Елена Клещенко

Я ничего не могу сделать

Отказ

Авторские права на мир «Обитаемого острова» принадлежат А. и Б. Стругацким. Мне — ничего, им — всё, плюс мое безграничное уважение.

Персонажи преимущественно новые, в двух эпизодах МК, местами другие персонажи ОО и ЖВМ.

Примечание автора

Текст окончен в 2012 году, и одно время мне казалось, что он теряет актуальность. К сожалению, не потерял. Сокращенная версия, без первой главы, опубликована в сборнике «Мир Стругацких. Рассвет и Полдень» (М.: Эксмо. 2017). Кстати, первую главу можно пропустить без вреда для сюжета: там главным образом версии о жизни в Стране Отцов после того, как был взорван Центр.

Ах, как бы я хотел быть циником, как легко, просто и роскошно жить циником!.. Ведь надо же — всю жизнь из меня делают циника, стараются, тратят гигантские средства, тратят пули, цветы красноречия, бумагу, не жалеют кулаков, не жалеют людей, ничего не жалеют, только бы я стал циником, — а я никак…

А. и Б. Стругацкие

Глава 1

Ханс Эшхольц. Саракш. Полярная база

Тех, кто вернулся на базу, встречали традиционно. Стол, покрытый белой скатертью, красный янтарь чая, золотистая выпечка многих сортов, аромат корицы, рубиновое варенье в блюдечке… Петер, однако, пил кофе. Поставив чашечку и откинувшись на спинку стула, с любопытством глянул на дипломника.

— Ну и как? Многому ты научился в своей деревне?

— О, многому. — Ханс Эшхольц, он же деревенский сирота Дэк Закаста, зачерпнул ложечкой витаминной каши, откусил от яблока. Синтезатор Базы делал изумительные яблоки, почти неотличимые от настоящих. Кофе он тоже бы выпил, но врач не советовала. — Многому научился.

Вдевать нитку в иголку и пришивать пуговицы к одежде. Таскать мешки на спине. В драке разбивать противнику лицо. Есть горячую кашу без масла и мяса. Играть на дойде и свирели — музыкантов все любят, и не надо много разговаривать. Выдергивать сорняки из грядок. Понимать местные шутки. Определять время суток по свечению неба (солнце как таковое на Саракше наблюдать было невозможно по причине особых свойств атмосферы, что наделило местную культуру неповторимым своеобразием). Ездить верхом без седла. Проходить мимо старой женщины, которая сидит на земле и просит денег. Учить слова и факты по бумажным книгам, без БВИ, без гипностимуляции, без возможности перепроверить каждый раз, как засомневаешься. Скручивать самокрутки — не себе, деревенскому учителю. Не морщиться от дыма самокруток. Отрубать топором голову петуху. Глотать горькие таблетки антирада, которые привозят из города. Потихоньку, чтобы никто не узнал, отдавать таблетку соседской девочке, когда у ее матери нет денег…

Он еще не успел опомниться после перелета на Базу, с континента к полюсу. Лопнула перепонка люка, лицо обжег ледяной воздух, мелкие снежинки еще вертелись в воздухе, взвихренные посадкой — и тут же теплый коридор, запах чистоты и биопластика, мягкий свет с потолка, и кругом свои. Его приветствовали, хлопали по спине, поздравляли с успешным окончанием практики, тащили мыться и переодеваться. Ханс обалдело крутил головой, немецкие, английские, русские слова доходили до него с запаздыванием, будто через перекодировку. Врач, китаянка Цянь, сняла его биопараметры, неодобрительно покачала головой над индексом массы тела. Потом Крейг, тренер по субаксу, гонял его кругами по залу, прыжками по стенам, кидал с размаху на упругий пол, требовал, чтобы Ханс кидал его (зрелище было, как потом сказал Тарас, душераздирающее); шумно вздыхал и досадливо крякал, обзывал ленивым астеником и наконец отпустил с миром — опять ко врачу. Снова биопараметры, результаты анализов, психодиагностика, диета на ближайшие дни, обогащенная пробиотиками… Затем его направили к лингвистам, тестировать активный словарный запас. Фридриха на базе не было, Ханса встретила незнакомая симпатичная женщина. Услышав ее имя, он уставился на нее во все глаза: перед ним была личность легендарная. Впрочем, легендарной личностью был каждый второй сотрудник проекта, на всех таращиться — глаз не хватит. Поздоровавшись по-немецки, она тут же перешла на великоимперский.

— Что ж, начнем. Красного на троих будешь?

— Э-э… — Сбитый с толку мелодичным произношением и аристократической интонацией а-ля ученица профессора Хиггинса, Ханс на мгновение потерялся. — Наливай.

— Хорошо. Семантическая нагрузка слова «такой» в контекстах «я такой сижу, ничего не говорю» и «что сидишь, такой-растакой?»

— Второе — умеренная инвектива, а первое… ну, примерно «особенный, чем-то отличающийся, но скромный», как-то так.

— Сойдет. «Развиднеется» значит «видимость улучшится» или «видимость ухудшится»?

— Первое.

— «Таре» в четвертом наклонении?

— Интаре.

— Что такое шкворень?

— Металлическая или деревянная ось, когда повозка поворачивает, она…

— Достаточно. Что такое дрип?

— Не знаю.

— Ладно, деревенскому простительно. Когда хонтиец говорит «одной ногой в канаве», как скажет житель центральных губерний?..

Полтора часа спустя взмыленный Ханс был удостоен улыбки и отправлен отдыхать. Чаем его угощал Петер Стоянов, окончивший ту же Школу, что Ханс, но четырьмя годами раньше. Он же — ротмистр Гвардии, пребывающий в отпуске.

— Видел твои результаты по субаксу, мда-а… — Даже в немецкую речь он умудрился привнести армейскую растяжку. — Ты, знаешь, потренируйся эту неделю, а то, смотри… Белая Дама шутить не любит.

— Кто?

Петер вместо ответа ткнул пальцем в настенный экран, на котором они перед чаепитием открывали видеоматериалы, отснятые сотрудниками в различных точках Страны Отцов. Все эти видеоматериалы Хансу предстояло отсмотреть: в них содержалась потенциально важная информация. Отчеты и прочие документы прочесть — это само собой, но есть в работе прогрессора много такого, что нужно видеть своими глазами. Или хотя бы чужими.

— Weisse Dame?! — Стоп-кадр видео, снятого «третьим глазом»: Максим Каммерер, первый зам руководителя «Саракша» по Стране Отцов. Рослый даже по земным меркам, а рядом с аборигенами просто башня, кареглазый, черноволосый, смуглый — на шестом-то году пребывания под местным невидимым солнышком, почти лишенным ультрафиолета… Решительно ничего белого и тем более дамского. Спятили они, что ли?

Хансу было известно, что у Петера и его сокурсников отношение к Каммереру сложное и противоречивое. Пока они, как хорошие мальчики и девочки, смотрели лекции, сдавали зачеты и занимались на тренажерах в виртуальной реальности, парень из Группы свободного поиска — без профильного образования, без языка, без информации, такой же незаметный среди местных жителей, как кирпич в рождественском пудинге — «открыл» планету, на которой уже несколько лет работал прогрессорский проект, натворил дел по собственному разумению и в итоге вместо того, чтобы с позором отправиться на Землю, стал участником проекта! Где логика, где справедливость?! Младшие курсы держались другого мнения. Если Ханс и завидовал Маку Симу, то совсем немного — больше восхищался.

— Обижаешься за кумира, — Петер ухмыльнулся. — Напрасно. Мы это любя и со смыслом. Наш Мак великий мастер обманывать ожидания. Помнишь «Алису в Зазеркалье», шахматную Белую Королеву? «Пудинг, это Алиса! Алиса, это пудинг! Унесите Алису!» Вот ты настроен скакать по карнизам, увертываться от пуль и метать гранаты в нехороших людей…

— Я настроен работать, — сухо ответил Ханс. — А кличка… — Идиотская, хотел сказать он, но сдержался.

— Ну ладно, не сердись. На самом деле его русские так прозвали. То ли Тарас, то ли персонально Комов.

— Ну и что, что русские?

— А то, мой юный друг, что в русских шахматах королева мужского рода.

— А король и мужики — женского. — Ханс не любил записных шутников, и болтливый ротмистр начал его раздражать.

— Мужики — женского, — с готовностью подтвердил Петер, — Bauer по-русски будет «пешка». А что касается Белой Дамы — у вас и англичан король и королева, у русских король и ферзь. Визирь, иначе говоря. Что-то вроде первого министра или военачальника. Реальная и самая крупная сила. Мак Сим у нас — Белый Ферзь. Так тебе больше нравится?

— Главное, чтобы нравилось ему, — ответил Ханс, и Петер как-то сразу поскучнел, допил свой кофе и засобирался — мол, не буду мешать, тебе тут видео подбирали всем коллективом, еще часов на пятнадцать только первостепенной важности, хотя бы начни сегодня…

Видеозапись 235–076.

Ониу Сотта заглушил движок трактора и обернулся к Мику и Аллу.

— Хорошо доехали?

— Высший класс, профессор! Вам бы в Гвардии мотоциклетчиком!

Парни все еще цеплялись за мешки, Аллу прижимал к груди кепку — рыжие вихры встрепаны ветром. Физиономии у обоих веселые: после многочасовой возни с лупой и гербарием поездка в прицепе по проселочной дороге тянет на неплохое развлечение. Не хуже довоенного луна-парка.

— Благодарю за комплимент. Итак, коллеги: в чем, по вашему мнению, заключаются основные преимущества холерника остистого перед другими злостными сорняками?

Студенты переглянулись. Вопрос был легкий, но профессор Ониу Сотта, известный среди третьекурсников биологического факультета как Дядя Осот, любил точность и выделение главного из второстепенного. А неточность и попытки набрести на правильный ответ методом перебора вариантов — не любил.

— Ну, во-первых, холерник устойчив к радиации, это типичный образец флоры Запустения, — решился Аллу. — Во-вторых, у него колоссальная продуктивность, он очень быстро наращивает зеленую массу. А в-третьих, именно у него удалось получить сорт, аккумулирующий радиоактивные элементы. Да, и еще он размножается вегетативно, за счет корней.

— Хорошо. Хотя что я говорю? — ничего хорошего. Наши добрые фермеры ужасно недовольны, об Академии и персонально о нас с вами отзываются непечатно, лучше, говорят, радиация, чем холерник на полях. Господа генетики уверили нас, что в следующий сезон все растения погибнут, и если они ошибаются, я сам выступлю на ученом совете с просьбой, чтобы в следующем году в Малые Чашки послали одного из них, предпочтительно доктора Чарике… (Аллу, недавно прослушавший спецкурс по прикладной генетике, тихонько фыркнул.) Но вернемся к теме. Почему именно этот вид? Чем хуже, например, холерник пузырчатый? Вы?

— Э-э… У него колоски не обмолачиваются.

— Верно. А с этого мы осенью соберем урожай, ибо семена нам еще понадобятся. Но перед этим будем косить зеленую массу, ориентировочно раз десять в течение лета, и увозить ее в могильник вместе с цезием и прочим добром, пока уровень радиации в приповерхностном слое почвы не упадет до ноль-пяти. Пойдемте, посмотрим, сколько тут сейчас.

Мику вытащил дозиметр, перешагнул через выцветшую ленту на колышках, наклонился к земле. Щелканье сменилось треском и верещанием.

— Сто пятнадцать.

— Ох и ничего себе…

— Не могу не согласиться, коллега. А теперь — меньше слов, больше дела.

Втроем они выкатили из сарая на краю поля сеялку, прицепили ее к трактору. Студенты подтащили из прицепа мешки, засыпали в ящики-бункеры семена злостного сорняка. Пока профессор возился с регулировкой, Мику поднес дозиметр к сошникам. Металлические лезвия заметно «тикали».

Профессор выпрямился, отряхнул руки.

— Ну вот и все. Вы можете отправляться на биостанцию. Спасибо за помощь, дальше я сам. Закончу и догоню вас на тракторе.

— Нет, так дело не пойдет.

Сотта повернулся к рыжему студенту.

— Это что такое? Бунт в рядах?

— Я поведу трактор, а вы с Мику идите на биостанцию. Я не так ценен для науки, как вы.

— Эй, слушай, ты!..

— У тебя есть родители. А у меня нет, плакать по мне некому. И вообще, подумаешь, стольник, что я, не пробовал, что ли…

— Отставить риторику, — приказал профессор. — «Стольник» не лишит науку вашего покорного слуги. И еще одно немаловажное обстоятельство: у меня уже есть внуки, у вас, коллега, нет даже жены, не говоря о детях. А мне нравится думать, что дети у вас будут, иначе для чего мы всем этим занимаемся? Вот так-то.

— Я все равно решил не заводить семью, — Аллу покраснел, однако ногу с приступки не убрал. Тогда Дядя Осот, привстав на цыпочки, что-то шепнул ему в самое ухо. Мику с любопытством прислушался, а рыжий побагровел еще пуще и позволил профессору подняться на сиденье.

…Трактор тарахтел, сеялка сеяла. Над полем стоял запах разрытой земли. Лучший запах во всей обитаемой Вселенной. Кто сказал, что земля умерла?..

* * *

Профессор с удовольствием подставил лицо весеннему ветерку. Кожу ощутимо жгло. Мальчишки оставили ему дозиметр, но он и так знал: сто пятнадцать местных единиц — это на самом краешке поля… Всего одна бомба с радиоактивной начинкой, может быть, случайная (хотя для случайной больно уж точно она легла на фермерские поля). Что же тогда делается в ста километрах к югу отсюда, тридцать три раза массаракш?..

Внуки у Сотникова действительно были. К счастью, все они в настоящий момент находились в Солнечной системе (хотя насчет старшей внучки полной уверенности нет, эта чучундра, возможно, и на какой-нибудь Пандоре). Так или иначе, здесь было множество других детей. От самых маленьких, о которых должны думать в первую очередь врачи, до юнцов вроде этих, не попавших в последний Отеческий призыв. Вроде Аллу, сына и внука ученых, — почти все его родственники при Отцах отправились в тюрьмы и лагеря вслед за братом его матери, известным психиатром. Вроде Мику, у которого, наоборот, было полно родственников, и старых и малых, и он по ночам разгружал вагоны, потому что платить стипендии университет пока не мог даже отличникам. Кабинетные теоретики могут сколько угодно рассуждать о том, что голодающего нужно научить удить, а не угощать его рыбой, что жители этой планеты должны сами решать свои проблемы, а чрезмерная опека может стать губительной, породив синдром зависимости… Черта с два, уважаемые коллеги. Пока я в силах этому помешать, мальчишки по радиоактивному пятну ездить не будут, а я буду, потому что мне семьдесят два, а им по девятнадцать, и еще потому, что у меня есть генный кластер ARAD117, а у них нет. А ваши теории можете загрузить… в БВИ.

