эмоционально сломленными. Страна у нас бедная, ни образования, ни работы у людей нет, других перспектив те парни не видели, вот и стали для лидера повстанцев легкой добычей. Мариату, наша страна одна из беднейших в мире. Вот переедешь в Англию и сразу все поймешь. Ты увидишь, какая у лондонцев одежда, какая еда, какие дорогие дома, какие роскошные театры и музеи. У нас есть красивые песчаные пляжи, но, пожалуй, это единственное, что есть у нас и чего нет в Англии.

За разговором мы просидели на скамейке около часа. Едва стих теплый утренний ветерок, государственный флаг перестал развеваться.

— Нам пора войти в здание и заполнить бланки, — сказала Ябом, глядя на положение солнца. — Уже перевалило за полдень, и если мы не оформим бумаги, ты никуда не поедешь!

Прежде чем мне сделали свидетельство о рождении, пришлось ответить на уйму вопросов. В кабинете первого этажа нас с Ябом усадили напротив женщины в наряде, который я теперь ассоциировала с бизнесом: белая блузка с узкой бежевой юбкой и черные туфли на высоком каблуке.

Первые несколько вопросов были легкими.

— Где ты родилась? Где живешь сейчас? Полное имя твоей матери? — допытывалась женщина, а потом попросила: — Назови дату своего рождения.

Эта просьба поставила меня в тупик. Я посмотрела сперва на чиновницу, затем на Ябом и пожала плечами:

— "Ты не одна такая, — успокоила меня чиновница. — В большинстве районов Сьерра-Леоне даты рождения детей не фиксируются. Но нам нужно что-то записать. Попробуем угадать?

— Как считаешь, в какое время года ты родилась? — спросила Ябом.

Я крепко задумалась.

— Отец говорил, что в день моего рождения шел дождь. Но с его слов получалось, что в то время дождя не ждали. Может, тогда заканчивался сезон засухи? — рассуждала я.

— Пусть будет май, — предложила Ябом.

Чиновница записала месяц, а потом спросила:

— У тебя есть любимое число? Нам нужен не просто май, а конкретный день.

Цифры я выучила лишь во Фритауне, когда начала побираться. Тогда я и усвоила, что деньги бывают разного номинала.

— Даже не знаю. Мне нравится двадцать пять, — ответила я.

— Тогда пусть будет двадцать пятое, — кивнула женщина.

День рождения я прежде не отмечала, но знала, что появилась на свет четырнадцать лет назад. Так двадцать пятое мая стало моим официальным днем рождения.

В конце беседы чиновница попросила меня расписаться.

— Я не умею писать, — сказала я.

— По требованию государства официальный документ вроде свидетельства о рождении или паспорта должен содержать подпись. Поскольку очень многие люди потеряли на войне руки, допустимо «расписываться» ногами. Мы сделаем отпечаток пальца ноги.

Ябом нагнулась, сняла шлепку у меня с правой ноги, вытерла большой палец сухой салфеткой и макнула в синие чернила. Потом она прижала мой чернильный палец к нескольким документам.

— Отлично, — проговорила чиновница, когда мы закончили. — Твое свидетельство о рождении будет готово недель через шесть.

— Тогда твой отъезд в Англию станет на шесть недель ближе, — добавила Ябом, когда мы поднялись, чтобы уйти.

После нашей первой встречи я то и дело порывалась рассказать Ябом о Билле из Канады, но каждый раз передумывала. Не то чтобы я не доверяла социальной работнице. Как раз наоборот: мягким характером она напоминала мне Фатмату, которая делала для меня очень много и никогда не просила ничего взамен. Я просто беспокоилась, что отъезде Англию сорвется, если Ябом узнает, что мной интересуются другие благотворители.

Тем временем родственницы начали собирать для меня западные наряды. Я девушка миниатюрная: после переезда в Северную Америку выяснилось, что у меня четвертый размер одежды[3]. Большинство вещей, которые жертвовали в лагерь, были мне велики, поэтому Абибату и Фатмата обратились за помощью к отцу Маурицио. Вскоре после этого он передал мне джинсы в итальянском стиле — зауженные, облегающие фигуру, как перчатка. Футболки, которые отыскал священник, тоже сидели плотно.

Впервые примерив джинсы, я воскликнула:

— Как женщины в таком ходят?! Я даже колени согнуть не могу.

— Зато каждый изгиб твоего тела видать! — засмеялась Фатмата.

Вскоре в палатке у нас стало некуда ступить. Вдоль стен комнатушек и раньше лежала запасная одежда, теснились кастрюли и сковородки, мешки с рисом и другими припасами, которые мы приготовили к сезону дождей. Сейчас еще добавился большой черный чемодан, который принесла мне Ябом. В него я и сложила вещи от отца Маурицио.

Как-то вечером мы сидели у костра с Мари, Абибату, Фатматой и Адамсей. Мальчики и мужчины ушли в мечеть. Обычно, когда собиралась сугубо женская компания, все болтали наперебой, но в тот вечер было тихо.

— Мариату, прости меня, — начала Мари, вороша костер палкой. — Я не поверила тебе, когда ты рассказала свой дурной сон с пальмовым маслом.

Удивленная ее извинением, я не знала, что сказать.

— Возможно, ни один из нас больше не увидит родной дом, — вмешалась Абибату. — Эта война идет слишком долго и причиняет слишком много страданий. Но у тебя, Мариату, есть шанс. Шанс чего-то добиться.

— Мне бы тоже очень хотелось уехать, — тихо проговорила Адамсей. Ее лицо блестело от слез. Мне хотелось обнять ее и сказать: «Езжай вместо меня». — Помнишь, как после Манармы я неделю не могла выбраться из буша?

Я медленно кивнула. К то му моменту, как Адамсей попала в больницу Порт-Локо, ткани вокруг ран уже поразила гангрена. Докторам пришлось завершить начатое мятежниками: отрезать моей двоюродной сестре большую часть левой руки.

— Ты умнее меня, Мариату, — продолжала Адамсей. — Ты всегда знаешь дорогу и хорошо разбираешься в людях. Ради меня постарайся не потеряться в чужой стране под названием Англия, а потом укажи путь и мне.

— Мариату, ты наша надежда на будущее, — сказала Мари. — Воспользуйся медицинской помощью, получи образование, найди работу.

Целую минуту все молчали; искры от костра взлетали в небо. Прервала молчание моя тетя, снова подав голос:

— Никогда не смотри назад, Мариату. Начнешь оглядываться погрязнешь в сожалениях и упущенных возможностях. Смотри только вперед.

Утром, когда я уезжала в Англию, меня провожали родные, Виктор и некоторые члены труппы. Моя подруга Мариату уехала в Соединенные Штаты вскоре после нашего выступления на футбольном стадионе, и я по ней скучала.

— Не забудь нас! — попросил Виктор, когда подошла его очередь прощаться.

— Да разве можно вас забыть? — воскликнула я, ни капли не покривив душой, потому что знала: участники театральной труппы запомнятся мне навсегда. Мемунату и другие ребята спели прощальную песню, и я с ними станцевала.

Из родных первым ко мне подошел Мохамед.

— До свидания, Мариату! — проговорил он, обнимая меня сильными мускулистыми руками.

Потом Абибату протянула мне закрытую крышкой жестяную миску с рисом и соусом.

— Это для парома. Вдруг проголодаешься? — сказала она, и я с трудом удержалась от слез.

— Пошли, Мариату, — сказала Мари, поднимая мой чемодан.

При виде того, как тетя, еще миниатюрнее меня, волочит огромный чемодан, я невольно расхохоталась.

— Помогите ей! — крикнула я Ибрагиму и Мохамеду.

Они подхватили чемодан с разных сторон и подняли себе на головы.

— Ах, Мариату, вот уж по твоим вечным командам я точно скучать не буду! — с улыбкой заявил Ибрагим.

Я захихикала и толкнула его, пытаясь сбить с ног, но потом сдалась и расцеловала парней в обе щеки.

Меня проводили до такси-микроавтобуса, ожидавшего на улице. Ябом уже сидела в салоне.

Когда чемодан благополучно уложили в багажник микроавтобуса, я, усевшись на переднее сиденье рядом с водителем, высунулась в окно и помахала рукой. Родные и друзья улыбались мне. Я улыбалась им в ответ, хотя поджилки у меня тряслись. Казалось, на плечи мне легло тяжкое бремя. «Увижу ли я когда-нибудь своих близких? — гадала я, когда микроавтобус сдвинулся с места. — Смогу ли оправдать их надежды?»

Я сморгнула слезы. Микроавтобус покатил по пыльной дороге, а мне вспомнились слова Мари: «Смотри только вперед»:

ГЛАВА 15

— Опять дождь! — буркнула я и, потирая глаза, вылезла из постели, после чего посмотрела из окна кухни на покрытую рябью Темзу. — В Лондоне даже больше дождей, чем в Сьерра-Леоне во влажный сезон, — сказала я Ябом, которая потягивала кофе из кружки. — Нам сегодня придется выходить из дома?

— Надо заняться чем-нибудь интересным, — ответила моя наставница и посмотрела на дверцу холодильника, где был прикреплен листок с названием мест, которые Дэвид рекомендовал нам посетить. — Сходим в Музей естественной истории?

Все две недели нашего пребывания в Лондоне дождь лил каждый день. В больницу меня пока не записали, и Дэвид предложил нам осмотреться в городе. В его списке числились здание Парламента с большими часами на башне под названием Биг-Бен, Вестминстерское аббатство, собор Святого Павла и Музей мадам Тюссо.

— Что за Музей мадам Тюссо? — спросила я у Ябом.

— По словам Дэвида, там стоят фигуры самых главных знаменитостей и они выглядят как живые.

— Что за знаменитости такие? — спросила я.

— Понятия не имею, — покачала головой Ябом.

Двухкомнатная квартира, где мы жили, принадлежала Мариаме, сьерралеонке, которая помогла Дэвиду организовать мой приезд. Ябом включила мне телевизор, и я уселась, скрестив ноги, и стала смотреть выступление группы под названием W Sync. О чем поют парни, я не понимала, поэтому толком не могла прочувствовать ритм.

— Западная музыка звучит как-то неестественно, — сказала я наставнице, которая мыла посуду после завтрака. — Где барабанщики?

Я выключила телевизор, как показала нам Мари-ама, и пошла на кухню к Ябом.

— Не нравится мне эта страна, — пожаловалась я. — Здесь все серое, а в Сьерра-Леоне все яркое — и одежда, и деревья, и цветы.

— Ты привыкнешь к Лондону, — пообещала Ябом. — Со временем ты поймешь, как устроена Англия, и полюбишь здешние цвета.

— Серый полюбить трудно, — засмеялась я.

На лондонских улицах люди ходили очень быстро, друг на друга не смотрели и не здоровались — просто спешили прочь, даже не кивнув друг другу. Перед выходом из квартиры Мариамы нам с Ябом приходилось надевать странные сапоги под названием «Веллингтоны» и неудобные прорезиненные курки.

Наставница все-таки уговорила меня выйти на улицу, и я крепко обхватила себя руками, потому что зубы мигом застучали. В Лондоне было не только дождливо, но и холодно.

— Ябом, может, мы зайдем куда-нибудь? — попросила я.

— Давай прокатимся на автобусе, — предложила она.

— Да! — воскликнула я. — Сядем наверху!

Едва увидев двухэтажный красный автобус, я сказала Ябом, что мечтаю на таком прокатиться. В сьерра-леонских микроавтобусах пода-пода всего пятнадцать мест для сидения, еще десятеро всегда сидят на полу и цепляются к автобусу по бокам и сзади.

Сколько пассажиров в лондонских автобусах, я даже сосчитать не могла.

Мариама перебралась в Англию до войны и сейчас активно участвовала в жизни сьерра-леонской диаспоры в Лондоне — организовывала ужины и помогала новоиспеченным иммигрантам с работой и жильем. Деньги на медобслуживание для меня тоже собирали при ее участии, в основном у лондонских сьерралеонцев.

— Мы прочитали про ампутантов в газете и просто не смогли остаться в стороне, — сказала мне Мариама.

В ее квартире у меня впервые в жизни появилась собственная комната. Вот только там всегда было темно, потому что окна выходили на другую серую многоэтажку. К тому же мне не нравилось спать одной: казалось, что комната слишком большая и пустая, а я привыкла, чтобы по обе стороны от меня кто-то лежал. Ночами я слушала дыхание родных и друзей и чувствовала себя в безопасности. В лондонской комнате среди ночи я слышала только гул холодильника и электропроводов.

После приезда в Англию мне начали сниться кошмары про мятежников. Мне чудилось, что я снова иду по глинистой дороге в Порт-Локо и за мной гонятся повстанцы. Ястреб громким криком предупредил меня, что на горизонте опасность. Выглянув из-за высокой слоновой травы, я увидел командира мятежников. Он махнул рукой, отправляя своих парней в атаку, и тогда я увидела их лица: дикие глаза, разинутые рты, на щеках кровь моя кровь. Парни с криком помчались ко мне из кустов. Не успела я оглянуться, как головорезы навалились на меня, размахивая мачете.

От таких кошмаров я просыпалась с криками. Ябом в мятой ночнушке и со всклокоченными волосами прибегала из соседней комнаты, которую делила с Мариамой. Наставница забиралась ко мне под одеяло и гладила по голове, совсем как Фатмата и Абибату гладили меня в больнице. Я засыпала, но потом меня снова будил кошмар.

— Может, эти сны приходят именно сейчас, потому что ты далеко от мятежников и тебе ничто не угрожает, — объясняла мне Ябом. — Приближаются волнующие события, и тебе пора поговорить о воспоминаниях.

— О нападении мятежников я никогда по-настоящему не говорила, — призналась я. — Только с докторами и журналистами. Все они так старательно вели записи, что едва на меня смотрели. Часто я даже не понимала, слушают ли они.

— Тогда расскажи мне, — тихо попросила Ябом, поворачиваясь на бок. Мне нравилось, что от нее пахнет мылом «Айвори», что она греет меня своим теплом.

Пока наставница обнимала меня, я выкладывала ей историю своей жизни. Я рассказала ей о Магборо, о том, как поселилась у Мари и Али. О том, что запомнила про нападение повстанцев; о мужчине, который встретился мне в кустах и помог найти дорогу к Порт-Локо. Я рассказала даже про Салью и чувство вины за то, что из страны вывезли меня, а не Адамсей.