«Она вынесет все, переждет, не записывай землю в калеки…» — говорить по-русски не рекомендовалось даже шепотом и в одиночестве, и Сотников повторял эти строчки про себя. Древний поэт пел о земле как о живом и разумном существе, хотя сам, кажется, не был ни экологом, ни почвоведом, ни вообще ученым. «Кто сказал, что земля умерла? Нет, она затаилась на время…»

Сотников любил землю. И эту, здешнюю, тоже — сероватую, населенную диковинной микрофлорой, пропитанную бесконечными дождями, еще помнящую корни лесных деревьев и жалкие плуги на гужевой тяге, а теперь полумертвую, искалеченную… Ничего, ничего, прошептал он на великоимперском. Потерпи еще год, и все будет хорошо.

В артезианских скважинах устанавливают дезактиваторы — местные технологии, успокойтесь, коллеги, никаких макроскопических воздействий. Облака радиоактивной пыли, ползущие с Юга, ловят наши метеорологи — тут вы нас извините, жизни и здоровье людей суть высшие приоритеты. Работают микробиологи, и наши, и здешние — не знаю уж, как на Саракше с физикой, специалистам виднее, но биологи из столичной Академии кое в чем дадут нам фору. А что касается местных микроорганизмов, миллионы лет эволюции в условиях весьма скудной, по земным меркам, подпитки со стороны звезды — это просто сказка. Земные бактерии-азотфиксаторы отдыхают в музее. Через год в эту же пору будем сеять тут что-нибудь полезное, пускай агрономы решат, что именно. Что-нибудь, из чего можно намолоть муки и испечь хлеб. И никакого холерника.

* * *

…Похоже, он задремал в кресле, размышляя о Дяде Осоте, его полях и его студентах. Запись прокрутилась до конца, а в дальнем углу комнаты, у Ханса за спиной, зажгли второй светильник и разговаривали вполголоса.

— …Ты сам в это веришь?

— Вера — понятие теологическое. Я считаю эту гипотезу более красивой и более убедительной, чем примитивные рассуждения о коллинеарности развития планет земного типа.

Последние пять слов говоривший произнес как бы в кавычках и чрезвычайно ядовито. Возможно, это был Петер, а может, и нет.

— Ладно тебе пинать покойника.

— Покойника? Никто бы его не пинал, если бы этот покойник не хватал живых. Пора его уже того… осиновым колышком.

— Да погоди. Никто же не спорит, ну, там, кроме гуманитариев старше ста лет, что параллелизм биологической эволюции на планетах зэ-тэ не может быть случайным. И теория эволюции, и теория вероятности…

— И любая непротиворечивая теория вообще. Поразительно: почему никто не ждет, что форма континентов на этих планетах будут такой же, как на Земле, и никто не удивляется, когда видит людей, таких же, как на Земле? Мало того, что с двумя ногами, двумя руками и головой — идентичных генетически, биохимически, иммунологически, точных, черт побери, копий…

— Не ори, дипломника разбудишь. Почему же никто не удивляется? Все удивляются. Когда Ногаев опубликовал филогенетические древа хомо сапиенсов, собак, кошек и лошадей, еще как удивлялись.

— А толку? Полные геномы четырех видов-близнецов с разных планет, с обширными совпадениями и по структуре генов, и по их расположению в хромосомах — это уже невозможная случайность в четвертой степени, даже если бы планет было всего две. А у Ногаева кто был — мы, Саракш, Саула, Гиганда…

— Арканар, естественно, и не помню кто еще. И для всех четырех видов получили одинаковые родословные деревья, веточка к веточке, развилка к развилке. Помнишь, как Асунаро возмущался, что земляне оказались ближе всего к арканарцам?

— А от саракшианцев дальше всех, спасибо маме-эволюции. Ну и вот. Казалось бы, ДНК врать не будет, отчетливо видно, что у земных и арканарских собак был общий предок, как был он и у людей, и у лошадей. И можно даже прикинуть, когда по земному счету эти предки жили. А твой Земан все продолжает дудеть в свою дуду — коллинеарность, оптимум адаптации… Люди и собаки у него независимо возникают в разных точках космоса, вспыхивают как сверхновые!

— Земан такой же мой, как и твой. С другой стороны, он в своей концепции обходится без сверхцивилизаций и прочих мистических явлений. А ты-то что предложишь взамен? Опять происки Странников…

— Пока мы не знаем другой равной силы, приходится говорить о Странниках. Кстати, их присутствие на Сауле было доказано. Но смотри: мы делаем одно смелое предположение, и все становится на свои места. Некая сила — пусть даже неизвестная нам природная сила космического масштаба, если тебе так не нравятся Странники — воздействует на некую планету, назовем ее Праземлей. Именно в тот промежуток времени, когда один из видов рода Homo получает очевидное преимущество перед другими, но еще не создает цивилизации. Суть воздействия неясна, ясен результат: возникновение копии Праземли в другой планетной системе. И далее на планете-копии эволюция идет своим путем, на оригинале — своим. Тут уже работает географическая изоляция. То есть не географическая, конечно, а космическая.

— Немного слишком смелое предположение, тебе не кажется?

— Гелиоцентризм когда-то тоже был смелым предположением, а на Саракше таковым и остается. Но сам же видишь, как все упрощается. Больше никаких дурацких эпициклов — никакой пирамиды случайностей, никакого «ковчега демиургов» с человеческими младенцами, собачьими щенками и прочей живностью, каждой по паре. У нас с арканарцами действительно был общий предок. Собственно, они — это мы, и наши планеты когда-то были одно. А еще раньше был общий предок и общая планета — наша, Арканар и Саракш.

— Хм. А почему тогда с Саракшем мы разошлись раньше, чем с Арканаром, если уж копирование? Сам же говорил, генетика врать не может.

— Элементарно. За раз создается одна копия планеты, одно разветвление биосфер. Сначала Саракш отделили от Арканар-Земли (не будем спорить, кто чья копия), потом Арканар от Земли. Дихотомическое ветвление.

— Складно врешь.

— Ничего не вру. Подожди, вот палеонтологи с геологами подключатся…

— А кстати о геологах: ты никакой мелочи не забыл? Почему, скажем, на планетах земного типа континенты разные, как ты сам справедливо отметил? И откуда над Саракшем ионосфера зет, которой нет больше нигде?

— Если бы не ионосфера зет, мы бы тут не сидели. Звездочка у них сам знаешь какая. Аборигенам крупно повезло, что они не знакомы с ней ближе.

— То есть ты думаешь, что Саракш кто-то специально укрыл от излучения звезды? И все реплики планет разместил в условиях, исключительно подходящих для жизни?

— Про Саракш не я сказал, а ты. Может, специально, может, неспециально. А насчет других планет — «и как это Господь предусмотрел, чтобы дырки в шкуре у кошки были точно напротив глаз»?

— В смысле?

— На планетах, попавших в неподходящие условия, жизни не стало, только и всего. Бывают ведь землеподобные планеты без биосферы.

— Ладно. Континенты?

— Нет проблем. Очертания континентов изменялись в момент перемещения. Скорее всего, как побочный результат. Масса и расстояния большие… читал про локальные возмущения в первых опытах с нуль-Т? Искажения крупных структур, сохранение малых. Кстати, по некоторым фрагментам сходство до сих пор можно проследить.

— И зачем обязательно нуль-Т? Копии планет кто-то тащил арканом и немного поломал. Или устанавливал движки на континентальных платформах…

— Любую идею можно опошлить.

— Хорошо, а куда ты голованов денешь? И самсонов с Саулы, и вепря Ы? Где их земные родичи?

— Ну так человек оказался самым консервативным видом, могу тебе потом рассказать почему. Другие отряды и классы разошлись заметнее. Голованы — продукт ароморфоза в семействе псовых, причем недавний. Самсоны, чтоб ты знал, — это птицы фороракосы, на Земле они вымерли всего два миллиона лет назад, где-то могли продержаться и дольше. А что касается вепря Ы…

Ханс тряхнул головой, уселся прямо и запустил следующую запись.

Видеозапись 235–443.

Лекционный зал. Окна закрыты шторами, электрические лампы заливают зал мертвенным светом. Скамьи и сиденья располагаются амфитеатром — внушительные, из темного полированного дерева. Впрочем, столешница прямо перед камерой покрыта вандальски выцарапанными буквами и рисунками. Зал полон примерно наполовину, слушатели — молодые парни и (в явном меньшинстве) девушки пишут в тетрадках. Внизу, как на сцене, — кафедра и черная доска, перед которой прохаживается лектор. Седой, роскошно-бородатый, в строгом черном костюме, он говорит важно и сердито, словно заранее имеет в виду, что слушатели — тупицы и лодыри.

— Вингу Младший, великий ученый-энциклопедист, заложил основы естественных наук — современных физики, физиологии зрения, медицины. Он был первым, кто сформулировал задачу таким образом. Измерение продолжительности суток до него считалось столь же невозможным, как вычисление квадратуры круга или изобретение вечного двигателя. На самом деле, как вам известно, невозможно только последнее. Сегодня мы окружены приборами, измеряющими время, наша с вами жизнь состоит из часовых отрезков, и мало кто из вас способен вообразить, что когда-то сама попытка вымерить день и ночь считалась грехом или безумием…

Носитель «третьего глаза» сам ничего в тетради не писал и только изредка покачивался влево-вправо. Ханс не сразу понял, что он ловит: лектор и доска попадали в объектив изредка и случайно. Потом сообразил. Прямо перед ним, рядом ниже, сидели двое ребят, один коротко стриженный, другой длинноволосый. Стриженый что-то написал на листке, уже наполовину исчерканном, передал соседу и уставился на доску. Тот сердито тряхнул волосами и принялся писать ответ. Первые секунды Ханс просто любовался образцами саракшианской скорописи: в его деревне писали редко, да и умели не все. Потом вчитался и остановил запись. Листок замер в руке у длинноволосого, теперь он был виден целиком. К лекции переписка не имела ни малейшего отношения.

Твои любимые Отцы были мразью. (Патлатый выводил значки длинными и наклонными, всё вместе походило на стремительную косую штриховку.)

Докажи. (Стриженый писал с нажимом, аккуратными круглыми буковками.)

Им было плевать на людей.

Им было нужно защитить страну.

Да ну? (Знак великого удивления.) От кого? От резистентов?

От внешнего врага.

И кто был этот внешний враг?

Хонти. Пандея. Юг. Островная Империя. Тебе мало?

Я задыхаюсь от смеха! Хонти с Пандеей к нам первые не лезли. А Югу и ОИ можно было бы успешнее противостоять, если бы вкладывать больше денег в настоящую оборону, а не в преступное излучение.

— К тому времени уже существовали приборы, довольно точно измеряющие промежутки времени: песочные, водяные, огненные часы. Вингу Младшему принадлежит превосходный сонет, в котором он именует Мировой Свет огненными часами с невидимым фитилем. В самом деле, длину фитиля можно точно измерить и по его укорочению судить о том, сколько времени он тлеет. Однако яркость неба меняется плавно. Хотя мы не перепутаем день с ночью, заметить, как прибывает и убывает свет, простым глазом невозможно, поскольку это происходит очень медленно. Что же сделал Вингу?..

А переписка продолжалась.

Много ты знаешь про оборону.

Не меньше некоторых.

Именно что меньше.

А напомнить, как хонтийцы надрали нам задницу?

Нападение было ошибочной тактикой. Я говорил про оборону.

Про оборону я тебе сейчас объясню. Ты не знаешь, солдатская косточка, ты не резистент. Мне было 13, когда подорвали телецентр. Я учился в школе для «легальных выродков» — если вдруг ты забыл, так нас называли. Два раза в день всем интернатом в больничный зал, ложимся на маты и стараемся получить удовольствие. (Несколько слов густо зачеркнуто.) Ты не знаешь, как это, когда тебе адские шурупы во все кости вкручивают. Учителя-резистенты с нами валяются. Учителя-респонденты (непечатная идиома) завывают: терпите, дети, терпите. У нас в классе 2 человека умерло (из 15). И это нам еще повезло, специально нас не убивали, дозволили жить для пользы общества. Это было не против хонтийских шпионов (которых не было), это было против нас. Отцы — подонки. Надеюсь, они издохли медленно и мучительно.

Здесь листок кончился, и патлатый сунул его соседу. Стриженый принялся читать, и даже по его затылку было видно, как он недоволен. Длинноволосый смотрел на лектора, но ничего не записывал.

— …Так называемый «глаз Вингу» представляет собой призму, помещенную в темную коробку с единственной узкой щелью в верхней стенке — вы можете видеть его схему на этом плакате. Вингу Младший впервые установил, что спектр Мирового Света претерпевает драматические изменения утром и вечером. Эти моменты — увеличение яркости линий утром и уменьшение вечером — он предложил считать границами дня и ночи. Затем, путем длительных измерений и вычислений…

Ладно, я тебя пожалел. А моего брата кто пожалеет? Доктора сказали, он потому застрелился, что не смог жить вне поля излучения. Ваши подрывники о нем думали?

Они не знали про лучевую депривацию.

Ты сам в это веришь?

И в любом случае, кто подсадил вас с братом на излучение?

Так и дыши. Не думали ваши подрывники о народе, они думали о себе. Теперь оправдываетесь, ищете виноватых. Понимаю, но не уважаю.

— Таким образом… Анипсу, Тадер, я вам не мешаю? — неожиданно вопросил профессор, нацеливая указку на верхние ряды. По аудитории порхнул смешок, Анипсу и Тадер подпрыгнули, как два кота, застигнутые на обеденном столе. Длинноволосый сунул листок под тетрадку и толкнул собеседника локтем: дескать, еще продолжим. — Все, о чем я сейчас рассказывал, мы с вами подробно обсудим на зачете. Итак, определение полудня и полуночи сделало возможным конструирование приборов, измеряющих время суток. И здесь мы вступаем в область механики…

Но ведь длинноволосый прав, подумал Ханс. Каммерер не знал про лучевое голодание, не мог знать, что не все респонденты в состоянии его перенести. С другой стороны, идея башен была явно и вызывающе омерзительна, и я на его месте сделал бы то же самое… А они думают, что телецентр (и центр управления излучением) взорвали выродки-подпольщики. То есть не выродки, а как их теперь называют, резистенты — устойчивые к излучению, никаких изменений в сознании, зато изнуряющие боли при повышенной мощности. Конечно, а для граждан-респондентов, которых излучение не мучило, а тихо заставляло любить Отцов, — для них вполне логично, что эта кучка мутантов решила разрушить старый мир, лишь бы избавиться от страданий, и, наверное, многие думают так, как этот стриженый… Ладно, хватит рефлексировать. Во все времена и во всех мирах были люди, вынужденные решать за других. Или не вынужденные, а присвоившие себе такое право. Важно, что излучения больше нет. И что эти двое могут сидеть рядом и спорить.

Из динамиков под потолком донесся сигнал горна: лекция закончилась.

Студенты, смеясь и толкаясь, побежали вниз по лестницам амфитеатра, к распахнутым дверям. Профессор ушел, а на кафедре возле доски собралась небольшая толпа: десяток ребят и одна девушка — худенькая, с косичкой, в меховой жилетке поверх выцветшего платья. Толпа наблюдала за диспутом. Носитель «третьего глаза» тоже спустился и принялся топтаться вокруг, выбирая точку съемки.

— …Твой Туранту — псих с манией величия. Или, может быть, он сознательно ищет дешевой популярности. И находит, как я погляжу.

— Псих? Отлично! А ты у нас нормальный и здравомыслящий, да? Тогда покажи мне, где он ошибается!

— А что, это кому-то неясно?.. Ну ладно, ладно, не будем волновать пациента. — Высокий красавец в белоснежной рубахе пригладил и без того тщательно прилизанные волосы, поправил шейный платок. — С чего бы начать? Дайте подумать… Ага, во-первых, доктор Туранту утверждает, что Мир — не сферическая полость, окруженная твердью, а шарик из тверди — большой такой шарик — окруженный, э-э, ничем. Такой современный геосферист он у нас. Продолжать надо?

— Мы без тебя знаем, что он утверждает! — Второй спорщик выглядел куда менее стильно: колючий взъерошенный чуб, тесноватая в плечах куртка, брюки с заплатами. Следы починки на одежде были у многих: столичное студенчество явно не принадлежало к обеспеченным слоям населения. — Если ты не в курсе, он выступал по телевизору…

— В «Волшебном путешествии»? — невинным тоном поинтересовался щеголь. Кто-то захихикал.

— А может, хватит кривляться, ты?! Не хочешь по-человечески…

— Верно, Ганга, кончай дурака валять, — сказал студент на вид постарше других. Он сидел на преподавательском стуле, придерживая рукой костыль. — Тебя бы самого в телецентр, большие деньги сделал бы. (Ганга перестал скалить зубы и надулся.) А ты рассказывай, раз собрался.

— Ну, если все отсмеялись… — защитник доктора Туранту явно был настроен разобраться с прилизанным Гангой каким-нибудь ненаучным методом и немедленно.

— Рассказывай, Питту, — тихо попросила девушка.

— Ладно. Значит, так. Во-первых, поляризованный свет. У синоптиков есть сканеры — телескопы с фотоэлементами, которые замеряют яркость неба в автоматическом режиме, и потом по этим данным составляют карты яркости. Если на такой телескоп поставить поляризационный светофильтр, то он будет мерить степень поляризации. И смотрите, что получается. Это у нас небо…

Питту вывел на доске большую, слегка кривоватую окружность, в ней изобразил кружок, смещенный от центра, обвел его еще четырьмя концентрическими кругами.

— Примерно так это выглядит, ну, без учета флуктуаций: вот тут (удар мелом по маленькому кружочку) степень поляризации минимальна, а дальше она растет, пока не дойдет примерно до девяноста градусов от центра, и дальше опять падает.

— А почему ты ее где-то сбоку рисуешь? Разве поляризация не в зените минимальна?

— Когда? — прищурился Питту. — В смысле, в какое время суток?

— Ну, в полдень…

— Во-первых, нет. Сюрприз номер один: точка минимальной поляризации никогда не проходит через зенит. Но! В полдень она поднимается на максимальную высоту над горизонтом, поэтому, если мерить поляризацию только в зените, то в полдень она пройдет через минимум. В зените. А вообще эта точка описывает в небе следующую кривую…

Высунув от усердия кончик языка, Питту вывел через большой круг пунктир, захвативший маленький кружок.

— Ерунда какая-то, — на этот раз Ганга, похоже, выразил общее мнение.

— Это еще только начало! Теперь смотрите: если вот это летнее небо (Питту вывел еще один круг, поменьше первого), а это зимнее (еще круг) — летом дуга будет такой (высокая дуга в круге), а зимой — вот такой (низкая дуга, почти прямая). Весной и осенью картина промежуточная. Интересно?

— Допустим. И зачем делать из этого глобальные выводы? Атмосфера — сложная система, в ней чего только нет…

— Ладно, тогда сюрприз номер два. Туранту собрал данные по всем наблюдениям Мирового Света в столице, при которых определялись его координаты в небе. Все четыре раза положение Мирового Света в пределах погрешности совпадало с положением минимума поляризации для данного времени года и суток. Наводит на мысли?

— Чушь несешь! Дворянин Зоггу наблюдал Мировой Свет в зените — «и топтал свою тень, как сброшенный плащ»!

— Зоггу, детка, плыл на корабле, — наставительно сказал Питту, — и около этого времени, как известно, он пересекал экватор!

— Ну и что?

— А то, что чем ближе к югу, тем выше поднимается минимум поляризации! На разных широтах они тоже мерили…

— Дался тебе этот минимум. Ну хорошо, и что из этого следует?

— Сейчас дойдем. Сюрприз номер три: инфракрасный диапазон, тепловой. Кому-нибудь случалось пользоваться тепловыми очками?

— Случалось, — ответил парень с костылем. — На Юге нам выдавали.

— Я так и думал. А ты их днем надевать не пробовал?

— Это не по уставу. Но вообще-то надевал один раз. На небо смотрел, если ты об этом. Наблюдал зарево над юго-восточным горизонтом — все небо темное, а там светлое пятно, большое. Я даже малость испугался. Доложил капралу, а он… — одноногий умолк и машинально потер ухо. — Ну?

— Над юго-восточным… — протянул Питту. — Утром было дело?

— Не помню… ну да, утром, после построения. А ты почему знаешь?

— Сейчас, сейчас. Еще одна интересная деталь: если найти на небе максимум дальнего инфракрасного излучения — тем же примерно способом, что с поляризацией, — то получим, что тепловое пятно перемещается по небу по той же самой кривой. По той же самой, Ганга, что и минимум поляризации, ты улавливаешь ход моей мысли? Оно, правда, более размазанное, но в пределах ошибки, опять же… А все культурные люди, конечно, знают, что длинноволновое излучение рассеивается меньше, чем видимый свет. В видимом диапазоне небо равномерно освещено в течение всего дня, в тепловом диапазоне картина иная… У кого-нибудь есть вопросы?

— Так что, у тебя получается, — первой заговорила девушка, — что Мировой Свет выныривает из восточного океана, проплывает над нами и ныряет в западный? Как Птица-Счастье?

— В самую точку, Туссе! В самую точку. С одной только поправочкой: не ныряет и не выныривает. Когда наблюдатель видит путника, поднимающегося на гору с другой стороны склона, он же не думает, что путник выкапывается из земли?

— Поясни.

— Один момент, — Питту бочком перешел к чистой стороне доски, снова схватил мел, вывел маленький кружок и от него расходящиеся в разные стороны палочки-лучи. Потом обвел его огромным, насколько руки хватило, овалом, на нем нарисовал кружок еще меньше и заштриховал его. — Мы здесь.

— Чего-чего?..

…Мел в руке Питту яростно стучал о доску. В воздухе висела белая пыль, пронзаемая лучами ламп, картина обогащалась новыми кружками, стрелочками и боковыми пояснительными рисунками. «А эти перегибы у краев ты куда денешь? — Перегибы возникают из-за рефракции, на реальной траектории их нет! — Бред. — Сам ты бред. Смотри сюда: если Мир так, то Свет на небе здесь, потом так, и он поднимается к зениту, а потом так, и он за горизонтом. — Почему? — Объясняю еще раз…»

Потом Питту положил мел и отряхнул ладони, и некоторое время все молчали.

— Отцовы яй… прости, Тусечка, нечаянно вырвалось, хотел сказать «массаракш».

— Ничего-ничего, — рассеянно ответила девушка, обводя тонким пальчиком кружок, изображающий планету. — И он все время падает в пустоту? Наш Мир?

— Да, вот кстати! — подхватил Ганга. — Почему у тебя Мир и Мировой Свет не разлетаются в разные стороны, они что, веревочкой связаны?

— Почему не разлетаются? — вкрадчиво переспросил Питту. — Ты на первом курсе зачет по механике сдавал? Взаимодействие масс помнишь?

— Взаимодействие… Да ну тебя, в самом деле! Там силы не те. Это же Мировой Свет должен быть… я без машинки не соображу, но он должен быть больше Мира на много порядков!

— Да.

— Ужас какой, — тихо произнес кто-то.

— Бред, но ведь логично…

— Никакого ужаса и никакого бреда, — ощетинился Питту. — Упорствующее невежество, вот где настоящий ужас.

— Ладно, — сказал Ганга. — Тогда объясни мне: если все так очевидно, почему никто об этом не знает, кроме ученого доктора Туранту?

— Почему? Во-первых, до недавнего времени у нас не было данных со сканеров. Во-вторых, не будем говорить за всех. Об этом давным-давно знали жрецы Зартака — но им никто из академиков не верил, понятное дело, дикие же люди. А между тем у них в горах атмосфера прозрачнее, наблюдения производить легче. Потом моряки — при случае спроси ребят из навигационного, как они определяют «полуденный свет».

— «Полуденный свет» — это воображаемая точка в небе!

— Ганга, — Питту схватился за голову, — про эту воображаемую точку я тебе полчаса здесь рассказываю, она называется «минимум поляризации»! Думаешь, зачем в морской оптике светофильтры делают из шпата?

— Принято считать, что поляризация меняется из-за прецессии Мирового Света, — сказал громкий уверенный голос. Ханс ухмыльнулся. Вовка Мальцев, вот кто носит «третий глаз»! Провокатор. Жаль, не получится встретиться.

— Ну конечно, — ядовито отозвался Питту, уставившись прямо в объектив, — нет такой дыры, которую теоретик не заткнет языком. Прецессия у них, гляди ты! А то, что реальный Мировой Свет наблюдается много ниже зенита, это тоже прецессия, да?

— Кто сказал, что он реальный… — проворчал Ганга. — И насчет этих данных, которые получил Туранту, — мы еще не знаем, насколько они надежны.

Это прозвучало как капитуляция, и Питту приосанился.

— Кто тебе мешает, возьми в библиотеке «Синоптический вестник» за последний квартал, найди его статьи и сам посмотри, надежны или ненадежны. Он все опубликовал.

— Что, вместе с выводами?

— Без выводов. Выводы он нам на семинаре рассказывал.

— А, ну еще бы он это попытался напечатать…

Ханс смотрел, как люди Планеты Стального Неба спорят о схеме устройства мира, знакомой ему лет с четырех, и ловил себя на странном ощущении. Конечно, это были молодые саракшианцы — похожие на землян и в то же время неуловимо непохожие, все как на подбор болезненно бледные, с явными признаками скудного и неполноценного питания, одетые бедно даже по местным стандартам. И этот бывший солдат с протезом вместо ноги — здешние врачи, несмотря на огромные успехи в нейрофизиологии, так и не озаботились регенерацией органов… Но пока он смотрел и слушал, ему то и дело казалось, что это трансляция из дома, с одной из земных планет. Точно так же объясняют, обзываются, бьют аргументами, признают свою неправоту в Дубне, в Николаусберге, в Большом Сырте. Не «младшие братья», как выражаются журналисты, когда пишут о прогрессорах и аборигенах. Братья — неправильное слово. Они — это мы, вот и все.

Глава 2

Ханс Эшхольц. Хонти, приграничный горный район

Благополучная местность, подумал Ханс. Все-таки их зацепило меньше… Лес на горном склоне совсем не казался больным: «платаны» чередуются с «елями», кустарника мало, но это и понятно — под кронами темно. Острые стебли травы уже приподнимают бурую листву, местные первоцветы показывают синие и белые бусины, и совсем по-земному пахнет прелью. Ни железа, ни радиации. Где-то недалеко, километрах в пятидесяти, медный рудник, но он не функционирует. Здесь теперь можно встретить разве что рудного кобольда, или Госпожу Горы, прекрасную собой, но с дурным характером, или еще какой-нибудь фольклорный элемент… если и их не изничтожила грубая проза сепаратизма и ядерных войн.

Ханс оглянулся на капсулу: от оболочки уже поднимался инеисто-белый дымок. Через три дня здесь останется небольшая горка черных бесформенных кусочков, мимоидущий охотник примет их за угольки или гнилушки. Хотя и охотник — это вряд ли. Нет тут никого. На «Саракше-1» знали, что делают.

Повернувшись к капсуле спиной, он решительно одернул армейскую куртку со споротыми знаками различия и двинулся вверх по склону. Знаменитая саракшианская рефракция в лесу была практически незаметна. Зато небо… Огромный матовый купол, подсвеченный скрытыми лампами или же светящийся сам по себе. И лес, и гора, и весь мир будто в огромном ангаре под железной крышей.

Каммереру было куда тяжелее, завистливо подумал Ханс. Он шел в полную неизвестность, без техники, без связи с Землей, без знания языка. Я бы так смог?.. Вспомнив про Каммерера, Ханс зашагал быстрей.

Массаракш, я же здесь! В Хонти, с достоверной легендой, проверенной и подкрепленной на местности, со свободным, на сто двадцать баллов, великоимперским языком и приемлемым разговорным хонтийским, готов приступить к оперативной работе. Первый хонтийский резидент за пять лет. Строго говоря, резидент — и вовсе первый.

Хижину типа «землянка», вырытую в горном склоне, он едва не проморгал. Издали принял ее крышу за травянистый бугор и лишь со второго взгляда заметил правильную форму. Огорчился своей невнимательности, тут же порадовался точно взятому направлению и постучал, как полагалось — два раза и еще пять — в дощатую дверцу.

Он пришел первым, в землянке было пусто. Слабый свет проникал сквозь щелеобразное окошко. Стол, табуреты, топчан в углу, у стены настоящая печь с трубой. Возле печи нашлись несколько банок местных консервов и котелок. Можно было бы сварить похлебку, но Ханс не был уверен, стоит ли демаскировать себя дымом и не влетит ли ему за это. Поэтому он вскрыл банку армейским ножом (точной копией тутошнего армейского ножа… ну, почти точной) и с удовольствием пообедал печенью, заправленной крупой. Есть хотелось — не то слово как. Ополовинил банку, загнул крышку на место. Тут-то в дверь и постучали — два раза и еще пять.