— Она заслуживает отъезда больше меня, — afe. сказала я, вздохнув. — Адамсей — очень хороший человек, а я негодная. Я убила Абдула.

Ябом слушала с таким вниманием, какого раньше мне никто не уделял. Когда я закончила, наставница рассказала мне о себе. Она была замужем и мечтала завести детей, но не раньше, чем прекратится война.

— Пусть сначала минует опасность, чтобы у сына или дочери была возможность вести мирную жизнь, — пояснила она. — А ты детей хочешь?

— Да, — ответила я. — Всегда мечтала о четверых. И до сих пор мечтаю.

Ты не виновата в смерти Абдула, — мягко сказала Ябом. — Множество младенцев в Сьерра-Леоне умирает от болезней и недоедания. Ты сама была еще ребенком, а у ребенка детей быть не должно. К тому же, насколько я понимаю, Абдулу досталось много любви от Мари, Абибату, Фатматы и Мабинту. Как и тебе, когда ты поселилась у Мари и Али. Тебе хоть раз приходило в голову, что в твоих несчастьях виноват недостаток материнской любви?

— Нет, ответила я. Таких мыслей у меня никогда не возникало.

Но предстоящая жизнь меня пугала, и я доверилась Ябом:

— Мои родные ждут, что я выучусь в школе и найду хорошую работу, но как мне справиться без рук? Я очень хочу, чтобы семья мной гордилась. Чтобы Мари, Али и остальные вернулись в Магбо-ро к своей прежней жизни. Сейчас им не по карману даже переезд из лагеря в деревню. Я мечтаю добиться успеха и собрать деньги на их возвращение. Вот только не представляю, как это сделать.

Ябом приподнялась на локте.

— На твои плечи легла слишком большая ответственность, — заметила она. — Если получишь новые руки, а со временем — и образование, то однажды сможешь и работу найти. Тогда твоим родным не придется беспокоиться о том, что ты нуждаешься в уходе и обеспечении. Сейчас тебе следует сосредоточиться на собственной независимости. О других пока не думай.

— Хорошо, попробую, — согласилась я, хотя менее острой проблема для меня не стала.

Электробудильник на тумбочке показывал четыре утра: оказывается, мы проговорили почти всю ночь.

— Давай утром купим цветы, а потом начнем учить алфавит, — предложила Ябом. — Тогда и в комнате, и у тебя на душе станет светлее.

На этом мы обе заснули.

Ябом обещала, что со временем я привыкну к Лондону, а Дэвид то же самое сказал о протезах. Он вместе с Ябом и Мариамой ходил со мной к доктору, когда я впервые попробовала надеть искусственные руки. Приспособление из блестящего металла пристегивалось наподобие рюкзака широкими кожаными ремнями. Оно было громоздким и очень-очень тяжелым. Чтобы натянуть его, пришлось напрягать каждую мышцу рук и спины.

По заверениям взрослых, эти протезы были только временными. Для изготовления настоящих искусственных рук, ради которых я прилетела в Лондон, требовалось еще несколько недель. С культей сняли несколько слепков, опуская их в формочки с вязкой пластмассой. Мне обещали, что новые руки, сделанные из пластика, будут меньше и легче, а пока следовало довольствоваться ужасными железками.

Слушаться они отказывались категорически. Два-три раза в неделю больничный терапевт учила меня поднимать толстыми металлическими пальцами пластмассовые кольца и мячи размером с кулак. Когда руки мне направляла доктор с прямыми белокурыми волосами, мне удавалось переложить монетку из одной картонной коробки в другую, но самостоятельно я даже подцепить монету не могла. В итоге громоздкие протезы опрокидывали коробку, и я вздыхала от досады и смущения.

— Все хорошо, — на британский манер уверяла меня доктор, но я видела, что она тоже разочарована. Ее кремовая кожа покрывалась пятнами, когда она сжимала кулаки, болея за меня, как, по ее словам, футбольные фанаты болеют за любимых игроков.

Наверняка фанаты тоже поддерживают своих любимчиков даже в тех случаях, когда знают, что на хороший удар надежды нет.

Дэвид и Мариама хотели, чтобы для тренировки я надевала протезы каждый день. По утрам первым делом мне следовало облачиться в джинсы и рубашку с длинными рукавами от отца Маурицио, а потом самостоятельно надеть протезы. Я ставила железки на кровать, садилась на пол и натягивала ремешки. Если протезы падали, что случалось часто, приходилось начинать снова. Я пробовала ставить их на стул и подползать к ним задом, но в итоге стул опрокидывался.

Ябом, жалея меня, проскальзывала ко мне в комнату после ухода Мариамы и помогала надеть железные руки. Впервые завтракая с протезами, я проткнула длинным пальцем намазанный маслом тост. Ябом предложила мне съесть его прямо с пальца, как кусок мяса на вертеле, но я лишь нахмурилась. Мне не хотелось питаться таким образом. Я научилась неплохо есть и без протезов, используя ложку или вилку, которые крепились к предплечью на липучке. Никакие блюда не вызывали проблем, даже рис и мелкий горошек. Фальшивые пальцы мне не требовались.

После инцидента с тостом я вообще отказалась от завтраков. Выходила из своей комнаты в протезах и, обливаясь слюной, смотрела на коробки с хлопьями, молоко и сливки, бананы и хлеб, но вслух твердила, что не голодна. Потом я снова плелась в спальню и хандрила там, пока не являлась Ябом и не забирала меня.

По выходным мы с ней осматривали город. Но теперь я ненавидела прогулки по Лондону пуще прежнего. В первые недели моего пребывания в Англии люди просто неслись прочь, а Сейчас замедляли шаг и глазели на меня и на мои металлические руки. Ма-риама и Ябом купили мне толстую кофту из синей шерсти на два размера больше нужного, чтобы вместилась металлическая конструкция. Но серебристые кисти все равно торчали из рукавов, и прохожие высовывали носы из-под зонтов, чтобы полюбоваться невиданным зрелищем крошечной негритянки в огромной кофте, у которой вместо рук торчат металлические штуковины длиной в фут.

До протезов походы в цветочный за углом были моим любимым лондонским времяпрепровождением. Я могла часами нюхать разноцветные розы и белые лилии, восторгаться букетами, которые составляла хозяйка магазина. На деньги, которые Мариама и Дэвид выдавали мне на сувениры, я покупала гардении и ставила их в стеклянную вазу на комоде в своей комнате. Теперь милая рыжеволосая продавщица ходила за мной по магазину, опасаясь, что я разобью одну из ваз. Однажды меня и правда угораздило, и я опрокинула целый букет белых роз.

Попрошайничая во Фритауне, я научилась не поднимать глаз, но чужие взгляды все равно замечала. Равно как замечала и бездомных, грязных и растрепанных, которые собирали подаяние не в пакеты, а в консервные банки. Одного парня я постоянно встречала у входа в метро возле нашего дома. На вид лет двадцати, с грязными белокурыми лохмами, он носил рваное пальто, коричневую вязаную шапку и потертые, усеянные пятнами джинсы. Руки у него были вечно в грязи, а пальцы желтые — от курения, как объяснила Ябом. Иногда он просто сидел на голом бетоне, иногда играл на гитаре. Один раз при мне он стучал на африканском барабане. Получалось у него не очень, куда хуже, чем у ребят в Сьерра-Леоне, которые барабанили быстро и звучно. Но парень старался.

Я осторожно — насколько позволяла металлическая конструкция — поддевала Ябом локтем, намекая, что парню нужно дать пару монет.

— Мы не можем сорить деньгами, — возражала моя наставница.

— Ну пожалуйста! Он ведь совсем как я в лагере ампутантов, — умоляла я.

Сжалившись, Ябом кидала пару монет парню в футляр для гитары, а я улыбалась, стараясь привлечь его внимание. Но он тоже умел не поднимать глаз.

— Почему молодым людям в Лондоне приходится побираться? — спросила я однажды Мариаму и Дэвида, когда мы ужинали бараниной с рисом. — Я считала Англию богатой страной, где у каждого по «мерседесу».

— Англия впрямь благополучнее Сьерра-Леоне, — ответил Дэвид, — но бедные есть и здесь. Они есть во всех странах мира. Между прочим, их больше, чем богатых.

У меня упало сердце. Я поняла: если останусь в Англии и не получу образование, буду побираться, как и в Сьерра-Леоне, вот только по улицам придется бродить среди холода и дождя.

В тот же вечер после ужина я попросила Ябом принести с холодильника цветные магнитные буквы. До сих пор я не особо старалась учить алфавит, потому что ненавидела двигать буквы металлическими пальцами. Пока Дэвид с Мариамой убирали со стола, я шепотом попросила наставницу принести буквы в комнату, а потом помочь мне снять протезы. Мы сели по-турецки на пол, и я культями принялась раскладывать буквы. В итоге я потратила часа полтора, сделала несколько ошибок, которые Ябом пришлось исправить, но в итоге разложила алфавит по порядку.

Наставница была очень довольна.

— Завтра начнем учить английские слова, — пообещала она.

Наши уроки правописания продвигались успешно, но через пару недель Ябом огорошила меня вопросом:

— Мариату, кто такой Билл?

Не зная, как ответить, я посмотрела на Мариаму и наткнулась на ее злой взгляд.

Мы втроем сидели в гостиной. В тот день, вернувшись с госслужбы, Мариама позвала Ябом, которая помогала мне с буквами, к себе в комнату. Я включила телевизор и смотрела клипы, пока женщины не вернулись. Мариама выключила телевизор, а Ябом села ко мне на кушетку.

— Мариату, кто такой Билл? — повторила Мариама куда резче, чем моя наставница.

Отчасти я надеялась, что они уже знают про Билла. В конце концов, Ябом регулярно звонила во Фритаун, докладывала в лагерь о моем лечении и просила передавать новости моим родным. После очередного звонка она сообщила мне, что Мари, Али и Адамсей перебрались в деревеньку недалеко от Масаики, примерно в часе езды от Фритауна на микроавтобусе. По словам Ябом, деньги на переезд они получили из Канады. «Как они с Мари-амой могут не знать о Билле?» — спросила я себя сейчас.

Мариама барабанила пальцами по боку стула.

— Мариату, кто такой Билл? — снова спросила Ябом. — Пожалуйста, скажи нам!

Я сделала глубокий вдох и рассказала, как Билл появился в моей жизни и в жизни моих близких.

— Почему ты не говорила нам о нем раньше? — спросила Мариама, когда я закончила.

— Я думала, вы уже знаете, — ответила я. — Тем более он не хочет, чтобы я переезжала в Канаду.

— Мариату, он очень даже хочет, чтобы ты переехала в Канаду, — вздохнула Ябом. — Он согласился перевезти тебя туда.

Я постаралась скрыть радость. Мариама, Ябом и Дэвид много для меня сделали. Обижать их мне совершенно не хотелось. Но от новостей Ябом настроение у меня резко улучшилось. Не знаю почему, едва услышав про странное место под названием Канада, где с неба падает соль, я поняла, что путь мой лежит именно туда.

— Когда Билл ждет меня в Канаде? — спросила я.

— Твои протезы будут готовы со дня на день, — сердито, сказала Мариама. — Надо научиться ими пользоваться. Ты по-прежнему нуждаешься в мед-обслуживании, поэтому из Англии уехать не можешь.

Щеки мне залил горячий румянец.

— Но я хочу в Канаду, — пробормотала я. — В Англию меня пригласили на шесть месяцев. А дальше? Можно мне потом уехать в Канаду?

— Есть большой шанс, что тебе позволят остаться в Англии, — сказала Ябом, обнимая меня за плечи. — Семья Мариамы готова тебя спонсировать. Как только ты привыкнешь к протезам, сможешь пойти в школу для девочек.

— Зачем?! — крикнула я, испугав не только Мариаму с Ябом, но и себя саму. — Зачем мне носить эти штуковины?! — спросила я, подняв металлические кисти. — Я их ненавижу. Без них у меня получается делать что угодно, причем куда лучше, чем в них. Я хочу поехать в другое место. Хочу в Канаду!

— Не будь такой неблагодарной! — напустилась на меня Мариама. — Здесь у тебя есть шанс, о котором дети во фритаунском лагере могут только мечтать.

Я вскочила и затопала ногами.

— Я ничего этого не просила. Но теперь прошу отпустить меня в место под названием Канада!

Убежав к себе в комнату, я сорвала протезы и швырнула их на пол. Ябом, прибежав следом, попыталась меня утешить.

— Отстань! — крикнула я, отталкивая ее к двери. Наставница испуганно смотрела, как я дико размахиваю руками. Я набросилась на нее, совсем как на Абибату в ночь, когда та не дала мне напиться обезболивающих, чтобы убить себя и своего ребенка. Ябом отступила на несколько шагов, уклоняясь от меня, и я захлопнула дверь у нее перед носом.

Сбивчиво дыша, я пятилась, пока не врезалась в кровать. Осев на пол, я обхватила голову руками и заплакала.

Со временем слезы кончились, но я так и сидела в своей комнате, пока все не легли спать и в квартире не наступила тишина. Никто не заглянул ко мне посмотреть, как дела, и пожелать спокойной ночи. Мариама и Ябом, наверное, надеялись, что я тоже уснула, а на следующий день мой гнев утихнет.

Гнев у меня и впрямь утих, в отличие от твердого намерения перебраться в Канаду. Как ни умоляли меня Мариама и Дэвид остаться в Англии, я держалась своего решения. Поняв, что дальнейшие споры бессмысленны, Ябом начала оформлять мне канадскую визу.

Однажды утром мы поехали в посольство Канады.

— Извините, но вам нужно вернуться на родину и там подать документы на канадскую визу, — сказала приятная молодая женщина.

— Но девочка не может вернуться в Сьерра-Леоне. Там идет война, — объяснила Ябом. — Вдруг ей больше не удастся покинуть страну?

Это было не совсем так. Стоял февраль 2002 года, и буквально месяц назад президент Ахмад Теджан Кабба объявил об окончании войны.

— По правилам она должна запрашивать визу из Сьерра-Леоне, — вежливо повторила женщина. — Здесь я ничего сделать не могу.

— Тогда я поеду домой! — объявила я наставнице, когда мы шли обратно к станции метро.

— Если вернешься, то неизвестно, сможешь ЛИ потом уехать, — предупредила Ябом. — Мариама и Дэвид правы: Англия — твой шанс. Возвращаться в Сьерра-Леоне очень рискованно. Во Фритауне даже канадского консульства нет. Где, по мнению этой чиновницы, ты будешь оформлять документы? Велика вероятность, что тебе придется остаться во Фритауне. Ты этого хочешь?

Я подождала, пока мы не сядем рядышком в вагоне лондонском метро.

— Сердце подсказывает, что в Англии мне не место, — шепнула я наставнице, взяв ее под руку. — Не могу объяснить, откуда такое предчувствие, но оно есть. У меня и раньше бывали предвидения, например о том, когда нападут мятежники. Я пыталась рассказать об этом взрослым, но в итоге слушалась их приказов. А теперь я хочу, чтобы мне поверили. Своими обрубками я научилась делать почти все, искусственные руки мне не нужны. И я хочу повидать родных. А потом, так или иначе, получу визу и уеду в снежную страну Канаду, где буду учиться в школе и добьюсь успеха.

— Хорошо, Мариату, я тебе поверю, — сказала Ябом. — В конце концов, это твоя жизнь. Постараюсь помочь тебе, чем смогу.

ГЛАВА 16

После моего срыва Ябом, Мариама и Дэвид перестали заставлять меня гулять в протезах, а за обедом держать вилку фальшивыми пальцами. Постепенно они даже перестали спорить, когда я говорила: «Не сегодня. Давайте потренируемся завтра».

В свою очередь, я показала им, что могу завязывать шнурки на кроссовках, застегивать молнии на свитерах и куртках, снимать крышки с банок и бутылок культями и зубами. Я даже начала сама готовить — в основном рис со жгучим перцем, курицу и рыбу, которые мы с Ябом покупали на рынке.

— Кажется, мы ошиблись, решив, что протезы пойдут тебе на пользу, — как-то вечером сочувственно сказал мне Дэвид.

— Нет, — возразила я. — Может, однажды я привыкну их носить, но пока мне нравится делать все по-своему. Спасибо за помощь, Дэвид. Я многому научилась в Англии.

Так оно и было, хотя взрослые считали мой приезд неудачей. Теперь я немного читала по-английски, даже могла разобрать некоторые вывески на улице, а еще научилась считать до ста. Но самое главное, что я научилась верить в себя: слушать внутренний голос, отстаивать свои потребности и желания.

В очередной дождливый день я вылетела из Лондона во Фритаун. В небольшом чемодане у меня лежали новые протезы, тщательно упакованные в папиросную бумагу. Изготовленные специально для меня, они заменили металлическую конструкцию. Они были меньше и легче, сидели плотнее, но без них я по-прежнему обходилась лучше.

В Лондоне я поняла и еще кое-что о себе: оказалось, что меня привлекает мода. Рядом с пластиковыми протезами в чемодане лежали черные кожаные сапожки на шпильках.

— Куда ты будешь их носить? — удивилась Ябом, когда я попросила ее их купить. — И как собираешься ходить на таких каблуках?

Однако эти сапожки я носила везде. Прежде чем покинуть Лондон, я полюбила гулять по городу, засунув руки в карманы темно-синей шерстяной куртки, которая прекрасно на мне сидела, в шелковом кашне Мариамы и в своих модных сапожках.

Едва мы заняли места в самолете, я опустила шторку иллюминатора: не хотелось смотреть, как мы разгоняемся, взлетаем, поднимаемся все выше и выше к облакам, а потом пронзаем их. В каждой яме зоны турбулентности я хватала Ябом за руку и крепко прижималась к ней.

Большинство других пассажиров спали во время полета, но я не решалась сомкнуть глаза, боясь, что самолет разобьется. Вместо этого я внимательно слушала английскую речь стюардесс и даже кое-что понимала. Потом нам принесли курицу с картошкой, а перед заходом на посадку я наложила макияж. Мне было почти пятнадцать, и в Лондоне Ябом разрешала мне пользоваться ее косметикой. Перед моим возвращением во Фритаун Мариама купила мне блеск для губ, розовые тени, коричневую подводку и маленькую косметичку, чтобы все туда положить.

Была почти полночь, когда мы приземлились в международном аэропорту Лунги, отделенном от Фритауна рекой Сьерра-Леоне. Вопреки позднему часу аэропорт кишел носильщиками и таможенниками. Пограничник проштамповал мне местный паспорт и выпустил из зоны контроля.

У здания аэропорта мальчишки свистели нам с Ябом и протягивали руки, прося милостыню. Горячий сырой воздух и маленькие побирушки повергли меня в шок. Такие же дети, как я, они кормили свои семьи — пытались заработать пару леоне на овощи и рис. Аэропорт — хорошее место для попрошайничества: новоприбывшие иностранцы, в основном представители благотворительных организаций, после долгих перелетов настроены на щедрость.

Ябом дала одному из мальчишек пару леоне, чтобы тот сложил чемоданы на тележку и проводил нас к ожидающему пассажиров такси-микроавтобусу. В салон набилось человек пятнадцать, сплошь иностранцы, кроме Ябом и меня.

Такси отвезло нас на паром. Посреди реки я выбралась наружу, подошла к бортовому ограждению и вдохнула воздух, напоенный ароматом горящего угля и жгучих специй. «Я дома, — с улыбкой подумала я, но потом по телу пробежала ледяная дрожь. — Вдруг мне больше не выбраться из Сьерра-Леоне? Я просто не могу вернуться к попрошайничеству». В тот моменту меня появились опасения, что отъезд из Англии — чудовищная ошибка.

Вернувшись в салон, я не стала делиться опасениями с Ябом. Она задремала, поэтому я разбудила ее только в тот момент, когда мы переправились во Фритаун и я увидела, что нас встречает ее муж. Он погрузил наши чемоданы в машину-развалюху, которую одолжил у приятеля. Я села сзади, Ябом — впереди, рядом с мужем.

Даже в этот поздний час на улицах кипела жизнь — люди жарили кассаву на кострах, пытались спать, разложив соломенные циновки на бетоне или прямо на грунтовой дороге. Сильно устав, я почти заснула, но у башенных часов Фритауна супруг Ябом свернул налево.

Куда вы едете? — Я мигом встрепенулась и наклонилась вперед.

— К нам домой, — ответила Ябом.

— Но мне нужно в лагерь! — воскликнула я.

— Мариату, туда тебе нельзя, — проговорила Ябом и повернулась ко мне лицом. — Прости, но это не обсуждается.

Но почему? — спросила я. — Мне хочется увидеть родных!

Твои родные перебрались в деревню под Ма-саикой, — напомнила Ябом.

— Уехали лишь несколько членов нашей семьи! — вскричала я. — У меня в «Абердине» родственники и друзья. Пожалуйста, отвезите меня туда.

— Послушай, Мариату, — сказала Ябом мягко, но при этом строго, — в нашей стране еще очень много страданий. Война закончилась, но многие не могут вернуться в свои деревни. Пострадавших вроде тебя тоже предостаточно. Тебе может показаться, что местные будут счастливы, что ты съездила в Англию, а теперь собираешься в Канаду, но в глубине души они завидуют. Они хотят того же, что досталось тебе. И готовы на что угодно, даже нанять колдуний, чтобы те наложили порчу и удача тебе изменила.

— Завистники мне не страшны, — возразила я. — Никто из моих знакомых плохого мне не пожелает. Только не после всех моих мытарств. Отвезите меня в лагерь!

Несколько секунд Ябом молча на меня смотрела.

— Мариату, — наконец проговорила она, — я хочу тебе помочь, но ты должна меня слушаться.

— А ты должна мне доверять! — заявила я, повышая голос. — В Лондоне ты дала мне обещание. Я хочу в «Абердин»!

— Пусть едет, куда хочет, — вмешался муж Ябом. — Она достаточно взрослая, чтобы решать самой. — Он свернул в ухабистый, изрытый ямами переулок и вскоре вернулся на дорогу, ведущую в «Абердин».

Когда мы притормозили около лагеря, я увидела горящие костры, услышала голоса людей и лай собак.

— Внутрь мне лучше пойти одной, — сказала я наставнице, которая выбралась из машины и открыла мне дверцу.

— Вопреки здравому смыслу, я тебе доверяю, — вздохнула Ябом. — Через пару дней я проведаю тебя. Все будет хорошо, Мариату. У тебя все будет хорошо.

Я подцепила ручку чемодана и повесила через плечо сумку на длинном ремне.

— Счастливых каникул с мужем, — сказала я наставнице, поворачивая к воротам лагеря. — Скоро мы снова встретимся и поедем в Канаду. Ни о чем не беспокойся.

— Эй, здравствуйте! Здравствуйте! — позвала я.

Мохамед, Ибрагим, Абдул и Фатмата очень обрадовались, когда я их разбудила. Благодаря Ябом, регулярно звонившей в лагерь, мне было известно, что у Абдула и Фатмату родилась дочь, названная в мою честь Мариату.

Фатмата обнимала меня и всхлипывала. Мохамед, как всегда, шутил:

— Ты просто не смогла без меня жить! Может, нам пожениться?

— Ха-ха! — Я скорчила гримасу, но не могла не признать, что в белой майке и белых брюках двоюродный брат выглядит потрясающе. — Что с тобой случилось за время моего отсутствия? Ты превратился в кинозвезду?

— В кого? — удивленно переспросил он.

— Неважно! — засмеялась я, сжимая его в объятиях. У меня совсем вылетело из головы, что Мохамед в жизни не видел ни кино, ни телепрограммы.

Сразу после приезда я могла неплохо кормить оставшихся в лагере родственников на деньги, которые выдали мне Дэвид и Мариама. Я купила на рынке большой мешок риса, который Абдул и Фатмата вдвоем принесли в лагерь на головах. Мы и овощей купили, а еще авокадо, ананас, кокосовый орех и плантан, хотя изобилием рынок не радовал. Фат-мата объяснила, что во время войны большая часть урожая погибла и к своей работе фермеры возвращаются медленно. Деньги на еду во Фритауне еще не означали спасения от голода.

Вскоре после возвращения я навестила Виктора. Он сказал, что некоторые члены труппы уехали — одни отправились в родную деревню, другие получили жилье, построенное норвежской некоммерческой группой, совсем как Адамсей, Мари и Али.

— Правительство переселяет туда людей, но они оказываются далеко, очень далеко от родных мест, — с тревогой рассказывал Виктор. — Некоторые наши актеры уехали в новый дом одни-одинешеньки, без родных и близких. Это неправильно.

По словам Виктора, лагерный театр понемногу терял деньги. Война закончилась, благотворительные организации уже не поддерживали труппу, как раньше.

— Я делаю, что могу, — вздохнул он, пояснив, что пишет доклад о пользе театра для эмоционального восстановления как малолетних бойцов, так и их жертв.

Десять членов труппы остались в лагере. По выходным мы, как раньше, собирались в центре, ставили сценки, танцевали и пели. Но чаще просто сидели и разговаривали.

— Как было в Англии? — однажды спросила моя подруга Мемунату.

— Очень холодно, — ответила я. — Тебе не понравилось бы.

Хотя мне не верилось словам Ябом, что все будут завидовать и захотят навредить мне, я почти ничего не рассказывала родным и близким про Англию или Канаду. Вернувшись в лагерь, я быстро поняла, что мне очень повезло выбраться из него, и не хотела дразнить других своей удачей.

— Да ладно тебе! Дело ведь не только в холоде, — отозвалась Мемунату. — Где твои новые руки? Не вижу, чтобы ты их носила.

Я не знала, что ответить. В лагере теперь работала некоммерческая организация, снабжавшая ампутан-тов металлическими конструкциями вроде той, что я носила в Англии, а также пластиковыми кистями, ступнями, ногами. С помощью протезов люди пили, ели, мылись, готовили. Мне же было куда удобнее пользоваться культями. Наверное, я слишком выделялась из общей массы, когда родила Абдула, а сейчас мне отчаянно хотелось быть как все. Когда, спрятав культи в карманы, я разгуливала по Лондону в черных сапогах на каблуке, то чувствовала себя стильной, словно мне самое место в большом городе.

Однажды после обеда к нам в лагерь пришла Камфорт, уселась на камень возле нашей палатки и объявила, что организацией моего отъезда в Канаду займется она, а не Ябом.

— Я поеду с тобой, — улыбнулась Камфорт. Я постаралась скрыть разочарование, потому что полюбила Ябом, как родную мать.

Билл ежемесячно присылал мне около пятидесяти долларов. Благодаря этим деньгам и средствам, оставшимся после Англии, я могла больше не попрошайничать.

Канадскую визу Камфорт оформляла несколько месяцев. Ябом не ошиблась: ни консульства, ни официального представительства Канады во Фритауне не было. Документы пришлось подавать в соседней Гвинее. Камфорт сопровождала меня во время короткого перелета, но, в отличие от Ябом, не позволила мне держать ее за руку, когда самолет взлетал.

Мариату, ты уже много путешествовала. Пора привыкнуть к полетам! засмеялась она, подняла мою руку и переложила мне на колено.

Вскоре после нашего возвращения в Сьерра-Леоне Камфорт объявила, что наш отъезд в Канаду состоится через несколько дней.

— Но я хочу навестить родителей! — забеспокоилась я. — Мне нужно больше времени. Почему ты мне раньше не сказала?!

— Мне только сегодня прислали билеты на самолет, — ответила Камфорт. — Я сама ничего не знала. Так что собирай вещи и будь готова.

Мои род ители были слишком далеко, как и бабушка, которую мне хотелось обнять еще раз. Бабушка была очень старая, и я боялась, что она не доживет до моего следующего приезда в Сьерра-Леоне. Наконец я решила отправиться к Мари, Али и Адамсей в их новую деревню. Камфорт в свои планы я не посвятила, потому что знала: она будет возражать и против этого. Попросив парнишку из лагеря по имени Алусин передать ей сообщение, я остановила пода-пода др Масаики, соседней большой деревни.

Путь должен был занять не больше часа, но дорогу не ремонтировали одиннадцать лет, пока длилась гражданская война. Там попадались выбоины такой глубины, что микроавтобус то и дело сворачивал в густую слоновую траву, чтобы не провалиться. Из лагеря я выехала утром, а к месту назначения добралась лишь под вечер.

Новая деревня Мари, Али и Адамсей, располагающаяся прямо у дороги, состояла из десяти глиняных домов с железными крышами. Названия у нее еще не было, и мои родные не знали почти никого из соседей.