— Здравствуйте. — Максима Каммерера Ханс впервые увидел воочию и не мог сдержать дурацкой восторженной улыбки. Нелепый костюм из жесткой материи, застегнутый на пуговицы, сидит на нем как комбинезон звездолетчика. А на правой руке следы заживших ссадин — дрался с кем-то, наверное…

— Массаракш, да ты вылитый местный! — Каммерер сказал это с восхищением и еще с какой-то непонятной ноткой — завистью, что ли? — Типичный уроженец северных провинций. Уши, волосы… Тебе некий Тику Зойза, случайно, не родственник?

— Зойза Тику, — по-армейски четко ответил Ханс, — около пяти лет назад был кандидатом в гвардейцы, служил в Столице. Никак нет, не родственник!

— Вот и хорошо. Теперь тебе будут нужны совсем другие родственники. М-да, меня, наверное, в вашу Школу и не взяли бы, этнотип сильно не тот.

— Нет, почему? Как раз перед тем как мне улетать, у нас в младшую группу зачислили Жоана Рибейру. У него профпоказания — психология и медицина, и он хочет работать на Юге, с мутантами. Комиссию прошел мгновенно. Индекс здоровья высокий, внешние данные подходящие…

— Подходящие — для Юга? А что с ним такое?

— Он негроид, — объяснил Ханс. — Маленький, худой, и при этом черный — как глубокий Космос.

Ханс, еще не договорив, испугался, что сморозил бестактность. Но Каммерер весело фыркнул и вдруг стал похож на свою раннюю, еще до-саракшианскую фотографию, которую Ханс когда-то видел в БВИ. А ведь он старше меня всего-то на три с половиной года…

— Да, такой мутации за Голубой Змеей еще не видели! Ну что ж, будем ждать его с нетерпением. Врачи там нужны. Теперь о тебе. Держи документы.

Каммерер вытащил из кармана плоскую кожаную сумочку на ремешке.

— Вот бумаги твоей покойной матери, гражданки Хонти, вот твое свидетельство о рождении. Береги, не вздумай потерять, они нам достались очень непросто. Лучше всего прямо так и носи на шее, под рубахой. Теперь ты у нас беженец из Страны Отцов. Впрочем, в Хонти ее никто так не называет, а называют… как?

— Центральные Губернии, — сказал Ханс по-хонтийски.

— Точно. Только над интонацией еще поработай: предательские преступные выродившиеся Центральные Губернии, вот как надо произносить. А почему ее так называют?

— Потому что «Страна Отцов» — древнее слово, которое означало просто «отчизна», «родина» и было самоназванием всей империи. По мнению хонтийцев, центр после разделения узурпировал его не по праву.

— Совершенно верно. Неизвестные Отцы удачно выбрали свой псевдоним, должно быть, умный человек был в консультантах. Теперь, после них, страну хотят переименовывать, да всем не до того… Ладно. Политическая и экономическая ситуация в Хонти на текущий момент?

— О текущем моменте информация только косвенная, на основании радиопередач и съемок со спутника. Гражданская война завершилась четыре года назад, с тех пор у власти Хонтийская Лига Патриотов, партия праволиберального толка. Ее главный оппонент, Хонтийская Уния, считается подпольной партией, однако практически не преследуется — у нее, например, есть собственный круглосуточно вещающий радиоканал. Кроме них, имеется несколько разрешенных партий, в том числе левых. Форма правления — президентская республика, есть парламент. На последних выборах Лига получила около шестидесяти процентов голосов. Экономическая ситуация тяжелая, но по сравнению со Страной Отцов может быть названа благополучной. Спутниковая съемка показывает на территории Хонти значительные посевные площади, высокую ночную освещенность городов. Можно заключить, что правительственные радиостанции не сильно привирают насчет благосостояния и стабильности. С другой стороны, имеет место загрязненность почвы и атмосферы, в том числе радиоактивными элементами — последствия нескольких атомных войн. И если то, о чем вещает Уния, верно хотя бы наполовину — про здравоохранение, преступность и прочее — то… в общем, неважное дело. Но потому мы и здесь, правильно?

— В целом правильно, — Каммерер усмехнулся. — Молодец. Добавь еще угрозу со стороны Островной Империи, Хонти, как и Фатерланд, имеет выход к морю, а где выход, там, сам понимаешь, и вход… Второй вопрос: история открытия и применения волновой психотехники в Стране Отцов?

— Волновая психотехника… — Ханс слегка растерялся, этого вопроса он не ждал, но на то и собеседование с куратором. — Волновая психотехника Саракша стала наиболее весомым аргументом против теории коллинеарного научно-технического развития. Средний уровень техники в Стране Отцов примерно соответствует земному двадцатому веку, в физике, даже механике есть вопиющие провалы, астрономии практически нет, зато в физиологии высшей нервной деятельности, экспериментальной биологии — по некоторым позициям они догоняют нас. Если не опережают, есть и такое мнение. По поводу причин были выдвинуты любопытные гипотезы, например, связанные с их космогонией. Если цивилизация ничего не ищет вовне, она сосредотачивает свои усилия на себе, в частности, на «вселенной сознания»…

— Хорошо, теорию можешь опустить. Что у нас с историческими фактами?

— Первые работы по мониторингу когнитивных процессов и аппаратному воздействию на мозг были начаты в имперской Академии наук около пятидесяти лет назад. За короткое время были достигнуты значительные успехи и создана техническая база для ментоскопирования вплоть до глубинного. Прототип излучателя был построен сразу перед войной, то есть около тридцати лет назад. Разумеется, все журналы с публикациями на эту тему были изъяты из библиотек и сохранились только в архивах спецслужб, а также в Институте специальных исследований. Излучение применяли сперва в экспериментах на живот… то есть на предразумных расах киноидов.

— На прямых предках голованов, да. В процессе дрессировки и просто так. Обычная практика у местных физиологов и большая проблема для наших ксенологов, которые теперь пытаются доказать голованам, что гуманоиды хорошие. Дальше.

— Врачи с помощью излучателей пытались лечить шизофрению, причем использовали тот самый режим, который позднее применили для массовой обработки населения. Выяснилось, что у шизофреников под излучением полностью исчезают симптомы расщепленного сознания, они легко поддаются внушению, и таким образом можно восстановить для них картину мира. Кроме того, у них формировалась патологическая привязанность к лечащим врачам и обслуживающему персоналу. Потом оказалось, что излучение действует так не только на шизофреников, а на подавляющее большинство населения. Тогда один из авторов этого исследования подал идею группе военных и предпринимателей, готовящих путч: превратить всю страну в психиатрическую клинику, взяв на себя роль персонала. Так возникли Неизвестные Отцы.

— Метафорично, но в целом верно. Дальше?

— Это произошло тоже около тридцати лет назад. Довольно быстро выяснилось, что постоянное пребывание в поле вызывает невротические срывы, и тогда возникла концепция «катарсисов» — более мощных лучевых ударов, повторяемых регулярно, два раза в течение местных суток. Такие удары воздействовали на миндалину, вызывая восторженно-агрессивную реакцию, благодаря чему неврозы компенсировались. Некоторое время казалось, что все хорошо. Потом появился знаменитый обзор Аллу Зефа в «Психиатрическом ежегоднике». Зеф еще до войны успел получить премию его императорского величества для одаренных детей, при Отцах учился в специальном лицее-интернате для одаренных юных выродков, потом работал в столичной психиатрической клинике. Специалистов этого профиля нужно было все больше и больше, и Зеф среди них считался звездой. Пока не написал этот обзор по психическим заболеваниям, вызванным волновыми воздействиями. После публикации арестовали и его самого, и его родственников, и редколлегию журнала. Зеф провел на каторге шесть лет, после чего… встретил вас, Максим, насколько я знаю?

— Встретил. — Каммерер улыбнулся какому-то воспоминанию. — Все так: ради блага государства, читай Отцов, отрицательные последствия замалчивались, хотя и были известны. А вот теперь я расскажу тебе одну детективную историю. Произошло это сразу после того, как некий сотрудник Группы свободного поиска подорвал центр управления излучением — ну, это вам наверняка рассказывали в Школе. Как пример пагубной инициативы.

— На вашем месте, Максим, я сделал бы то же самое, если бы смог, — немедленно заявил Ханс. — Невзирая на последствия. Это нельзя было так оставить. Насильственно снижать у людей критичность восприятия… как вы говорили — «человек мыслящий превращался в человека верующего, ему можно было внушить все, что угодно» — мерзость.

— Невзирая на последствия, — повторил Каммерер. Ханс тут же почувствовал, как краснеет. — Ладно. Спасибо тебе на добром слове, и не будем отвлекаться. Именно тогда меня нашел Рудольф Сикорски и… кхм… прочел мне экспресс-курс по теоретическому и прикладному социостимулированию, скажем так. И пока он приводил меня в разум, вправлял мне мозги и корректировал целеполагание, в столичном Институте специальных исследований, который он возглавлял, произошла одна неприятность. Да, на самом деле в те дни происходило множество неприятностей, но сейчас нас интересует эта. Исчез его заместитель. Посмотри и запомни на всякий случай.

Каммерер достал фотографию и протянул Хансу. Фотография в различных оттенках серого представляла лысоватого человека средних лет: большая голова на тоненькой шейке, рот растянут в плаксивой гримасе, глаза виновато выпучены.

— Доктор Дану Ривша, для круга избранных Головастик, — произнес Каммерер. — Я был с ним знаком. Потрясающий тип. Физиономия изобличенного карманника — и кристальное досье. Безупречный послужной список — и всегда такой вид, будто он только что сфотографировал секретную документацию и теперь опаздывает на встречу с контрагентом. Суетливые движения, извиняющийся голосок — и контрольные ментограммы неземной красоты, визуальный ряд такой, что можно транслировать по телевидению в дни государственных праздников… Классический верноподданный, идеальный исполнитель. В правительстве ему доверяли. И Рудольф ему доверял, насколько это было возможно. Кто мог знать, что главное событие его жизни у него еще впереди…

Со вздохом Каммерер убрал фотографию в портфель и заговорил снова.

— Через три дня после взрыва Центра, именно в те дни, когда всю страну охватила лучевая абстиненция, наш Головастик возник на хонтийской границе. Там он проследовал в расположение вертолетного звена, сел в вертолет вместе с пилотом и пересек границу. Естественно, ни о нем, ни о пилоте больше сведений не поступало.

Каммерер замолчал и выжидающе посмотрел на Ханса.

— М-м… А это было обычно для того времени — вот так улетать из страны?

— Вопрос верный. Нет, Ханс, это было абсолютно необычно. Во-первых, Дану Ривша, чиновник хоть и высокого ранга, но штатский, командовать военнослужащими не имел права. Во-вторых, хонтийская граница и граница вообще — для жителей Фатерланда строжайшее табу. Каждому, кто пытался ее самовольно пересечь, немедленно шили дело о шпионаже со всеми вытекающими последствиями. Основания понятны: Отцы знали, что происходит с человеком вне поля. Пока тянули излучение в новые районы, успели набрать обширную статистику. Фактически страна была полностью отрезана от остального мира. У армейцев не было никаких разумных причин помогать ему переправиться в Хонти. Наоборот, они должны были его хватать, бить ему морду, вязать и отправлять обратно в столицу.

— Значит, у него были сообщники?

— У нашего тишайшего Головастика, который не покидал столицы минимум три года — сообщники в приграничном гарнизоне? При том, что многократные проверки не выявили подозрительных контактов, в том числе и с военными? Вдобавок улетал он на глазах у целой кучи свидетелей, которым никак не полагалось быть просто свидетелями, а полагалось палить из всех стволов по шпиону-перебежчику и по всем, кто ему помогает. Там потом и началось… взаимные обвинения, переходящие в перестрелку, хорошо, хоть четверо живых осталось… Уже догадываешься? Нет? Тогда переходим к главному. Свидетели рассказали, что при нем был багаж. Громоздкий ящик на колесиках, с буксировочной ручкой, деревянный, окрашенный в черный цвет, окованный железом. Типичный ящик для транспортировки ценного оборудования, или еще одна веская причина немедленно переправить этого хмыря на территорию враждебного государства…

— Портативный излучатель!

— Верно. Включенный портативный излучатель. Сперва просто А-излучение — и весь личный состав бежит за прекрасным начальником из столицы, как дворовые псы за болонкой, у всех проходит депрессия и проясняются головы, всем кажется, что уж теперь-то жизнь наладится. А затем, видимо, уже в кабине, после того, как пилоту вручен письменный приказ с печатью — неважно, какой печатью и кем подписан! — лучевой удар, пилот в экстазе подчинения поднимает машину и гонит ее к нейтральной полосе, провожающие горланят «Славу Отцам» и блаженствуют… пока вертолет не удаляется метров на шестьсот. Ну, а наш друг в это время корчится от боли рядом с пилотом, но его хватает на то, чтобы вырубить излучение, когда вертолет пошел вниз. Или не хватает. Это уже второстепенный вопрос. А первостепенно то, что излучатель мог попасть к хонтийцам. Вместе с человеком, который способен объяснить его назначение и принцип действия.

Каммерер замолчал. Ханс напряженно соображал.

— Но, Максим, ведь в Хонти сейчас многопартийная система, это же точно? Я понимаю, хонтийский общественный строй тоже далек от идеала, но там нет фанатичного преследования инакомыслящих, нет жесткой цензуры. Излучение проявляет себя в социуме рядом характерных признаков, которых мы не наблюдаем — значит, Хонти не под излучением?

— Как будто бы так. Синдромы А- и Б-излучения описаны хорошо, Рудольф собрал великолепную коллекцию работ с грифом «секретно». Но в то же время, понимаешь… Четыре года назад гражданская война утихла сама собой, хотя никто не побеждал. Аналитики гадали, что такого-этакого патриоты наобещали унионистам в качестве отступного, и не могли догадаться — нечего им было обещать. Ходят слухи, что унионисты теперь будут избираться в парламент, как и другие оппозиционеры, но патриоты в любом случае сохранят абсолютное большинство.

Ханс слушал, нахмурясь и кивая: политика для него всегда была самым трудным предметом. Каммерер посмотрел на него с подозрением, но проверочных вопросов задавать не стал и продолжил.

— У Рудольфа перед последней войной был хороший приятель в хонтийском министерстве обороны — тот считал его бизнесменом, эмигрировавшим из Пандеи. Изредка встречались, ездили на охоту, выпивали вместе. Ему-то Рудольф и скормил информацию о передвижных излучателях и о том, что от них целиком и полностью зависит боеспособность армии Страны Отцов. Массаракш, и тогда было ясно, что это риск — выпускать из страны сведения о технике, которая делает любого человека Отцовским сыном, куклой в руках вождей. Вожди есть повсюду, и мыслят они одинаково, отцы ли они, творцы или справедливые патриоты. Но войну надо было убить в зародыше, и нам это удалось. Конечно, Рудольф не вдавался в детали, просто намекнул, что излучатели погонят армию вперед. И у нас были основания надеяться, что все излучатели, которые оказались на территории Хонти, уничтожены невосстановимо. А три месяца спустя визит Рудольфа к хонтийскому приятелю закончился полным крахом. Охранник приятеля почему-то попытался его застрелить. Это вместо «спасибо» и ценных подарков! С тех пор у нас нет агентуры на Хонти, что само по себе досадно. Казалось бы, ближайший сосед, но пришельцев из Страны Отцов там недолюбливают, и, честно говоря, просто не доходили руки… Но этот внезапный конец дружбы меня тревожит по особой причине.

— Вы думаете, хонтийцы все-таки раскрыли секрет излучения? Но ведь…

— Да-да: многопартийность, отсутствие симптомов тоталитаризма. Но секрета давно никакого нет: наши радиостанции уже пятый год обсуждают проблему излучения и башен, бывшие выродки переругиваются со сторонниками Отцов — теми, которые на идейной, а не на физиологической основе. А в Хонти все это слышат, точно так же, как мы слышим их радио. Утечка собственно технологии — в таких условиях вопрос времени. Потом, ты учти, что в Стране Отцов единомыслие тоже установилось не мгновенно. Башни для излучателей возводили постепенно. Началось со столичного телецентра, а когда жители и руководство столицы полюбили Отцов — расширяющимися кольцами, охватывая все новые территории. В общей сложности лет пять это и заняло. И когда излучение захватывало новые районы, любовь к Отцам вспыхивала на них не автоматически… ну ты знаешь: дисперсия реакций. Каждый становится фанатиком своих убеждений. То есть приобретенных еще вне поля. И каждый умирает за то, во что верит.

Он замолчал на несколько секунд. Ханс не решился спросить: «А что дальше?»

— За то, во что верит… Так. Поэтому пропагандисты Отцов трудились, как и на Земле в темные времена, внушая людям единственно верные истины. Излучение помогало им, но не делало работу за них. А пока пропаганда не достигнет ушей, на свежеоблученных территориях шли настоящие бои. От крупных уличных драк до мелких вооруженных конфликтов. Монархисты против демократов, сепаратисты против примиренцев, социалисты против капиталистов, покупатели против торговцев, горожане против фермеров, одна религиозная секта против другой, Левобережная улица против Правобережной… Документов от того периода осталось мало, но число предметов и понятий, за которые люди были готовы умереть, превосходит самые смелые представления.

— Но ведь в Хонти ничего такого нет! Криминал есть, но гражданские войны как раз кончились?

— А что мы знаем о том, что есть в Хонти? Может быть, вместо одной большой войны там теперь идет много маленьких? По радиопередачам трудно судить. И кстати, вот еще одно: в радиопередачах о здоровье постоянно поднимается тема головных болей и их лечения. Постоянно. Как будто это главная проблема постъядерного мира, массаракш!

— Ну, Максим…

— Да, мне уже говорили, что я параноик и верный ученик Рудольфа. Мы приняли как рабочую версию, что Головастик погиб. Взлететь-то он взлетел, но вот приземлился ли — большой вопрос. Хонтийцы видят вражеский вертолет, пилот пьян энтузиазмом, пассажир без чувств… Шансов у него было не так много. Но я просто хочу тебя попросить: когда будешь там, имей в виду мою бредовую гипотезу. Если ты мне докажешь, что она именно бредовая, буду крайне признателен.

— Хорошо, я постараюсь.

— И еще вопрос личного свойства. Ты на базе встречался с группой лингвистики?

Кажется, голос Белого Ферзя дрогнул. Ханс почувствовал, что щеки снова заливает предательская краска. Глупо-то как: ты знаешь нечто про собеседника, и он знает, что ты знаешь, и невозможно сказать напрямую, потому что информация эта настолько… вот именно, личного свойства… Это даже не сплетня. Это вроде тайны личности, только наоборот. Он заставил себя поднять глаза.

— Да, я встречал на базе… (товарища? госпожу?..)…аспиранта группы лингвистики Гаал, она тестировала меня по разговорной лексике. Сказала, что я подготовлен не блестяще, но хорошо. Выглядит она, ну… нормально.

— Уже аспирант? Вот и славно. Спасибо, Ханс, это все, что меня интересовало.

Каммерер улыбнулся краешками губ. Ханс открыл рот и тут же снова закрыл.

Рада Гаал, девочка из интеллигентной семьи, бывшая заключенная, бывшая уличная попрошайка, бывшая официантка из кафе в рабочем квартале, теперь сотрудник проекта «Саракш». Из-за Каммерера, которого знала как Мака Сима, она побывала под прицелом убийцы, в тюрьме, потом под арестом в более комфортном месте, вынесла месяцы лжи, недомолвок и неизвестности, и все это она простила ему. Однако было и то, чего простить не смогла: гибель младшего брата — Каммерер был рядом и не спас — и одинокая смерть их дяди, известного некогда ученого. Профессор Каан скончался у себя дома во время последнего лучевого удара, при обстоятельствах, не исключающих возможность самоубийства.

Ей предлагали покинуть Саракш, улететь на Землю. Что она говорила Рудольфу Сикорски и что Сикорски отвечал ей, достоверно не знал никто, но после этого Рада Гаал присоединилась к проекту — единственная среди аборигенов-респондентов, то есть не-выродков. Отсутствие полного образования поначалу ей сильно мешало, но оставаться простым носителем языка она не захотела. Что она думала о проекте, Ханс не взялся бы предполагать. И тем более — что она думала о некоем Максиме Каммерере.

А что думает о ней Мак Сим, он же Белый Ферзь… Едва ли это действительно все, что его интересует. Можно бы рассказать еще, о да. Например, как она вместе с Мартой пересаживает фикусы и бережно приминает землю тонкими пальцами без перчаток. Или хмурит красивые брови над меню, выясняя разницу между эклером и эскалопом. Как ловко она носит комбинезон и уверенно кладет руки на клавиатуру, как девчонки учат ее пользоваться магнитными шпильками для волос. Как поднялся из кресла Его Превосходительство, почтительно склонив ушастую свою голову, когда бывшая официантка вошла в комнату. Или — как в столовой Раулингсон подсаживается к ее столику и начинает рассказывать про голованов, изучающих земные языки, и на его увлекательные и уморительные байки сразу собирается толпа народу, и если на губах аспиранта Гаал появляется слабая улыбка, Раулингсон немедленно становится вдесятеро остроумнее… Нет. Это было бы неуместно.

Глава 3

Дэк Закаста, студент. Хонти. Малундарг

— Вообще видно, что ты не здешний, — сказал Ниру.

— Почему видно? — поинтересовался Дэк.

— Ну так… вообще. Выговор у тебя тамошний. И при каждом шуме по сторонам зыришь, словно атаки ждешь.

Ниру помолчал, потом спросил другим тоном:

— Страшно там у вас?

— Вообще-то да, — произнес Дэк нарочито по-местному, и Ниру засмеялся. — Было бы нестрашно, не уплыл бы.

— Ты так прямо на лодке и бежал от своих? По морю?

— Угу.

— А субмарин не боялся?

— Нужен я им.

— Говорят, они не разбирают, нужен — не нужен… А морские патрули?

— Они-то субмарин боятся.

Ниру Селунга уважительно цокнул языком. Дэк — классный бэнч. Хоть и деревенщина он, и «середина» по отцу, зато талант. И никто из наших, пожалуй, не рискнул бы вот так, на лодке, не видя берега, пересечь границу.

Про пересечение границы Дэк рассказал сам. Ну как сам — пришлось тянуть из него по слову, но в конце концов Ниру все у него разузнал, очень уж интересно было, откуда он такой взялся.

— Дэки, а правда, что Зюна говорит?.. Ну, Зюна Кас, маминой троюродной сестры сын. Он говорит, что был с тобой в одной группе на подготовительных.

— А-а. Угу, был у нас такой.

— Не, я не про это вообще. Он говорит, что ты на первом занятии не знал, как чертить. Дали, говорит, ему карандаши, а он вот так смотрит (Ниру задрал брови и сделал рот подковкой, Дэк фыркнул). Как герцогская дочка на похабную картинку. Говорит, ты до того не видел ни перьев, ни рейсфедера, ни морской туши, ни стиралок из косточек. Врет небось?

— Конечно, не врет, — лениво ответил Дэк. — У нас в деревне что-то не было ни архитекторов, ни конструкторов.

Ниру замолчал. Наверное, размышлял о том, что ему дальше рассказал сын маминой сестры, а что он мог рассказать, Дэк догадывался: как через неделю серединная деревенщина сдала все задания на месяц, чертя с сумасшедшей ловкостью и не прикасаясь к вычислительной машинке. (Если честно, Дэку было проще вычислять в уме, чем пользоваться этим агрегатом.) Как через месяц молчаливый бездомный полухонтиец поступил на первый курс и к концу первого семестра подал заявление — хочу, мол, сдавать экзамены по программе третьего курса, включая те предметы, к изучению которых первокурсники еще не приступали. Как он сдал сначала рисунок-живопись-черчение, потом высшую и теоретическую математику, потом конструкции, экономику строительства, материаловедение…

— Год прошел, и ты на бакалавра идешь.

— Угу.

— Класс. Хорошо, что ты не остался в своей деревне. А то бы сам так и не узнал, какой у тебя талантище.

— Ясно, что хорошо.

Двое студентов архитектурного факультета валялись на берегу залива. Пляж был усыпан мелкими камешками: и ходить, и лежать удобно. Дэк пересыпал камешки из ладони в ладонь. Желтоватый, с ржавыми пятнами «дагу», род песчаника, из него кладут стены домов. «Малуна» — розовый гранит, по сравнению с земным почти сиреневый, идет в основном на фундамент, им вымощены богатые улицы. «Жиза» — кусочек белого кварца… Серые, белые, крапчатые, зеленоватые, черные с белыми жилками. Кости земли. Материал мира.

Город в устье реки был прекрасен, и от беззащитности его щемило сердце. Дэку (то есть, конечно, Хансу Эшхольцу) хотелось взять Малундарг и перенести в безопасное место. Подальше от побережья, где минные поля и ловушки в заливе совсем ненадолго отсрочат появление десанта Островной Империи. Куда-нибудь в центр материка, к берегу озера (тут есть одно большое, примерно с Онтарио), а еще лучше — на Землю. Технически это нельзя было назвать невозможным. Но всю планету в ладонях не перенесешь.

Мощеные улочки идут вверх от моря, кубики розового гранита перемежаются грязноватым сахаром белого мрамора. Брусчатку прорезают рельсы, и по ним с ужасающим лязгом ползают синие вагончики городского электропоезда — на Земле такие назывались трамваями. (Сюда, на пляж, этот звук еле долетал, похожий на звяканье тамбурина.) Трамваи короткие, всего из двух вагончиков, высоких и шатких. Их комичная внешность еще сохраняла генетическую связь с паровозами, а вместо простейшего автомата для продажи билетов была женщина с сумкой, полной денег и тоже брякающей. Но трамвайный лязг был для прогрессора музыкой, а синие вспышки над токоприемником — праздничным фейерверком. Электричество в городе — это жизнь.

Имелся в Малундарге крупный порт, но в последние полвека мореходство сошло на нет, и в порту стояли одни рыболовецкие суда, ходившие по заливу, да патрульные катера и крейсеры, предположительно охраняющие побережье от субмарин Островной Империи. Кроме того, Малундарг еще в имперские времена стал колыбелью искусств. Сюда ввозили диковинные вещи из заморских стран, здесь подделывали заморские произведения, здесь живописцы и ваятели просили вдохновения у моря, неба, холмов, а также у белокурых дочерей и жен местной знати. Рисовали на коричневатой бумаге глянцевой тушью, добываемой из морских моллюсков, делали украшения из подводных драгоценных камней. И если теперь, в новейшие времена, художественное училище переживало нескончаемые трудности, то факультет архитектуры возвращал себе былую славу. Депопуляция, вызванная войной, осталась позади, заброшенные кварталы по большей части разрушились. Людям надо было где-то жить, промышленность и армию надо было поднимать из руин, во всех смыслах, включая буквальный, и кому-то наверху стало ясно, что довоенные проекты не подходят к новым условиям. О двуглавых ажурных башенках, эркерах и мезонинах на лекциях говорили немного, зато целые курсы были посвящены инженерным сооружениям, производственным помещениям, ангарам и гаражам для спецтехники. Все это можно было изучать и в столице, но традиция настаивала: лучшие архитекторы выходят из того университета, что в самом красивом из старых городов.

Пяти-шестиэтажные дома венчают островерхие крыши с окошками мансард. Дорожки в скверах посыпаны морскими камешками. Поднимаются в металлическое небо городская ратуша и соборы — в Хонти строили высоко и тесно, как на средневековой Земле, и по тем же причинам: городок когда-то окружала крепостная стена, и каждый лоскуток пространства внутри нее был на вес золота. С запада к городу подступает лес, и вершины хвойных деревьев повторяют силуэты башен и крыш… Славный город. Вот только «отдаленные последствия облучения» — бытовые, привычные слова. Вот только при упоминании Центральных Губерний или Пандеи лица становятся злыми. И лакированные машины осторожно ползут по залатанному асфальту бедных окраин…

— А-ах, гадство!..

Ниру перевернулся на спину и положил руку на лоб. Правая рука протянулась к вороху одежды, зашарила, ища карман.

— Опять?

— Угу… Слушай, достань, где-то здесь были… Ум-х, сотрите меня с лица земли…

Дэк достал трубочку с таблетками, вытащил пробку зубами, вытряхнул желтое «колесико» и вложил в холодную ладонь Ниру. Помог приподняться, чтобы проглотить. Возможно, Нирикки немного рисовался, это было в его стиле, однако обморочную бледность и пот, мгновенно обливший лоб, подделать нельзя. Полечить бы его… Но Дэк знал, что в этом мире мужчинам нельзя гладить друг друга: могут понять неправильно. Сильно неправильно, вплоть до драки, когда голова пройдет.

— Давай к рыбакам сбегаю, водички у них попрошу?

— Сиди…

Двое рыбаков возились в лодке, метрах в ста от них. Ветер доносил обрывки их разговора. Один что-то показывал руками, другой, кажется, рассмеялся.

Ниру лежал, время от времени втягивая воздух сквозь зубы. Прошла минута, краска начала возвращаться на его щеки.

— Легче?