— Кое-кого я видела в лагере, но близко не знакома ни с кем, — сказала Мари. — Наша семья раскидана по стране. Мы живем среди чужих, — сетовала она. — Я мелю кассаву рядом с женщиной и понятия не имею, как ее зовут. Так нельзя.

Мари, Али и другие жители вспахали и засеяли поля на новой ферме. Урожай ожидался через год, а пока они покупали продукты на деньги, которые Билл присылал мне, пока я была в Англии. Неподалеку от новой деревни было озеро, и Али часто ловил рыбу.

Я собиралась заночевать у дяди, тети и Адамсей, но когда мальчишки развели большой костер, а девчонки надели юбки из травы, чтобы танцевать, показался Алусин, парнишка из лагеря.

— Тебе пора! — выпалил он, тяжело дыша от бега.

Я вскочила в полном изумлении:

— Как ты сюда попал?

— Ехал на пода-пода, но он остановился на дозаправку в Масаике, — объяснил Алусин, по-прежнему не в силах отдышаться. — Бензина на всех не хватает; водитель сказал, что очередь на заправку может подойти через час-другой, и мне пришлось бежать сюда.

Адамсей грустно смотрела на костер. Мы обе понимали, что я должна уйти с Алусином.

— Камфорт говорит, что тебе нужно немедленно вернуться во Фритаун, — продолжал Алусин. — Она дала мне денег, чтобы я привез тебя в лагерь. Утром ты должна заполнить документы, не то не успеешь на самолет.

— Мне же только через два дня улетать, — возразила я.

— Камфорт требует, чтобы ты вернулась. Немедленно.

Я села перед Адамсей и прижалась лбом к ее лбу.

— Я люблю тебя, — шепнула я. — И всегда буду любить. Скоро настанет твой черед.

ГЛАВА 17

Я наблюдала, как наш самолет снижается над Международным аэропортом Торонто имени Пирсона.

— Там все белое! — воскликнула я, выглянув в окно. — Мы умерли?

— Нет! — засмеялась Камфорт. — Просто летим через облака.

Мы были в пути уже девятнадцать часов. Мой лучший африканский наряд, красно-желто-зеленые докет и лаппа, весь помялся. Я чувствовала себя грязной, хотя за время перелета из Лондона в Торонто трижды ополаскивала лицо и чистила зубы.

Самолет нырнул.

— Ой! — взвизгнула я, схватила Камфорт за руку и зарылась лицом ей в шею.

На сей раз она меня не оттолкнула.

— Это просто турбулентность, — объяснила мне спутница. — Смотри! — Она показала в окно.

Я охнула, увидев растянувшийся внизу город. Он был огромным! Взгляд зацепился за большой участок зеленого; за ним следовали коричневые бетонные дома, потом снова зелень. «Канада понравится мне больше Англии, — подумалось мне. — Я уже вижу цвета».

В терминале аэропорта служащая погранконтроля пролистала мой паспорт, остановившись, чтобы рассмотреть визу.

— Добро пожаловать в Канаду! — сказала она с улыбкой.

Когда мы прошли в зону прилета, я приготовилась к первым образам и запахам новой для себя земли. А меня встретили голоса — меня звали по имени, ослепляли фотовспышки, люди тянули руки, чтобы меня коснуться.

— Что происходит? — спросила я у Камфорт.

— Это журналисты, — ответила она.

— Что им от меня нужно? — удивилась я.

— Наверное, их потрясла твоя история.

Камфорт улыбалась в объективы, а я спряталась за нее. Только журналисты хотели снимать не мою спутницу, а меня.

Наконец фотовспышки прекратились.

— Пойдем, Мариату, — шепнула Камфорт, повернувшись ко мне. — Разыщем Билла и покончим с этим.

Двое мужчин в форме подошли ко мне и поздоровались по-английски. Сначала я испугалась. Фритаунская полиция, как правило, действует грубо, а эти мужчины с серьезными лицами и жесткой, энергичной походкой напоминали полицейских. Когда они велели нам с Камфорт следовать за ними, я решила, что у меня проблемы. Вдруг они поняли, что мне тут не место? Я ведь всего лишь бедная девочка из сьерра-леонского поселка, которой ради пропитания приходилось просить милостыню. Но эти полицейские оказались милыми. Они зашагали по обе стороны от нас с Камфорт, защищая от журналистов, и повели в глубь зоны ожидания к высокому белокурому мужчине. Рядом с ним стояли светловолосая женщина и парень примерно моего возраста.

— Здравствуйте! — поздоровался мужчина, пожимая Камфорт руку. — Я Билл.

Шелли, жена Билла, и их сын Ричард по очереди меня обняли. Билл повесил мне на шею золотую цепочку с подвеской. Пока Билл с Шелли общались с журналистами, я правой рукой водила по гладкому золоту. Прежде мне не дарили драгоценностей. Несколько минут спустя мы позировали для общей фотографии. По примеру Камфорт, я улыбнулась.

На улице оказалось неожиданно жарко. В Торонто было не прохладнее, чем в Сьерра-Леоне, и также влажно. Воздух пах свежестью, словно после дождя.

— А где снег? — спросила я Камфорт, когда мы устроились на заднем сиденье минивэна Билла. Я ни разу не слышала, чтобы у кого-то из сьерра-леонцев был свой пода-пода, но здесь минивэны водили многие.

Камфорт засмеялась и объяснила, что снег выпадет зимой, до которой еще несколько месяцев.

— Не волнуйся, Мариату, сильные холода придут в свой черед.

Я не знала, много ли моей наставнице известно о Канаде. Прежде из Сьерра-Леоне она выезжала только в Гвинею, когда сопровождала меня для получения канадской визы. Впрочем, я не спорила, решив довериться ее мудрости, ведь по-английски я говорила недостаточно хорошо, чтобы спросить Билла напрямую.

Пока мы ехали, Камфорт'опустила окно с моей стороны, и я смотрела на зеленые поля и смешные темные деревья с листочками в виде иголок.

— А где мусор? — в какой-то момент спросила я у Камфорт. Во Фритауне мусоровозы перестали ездить во время войны, и городские улицы усеивали пустые сигаретные пачки и мятые пластиковые бутылки.

— Здесь мусор выбрасывают в пакетах, — ответила Камфорт на крио. — В Северной Америке люди покупают что хотят, а потом, когда вещь разонравится, выбрасывают, и мусоровозы забирают ненужное.

Слова Камфорт напугали меня. «Вдруг я не понравлюсь этой канадской семье? — подумала я. — Тогда они и меня выбросят?»

На улице, где жила семья Билла, по ночам было так тихо, что я слышала стрекот кузнечиков, совсем как в Магборо. Как и в Англии, у меня была своя комната, а в ней — односпальная кровать с лоскутным одеялом, которым, по словам Камфорт, следовало укрываться, когда ночи станут холодными. Большое окно с белыми кружевными занавесками выходило в лес.

Казалось, в Канаде постоянно светит солнце, и мы подолгу гуляли по холмам. Шелли готовила нам ланчи в западном стиле, а на ужин подавала горячие бутерброды с сыром, пиццу, спагетти, салаты.

Пару дней мы осваивались, а потом Билл сказал, что мы приглашены в гости. По дороге они с Шелли завезли меня в салон, где мне заплели косички. Занималась этим темнокожая женщина, которая на темне не говорила. Я ее почти не понимала, но цветные керамические бусины, которые вплели мне в волосы, выглядели замечательно.

После салона мы поехали в другой конец города. Билл остановился у двухэтажного дома, дверь которого открыла широко улыбающаяся сьерралеонка.

— Добро пожаловать! — проговорила она на темне, сверкая глазами. За спиной у нее стоял немолодой мужчина с короткими волосами.

— Заходи! Заходи! — Он широко улыбнулся и раскрыл объятия.

Улыбнувшись в ответ, я шагнула к нему. Я словно опять вернулась на родину — по крайней мере, так мне казалось. Дом Кади и Абу Набе был полон сьерра-леонских деревянных фигурок и картин, фотографий людей в традиционной африканской одежде и головных уборах. Когда меня провели через кухню, я вдохнула густой и пряный аромат знакомых блюд. С заднего двора доносился смех детей.

Тот день я повела совершенно замечательно, играя в футбол с племянниками и племянницами Кади и Абу. Там оказались девушки примерно моего возраста, выросшие неподалеку от моих родных мест, в городе Макени, и мне было приятно поговорить с ними о Сьерра-Леоне и Магборо.

Одна из девушек рассказала мне, что Кади и Абу иммигрировали в Канаду еще до гражданской войны. Когда начались военные действия, они перевезли в Торонто многих родных, чтобы спасти их от насилия. Еще девушка добавила, что летом в Северной Америке устраивают во дворах вечеринки под названием барбекю: готовят хот-доги, гамбургеры и стейки на угольных и газовых жаровнях.

— В Сьерра-Леоне тоже готовят на открытом огне, — засмеялась девушка и пошутила. — У нас там каждый день барбекю!

— Не волнуйся, — вмешалась Кади, сидевшая напротив меня. — У нас есть курица и хот-доги для тех, кто предпочитает западную кухню, а для тебя мы приготовили сьерра-леонскую еду. Уверена, ты скучаешь по родине.

Домой мы собрались уже ближе к полуночи. Кади и Абу обняли меня на прощание и пригласили приезжать еще. Той ночью я заснула счастливая. Мне очень понравилось общаться с Кади, Абу и их родственниками, понравилось снова есть сьерра-леонские традиционные блюда. В голове мелькали картины родины.

Казалось, я только погрузилась в сон, когда кто-то тряхнул меня за плечо. Билл! Он включил свет в комнате и сел на краешек кровати, прижимая указательный палец к губам.

— Тс-с! — Он молча показал на мою одежду и маленький рюкзачок. — Ты снова едешь к Кади и Абу.

Английский я знала плохо, но Билла поняла. За окном еще не рассвело, но ранний час меня не пугал. Билл вышел из комнаты, пока я переодевалась, а потом вручил мне банан и пачку сока, после чего усадил в машину, и мы выехали.

Часом позже мы добрались до дома Кади и Абу. Кади ждала на подъездной дорожке. Она объяснила на темне, что Билл на день оставляет меня у них.

— Мы очень тебе рады, — сказала она. — Кое-кто издевочек, с которыми ты познакомилась вчера, тоже тут будет.

Билл передал Кади рюкзак, который я бросила на заднее сиденье, обнял на прощание и сел в свой минивэн. Когда он поехал прочь, у меня возникло странное чувство, что больше я его не увижу.

ГЛАВА 18

Кади мерила кухню шагами.

— Посмотри, нет ли на телефоне сообщений, — попросила она мужа.

— Ничего нет, — мрачно ответил Абу.

Я с бешено бьющимся сердцем сидела на стуле спиной к стене. Время ужина давно прошло, Биллу уже следовало меня забрать. Днем он разок позвонил, предупредил, что задерживается, но с тех пор вестей от него не было.

Я смотрела, как Аминату, дочь Кади, гладит свой огромный живот — со дня на день ей пора было рожать. Она сидела на кушетке в телевизионной комнате рядом с кухней, положив ноги на табуретку, и обмахивалась журналом.

— Может, он в пробку попал, — предположила она.

— Час пик давно прошел, — отозвалась Кади, растирая лоб. — Где же он?! Проверь, нет ли сообщений, — снова попросила она Абу.

Так продолжалось еще час, пока не зазвонил телефон.

— Алло! Говорите! — сказала Кади сначала на крио, потом на английском. Она слушала собеседника, с каждой секундой все больше мрачнея, а сама вставляла лишь отдельные слова: — Да. Хорошо. Да. — Трубку она повесила очень медленно — Мариату, Билл просит тебя побыть у нас еще немного, — сказала она, опустилась на колени и принялась растирать мне ноги.

— Потому что я ему не нравлюсь, — со вздохом проговорила я, вспомнив, как с самого начала беспокоилась, что могу не понравиться Биллу.

— Нет, Мариату, — успокоила Кади и объяснила мне суть дела.

Оказывается, Камфорт вдруг решила забрать меня обратно в Сьерра-Леоне, поэтому Билл разбудил меня затемно и привез к дому Кади.

— Билл хочет, чтобы ты осталась в Канаде и училась в школе, — пояснила Кади. — Он надеялся переубедить Камфорт, поговорив с ней пару часов наедине.

— Но у него не получилось? — спросила я.

— Пока нет. Места у нас хватает. Сегодня ты сможешь заночевать на цокольном этаже с другими девочками.

От такого предложения я невольно улыбнулась. С Суад, Хаджой и Фантой я познакомилась на барбекю. Сегодня мы вместе смотрели клипы по телевизору, а на ужин приготовили сьерра-леонское блюдо из риса.

— К тому же сейчас тебе нужны родные и домашняя еда, чтоб быстрее привыкнуть к новой непонятной стране, — добавила Кади.

Прошла неделя, две, три, четыре. Билл несколько раз звонил и справлялся обо мне, но вернуться ни разу не предлагал. Во время одного разговора он сказал Кади, что Камфорт улетела в Сьерра-Леоне. Пыталась ли она разыскать меня, не знаю. Просто не знаю! Эта часть истории непонятна даже мне.

Суад, Хаджа и Фанта были всего на пару лет старше меня и все приходились Кади родственницами, хотя какими именно, я не понимала и считала их племянницами хозяйки дома.

Война заставила девушек перебраться во Фритаун. Каждая из них так или иначе сталкивалась с мятежниками, хотя нападению не подвергалась. Еще одним большим отличием от меня служило то, что на родине все они ходили в школу и осенью собирались на учебу в Канаде. Девочки звали меня с собой.

— В школе было весело! — беззаботно заявила Суад. — Мне нравилось учиться, читать, общаться с подружками.

Я расспрашивала девочек, как устроены школы в Сьерра-Леоне.

— По утрам дети примерно одного возраста собираются в одном здании, — объяснила Фанта.

— Я носила зеленую форму, которую мне сшила мама, — добавила Суад. — Нас учили всему: и как выбирать воду для питья, и английскому.

Если в Канаде школы бесплатные, то в Сьерра-Леоне родители вносят деньги за обучение и за форму. По словам Хаджи, почти все уроки ведутся на английском, хотя основные языки Сьерра-Леоне — крио, менде и темне. Все дело в том, что английский — самый распространенный язык в мире.