— Угу, — Ниру слабо улыбнулся, но продолжал лежать неподвижно. — Вот гадство, и за что это мне? Все люди как люди, один я мутант радиоактивный. Вот ты вообще из Центральных, а у тебя башка не болит. Главное, не люблю, когда при девчонках…

— Думаешь, это от радиации?

— От чего же еще?

— Ну, может быть, какие-то сосуды в мозгу сужаются… — неуверенно предположил Дэк.

— А сосуды от нее и сужаются. Передача про это была: мозг так защищает себя от изотопов, и потом, когда их нет уже, это повторяется на автомате. Я же не один такой, многие страдают.

— А еще кто?

— Ну, например, дядька мой. Директриса первой школы, она матери жаловалась. И сам господин Сегонти — он в интервью говорил, что тоже неболит пьет, прямо как я. Радиация, бэнч, не разбирает, кто богатый, кто бедный: весь континент пострадал. Это утешает, конечно.

По голосу Ниру не похоже было, что это его утешает. Дэк был благодарен ему за «весь континент». Почти любой другой здесь сказал бы «вся Хонти».

— А неболит помогает?

— А то. Без него совсем крышка, по четверти часа лежишь и пищишь. Пока его не изобрели, я даже блевал от боли. Главное, не забывать его с собой носить. Если бы еще заранее знать, когда накатит, совсем было бы здорово…

— Это ты верно заметил, — задумчиво согласился Дэк.

Заранее знать было нельзя. Приступы жестокой головной боли, непродолжительные, но изнуряющие, случались у Ниру Селунги один-два раза в день, иногда через день. Еще одного такого мигреника Дэк встретил, когда учился на курсах. И ни там, ни здесь окружающие в эти моменты не распевали гимнов, не корчились в пароксизме преданности, не славили ни правящей партии, ни каких-либо иных кумиров. Страдающих мигренями жалели, заботились о них, предлагали таблетки, соли с эфирными маслами, магические талисманы. Да и вообще политического фанатизма не наблюдалось, ни в какой форме: на президента и его соратников рисовали карикатуры, над оппозицией тоже посмеивались, новые решения правительства не вызывали ни особого восторга, ни особого протеста. Похоже, и в самом деле эти мигрени — просто ответ организма на радиацию, или еще какая-нибудь пакость неблагоустроенной планеты…

Ниру обтер ладонью лицо и вскочил на ноги.

— Ну всё! Пошли в море. Кому слабо нырнуть с пирса?

* * *

Профессор Недже выглядел впечатляюще. Высокий рост, вьющаяся грива светлых волос — и довоенное пенсне, которое сделало бы смешным любую менее масштабную персону. Неторопливо войдя в класс, где десять четверокурсников трудились над проектами, он махнул им рукой — мол, продолжайте, и двинулся между досками, заглядывая через плечи.

— Касаре, все это очень мило, но зачем вам столько несущих стен? Проектируете трехэтажное бомбоубежище?.. Ну-ну, простите, но это в самом деле не нужно. Нет, так сказать, смысла при нынешних военных технологиях. И про смету не будем забывать. Здесь и здесь делайте навесные. А если хотите приоритет по безопасности, лучше займитесь подвалами.

Дэк осторожно выглянул из-за своей доски. Митисте Касаре наклонила голову, волосы, низко подвязанные в два хвоста, не давали разглядеть лицо. Дэк знал, что она сирота и что родом она из приграничной полосы.

— Селунга, здесь у вас все этажи? Позвольте… М-да, а мне казалось, вы любите покушать.

— Простите, профессор?

— Я не вижу на вашем заводике двух очень важных помещений. А именно столовой и пищеблока. Предполагается, что обеды рабочим будет привозить полевая кухня?

— Как? Вот… ой, нет, это актовый зал. Минутку…

Будущие бакалавры заулыбались. Хихикнуть громко никто не рискнул: порцию критики в свой черед получит каждый, но зачем торопить события?

— Макти, вы все еще сидите над эскизами? Отвыкайте, работодатель вам этого не позволит… Ага, наш царевич-удачник, опять все исполнил в один день. Что это у вас, Закаста?

— Поселковая больница, профессор.

— А я думал, дворец. Мы ведь проектируем на основе типовых конструкций, я не ошибаюсь?

— Да, профессор.

— В таком случае вот это у вас что такое?

— А-двадцать четыре, — ответил Дэк Закаста и отошел в сторону, давая возможность профессору осмотреть чертеж. Группа замерла в ожидании.

…Выбор специализации дался Хансу нелегко. Фундаментальные науки отпадали: тому, кто учился химии, физике и биологии на Земле, слишком легко брякнуть что-нибудь лишнее. Чтобы идти в эти области, нужно всерьез заниматься ксеноэпистемологией, как Сотников или Мальцев. Так втянуться в местную науку, как будто ты никогда не знал иных законов механики, кроме тех, что были созданы в мире, вывернутом наизнанку, и всю жизнь обозначал химические элементы знаками сакрального алфавита Империи Хара. Подобной подготовки у Ханса не было. Он был деревенским сиротой-самоучкой, ему следовало налегать на сельский быт, чтобы никто не усомнился в легенде. И выглядеть молодо, это главное. Чем моложе, тем меньше подозрений.

Оставались прикладные и гуманитарные дисциплины. На специальности, связанные с политикой и управлением людьми, не ставили с самого начала: из самых общих соображений было ясно, что в стратифицированном обществе сироте-беженцу не попасть в учебное заведение для боссов. Искусство и искусствоведение допускались как вариант, но перспективы тут раскрывались не слишком захватывающие. Решение подсказал случай. У сельского учителя, который занимался с Дэком Закастой, была раритетная десятитомная «История архитектуры», от местного средневековья до предвоенного времени. Когда учитель убедился, что способный малый не замусолит страниц и не порвет паутинной бумаги, прикрывающей цветные репродукции, он позволил ему листать книги, сколько тот пожелает. В построении проекций Ханс был хорош и по земным меркам, хотя, конечно, на Земле пользовался графическими программами. Здесь эта наука называлась словом, эквивалентным земному «черчение». Туши и чертежных принадлежностей в деревне не нашлось бы ни за какие деньги, но это было даже неплохо: самородок из глуши получился убедительней.

В сущности, все вышло отлично. Сведения о хонтийской промышленности, о масштабах строительства, о планах развития страны, даже о приросте населения не приходилось искать — они входили в учебную программу.

— Хорошо, а это что за чудеса у торцевых стен?

— Пандусы, профессор. Здесь световые окна, а вот двери в коридоры.

— На кой черт вам пандусы?

— Для транспортировки лежачих больных и оборудования. Каталки, носилки, всякое такое.

— Дэк, — профессор Недже поднял бровь над пенсне, — а вы часом не слыхали про такую штуку, как грузовой лифт?

— Лифт может выйти из строя, профессор. Опять же при экстренной эвакуации два лифта — не вариант. С пандусами быстрее, если достаточно персонала.

— Курс паникеров, — прорычал профессор. — Следующий, кто скажет мне: «А вдруг вторжение Островной Империи?», не получит зачета по специальности. Каждый должен заниматься своим делом. Следуйте техзаданию и не забивайте себе голову политическими домыслами.

— В техническом задании упоминаются пути эвакуации, — невозмутимо сказал Дэк, — например, на случай возгорания. К тому же такое решение снижает теплопотери, я посчитал.

— И где вы возьмете ваши пандусы? Не припомню такого в каталоге конструкций.

— Они есть в промышленном разделе.

— Но у вас больница!

— Но ведь размеры модулей одни и те же, профессор?

— В принципе да…

Профессор явно не готов был снять претензии, но продолжить не успел: в дверь заглянул университетский служитель в форме.

— Господин Недже, вас господин декан срочно вызывает к себе!

— Хорошо, я зайду к нему сразу, как закончится час.

— Простите, но его ученость сказал, это срочно…

Профессор беззвучно пошевелил губами.

— Работайте, я сейчас вернусь. Закаста, проверьте привязку к осям, что-то я сомневаюсь…

— И чего катит на меня, старый валун, — вполголоса сказал Нирикки, когда дверь закрылась, — вот у меня пищеблок, я же помню, что был. Столовую… ну, сейчас сделаю, подумаешь.

Дэк поднялся с места, размял пальцы. Раз велено пересчитать, сделаем вид, что пересчитываем. В уме… Митисте, положив на колени справочник, а на него блокнот, рисовала нечто не имеющее отношения к несущим и навесным стенам. Рисунок был начат раньше — похоже, девушка только и думала, как бы к нему вернуться.

— Можно посмотреть? — шепотом спросил Дэк. Митисте недоверчиво взглянула и убрала руку.

Деревянная лесенка без всякой опоры поднималась ввысь, и шесты, соединенные перекладинами, так изгибались, что видны были шатание их и дрожь. На верхних ступенях балансировал человек, босой, оборванный, и терял с трудом обретенное равновесие, протягивая руку женщине, которая тянулась ему навстречу и падала вверх, увлекаемая силой небесного притяжения. И уже было ясно, что им не хватит какой-то пяди, и лестница рухнет на землю, а женщину унесет в небо, прямо в Мировой Свет… Только переведя дух, он понял, что не дышал, пока смотрел — таким настоящим был этот миг неподвижности перед падением.

— Здорово, — прошептал он. Митисте улыбнулась, ее худое лицо сразу стало почти красивым, но тут в коридоре послышались шаги, и Дэк шарахнулся к своему стулу.

— Закаста, — профессор говорил так, будто сам удивляется тому, что имеет сообщить, — пойдемте со мной.

* * *

В кабинете декана их ждал незнакомец. Средних лет, светловолосый, одетый неброско, но (в этом Дэк уже научился разбираться) недешево.

— Так это и есть ваш лучший студент? — спросил он. Дэк молча поклонился.

— Господин секретарь, я еще раз позволю себе напомнить, — скучным голосом сказал декан, — что господин Закаста пока еще не имеет степени бакалавра. Он не получил всех необходимых зачетов, не прошел практику. Я не намерен брать на себя ответственность…

— Я понял, понял, — скучающе отмахнулся неизвестно чей секретарь. — Господин Закаста, вы сейчас, насколько мне известно, выполняете индивидуальный проект?

— Да, господин. (Что за дурацкая мода начинать разговор, не представляясь?)

— И что же вы проектируете?

— Здание больницы.

— Похвально, весьма похвально. А скажите, нет ли у вас желания взять другую тему, э-э, предоставляющую больше простора для ваших творческих идей? Скажем, проект особняка?

Четверокурсник Дэк Закаста обалдел. Ханс Эшхольц, прогрессор, — признаться, тоже.

— Но я уже практически закончил больницу, мне осталось совсем немного, — только и сказал он. Декан, профессор и гость подарили его одинаковыми взглядами — именно так смотрели односельчане, полагавшие его слабоумным. Потом они переглянулись, и профессор пару раз кивнул.

— Это все упрощает, — светло улыбаясь, заявил гость. — У господина Закасты… как ваше имя, простите?.. У Дэка будет достаточно свободного времени, чтобы заняться частным заказом. Господину декану нет нужды беспокоиться, это будет всего лишь конкурс проектов, таково желание заказчика. И если именно проект господина Закасты будет принят к исполнению — что представляется мне весьма вероятным, — то техническую сторону дела, все связанное с безопасностью, эксплуатационные характеристики и прочее, подробнейшим образом проверят эксперты, и за дальнейшее своим именем будут отвечать они. Не сомневайтесь.

— Я не сомневаюсь, — судя по лицу декана, не сомневался он в том, что предложение содержит подвох, непонятный и неминуемый. — Но не понимаю, почему не обратиться к экспертам сразу. Есть гильдия архитекторов, есть проектные мастерские…

— Например, та, которую возглавляет ваш зять? — сладким голосом пропел неизвестно чей секретарь, и пока декан наливался кровью, продолжил: — Лично на меня ее творческий потенциал произвел очень, очень сильное впечатление. Но мой патрон выразил свое желание с предельной ясностью: обратиться к молодежи. Так вы согласны, Дэк?.. Возьмите эту карточку и свяжитесь со мной в указанное время, в любой день. Если возникнут проблемы с учебным расписанием, я уверен, что ваши педагоги пойдут вам навстречу. Всего наилучшего.

По этому сигналу декан приподнялся из кресла, обозначая конец разговора. Однако и он сам, и гость остались в кабинете.

— Вот такие дела… — задумчиво протянул профессор. — Педагоги пойдут вам навстречу, господин Закаста, престиж института и так далее… но мой вам совет: внимательно читайте, а потом два раза перечитывайте все, что придется подписывать. Если будет возможность, приходите посоветоваться, я к вашим услугам.

— Господин профессор, а кто это был?

— Это был секретарь некоего господина Сегонти. Случайно никогда не слышали о таком? Губернатор нашей провинции и член совета спонсоров университета. И большой затейник, как сейчас выяснилось.

Глава 4

Тушь, карандаши, бумагу и книги в университетской лавке можно было купить за «деньги студентов» — бумажные купюры, которые выдавали в учебной части, а принимали только в этой лавке, в столовых на территории университета и еще в одежном магазине, продававшем форменные куртки и фуражки.

У Дэка «денег» не было. То есть были, но он забыл вдобавок к круглым печатям поставить на них прямоугольные. Теперь девушка-секретарь ушла до послезавтра, а без печати «деньги» оставались недействительными. Выручила его Митисте, одолжив десятку — у нее был льготный комплект, как у сироты и жертвы войны. Несмотря на свой вечно отсутствующий вид, студент Касаре в этом здорово разбиралась. Всегда приходила на прием в присутственные часы, подавала на подпись и получала печати на все нужные бумажки, как бы и не просыпаясь от грез.

За одну купюру-«единичку» в той же лавке наливали большую кружку кофе. Ксеноботаники не преминули бы заметить, что кофейных деревьев на Саракше пока не обнаружено, но этот напиток в отчетах все называли именно так. Неизвестный в деревне и любимый горожанами, приготовленный из косточек неких ягод, размолотых и заваренных кипятком, цвета мутно-бурого, вкуса мерзкого, с высоким содержанием кофеина и теобромина, вызывающий бодрость, а при неумеренном потреблении тахикардию и гастрит, — что ж это, как не кофе?

Пятеро будущих бакалавров — Дэк, Макти, Митисте, долговязый Утлания и первая красавица группы Закки — купив расходных материалов, скинулись сдачей и взяли по кофе с колотым сахаром и орешками. Такая была традиция — пить кофе, болтать и трепаться.

Макти, прервав повествование о своем бестолковом приятеле, который так и не пересдал хвосты, а потому теперь должен лишиться брони и загреметь в армию, вдруг повернулся к нему.

— Дэк, а чего от тебя хотел его ученость? (Так звучало официальное титулование высших университетских чинов.)

— Да приглашали в конкурсе поучаствовать, — ответил Дэк. — В закрытом каком-то. Велели позвонить.

— А-а, ясно.

— Как всегда все делается — через тайны и секреты, — проворчал Макти. — Я не говорю, что ты не заслужил, но почему закрытый-то?

— А чтобы декану удобнее было делать, как он хочет, — Закки встряхнула желтыми кудрями. — Ты так спрашиваешь, прямо как маленький. Проведут в финал одного Дэка и десять чьих-нибудь сынков. Помните «Строим город завтра»?

Все помнили, кроме Дэка. Митисте, правда, в воспоминаниях не участвовала — молча кивала и строила башенку из кусочков сахара. На пятый кусок бережно поместила круглый орешек и принялась выкладывать вокруг брусчатку из орешков помельче.

Картина вырисовывалась неприглядная: конкурс с серьезными денежными призами был объявлен во время прошлогодних каникул, так что половина народа просто не услышала о нем, а другая половина не успела подготовить проекты. Успели некоторые — по странному совпадению, все как на подбор любимчики преподавателей. Или, возможно, любовницы.

— А ректор куда смотрел? — спросил Дэк.

— Боюсь даже предположить, куда он смотрел, — меланхолично ответил Утлания. — Ты знаешь, что он не подает отчет о доходах?

— Почему? — заинтересовался Макти.

— Потому что хотя университет — государственное учреждение, основан он указом Оди Хонтийского, следовательно, по букве закона он не должен.

— Ничего себе! Не знал.

Дэк с некоторым напряжением выстроил в уме причинно-следственную цепочку и задал следующий вопрос:

— А почему ученый совет не переизберет ректора?

— Нас они не спросили, — сказал Макти. — И потом, смысл? Кого вместо него?

— Трамасти?

— Ой, только не Трамасти! Когда я ему зачет сдавала, он ко мне приставал, — похвасталась Закки.

— Ну, это не такое уж преступление, — протянул Макти. — Можно понять старичка…

— Ах! Макти!!!

— Да ладно, какая разница — один ректор, другой. Все равно в газетах пишут, что конец света скоро. Или опять ядерная война, или просто время кончится, и Мир схлопнется.

— Как схлопнется? — спросила Митисте.

— Вот так, — Утлания сложил костистые ладони коробочкой, а потом громко хлопнул. Закки ойкнула. — И все. Уж никому дела не будет, кто там конкурс выиграл.

— А я слышал в столице, — осторожно сказал Дэк, — что физики доказали, будто мир вовсе не на внутренней поверхности сферы, а на внешней.

Это была правда: о теории Туранту писали уже и хонтийские таблоиды.

— Что, опять? — фыркнул Макти.

— А что, кто-то это уже доказывал?

— Ну как, еще в имперской академии наук были геосферисты. Да ну, это все абстракции.

— Я в контринтуитивные теории не верю, — сообщил Утлания. — Выйди к морю, посмотри на горизонт — видно же, что мы внутри сферы.

— А в конец света веришь? — ехидно спросил Дэк.

— Да тоже нет вообще-то. Это я так, девчонок пугаю.

— Ой-ой, очень испугались! Просто ученым тоже пить-есть надо, вот они и придумывают всякие мудрости.

…А чего ты ждал, прогрессор? Это тебе не физический факультет, твои сокурсники дальше сопромата не углублялись и абстракциями не интересуются. Ну ничего, капля камень точит.

К теме несправедливых конкурсов тоже возвращаться не стали. Жители Малундарга не были любителями долгих бесплодных дискуссий.

— Ладно ругать его высокоученость. Сколько бы он ни нахапал, нам оставил. Нормально ведь живем, не как в войну! — Макти отбросил назад длинные волосы и поднял кружку с кофе — таким движением, будто в ней плескалось по меньшей мере пиво.

— В кошельке последний грош,

Отчего вина не пьешь?

Если нету

Ни монеты,

Пропивай последний грош!..

Этот студенческий гимн, времен чуть ли не Оди Хонтийского, Дэк выучил еще в столице, но не был уверен, что его можно распевать в лавке, на трезвую голову. Продавщица, тощая конопатая тетка, сначала нахмурилась, но потом улыбнулась и закивала в такт. Макти любили все пожилые дамы, он был обаятельный. Такой и на стипендию проживет.

— …Хэйа-ой, хэйа-оп — пропивай последний грош! — подхватил Утлания. Закки тоже стала подпевать, и даже Митисте, порозовев от кофе, шепотом повторяла слова.

Потом Макти и Закки затеяли плясать под собственное пение, Утлания взял на себя роль распорядителя танцев. Митисте вытащила свой блокнотик и карандаш. Дэку нравилось смотреть, как она рисует.

На листе появился ровный, идеальный круг. В круг легли тонкие блики, волнистый узор обозначил радугу мыльной пленки. Девушка повозила грифелем по внутренней стороне обложки, чтобы заострить его. Вернулась к рисунку. Точные короткие штришки, раз-два-три-четыре… — мыльный пузырь с правой стороны как будто покрывался иголочками инея, и вдруг Дэк узнал крошечный силуэт собора, городской ратуши… Митисте покосилась на него сквозь свисающие пряди волос, положила карандаш на стол и тихонько хлопнула в ладони.

* * *

Они сидели на кухне, под старомодным абажуром. Ниру, не вставая с табуретки, вертел ложкой в кастрюльке.

Семейство Селунга — Ниру, его сестра и их мать, работавшая в городской больнице, — занимало половину квартиры в старом доме, с разгороженной пополам кухней и общей ванной. Сейчас дома были только Ниру с сестрой. Госпожа Селунга после работы отправилась в департамент социальной справедливости, сдавать документы, подтверждающие, что она вдова и страдает врожденным обменным заболеванием, — это полагалось делать ежегодно, чтобы не лишили льгот. Каждому выпускнику Школы известно, что на определенных стадиях развития общества бюрократия неизбежна, со всем присущим ей кафкианским колоритом. Относиться к этому рекомендовалось философски и с юмором, пока нет возможности что-либо изменить. Дэк старался как мог.

Дом когда-то знавал лучшие дни: высокие потолки, полукруглые окна со звездчатыми переплетами, узорные перила и мраморные ступени просторной лестницы — кое-где на них еще сохранились медные кольца для прутьев, удерживавших ковер. Выщербины на ступенях заделали бетоном, квартиры в первом этаже стояли пустыми, темными и зловонными, без дверей и с замурованными окнами. Странно было найти за единственной запертой дверью теплый свет, запахи еды и бумажных книг, цветные коврики на деревянном полу.

Послышалось цоканье когтей, скрипнула дверь, и в щель просунулась голова — коричневая, с белой звездой на лбу.

— Дэк, — сказал лоуки и простодушно добавил: — Люблю.

— Ладно тебе, — Дэк смутился. Зверь подошел ближе, поддел лобастой башкой его руку. — И я тебя тоже.

— Ты прямо краснеешь, когда он тебе в любви объясняется, — ехидно сказал Ниру, переставляя кастрюльку на стол. — В Центральных разве лоуки нет?

— Теперь нет. Я их только на картинках видел. Одни собаки остались.

— Слушай, а про упырей — правда? Ну, что на Юге лоуки мутировали в упырей и стали злобными? Или это так, газетный бред?

— Не совсем бред. Они стали не злобными, — сказал Дэк, почесывая Шуффе за ушами. Имя не подходило могучему зверю, но, видимо, когда-то он был маленьким и пушистым. — Они стали умными. Фактически, как люди.

— Ничего себе. Значит, все эти ужасы — вранье?

— Не вранье. — Дэк помолчал, глядя, как над клубнями в тарелке поднимается пар. — Когда ты становишься умным, у тебя появляются всякие вопросы. Например, верно ли, что человек тут самый главный. Верно ли, что человек хороший и его надобно слушаться…

— А, понял. — Ниру зябко повел плечами. — «Почему ты мой Бог? — вопросил бедняк». Они решили, что люди не боги… Шуффе, ты не слушай, не набирайся плохого!

— Шуффе дать, — сказал зверь и оперся передними лапами на свободный табурет, так что брыластая морда оказалась над столом. Лоуки, как и голованы, не стучали хвостами, но смотреть умели по-собачьи пронзительно. А пальцы у них были длиннее, чем у собак, почти обезьяньи. Молодые лоуки лазали по деревьям. Взрослые, на зависть портовым псам, ловили лапами рыбу.

— Морду убери, обжора! — Ниру ладонью отпихнул башку от тарелки. — Не дать Шуффе ничего. Самим мало, во-первых, и ты жрал уже, во-вторых. И тебя опять пронесет. Топай, топай отсюда. Не дать.

— Обидел, — скорбно констатировал Шуффе, но морду убрал и сел на пол, смешно вытянув в разные стороны задние лапы. — Ниру обидел.

— Ему правда нельзя?

— Нельзя. Если ему все давать, что он просит, он лопнет.

— Обидел… — лоуки поднялся и поплелся к двери.

— Кто мою лапушку обидел? — прозвенел девчоночий голос.

Дарни, младшая сестра Ниру, была вся в него — такая же узкоплечая, длинноногая, длиннорукая, с такой же шапкой жестких черных волос. И нос такой же, однако носила она это украшение так изящно и легко, что вряд ли кто ее дразнил.

— Нирикки, опять ты с ним грубо разговаривал? — она подбоченилась левой рукой, а правую опустила на бело-коричневую голову. — Это что такое значит — «морду убери»?

— А как я должен был сказать — «не соблаговолите ли извлечь вашу физиономию из моей тарелки»?

— И зачем про понос сказал? Может, ему неприятно это слышать! А если я скажу, что у тебя — ай!!!

Дверь захлопнулась, и от нее отскочила домашняя туфля, брошенная Ниру.

— Гад, гад, гад!

— Да я тебя, девица… — но не успел он вылезти из-за стола, его встретило рычание. Шуффе приподнялся на лапах, вздыбил шерсть и угрожающе гудел, как трансформатор, скалясь во все собачьи зубы.

— Дамский прихвостень, — буркнул Ниру. — Ее больше всех любит, больше даже тебя. Вали отсюда со своей псиной, не мешайте.

— И повалим, — Дарни снова юркнула в кухню, схватила клубень у брата из тарелки, перебросила с ладони на ладонь. — Пойдем, лапушка-песик.

Она скрылись в темном коридоре, Шуффе послушно зацокал за ней, и сразу же оттуда донеслось чавканье. Дэк тихо засмеялся, и, глядя на него, Ниру тоже улыбнулся.

— Симпатичная у тебя сестра.

— Что-о? Ты смотри у меня… — Ниру угрожающе приподнялся, точно так же, как лоуки.

— Да я не в том смысле…

— То-то же, не в том. Ешь скорее и начнем, времени мало.

* * *

Субстанция в плошке не была непроницаемо черной. Поверхность ее студенисто дрожала, а когда Дэк покрутил в ней фарфоровой ложечкой, в ней завертелись черные вихри, становясь все мельче, но не растворяясь окончательно. Абстрактно говоря, даже красиво.

— Ну, что смотришь? Давай, не бойся. Лучший товар города, ее раньше только на экспорт делали. Только натуральные компоненты — тушь, трава кленны, слизь туллу…

— Чья слизь?!

— Морских улиток, — Ниру покровительственно улыбнулся. — С ней волосы жестче получаются. Давай, а то опять осядет.

Дэк, голый до пояса, с мокрыми желтыми волосами, глубоко вздохнул, взял губку и сунул ее в плошку. Терпи, прогрессор. Напомнить, какие процедуры включает создание прически благородной дамы в Арканаре? — Да, а зато благородный дон может вовсе не делать никакой прически, достаточно отрастить волосы… — Но Ниру обещал научить сокурсника настоящему стилю, чтобы тот выглядел не как деревенская оглобля, а как прямой бэнч, и пути назад не было.

Слизь морских улиток холодила кожу под волосами, по загривку побежал ручеек. Ниру вытер ему спину тряпкой:

— Держи, заматывайся.

Дэк намотал тюрбан, убедился, что черная гадость больше не течет на шею, надел рубашку и пошел отмывать руки.

Прямые бэнчи носят черные волосы (северяне хонтийцы по преимуществу светловолосые, семейство Селунга на общем фоне выделяется), рубашки с открытым воротом и цветные шейные платки. Брюки должны быть с двумя разрезами у щиколоток, чтобы видны были рыжие ботинки из кожи озерного крокодила. Брючный ремень тоже важен: широкий и ни в коем случае не узкий, в идеале из того же крокодила, но если нет, тогда из чего получится. А еще прямые бэнчи танцуют дрип, ну, это-то как раз не проблема.

Комнатушка у Ниру была тесная, зато окно красивое — аркой, высокое, почти под потолок. Слева у стены кушетка с чурбаком вместо ножки, справа — шкаф, полный книг. Стеклянные дверцы шкафа почти сплошь заклеены фотографиями девушек. Некоторые были с подписями, и Дэк из вежливости не стал их рассматривать.

Гораздо более интересная вещь была прикручена к подоконнику: пульт управления непонятно чем, а внизу большой рычаг вместо руля.

— А это что?

— Вертолет, — Ниру плюхнулся в большое кресло, развернул его к окну и взялся за рычаг. — Курс на запад! Быд-быд-быд-быд-быд…

Дэк, стоя за ним, наклонился влево, крыши за окном послушно качнулись, комната пошла на взлет. Ниру с важным видом щелкал переключателями.

— Классно. Где взял?

— За городом, на старой базе, заброшенной. Мы с ребятами туда лазили, еще когда в школе учились.

— Она с войны осталась?

— Ты что, нет. Вертолеты гражданские, лесоохраны, кажется. Иди отмывайся, уже можно.

Дэк долго мыл голову под гудение синего пламечка в колонке, фыркал, отряхивался, тщательно смывал черные разводы с ванны. Когда вода, стекающая с волос, стала прозрачной, он с остервенением вытерся полотенцем. Глянул в маленькое зеркало, увидел нечто вроде черного дикобраза, попавшего под грузовик. Пригладил волосы назад — намного лучше не стало.

Когда он вернулся в комнату, Ниру отступил на шаг, окинул его придирчивым взором художественного критика. Цокнул языком, взял со стола гребенку и зачесал часть черных волос вперед и наискосок. Снова отодвинулся, посмотрел и мрачно сказал:

— Давай назад зеленый платок.

— Я же говорил, мне не пойдет, — пробубнил Дэк.

— Не пойдет?! — Ниру аж задохнулся от возмущения. — Да на меня ни одна не взглянет, если я с тобой приду! Ты же вылитый Мицу Галуха! Отдавай платок, пусть хоть что-то красивое у меня будет.