— Сьерралеонцы должны уметь общаться с партнерами по бизнесу, — пояснила Хаджа. — Ты же хочешь устроиться на работу?

Я, конечно же, хотела, только не знала, сгожусь ли для чего-нибудь.

Однажды вечером я призналась Абу, работавшему на канадское правительство, что родные надеются на мою поддержку.

— Мне нужно получить образование, а потом сразу найти работу, — сказала я ему.

— Не спеши, Мариату, — подмигнул мне Абу. — Я тоже помогаю большинству оставшихся дома родственников. Этого и ждут в Сьерра-Леоне от уехавших на Запад. Но образование растянется на годы, и лучше все делать правильно: сперва школа, потом университет или колледж. Если бросишь учебу и слишком быстро устроишься на работу, высокооплачиваемого места не найдешь. Только хорошее образование гарантирует хорошие деньги.

— А как ты нашел работу? — спросила я.

— Я окончил университет здесь, в Канаде: изучал политологию и экономику.

— Как думаешь, у меня так получится? — спросила я.

— Мариату, у тебя получится все, на что ты серьезно нацелишься. — Абу снял очки и заглянул мне в глаза. — В Северной Америке многие дети принимают образование как данность, но выходцы из бедных стран понимают, какие возможности оно дает. Знания открывают двери. Рук тебя, возможно, лишили, но ум-то остался, причем невероятно острый. Извлеки максимум из того, что имеешь, и добьешься успеха в жизни.

Вопреки ободряющим словам Абу, когда Суад, Фанта и Хаджа начали рано вставать, чтобы идти в школу, я переворачивалась на другой бок и снова засыпала. Осень перетекла в зиму, и на сердце у меня становилось все тяжелее. Дни напролет я сидела у окна гостиной Кади, глядя, как листья желтеют, краснеют и падают на землю. Потом пошел снег, который оказался не таким, как я себе представляла. Снежинки были не тяжелыми, как крупинки соли, а легкими как перышко и блестели на солнце. Порой я следила за отдельной снежинкой: представляла, что снежинка — это я, что я падаю с небес, где много мне подобных, и гадала, где приземлюсь.

Школа меня пугала. Хаджа, Суад и Фанта, уже имевшие определенную подготовку, оказались бы на класс старше меня, а меня определили бы в класс к чужим детям. Я мечтала научиться читать книги и писать, но не представляла, как справлюсь с этим без рук. Знакомых рядом со мной не будет, и я боялась опозориться.

Вечерами я слушала, как племянницы рассказывают о школе и сетуют на домашнее задание, которое надо выполнить. Девочки спрашивали, не хочется ли мне в школу, но я качала головой.

— Пока нет, — отвечала я, — но скоро пойду.

Мне нравилось жить у Кади и Абу, в доме которых всегда было много сьерралеонцев, говорящих на темне. Одни задерживались надолго, как племянницы; другие — на несколько дней или недель, пока не находили себе жилье. Ужинали мы большими порциями национальных блюд: ели все вместе, пока Кади и Абу не убегали смотреть очередную квартиру или заполнять иммиграционные документы для свежеприбывших беженцев. Когда племянницы расправлялись с домашним заданием, мы устраивались на диванах и смотрели музыкальные клипы. Нередко показывали девушек, исполняющих хип-хоп. Этот стиль мне нравился. Все девушки-исполнительницы были темнокожими, а в музыке присутствовал ритм, под который я могла двигаться.

Мысли мои частенько возвращались к Сьерра-Леоне. Я скучала по шуткам Мохамеда; мечтала, чтобы на кухне возилась не Кади, а Мари. Ночами мне хотелось чувствовать радом теплое тело Адамсей. Я знала, что должна стараться если не ради себя, то ради двоюродной сестры, которая так и осталась в Сьерра-Леоне. Но она была так далеко… Иногда меня терзал вопрос, обрадовалась бы Адамсей, вернись я домой.

Как-то в субботу меня разбудили пятеро девчонок:

— Вставай, лежебока, вставай!

К Хадже, Суад и Фанте присоединились их родственницы, недавно приехавшие из Сьерра-Леоне, — Уму и Кадиату, или Кей-Кей, как ее все называли.

Обычно по утрам племянницы вели себя тихо: споласкивались под душем на цокольном этаже, шли наверх завтракать, а потом на автобусе уезжали в школу. Но дело было в субботу. Девчонки окружили меня и принялись расталкивать, теребить мне волосы, щекотать шею и живот.

— Вставай, соня! — воскликнула Уму, дуя мне в ухо.

— Еще рано, — пробурчала я и накрыла голову подушкой, но Суад подушку отняла и начала колотить ею Хаджу.

— Пора вставать! — пропела Фанта на манер хип-хопа.

Тут девчонки затянули песню на темне, которую я хорошо помнила с детства.

— Девственницей я родилась, девственницей осталась! — начала Уму.

— Если так, то докажи, докажи, докажи! — хором ответили другие.

На западе эту песню не услышишь, но у нас в деревне она была одной из любимейших. Дальше пять девочек исполнили другой сьерра-леонский хит.

— Моя лодочка где-то в Макени, — пели они в унисон, хлопая в ладоши и стуча по коленям в такт. — Вот бы, вот бы на лодочку мне!

Я не могла сдержать улыбку, глядя на своих соотечественниц, таких живых и бодрых в столь ранний час.

— Вовсе не рано! — засмеялась Уму, когда песня кончилась, — Ты постоянно спишь и не знаешь, какое сейчас время суток.

Девчонки впятером столкнули меня с кровати и заставили встать.

— Чисти зубы и собирайся, — велела Фанта. — Заплетем тебе косички, а потом поедем в библиотеку.

Несколько часов спустя я сидела, втиснувшись между Суад и Хаджой, на заднем сиденье синего минивэна Кади. Что такое библиотека, я не знала и спросила об этом попутчиц.

— Когда наконец начнешь учиться, придется пользоваться библиотекой, — ответила Уму, грозя мне пальцем. — Там берут книги, которые нужны для учебы.

— Возвращать их нужно вовремя, — предупредила Кади, поворачиваясь к нам с водительского места. — Ты, Хаджа, в прошлый раз сдала книгу с месячным опозданием. Мне пришлось заплатить большой штраф. Жду не дождусь, когда вы все начнете работать, — продолжала она, цокая языком. — Тогда я выйду на пенсию и буду жить на то, что вы мне должны.

— Конечно, тетя Кади, — отозвалась Фанта, сидевшая на переднем пассажирском сиденье. — Мы тебя лю-ю-юбим! — пропела она.

Хаджа начала играть с моими волосами, аккуратно заплетенными в косички с добавлением искусственных каштановых прядей.

— Мариату, ты такая хорошенькая!

— Хорошенькая, когда вылезаешь наружу! — поддразнила Суад. — Обычно же ты под одеялами прячешься. Или мы тебе не нравимся?

— Конечно, нравитесь, — улыбнулась я. Прежде мне никогда не говорили, что я хорошенькая, да и я сама так о себе не думала.

— Отлично! — Обернувшись, Фанта улыбнулась мне в ответ. — Мы хотим, чтобы в понедельник ты пошла в школу!

— Я записала тебя на курсы «Английский для иностранцев», — продолжила Кади серьезным голосом. — Отучишься на них и в сентябре пойдешь в школу с остальными.

— Но, тетя Кади… — начала я.

— Нет! — перебила она. В зеркале заднего обзора я видела ее темно-карие глаза. Лицо было не просто строгим, а жестким и решительным. — Пора двигаться дальше.

Я уже знала, что для всех сьерралеонцев Торонто Кади как мать. Многие считали, что она спасла им и их родным жизнь.

— Если Кади велит что-то сделать, лучше послушаться, не то обратно в Сьерра-Леоне отправит, — шепнула Хаджа. — Высадит на автобусной остановке и скажет: «Все, добирайся до аэропорта сама». Перспектива так себе.

Я аж содрогнулась, представив подобное. Стоял холодный серый февраль, на улице шел снег.

Пока мы брели с парковки в библиотеку, я спрятала лицо за воротом мешковатого бордового пуховика, который получила в местной мечети, где имам собирал одежду для сьерра-леонских беженцев. Когда мы вошли в здание библиотеки, Кади взяла меня за руку и повела в секцию, где, по ее словам, хранились книги для детей. Детская секция оказалась солнечной комнатой, на стенах которой нарисовали героев сказок и мультфильмов: Микки-Мауса, Спящую красавицу, Золушку и черепашонка, которого, как объяснила Кади, зовут Франклин[4].

Кади начала снимать книги с полки и передавать мне.

— Лучший способ выучить язык — начать с самого начала, — заявила она. — Читай то, что читают дети.

На руках у меня скопилось около пятнадцати книг, когда Кади решила:

— Ну, пока хватит.

Мы устроились за детским столом на маленьких стульчиках.

— Так, вот хорошая вещь. — Кади взяла книгу сверху стопки. — Называется она «Сестренка не велит!»[5]. — Она раскрыла книгу. — Можешь прочитать хоть какое-нибудь из этих слов?

Я покачала головой.

— Мариату, постарайся! — приказала Кади.

Я всмотрелась в страницу.

— Это «С», а это «Т», — показала я на буквы.

— Отлично, — похвалила Кади. Переворачивая страницы, она объяснила, что книга рассказывает о смешном мохнатом зверьке, младшая сестренка которого не позволяет ему резвиться. — Ситуация почти как у нас в доме, да? — пошутила она, потом взяла другую книгу: — Эта про обезьянку по имени Джордж. А это «Сничи» доктора Сьюза! Я читала ее своим детям, когда они были маленькими. — Кади умолкла, о чем-то задумавшись. — Сничи не хотят общаться с себе подобными, потому что те немного отличаются внешностью. Мир устроен именно так: порой мы видим только отличия. Остается лишь мечтать о поре, когда ситуация изменится. — Она со вздохом сложила книги в стопку и улыбнулась: — Когда сможешь читать эти истории моей внучке, считай, что цель достигнута!

Вскоре после моего приезда Аминату родила девочку, которую назвали Кадией. Я поняла, что надо поторопиться, иначе малышка научится читать раньше меня.

«Уму права, — подумала я, — пора браться задело».

ГЛАВА 19

В понедельник утром Кади отвезла меня на первый урок английского.

— Учиться с тобой будут в основном взрослые. Они из стран, где не говорят на английском, — предупредила Кади, когда мы стояли на светофоре. — Все эти люди в Канаде недавно, некоторым крепко досталось. Войны терзают множество стран, и множество людей спасается от несчастий, уезжая в Канаду. Сама увидишь.

Наставница оказалась права. Моими одноклассниками стали молодые азиатки, бабушки с Ближнего Востока, мужчины с юга Африки. По-английски никто из них не говорил: наши курсы были для начинающих.

Первые два дня Кади сопровождала меня — сидела рядом за партой в глубине класса. В школу и обратно мы ездили по маршруту городских автобусов, и она показывала мне остановки.

На второй день после ужина наставница объявила:

— Завтра мне нужно на работу. — Как и Абу, Кади работала на канадское правительство, но в другой организации. Она сунула мне в карман автобусные билеты: — Дорогу в школу я тебе показала, езжай по ней, и все будет в порядке.

— Кади, а вдруг я потеряюсь? — спросила я, нервно сглотнув.

— Значит, потеряешься, — бесстрастно отозвалась она.

Торонто — город большой, живет пять миллионов человек, почти столько же, сколько во всем Сьерра-Леоне. Я представила, как сяду не на тот автобус, попаду в другой конец города, не зная ничьих телефонов, заблужусь и буду дрожать от холода.

На одном листочке Кади написала номер автобуса, на котором мне надо было ехать в школу, и улицу, где следовало сойти. На другом листочке — то же самое касательно обратного пути.

— Когда сядешь на автобус, покажи листок водителю, — велела она. — Он проверит, на тот ли автобус ты села, и подскажет, когда выходить.

В день первой самостоятельной поездки в школу я очень волновалась. На мне были узкие джинсы Хаджи, розовая толстовка, поверх нее бордовый пуховик, на голове безразмерная шерстяная шапка. Объемным шарфом я замотала шею и лицо; на виду остались только глаза. В Лондоне мне много раз случалось ездить на двухэтажных автобусах, но всегда с Ябом. Теперь я была одна.

Я неподвижно сидела на остановке — три автобуса притормозили, но проехали мимо, прежде чем я набралась смелости наконец шагнуть вперед, показывая водителю, что хочу сесть. Дрожащими руками я протянула листок с указаниями Кади. «Хорошо», — буркнул водитель и показал на место прямо за собой.

От страха, что мы едем не туда, я не решалась выглянуть в окно. Через какое-то время водитель жестом велел мне выходить. Поднявшись, я вздохнула с облегчением: передо мной была школа.

Учительница лишь улыбнулась, когда я робко вошла в класс, опоздав на полчаса, и показала на переднюю парту: садись, мол.

С самого первого дня я слушала учительницу внимательнее, чем кого-либо в жизни. Уроки заканчивались, а я еще долго прокручивала в уме английские слова. На переменах я разворачивалась к сидящим сзади и отрабатывала произношение. Поначалу мы общались в основном жестами, потом начали произносить отдельные английские слова, а через несколько месяцев составляли предложения.

Вечерами я читала детские книги из библиотеки и вскоре начала узнавать не только буквы, но и целые слова: «девочка», «мальчик», «Сничи». В школе меня научили писать эти слова. Я очень гордилась собой, когда смогла написать в тетради свое имя, Мариату Камара, удерживая карандаш культями.

Изначально для Канады мне оформили шестимесячную гостевую визу. Однажды в субботу я подошла к Кади и Абу и сказала, что хочу учиться дальше.

— Вот освою английский и тогда, наверное, поеду домой, — сказала я. Они очень обрадовались и устроили вечеринку для всей семьи.

Я подала заявление на статус беженца, получив возможность постоянно проживать в Канаде по причинам гуманитарного характера. Это значило, что я пострадала в ходе войны и в Канаде у меня больше шансов на хорошую жизнь, чем в Сьерра-Леоне. Моими спонсорами стали Кади, Абу и Алимами Бангура из Центра иммиграции, переселения и интеграции сьерралеонцев в Торонто, учрежденного при помощи Кади и Абу.

Теплым и сырым июньским вечером, через десять месяцев после приезда в Канаду, я получила диплом об окончании курсов «Английский для иностранцев». Выпускной проходил в актовом зале школы, а потом мы устроили фуршет, еду для которого приготовил каждый из студентов. Я принесла рис с рыбой и острым перцем и очень хотела попробовать ближневосточные блюда из риса и курицу по-карибски.

До фуршета каждый из учеников должен был произнести на английском небольшую речь на любую тему. Когда подошел мой черед, я обвела взглядом зал и нашла среди присутствующих Кади, Абу и племянниц.

— Спасибо, что приютили меня и приняли как родную. Вы моя семья! Я всегда буду любить вас за радость, которой вы наполнили мою жизнь. Если бы не вы, не стоять мне на этой сцене с дипломом об окончании курсов в руках.

Дальше я поблагодарила учительницу английского и всех своих одноклассников.

— Канада — прекрасная страна, — сказала я в заключение. — Рада, что она не только не обманула, но и превзошла мои ожидания.

ГЛАВА 20

В сентябре настала пора идти в среднюю школу. На этот раз я была не одна: в первый день меня сопровождали Кадиату, Ума и Мариама, сестра Уму, только что приехавшая из Сьерра-Леоне. Оказалось, что три из четырех уроков у нас с Кей-Кей общие: английский, естествознание, математика.

Среднюю школу я полюбила сразу, едва переступив ее порог. Длинные коридоры были заставлены шкафчиками, возле которых суетились ученики разных национальностей в нарядных джинсах, с модными сумками, сотовыми, вокменами. Я сразу почувствовала себя как рыба в воде. В девятом классе мы с Кей-Кей оказались самыми старшими, хотя об этом никто не догадался бы: мы обе были маленького роста. Многие ученики говорили по-английски не лучше меня — с сильным иностранным акцентом.

Из-за моих ограниченных возможностей школа приставила ко мне куратора. Эта женщина сидела рядом со мной на каждом уроке, делала записи, устраивала мне индивидуальные занятия — помогала решать уравнения, разъясняла значение английских слов и задания по биологии. Математика и биология нравились мне больше всего. У меня прирожденная способность считать в уме, отточенная, как я однажды вечером призналась Кади, за два года попрошайничества во Фритауне. Если Абибату просила четыре перца на ужин, я знала, что должна собрать на них как минимум пятьсот леоне. Что касается биологии, то вид крови мне не нравится, но после сьерра-леонских больниц я могла спокойно расчленить лягушку и разглядывать изображения человеческих внутренностей.

Куратор терпеливо учила меня выводить письменные буквы, зажав культями ручку или карандаш. Как и с печатным шрифтом, моим первым достижением стало написание собственного имени: Мариату Камара.

Учителя давали мне дополнительное время на выполнение тестовых и экзаменационных заданий, а все-таки первый семестр я, похоже, завалила. Другие ученики получили табели с отметками и письменными комментариями, а мне просто сказали, что я молодец.

Зато в июне я получила настоящий табель, хоть и с тройками по всем предметам.

— Это компьютер, — объявила инструктор учебного центра, немолодая, коротко стриженная брюнетка в очках. Мы сидели за ее столом, заваленным бумагами и компьютерными запчастями. Часть хлама она убрала, чтобы освободить место для черного ноутбука — моего ноутбука, купленного организацией «Уор ампс оф Канада»[6].

Стояла зима 2004 года. Я по-прежнему жила у Кади и Абу, но меня и четырех других девушек переселили в комнату Аминату, чтобы освободить цокольный этаж для ее молодой семьи. Мы с племянницами иногда ссорились из-за того, кто утром займет ванную, но легко делились друг с другом одеждой, обувью и сумочками.

Я знала, что такое компьютер: в гостиной у нас стоял старенький аппарат, на котором племянницы делали домашнее задание. Некоторые ученики приносили в школу ноутбуки. Учителя запрещали пользоваться ими на уроках, зато на переменах парни и девушки «зарывались» в них, устроившись у своих шкафчиков или в библиотеке. Я наблюдала, как пальцы однокашников порхают по крохотным клавишам, и понимала, что сама так не смогу без рук.

— Этот ноутбук создан для людей с ограниченными физическими возможностями, — продолжала инструктор. Мышкой в виде футбольного мяча я могла с легкостью управлять культями.

Вот на экране появились иконки для текстового редактора и Интернета. Двигая мячик, как показала инструктор, я кликнула стрелочкой синюю букву «W». На экране появилась чистая страница.

Попадать по клавишам сначала получалось плохо. Несмотря на большую клавиатуру, нажимать на одну кнопку за раз было трудновато. Час спустя, когда инструктор объявила, что наше время вышло, на экране у меня красовались цифры и буквы невпопад.

Вечером, когда племянницы спустились на цокольный этаж смотреть кино, я уселась на своем матрасе и стала тренироваться на новом ноутбуке. Понадобилось немало усилий, но в итоге у меня получились целые предложения: «Меня зовут Мариату Камара. Я живу в Канаде, в городе Торонто. Мне здесь очень нравится».

Как только я освоила ноутбук, инструктор научила меня выходить в Интернет. В Сети оказалось очень много интересного: сайты о войне у нас на родине; чаты, в которых я могла общаться со сьерралеонца-ми, живущими по всему миру. Я начала рассылать электронные письма — сперва племянницам, потом друзьям из школы.

Однажды Кади дала мне адрес Билла и Шелли.

Я давно с ними не общалась, — сказала она. — Но почему бы тебе не попробовать?

«Привет, Билл и Шелли! — написала я. — Может, вы меня помните? Я Мариату Камара, вы помогли мне приехать в Канаду».

Ответа не было почти целый месяц. Потом он наконец пришел и очень меня расстроил: Билл и Шелли написали, что их сын Ричард погиб в аварии.

Потом они рассказали о том, как узнали обо мне. Солнечным воскресным днем вся семья каталась на машине за городом. Шелли вслух читала газетную статью о войне в Сьерра-Леоне. Та статья посвящалась мне. И тогда Ричард попросил отца помочь мне и, если получится, привезти меня в Канаду.

Еще они написали, что Камфорт не хотела оставлять меня в Канаде. Они с ней ругались из-за этого со дня нашего приезда. Камфорт сама мечтала поселиться в Торонто и грозилась увезти меня обратно в Сьерра-Леоне, если не выйдет так, как угодно ей. По словам Билла и Шелли, именно поэтому я оказалась у Кади и Абу. Все они хотели, чтобы я жила в Канаде и получила шанс, которого во Фритауне у меня не было бы.

Дочитав письмо, я закрыла ноутбук и стала думать о милом Ричарде, который гулял со мной по холмам, показывая бурундуков, белок и даже оленя с пушистым белым хвостиком. Благодаря этому юноше я оказалась в Канаде, и вот теперь он погиб. Билл и Шелли писали, что Ричард улыбается мне с небес. Может, он теперь был вместе с Абдулом и Сантиджи и все они улыбались мне. Я надеялась, что так.

Потом я подумала о Камфорт. Если написанное Биллом и Шелли верно, значит, она меня обманы-вала.

«Какой бы ни была правда, — думала я, засыпая той ночью, — я здесь, в Канаде, получаю образование. Выходит, и Билл с Шелли и Ричардом, и даже Камфорт сделали мне добро».

ГЛАВА 21

В конце весны 2005 года я сидела в библиотеке профессионального училища имени Дж. Л. Робертса. Большой круглый стол скрывал мои дрожащие колени: я боялась взглянуть в глаза журналистам, собравшимся взять у меня интервью.

Через пару минут в актовом зале училища, находившемся чуть дальше по коридору, на сцену должна была выйти известная канадская рок-группа Sum 41 и другие музыканты в рамках благотворительного концерта, выручка от которого шла в помощь… мне. Концерт совместно организовали ученики моей школы и студенты училища Робертса.

Рядом со мной, как всегда, была Кади.

— Мне страшно, — шепнула я ей, когда подошел первый журналист.

— Не бойся! — тоже шепотом ответила Кади. — Ты уже тысячу раз общалась с журналистами. Теперь ты настоящий профессионал!

Действительно, я часто говорила с журналистами, но на этот раз волновалась куда сильнее, чем раньше, и неспроста. Мне впервые предстояло отвечать на вопросы по-английски, да еще и самостоятельно, без переводчика, берущего на себя сложные моменты. Я мысленно перебрала возможные ответы на предполагаемые вопросы и поняла, что ни один меня не устраивает.

Периодически однокашники говорили, что читали обо мне в газете. Мне самой ни одной такой статьи не попадалось, поэтому я просто кивала и благодарила за интерес ко мне.

Потом кто-то предложил нашей учительнице по страноведению обсудить публикации на уроке. Учительница сначала обсудила это со мной, и я не стала возражать.

Когда она прочла вслух первую статью, мне захотелось провалиться сквозь землю.

После второй я мечтала сбежать из класса.

Дочитав все публикации, учительница спросила, не хочу ли я поделиться с одноклассниками еще какими-нибудь воспоминаниями.

— Нет, — прохрипела я, потому что в горле встал ком.

Мои одноклассники захлопали в ладоши. Прозвенел звонок — урок закончился. Некоторые друзья хотели со мной поговорить, но я ринулась из класса в туалет, где меня стошнило. Парочка подруг побежала за мной, решив, что я расстроена воспоминаниями о своих мытарствах. Одна из девушек вытащила сотовый, чтобы позвонить племянницам, но я пролепетала:

— Все нормально, мне просто надо немного побыть одной.

На самом деле причина такой болезненной реакции состояла в том, что я впервые поняла, насколько СМИ искажают правду. Самую большую ошибку журналисты совершили, написав, что мятежники меня изнасиловали.

После откровений с Ябом в Лондоне я больше ни с кем не заговаривала о домогательствах Салью. Как и многим жертвам, мне казалось, будто я сама спровоцировала насильника. «Если бы только я не осталась дома в тот день, когда явился Салью! — твердила я себе. — Или сразу согласилась бы стать его женой, и тогда до свадьбы он не прикоснулся бы ко мне». Мне больше не хотелось произносить имя Салью и даже думать о нем, поэтому я попросту выбросила его из головы.

Но в тот день на страноведении я поняла, что из моего молчания выросла огромная ложь, и я не знала, как поступить. С одной стороны, мне хотелось исправить ошибку, пока есть такая возможность. С другой — я чувствовала, что куда проще молчать дальше.

Когда передо мной появилась корреспондент «Торонто стар», я нервно сглотнула.

— Привет, — начала женщина. — Ждешь концерт?

— Да, — сказала я.

— Наверное, ты рада, что твои мечты о протезах кистей скоро исполнятся? — спросила она.

— Да, — ответила я менее уверенно.

Вторая причина, по которой мне не хотелось общаться с журналистами, состояла в том, что благотворительный концерт устраивался ради того, чтобы помочь мне собрать деньги на новейшие протезы, а я до сих пор сомневалась, что они мне нужны. О моих сомнениях знали только Кади и Абу, но они уговорили меня дать искусственным рукам еще один шанс.

Абу объяснил, что некоторые протезы подстраиваются под нервные волокна и двигаются соответственно, то есть, когда я сокращаю мышцы, как если бы хотела взять карандаш настоящими пальцами, искусственная рука уловит импульс и возьмет карандаш. Протезы, которые мне сделали в Англии, так не могли.

— Только не говори мне, что они металлические! — простонала я.

— Нет! — смеясь, ответил Абу. — На вид они как живые руки.

На фотографиях из Сети, которые он мне показал, так оно и было. Вот только стоили такие протезы почти тридцать тысяч долларов.

Кади спросила куратора, улучшится ли моя успеваемость, если я стану писать тесты протезными руками вместе с другими учащимися. До сих пор я получала в основном тройки, но Кади полагала, что я способна на большее. Куратор сочла, что попробовать стоит, и назвала стоимость протеза директору, а тот сообщил об этом ученическому совету. В итоге ученики организовали благотворительное мероприятие.

Я опасалась, что, узнав о том, кто меня изнасиловал, или о моей неприязни к протезам, друзья от меня отвернутся. Подводить их мне тоже не хотелось. Казалось, все очень мною гордятся.

Несколькими неделями ранее я дочитала «Ромео и Джульетту», которую в одиннадцатом классе проходят по литературе. Закрыв томик Шекспира, я рыдала от счастья: наконец-то мне удалось нагнать сверстников!

На уроке театрального искусства я рассказала о труппе из лагеря для ампутантов, и мои одноклассники заинтересовались нашими постановками. Учительнице не нравилось, что мы болтаем, но за опущенным занавесом я шепотом рассказала, как играла сельскую плакальщицу в пьесе про ВИЧ/СПИД.

— Вот бы и нам поставить спектакль про нашу жизнь! — воскликнул один из парней.

— Про диеты, расставания, агрессивных бойфрендов, — подхватила девушка.

— Вместо этого мы играем скучную тягомотину, интересную только взрослым, — посетовала другая.

— А ну тихо! — прикрикнула на нас учительница.

Одноклассники меня любили, но я боялась, что это изменится в мгновение ока.

Во время того интервью в библиотеке ни про войну, ни про Абдула меня не спрашивали. Поначалу я вздохнула с облегчением, но потом пожалела, что не рассказала всем правду.

Перед началом концерта я должна была подняться на сцену и сказать несколько слов, что тоже добавляло мне нервозности.

— Всем привет! — проговорила я в микрофон. В зале было яблоку негде упасть. — Спасибо, что так много для меня делаете!

Рядом со мной на сцене стояли члены группы Sum 41. Не имея опыта публичных выступлений, шутить на сцене я не отважилась, хотя в голове крутилась фраза: «После концерта всех девочек прошу подняться на сцену и познакомиться с этими симпатягами!» Девчонки, сидящие в первых рядах, буквально пожирали музыкантов глазами.

Концерт получился веселым, но мне танцевать не хотелось Вт я стояла в сторонке и смотрела. В перерывах между песнями члены группы говорили о влиянии войны на детей и призывали мировых лидеров активнее участвовать в урегулировании конфликтов. До приезда в Канаду я не подозревала, что войны ведутся по всему миру и что больше всех в них страдают дети. Во многих странах были подобные мне юные жертвы, изувеченные ружьями и ножами.

Когда я спускалась со сцены, ко мне подошла знакомая учительница.

— Тебе нужно написать книгу, — сказала она. — Я заставила бы всех своих учеников прочитать ее!

Тем вечером по дороге домой я размышляла над словами учительницы. Она не первая предложила мне написать историю своей жизни. Не верилось, что у такой книги будет много читателей, даже если мне удастся ее написать. Засыпала я с мыслью, что такая книга, по крайней мере, развеет мифы, сложившиеся вокруг меня.

Теплым летним вечером 2007 года написание книги стало реальностью.

Парой дней ранее Кади объявила, что репортер, которая брала у меня интервью сразу после моего прилета в Канаду, хочет написать продолжение. И вот теперь журналистка по имени Сьюзен сидела напротив нас с Кади и беседовала со мной о школе.

— Ты слышала об Ишмаэле Бихе? — спросила Сьюзен в конце разговора.

— Нет, — ответила я.

Ишмаэль оказался бывшим малолетним бойцом из Сьерра-Леоне, написавшим о своем детстве книгу, которая стала бестселлером.

— Бестселлером! — воскликнула я. — Неужели на Западе кому-то интересно читать о Сьерра-Леоне?

Сьюзен кивнула. На следующей неделе Ишмаэль собирался в Торонто. Национальная газета «Глоуб энд мейл» планировала опубликовать мою историю параллельно с историей Ишмаэля.

Уже собираясь уходить, Сьюзен обернулась.

— Мариату, ты хотела бы встретиться с Ишма-элем?

Я нервно сглотнула, вспоминая малолетних бойцов, отрубивших мне руки.

— Даже не знаю, — пробормотала я. — Можно мне подумать?

Малолетние бойцы вспоминались мне очень-очень часто. Кади и Абу оберегали меня от сьерра-леонской политики, но из Интернета я знала, что во Фритауне учредили Специальный суд[7], на котором слушались дела бойцов и их командиров, по приказу которых насиловали и калечили людей.

Что я сделала бы, окажись однажды на таком суде? Что я сделала бы, снова увидев парней, изувечивших меня?

Сначала меня душила злость. Я надеялась, что Специальный суд приговорит юных головорезов к смертной казни.

Но потом мне стало тошно от собственной злости, и со временем я поняла, что казнями проблему не решишь. Подобно мне, те бойцы были детьми, угодившими в гущу событий, которые не могли контролировать. Может, когда повстанцы рыскали в буше, они думали о своих родителях и сестрах; может, совсем как я, страдали от страха и одиночества.

В итоге я поняла, что при всем желании не могу их осудить. Даже окажись те парни передо мной, я не хотела бы навредить им ни словом, ни делом. Тюрьмы юным мятежникам не избежать, но я не собиралась обрекать их на страдания. Напротив, представляла, как смотрю на тех парней и говорю им:

— Надеюсь, вам очень стыдно за то, как вы со мной поступили. Но я вас прощаю.

В выходные Сьюзен позвонила убедиться, что мы прочли ее статьи в газете. Воскресным вечером, часов в восемь, я сидела в спальне одна. Взяв свой мобильный, я набрала номер Сьюзен, решив про себя: если не дозвонюсь, откажусь от этой затеи.

Сьюзен ответила.

— Привет, это я, Мариату, — начала я. — Как дела?

— Отлично, а у тебя?

— Тоже хорошо. Как девочки? — Журналистка рассказывала, что у нее две маленькие дочки.

— Прекрасно, — ответила она. Похоже, Сьюзен почувствовала мою нерешительность и спросила напрямик: — Мариату, у тебя точно все в порядке?

— Я хочу встретиться с Ишмаэлем! — выпалила я, не успев даже как следует подумать.

— Думаю, я смогу это устроить, — проговорила Сьюзен.

Три дня спустя я стояла перед большой старой церковью в центре Торонто вместе с Абу, Кади и Сьюзен. Агент Ишмаэля сказал, что мы можем провести частную встречу с ним до начала выступления и автограф-сессии.

Увидев Ишмаэля, я вздохнула с облегчением. Круглое лицо, высокий лоб, вьющиеся волосы — внешне он совершенно не походил на парней из Ма-нармы. Я тотчас почувствовала, что нашла друга, как это ни странно при встрече с бывшим малолетним бойцом.

Разговор с Ишмаэлем Абу начал со сьерра-леонской еды.

— Скучаю по листьям кассавы и жгучему перцу! — пожаловался он, пробуя сэндвич в кофейне.

Ишмаэль сказал, что живет в Нью-Йорке, и спросил, знакома ли я с кем-то из тамошних сьеррале-онцев. Я ответила, что знакома: туда перебрались некоторые ребята из лагеря ампутантов. Мы нашли нескольких общих друзей. Потом мы заговорили о музыке: Ишмаэлю нравился рэп, мне — хип-хоп.

— Я хочу написать книгу, — призналась я Ишмаэлю, когда его агент дал знак, что выступление вот-вот начнется.

— Как ты ее назовешь?

— Хм-м… Наверное, «Всегда живи мечтой». Хороший заголовок?

— По-моему, отличный. — Ишмаэль улыбнулся и обнял меня на прощание.

— Думаешь, кому-то захочется прочесть книгу обо мне? — спросила я.

— Да, — ответил Ишмаэль. — Точно.

ГЛАВА 22

В феврале 2008 года я приехала в Сьерра-Леоне вместе со Сьюзен, Кади, представительницей ЮНИСЕФ Канады и Сориэсом Самурой, режиссером, который снял документальный фильм «Плач Фритауна» о жестоком захвате города мятежниками в 1999 году.

Я подписала контракт на книгу — мы со Сьюзен трудились над моими мемуарами, а в Сьерра-Леоне планировали проверить факты на достоверность и завершить работу.

Началась вторая неделя моего пребывания на родине. Ранним утром в Сьерра-Леоне пахло так, как мне помнилось: воздух, пропитанный ароматами костров, специй и океана, светился, будто от люминесцентных ламп. Вокруг снова был Фритаун.

Я выползла из кровати, открыла окно, высунулась из него и вдохнула полной грудью. Едва я собралась развернуться и разбудить Кади, у меня зазвонил мобильный.

— Алло! — проговорила я, вытащив его из сумочки.

Звонил Сориэс Самура.

— Завтра ты встречаешься с президентом, — объявил он.

В трубке трещало, и я сомневалась, что расслышала правильно.

— Не поняла. Что ты сказал?

— Мариату, я организовал тебе встречу с президентом. Завтра ты встречаешься с главой Сьерра-Леоне.

Сориэс стал рассказывать о деталях предстоящей встречи с президентом Эрнестом Баем Коромой, в том числе о том, как следует представиться лидеру своей страны, а я вспоминала, как почти девять лет назад впервые услышала слово «президент».

— Мариату, ты меня слушаешь? — Голос Сориэса ворвался мне в мысли.

— Да, — ответила я, — слушаю. Но не представляю, как встречусь с президентом.

— Просто расскажи ему свою историю, — мягко ответил Сориэс. — Ты справишься?

— Постараюсь, — прошептала я после долгой паузы. — Постараюсь все вспомнить.

После беседы с Сориэсом мне не хотелось ни с кем разговаривать. Меня терзало волнение. Что я могу сказать президенту? Зачем ему слушать меня?

Мы с Кади и Сьюзен собирались в Йонкро навестить моих родных. Мне следовало поскорее вымыться и одеться, не то мы не доберемся в деревню до полудня. Телефон разбудил Кади, и по дороге в ванную она спросила, кто звонил.

— Сориэс, — ответила я. — Говорит, что завтра мы встречаемся с президентом.

— Хорошо, — сказала Кади, закрывая дверь в ванную. — Корома учился в одной школе с моим братом. Здорово будет с ним повидаться, — невозмутимо заявила она, а потом я услышала шум воды.

Поначалу я развеселилась, подумав, что каждый житель Сьерра-Леоне либо родственник, либо знакомый Кади и Абу. Даже президент оказался другом брата Кади, но это не слишком успокаивало. По дороге в Йонкро я не проронила почти ни слова.

Я еще размышляла о звонке Сориэса, когда мы добрались до деревушки под Лунсаром. Мы вышли из автобуса, и деревенские дети вместе с несколькими женщинами спели приветственную песню.

— Мариату! Мариату, это ты?

Я обернулась, услышав голос бабушки. Она ковыляла по грунтовой дороге в африканской юбке с запахом и голубом платке.

Бабушка сильно постарела с тех пор, как мы в последний раз виделись. Лицо избороздили глубокие морщины, зубы частично выпали. Я заметила, что длинная палка ей нужна не только для опоры, но и чтобы ориентироваться.

— Я здесь, бабушка! — отозвалась я и бросилась к ней.

Мы обнялись, потом бабушка ощупала мне лицо руками.

— Вот уж не думала свидеться с тобой, но ты вернулась! — воскликнула она.

— Бабушка, мне хотелось всех удивить.

Ее карие глаза стали мутно-голубыми, и я поняла, что у нее катаракта. В Канаде катаракту легко удаляют, но сьерра-леонской бедноте это недоступно. Моя бабушка ослепла.

О визите домой я никому не сказала. Месяцем ранее я использовала часть аванса за книгу, чтобы купить и переправить в Сьерра-Леоне целый ящик одежды, обуви, зонтов, мыла и зубной пасты. После этого я говорила с Мари и Али по телефону, но ни словом не обмолвилась о том, что собираюсь навестить их впервые за шесть лет после отъезда. Мне не хотелось, чтобы они хлопотали над угощением или тратили свои небольшие деньги на микроавтобус, отправившись встречать меня во Фритауне. Я сама хотела побаловать родных.

Через толпу поющих я подвела бабушку к деревянной скамеечке у хижины моей матери. В ногах у нас устроились четверо щенков. Совсем как в детстве, я положила голову бабушке на колени, и она стала расспрашивать меня о жизни в Канаде. Я рассказала про Кади и Абу, про то, как много они для меня сделали. Подняв голову и заглянув в мутные бабушкины глаза, я не смогла удержаться от слез.

— Бабушка, я давно хочу тебе кое-что рассказать. Помнишь, ты говорила, что, если приснилось пальмовое масло, жди кровопролития?

— Да, — кивнула она.

— Ночью перед нападением мятежников мне приснился такой сон.

— Расскажи, что именно тебе приснилось.

За следующий час я выложила бабушке все. Рассказала про сон, про мятежников, про лица малолетних бойцов. Рассказала про изнасилование, про Абдула и про то, что до сих пор виню себя в смерти сына. Я рассказала про лагерь ампутантов, про попрошайничество, про поездку в Лондон, а потом в Торонто.

Когда история подошла к концу, мы с бабушкой устроились в тенечке, слушая крики петухов. Рядом деревенские дети играли в прятки, двое мальчишек катили палками металлический обод колеса.

— Что ты сделала бы, окажись ты со мной в Ма-нарме? — спросила я бабушку.

— Будь я рядом тем утром, когда тебе приснился кошмар, сделала бы все по традиции, — ответила она после паузы. — Наложила бы наговор, чтобы изгнать демонов.

— Какой наговор, бабушка?

— Мы с тобой вместе пошли бы к озеру и бросили самый большой камень в самую середину недвижных вод, — объяснила она. — А потом попросили бы местных духов запереть демонов у нас в голове, не позволив им принять обличье мятежников.

— Значит, ты поверила бы мне? — спросила я.

— Конечно, — ответила она. — Но послушай, Мариату, война изменила многие вещи. К тому же прошлого колдовством не изменить. Жаль, что я не смогла остановить ту атаку наговором, но ты сумела превратить обиду и боль в нечто хорошее. Когда демоны появятся снова, подумай обо всех ангелах, которые с тех пор появились у тебя в жизни.

Таким ангелом стал для меня дядя Сулейман. А еще Фатмата, Кади, Адамсей, Абибату, Мохамед, и это далеко не все. Сулейман умер, когда в Канаде отмечали Рождество. Проснувшись однажды утром, он почувствовал, что ему трудно дышать. Он хрипел, кашлял и не мог встать с кровати. Он не пошел в свой фритаунский магазин, где торговал иголками, нитками и печеньем, а целый день пролежал на спине. Его жена Мариату протирала ему лоб влажной тряпкой.

Дышалось дяде все тяжелее и тяжелее, потом в руках появилась режущая боль. Мариату пыталась кормить его из большой деревянной ложки, но в итоге у Сулеймана не выдержало сердце. Эта новость разбила мне сердце. Даде было всего тридцать лет, когда он умер. Все деньги он потратил на лекарства для меня и моих кузенов, когда нам залечивали раны, нанесенные мятежниками. На себя средств у него не осталось.

Узнав о смерти Сулеймана, я предложила оплатить поминки на сорок дней. В Сьерра-Леоне устраивают поминки сразу после похорон, на сороковой день и на годины. Сулеймана похоронили в Йонкро, где он вырос вместе с моим отцом, Мари и Абибату.

Упокоился он рядом с моим отцом, умершим от старости вскоре после моего переезда в Канаду.

Оставив бабушку, я пересекла проулок между двумя тростниковыми хижинами и выбралась на площадку, где женщины готовили рис и варили курицу в огромных чанах на открытом огне. Среди них сидела Мариату, вдова Сулеймана, с ног до головы в черном в знак траура.

Несколько женщин обваливали в сахаре рисовые шарики — готовили десерт, популярный в Сьерра-Леоне. Я протянула один из шариков Мариату.

— Соболезную тебе, — проговорила я, не отрывая глаз от земли.

Тетя, похоже, догадалась, что меня гложет чувство вины.

— Сулейман никогда не сожалел о том, что помогал тебе, — мягко сказала она. — Никогда.

За всю свою жизнь моя мать родила десятерых детей. Она до сих пор казалась моложавой, но худой, слишком худой. Юбка грязная, футболка разодрана на плече — рядом с ней я почувствовала себя неловко в серебряных серьгах-кольцах и бело-синерозовых докете и лаппе, которые Кади купила мне во Фритауне на похороны Сулеймана.

С младшей сестрой Мабинту мы прежде не встречались, но, взглянув на нас, любой человек понял бы, что мы близкие родственницы. Когда мать представила нас друг другу, на лице восьмилетней девочки я увидела собственные карие глаза и свою улыбку. Мы смеялись, обнимая друг друга, а минуту спустя Мабинту расплакалась.

— Я больна, Мариату, — жаловалась она. — Мне трудно дышать, как и дяде Сулейману. Порой целый день лежу в хижине и шевельнуться не могу!

Я поняла, что у нее астма, про которую мне говорили на Западе. В далекой деревушке, лежащей в стороне от основной дороги, на полпути из Порт-Локо в Лунсар, докторов сестренка явно не видела. Мабинту жила точно так же, как я до 1999 года и нападения мятежников.

Потом сестренка вытерла слезы и показала мне деревню. Она объяснила, что еще до ее рождения мятежники сожгли все хижины в Йонкро. С тех пор деревенские мужчины отстраивали одну глиняную хижину за другой.

В центре деревни мы уселись в тени хижины и стали слушать, как приезжий имам читает суры из Корана в память о Сулеймане.

— Козу и курицу иметь лучше, чем дочь, — заявил он десятерым мужчинам, сидящим вокруг него.

Я встала и ушла к женщинам. «Многое изменилось, бабушка, — думала я. — Но кое-что остается прежним».

Под конец визита в Ионкро я притихла от избытка впечатлений. В голове мелькали картины грязной, рваной одежды родных, их грустные глаза, вялые посевы на полях, поскольку из-за глобального потепления сезон дождей теперь сократился с месяцев до нескольких недель. Живя в Сьерра-Леоне, я не замечала всеобщей нищеты, но сейчас она бросалась в глаза, поскольку я перебралась в страну, где во многих семьях по две машины, где люди ежемесячно покупают новую одежду и регулярно едят в ресторанах.

На обратном пути во Фритаун я молча смотрела на заросли слоновой травы и качающиеся манговые деревья. Я думала об Ибрагиме, который перебрался в Гвинейскую Республику, чтобы найти работу, но пока у него не получалось. Адамсей, теперь мама пятилетней Кадии, так и жила в деревушке под Ма-саикой. Из Сьерра-Леоне она ни разу не выезжала. Благотворительные организации больше не интересовались моей двоюродной сестрой. Излишек урожая со своей фермы она продавала у дороги. Адамсей хотела отправить дочь в школу, но обучение и форму позволить себе не могла. При этом она ни разу не пожаловалась мне на жизнь.

— Я очень по тебе скучаю, — сказала она мне при встрече. — Надеюсь, ты помнишь завет Мари и смотришь только вперед.

Дорогу запрудили парни на мотоциклах, женщины и дети, торгующие манго, кокосами и плантанами с больших блюд, пристроенных на головах, и я попросила водителя микроавтобуса остановиться у Ватерлоо, пригорода Фритауна, чтобы навестить Мохамеда.

Моего двоюродного брата, как и других родичей, мое появление потрясло до глубины души. В первую секунду он даже не узнал меня, с недоумением разглядывая мое лицо. Впрочем, вряд ли я сильно изменилась, хотя немного поправилась с нашей последней встречи и теперь носила кудри до плеч и хорошую одежду, а не рваные обноски от отца Маурицио.

— Да, это я! — проговорила я, смеясь.

Тут Мохамед схватил меня в объятия и долго не отпускал.

Брат выглядел таким подтянутым, что, живи он в Северной Америке, я дразнилась бы, что он не вылезает из тренажерки. Как всегда, он широко улыбался, демонстрируя идеальные белые зубы.

Сверкая глазами, он устроил у себя на коленях четырехмесячную дочку Сафию. Малышка была в нарядном платьице из синего хлопка и с синим же бантом на голове.

— Я влюбился! — сияя, объявил Мохамед. — Представляешь?

Верилось мне с трудом. В моем сердце Мохамед так и остался балагуром-кузеном, который таскал меня за волосы и крал у меня лакомства.

Мохамед жил в одном из бетонных домишек, которые иностранная некоммерческая организация передала жертвам войны. Он показал мне район Ватерлоо, который в военные годы служил лагерем для переселенцев-ампутантов, совсем как «Абердин». Улицы толстым ковром устилал мусор; консервные банки и трупы кошек и собак забивали сточные канавы.

— Я до сих пор попрошайничаю у башенных часов, — признался Мохамед. — Вот только собираем мы куда меньше, чем прежде. На улицах так много нищих, что бизнесмены просто проходят мимо, а школьники, возвращаясь с уроков, плюют в нас.

Когда сопровождавший меня Сориэс включил камеру, Мохамед неожиданно разозлился.

— Они нас использовали! — прошипел он. — Правительство использовало детей из «Абердина», чтобы привлечь внимание иностранных СМИ и деньги из-за рубежа. Вот только мы тех денег так и не увидели. Это все, что у нас есть. — Мохамед обвел руками домишки с одной жилой комнатой, защищенные от солнца манговыми деревьями. Ферм при Ватерлоо не было, а на дорогу к башенным часам в центре Фритауна уходило полдня.

Четыре года назад несколько членов театральной труппы организовали марш, на целый день перекрыв улицы столицы. Они несли транспаранты, требуя, чтобы их выслушал президент. «Дайте нам образование! Дайте нам шанс!» — было написано на плакатах. В марше участвовали многие ампутанты, в том числе Мохамед. В первом ряду, плечом к плечу с другими ампутантами, он с тысячами протестующих свернул к президентскому дворцу.

— Ничего не вышло! — горько бросил Мохамед. — Чиновники и пальцем не пошевелили, только послушали, как мы кричим, и тут же забыли о нас. — На миг брат притих. — Знаешь, местные дети играют в войну: «расстреливают» мятежников, которые отрубили руки их родителям. Уезжай, Мариату! — негромко добавил он. — Беги в Канаду без оглядки.

Во Фритауне мы с Кади и Сьюзен жили в «Бар-мои», новеньком отеле со всеми западными удобствами, включая прачечную, телевизоры, кондиционеры и ресторан, где подавали пиццу и пасту. Вход в отель охранялся, у дверей круглосуточно дежурили как минимум четверо сьерралеонцев в форме. Здание окружала высокая бетонная стена с колючей проволокой наверху.

За неделю до нашего приезда в отеле останавливался звездный футболист Дэвид Бэкхем, посещавший страну как представитель ЮНИСЕФ. Сейчас «Бармои» заполонили мужчины среднего возраста с австралийским, американским, британским акцентами, которые собирались работать в одной из многочисленных благотворительных организаций Фритауна или консультировать наше правительство относительно обеспечения уплаты налогов.

Приехав на родину, я узнала, что у Сьерра-Леоне один из самых низких индексов человеческого развития[8]. В первую неделю визита я вместе с представителями ЮНИСЕФ объезжала восточные районы страны, в которых проводятся проекты этой организации. Я встречалась с бедняками, держала на руках их малышей, плакала и смеялась. Оказалось, что в Сьерра-Леоне самый низкий в мире уровень образования и самая маленькая продолжительность жизни — взрослые в лучшем случае доживают до сорока, а в той же Канаде порой и девяностолетние не жалуются на здоровье. Как говорила Ябом, наша страна богата природными ресурсами, включая алмазы, боксит, железняк, марганец, а также пресную воду и рыбу. Однако наши ресурсы обогащают в основном иностранцев.

«Будь я миллионершей, — думала я, — арендовала бы микроавтобус, посадила бы в него Мохамеда, Мабинту, Мемунату, Мари, Али, Ибрагима, бабушку и остальных, отвезла бы в аэропорт и самолетом отправила в Торонто. Но я не миллионерша. Как же мне помочь родным? Как помочь народу своей страны?»

Книга Ишмаэля вдохновила меня рассказать свою историю. «Необходимо, чтобы о войне поведала пострадавшая в ней девочка», — сказал он, выступая в Торонто, и задел меня за живое. Мне открылось мое предназначение. Я могу внести свой вклад в, спасение соотечественников, рассказав миру о войне, о своей семье, о том, каково быть девочкой в Сьерра-Леоне.

С одной стороны, меня тянуло последовать совету Мохамеда: убежать подальше и не огладываться.

Таких, как я, в Сьерра-Леоне тысячи. Чем моя история отличается от других?

С другой стороны, хотелось остаться на родине — в Йонкро или крошечной Масаике. Если бы не война, я, наверное, так и жила бы в Магборо и вышла бы замуж за Мусу. Но теперь, навестив бабушку и Мохамеда, я была в полном смятении.

Я вышла из номера и опустилась на один из стульев, расставленных вокруг бассейна отеля, полного искрящейся воды. Вскоре мое внимание привлекла птичка, сидящая на верхушке шпалеры. Это был желто-бурый ткач — совсем как тот, что давным-давно упал с неба в Магборо.

— Что же мне делать? — спросила я ткачика.

Птичка трижды чирикнула и улетела, а я вспомнила, как брела из Манармы после атаки мятежников. Вспомнила, как одна-одинешенька пробиралась через буш, натыкаясь на злющих собак и плюющихся ядом кобр. Вспомнила изможденное лицо мужчины, который вывел меня на дорогу в Порт-Локо. Перед глазами у меня до сих пор стояли его дрожащие руки, которыми он протянул мне манго.

И я поняла, что мне нужно делать. Пусть рук меня больше нет, зато есть голос. Как бы хорошо ни жилось мне в Канаде, родиной для меня навсегда останется Сьерра-Леоне. Сердце моей страны — это сердца людей, которые помогли мне увидеть себя не жертвой, а человеком, способным на великие свершения.

Я встала, поднялась в свой номер на втором этаже, открыла чемодан и достала красно-золотой наряд, который Кади сшила мне в Торонто для торжественных случаев. Разгладив складки на ткани, я вытащила из несессера коробочку с висячими золотыми сережками.

— Да, — громко проговорила я, хотя в номере больше никого не было. — Я встречусь завтра с президентом. И буду говорить с ним от имени всех жителей Сьерра-Леоне, которых никто не слышит.

Моя душа изменилась навсегда. Теперь я могла смотреть вперед, но при этом оглядываться назад без капли сожаления.

БЛАГОДАРНОСТИ

Большое спасибо Кади и Абу Набе, их близким, нашим друзьям и всему народу Сьерра-Леоне, а также доктору Бет Хедве, Стиву Ярошу, «9 Стори интертейнмент», Джойс Энн Лонгфелло, Джеффу и Рите Рейман, Каролин Кавалье-Розенберг в память о Дебби Кавалье, Сориэсу Самуре и «Инсайт ньюс ТВ», Грегу и Линде Уолфонд, Художественному совету провинции Онтарио и ЮНИСЕФ Канады.

Больше информации о Мариату и ее текущей работе в Сьерра-Леоне можно получить на сайте www. mariatufoundation.com.

СЬЕРРА-ЛЕОНЕ

С 1991 по 2002 год в Сьерра-Леоне шла кровопролитная гражданская война. Вооруженные мятежники Объединенного революционного фронта разрушали деревни и фермы, насиловали, калечили и убивали тысячи мужчин, женщин и детей.

Сегодня государство Сьерра-Леоне, расположенное на западном побережье Африки, является одним из беднейших в мире. В сельских районах средний заработок составляет менее доллара вдень, продолжительность жизни — всего сорок лет, а большинство детей не ходят в школу.

Особенно сильно пострадали на войне женщины и дети. Традиционная сельская жизнь, при которой женщины пользуются уважением мужчин, семей и соседей, более не существует. Многие женщины регулярно подвергаются сексуальному, эмоциональному и физическому насилию, главным образом из-за бедности, вызванной массовой безработицей. Мужчины, не способные прокормить семью ни крестьянским трудом, ни другой работой, испытывают злость и отворачиваются от родных. Дети, особенно девочки, часто становятся жертвами сексуальных домогательств со стороны старших мужчин и принуждаются к раннему браку.

ОБ АВТОРАХ

Мариату Камара родилась и выросла в государстве Сьерра-Леоне, расположенном на западе Африки. Страшные испытания, которые выпали ей в годы войны и впоследствии, легли в основу книги ее мемуаров «Вкус манго».

Сегодня Мариату — студентка колледжа в Торонто. Организация ЮНИСЕФ назначила ее специальным представителем детей в вооруженных конфликтах. Одна из обязанностей девушки — публичные выступления на территории Северной Америки. До этого назначения Мариату выступала как представитель канадской некоммерческой группы «Свободу детям».

Профессиональные цели Мариату — работа в ООН, привлечение внимания общественности к влиянию войн на детей, управление собственным фондом, который собирает деньги на организацию приюта (в перспективе — нескольких приютов) для сьерра-леонских женщин и детей, подвергшихся насилию. Мариату также планирует вновь собрать театральную труппу «Абердина», считая, что именно благодаря участию в постановках состоялась ее эмоциональная реабилитация. Мариату надеется, что работа фонда превратится в долгосрочный проект, в рамках которого она сможет привлекать молодежь к миротворчеству, которым занимается, сотрудничая с ЮНИСЕФ и другими организациями.

В свободное время Мариату любит готовить, слушать музыку, гулять по магазинам, болтать по телефону, ходить в кино и на вечеринки. Но больше всего ей нравится быть дома с родными и близкими. Мариату разрывается между Сьерра-Леоне и Торонто и жалеет, что нельзя жить в двух местах одновременно.

Сьюзен Макклелланд — журналист-фрилансер из Торонто. Ее статьи публиковались в еженедельном журнале «Маклинз», где она была штатным корреспондентом, в «Ридерс дайджест», «Мор», «Шат-лейн», «Канадиен ливинг», «Уолрус», «Тудейс парент», «Глоуб эндмейл». На счету Сьюзен множество номинаций и премий за журналистские расследования и документальные очерки, в том числе премии издания «Нэшнл мэгэзин» и Канадской ассоциации журналистов. В основном Сьюзен пишет о проблемах женщин и детей. В 2005 году она получила журналистскую премию «Международной амнистии». Полная биография Сьюзен и некоторые ее статьи доступны на сайте www.susanmcclellancl.com.

Примечания

1

Некультивированные территории, обычно поросшие густым кустарником. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Региональный союз стран Западной Африки, чьи коллективные вооруженные силы помогали остановить вооруженный конфликт в Сьерра-Леоне.

3

Четвертый американский размер одежды соответствует сорок второму российскому.

4

Герой американо-канадского мультсериала по книгам Полетт Буржуа.

5

Книга Мерсера Майера.

6

Некоммерческая организация, поддерживающая инвалидов войны.

7

Судебный орган под эгидой ООН для рассмотрения нарушений международного гуманитарного права и национального законодательства Сьерра-Леоне во время гражданской войны.

8

Комбинированный показатель, характеризующий уровень жизни в различных странах.

Content

Камара Мариату и др Вкус манго

Мариату Камара при участии Сьюзен Макклелланд Вкус манго

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА З

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

БЛАГОДАРНОСТИ

СЬЕРРА-ЛЕОНЕ

ОБ АВТОРАХ

Примечания