* * *

В дневное время клуб «Хара» был простеньким актовым залом в училище прикладных искусств. Сцена у дальней стены, занавес наполовину отдернут, так что виден образчик прикладного искусства — сшитый из лоскутов задник, изображающий море и силуэты городских крыш. Перед ним неторопливо располагались музыканты — все как один прямые бэнчи, прямее некуда. Было их четверо: барабанчики, дойда, штука, похожая на ксилофон, и гибрид гитары с контрабасом. Стулья из зала вынесли, остался один ряд вдоль стен и небольшой разномастный табунчик около переносной буфетной стойки, украшенной плакатиком: «Извините, у нас спиртного нет ни для кого».

— Спиртного у них нет… — проворчал Ниру.

— А что у них есть?

— Да ерунда всякая. Сушеные яблоки в черном сахаре, морские улитки на палочках, мятный чай — люди напляшутся, пить захотят. Имей в виду, если девушка попросит что-то ей купить, отказывать нельзя, ну, то есть, если она не совсем страшилище. А насчет спиртного брехня, все есть у нее. Не для кого-то, а кое для кого, я бы так сказал. Но нам не продадут.

Посетители, не менее полусотни, толпились вдоль стен и у дверей, девушки больше сидели, парни ходили по двое, по трое. Середина зала многообещающе пустовала.

— Кого ждем?

Ниру округлил глаза.

— А то не видишь? Галуху ждем с его маленькой штучкой. Давай пройдемся пока, посмотрим на девушек. Ты туда, а я сюда.

Девушки были одеты не так, как днем, на городских улицах и в университете. Пышные юбки (насколько понимал Дэк, у некоторых девиц они были короче, нежели считалось благопристойным), яркие трикотажные чулки, волосы высоко подобраны «конскими хвостами» или заплетены в тугие косы. Две или три были коротко острижены. На них поглядывали, посмеивались, качали головами.

— Я ее всерьез не принимаю, — басом говорила соседке кудрявая толстушка, — и никому не советую.

— Кого?

— Вашу Эрте, вот кого.

— А по-моему, ей к лицу короткие волосы, — с милой улыбкой женского беспристрастия отвечала соседка. — И Заяц так говорит, а уж он-то знает.

— При чем тут волосы, — прогудела толстушка. — Я про ее поведение. Она курит, это всем известно. И у приличной девушки не должно быть видно, что под низом.

Соседка прыснула в ладошку. Последний фразеологический оборот был Дэку непонятен, и он поглядел, куда толстая девица указывает подбородком. Стояло там человек пять, но стриженая одна, и сразу все объяснилось. На девушке была желтая кофточка, не то чтобы совсем прозрачная, однако позволяющая рассмотреть черные лямки на узких плечах и даже предмет нижней одежды, к которому они крепились (Дэк уже знал его хонтийское название, как и то, что в смешанном обществе оно никогда не произносится вслух). Юбка, впрочем, достигала колен.

По залу пронесся шум: на сцену вышел пятый музыкант. Черные космы торчат из-под мятой офицерской фуражки, рукава пиджака закатаны до локтей. Выйдя на авансцену и раскинув руки, будто крылья — в правой труба, — он сделал оборот вокруг себя. Зал приветственно заулюлюкал, многие вскочили со стульев. Мицу Галуха поднес к губам трубу и сыграл несколько нот, и тут же погасли все лампы — осталась только пара светильников над стойкой и желтое пятно света на сцене. Да еще зажглись изнутри те странные штуки вроде мячей, подвешенных к потолку на шнурах, — в них оказались мелкие дырки и лампочки внутри, сквозняк качал их и кружил, и по темному залу бродили световые пятна. Несмотря на первобытную простоту, эффект получился интересный: похоже на голографический снег. Темнота заполнилась белыми кружочками, темнота вращалась сама вокруг себя, как трубач на сцене, и крошечные прожектора выхватывали из мрака то чей-то голый локоть, то затейливый узел прически, то прилизанный затылок.

Для первого раза мелодию сыграли не слишком быструю, но и не слишком медленную. И танцевать вышла примерно половина присутствующих, в основном юноши.

Дрип танцуют по-разному: девушка с парнем, девушка с девушкой (но не парень с парнем, если это не танцевальный поединок), один парень или кружок танцоров, где каждый по очереди должен сплясать в центре. В общем-то, ничего особенно сложного в этом танце нет, детские игры по сравнению, скажем, с полной разминкой перед субаксом. Главное — уловить ритм и научиться в нужные моменты подхватывать его движениями рук. Трудным считалось во время танца запрокидываться назад, как будто пролезаешь под перекладиной, и снова выпрямляться. Дэк один раз сделал так, и у стенки восторженно пискнули.

Девушки на стульях наблюдали за танцующими, будто в театре, и сами плясать не собирались. По крайней мере, так это выглядело. Но когда из темного угла появлялась очередная фигура и тянула девушку за руку, та охотно вскакивала с места и бежала с кавалером к свободному пятачку. Хотя вот девушка в желтой кофте и другая, с длинной косой, азартно отплясывали вместе. Ниру объяснял — это значит, что подружки пришли сюда именно и только ради танцев, а не ради всяких глупостей. И в самом деле: как только некто широкоплечий и нарочито лохматый разбежался к девчонке с косой, она и стриженая взялись за руки и закружились. Кружились они лихо — с тем же успехом можно было хвататься за тренировочную центрифугу. Но плечистый не отставал и все-таки выбрал момент.

Стриженая, оставшись одна, вдруг остановила взгляд на нем и протянула руку ладонью вверх. Пока Дэк в легкой панике вспоминал советы Ниру и правила парного танца, она шагнула вперед и сама схватила его за пальцы.

Рука у нее оказалась холодной, будто не она так жарко отплясывала. (Неужели и вправду курит сигареты?) Мальчишеские вихры и огромные глаза. В деревне Дэку не перепадало женского внимания — ну, то есть его любили и лишний кусок подбрасывали… Теперь он чувствовал, что к роли прямого бэнча готов не вполне, и только старался не перепутать движения.

Танец кончился, все захлопали и заулюлюкали.

— Тебя зовут Эрте?

— Откуда ты знаешь?

— Слышал, как о тебе говорили девушки.

— Что они говорили?

— Я не все понял, но, по-моему, они тебе завидовали. Тебе идет вот это… — он почикал пальцами у висков, изображая ножницы.

— Знаю, что мне идет. Танцуй, не стой.

И он танцевал, и в какой-то миг ему показалось, что огромные светлые глаза ее расширились от изумления, а потом они попали в центр большого хоровода, и труба на сцене завыла страшным голосом, но это почему-то нравилось и залу, и ему самому, а потом танец закончился, и все вокруг забили в ладоши, а Эрте сделала равнодушное лицо и повела его из круга. Пальцы у нее согрелись.

— Пойдем, возьмем улиток.

— Ага.

— Я сама заплачу, — заявила она с таким напором, что возражать было боязно.

— Если ты так хочешь.

Пожилая женщина за стойкой подала сначала Эрте, потом Дэку улиток, наколотых на деревянные шпильки, и сердито ткнула пальцем в мусорное ведро — шпильки, мол, туда, а не на пол. Стулья были заняты, и они уселись на край сцены перед занавесом.

Прежде чем Дэк придумал куртуазную фразу, Эрте заговорила сама:

— Ты — Дэк Закаста, тот гений с архитектурного, о котором все говорят?

— Все верно, кроме гения. Кто бы это ни сказал, он наврал.

— Ты рисуешь так же, как танцуешь?

— Это как?

— Быстро и хорошо.

— Спасибо на добром слове.

— Да или нет?

Дэк пожал плечами, прожевывая кислую от уксуса улитку. Командирша выискалась. И чего ей надо?

— Нормально рисую. Кто не умеет, тех на архитектурный не берут.

— Ну, нарисуй меня!

— Что?

— Мой портрет нарисуй.

— Так бумаги нет, и темно…

Эрте небрежно воткнула шпильку между досок и спрыгнула со сцены, оттолкнувшись руками. Подбежала к стойке, о чем-то заговорила с буфетчицей. Та подняла брови, потом рассмеялась. Результатом переговоров стал листок линованной бумаги с оборванным краем и карандаш.

— Бумага не очень.

— Это неважно. Рисуй.

Ладно, если дама желает… Он примостился на краю сцены, расправил бумажный клочок. Рисовать Эрте было легко и приятно: свет от стойки очертил ее острый профиль, только обводи — выпуклый лобик, тонкий нос с горбинкой, приоткрытые губы и маленький упрямый подбородок. Тени — глаз, щека, и боковой стороной грифеля, чтобы получались широкие мягкие линии — хаос вихров над тонкой шейкой. А если анфас? Плохо против света… Он подошел к стойке.

— А ну-ка повернись сюда лицом.

Эрте хмыкнула, но подчинилась.

Голова красивой формы, хотя и крупновата для ее роста. Скулы не так выступают, как у большинства хонтийцев с побережья. Глаза чуть раскосые, правая бровь выше левой. Губы тонкие и подвижные. Прямая шея, ворот кофточки…

— Бог ты мой! — громко сказала буфетчица. Эрте тут же очутилась рядом, потянула листок к себе.

— М-м… — Будто конфетку распробовала. И глаза полыхнули, как во время танца, раскрылись и сосредоточились на цели. Рисунки ей явно понравились. Но как-то не так, как обычно нравятся девчонкам их похожие и красивые портреты.

— Неплохо, — поставила оценку. Дикие светлые глаза серьезно уставились ему в лицо. — Хочешь подработать и сделать хорошее дело?

— Допустим, хочу, и что тогда?

— Ты послезавтра в пять часов свободен?.. Приходи к Зеленому Дому, знаешь, где это? Вход в подвал со двора, скажешь, что ко мне. Придешь?

— А что делать-то надо будет?

— Сейчас некогда и не место, там расскажем. Приходи, — Эрте улыбнулась.

— Приду.

— Не опаздывай.

Приподнялась на цыпочки, тронула губами его щеку, развернулась и нырнула в сумрак, в скачущую толпу, грохот и завывание.

— Вот какие дела! — заметила буфетчица. Наклонилась, кряхтя, подняла на стойку новый лоток с чистыми стаканчиками. — Сами выбираем, сами целуем… Ты смотри, студент. Эта птичка та еще трясогузка.

* * *

Ниру высказался ненамного понятнее.

— Слушай, тебя ни на минуту оставить нельзя!..Доброго вечера, госпожа, мне один стакан мятной, будьте так любезны…Та коротковолосая, это же Эрте Унраут.

— Да, ее зовут Эрте, — с невинным видом сказал Дэк. — Фамилии не спрашивал, но почему бы и не Унраут?

Ниру залпом выпил мятную воду и поставил стакан на стойку.

— Она вообще ненормальная. Хорошенькая, ничего не скажу, но с большими странностями. Чего она от тебя хотела?

— Чтобы нарисовал ее. Сказала, что ищет художника на какую-то халтуру, по крайней мере, я так понял. Ненормальная?

— Ну, не то чтобы совсем… Она наглая.

— Возможно, — согласился Дэк, — но кто это сейчас сказал?

Ниру ухмыльнулся.

— Она для девчонки слишком наглая, понимаешь? Ведет себя как герцогиня, а сама вовсе даже наоборот…

— Ниру! — из толпы выскочил Макти. В первую секунду Дэк его не узнал, такая малиновая была на нем рубаха. Он потянул Ниру за рукав, что-то зашептал ему на ухо, и тот перестал улыбаться.

— Пошли. Да не туда, в боковую дверь. Валим отсюда быстро…

— А что случилось? — заикнулся Дэк, но оба сокурсника только замахали на него руками.

В углу возле сцены начинался короткий коридорчик, который привел их в темную комнату без окон. Ниру потянулся к выключателю, Макти шикнул на него. Дэк разглядел стулья, стол, футляры от инструментов. Макти, натыкаясь на мебель, прокрался к другой двери, дернул ручку и досадливо закряхтел:

— Заперли! И ключа нет…

— Вот какой-то, — Дэк взял со стола ключ.

— Где? Попробуй, подходит? — Макти почему-то говорил шепотом.

Ключ гладко вошел в замочную скважину, легко повернулся.

— Ты в темноте видишь, что ли? Слушай, выгляни, посмотри, кабаны не идут?

Дэк удивился, потом вспомнил: кабанами называли полицейских. У Ниру и Макти стали одинаковые лица — тоскливо-угрюмые. Такие же, как у парней из его деревни, когда во время гулянки распахивалась дверь и входил Чаку Осенний Лось.

Дэк осторожно повернул ручку. За дверью был тот же холл, в который выходила приоткрытая главная дверь зала, музыка сразу стала громче. На этаже свет выключили, но внизу, на лестнице, горела лампочка, и оттуда слышались шаги. Шли четверо, неторопливо и уверенно. Дэк подался назад и прикрыл дверь.

Ниру и Макти рядом, кажется, не дышали. Да что происходит? Танцы, конечно, не самое праведное времяпрепровождение, но не преступление же?

Шаги поднялись в холл. Дэк увидел мельком, в узкую щель — четверо в форме, как минимум у одного кобура на поясе. Хлопнула главная дверь.

— Всем сохранять спокойствие, пра-верка документов! — голос гаркнул уже в зале, но слышно в комнатке было хорошо. Музыка умолкла, гул возмущенных голосов поднялся и пошел на убыль.

— Все остаются на местах, готовят удостоверения личности! У кого нет, собираются с нами!

Макти потянул Ниру к открытой двери, и тут полицейский произнес еще несколько слов. Не так чтобы громко, но отчетливо.

Дэк молча шагнул назад в коридорчик, Ниру сдавленно охнул и вцепился ему в рубаху.

— Куда?! Спятил, середина?

— Ты слышал, что он сказал? — сквозь зубы прошипел Дэк. То, что сказал полицейский, вообще не полагалось произносить в присутствии женщин, а уж если было обращено к женщинам…

— А-а, сто горшков с холерным дерьмом! — Макти схватил его за другой локоть. — Ты вернешься, что ты сделаешь? Дашь ему в морду? Тут и конец тебе, идиоту! Пошли, ничего с ними не будет, не бойся…

Он толкнул дверь и тут же шатнулся назад, наступив Дэку на ногу.

В холл выскользнуло несколько фигур — как он сообразил, из двери напротив, ведущей в такую же комнатку по другую сторону зала. Пятеро направились к лестнице, и когда они проходили против света, Дэк разглядел острые плечики и стриженую голову Эрте.

Когда шаги утихли, Макти молча поманил их рукой. Дэк и Ниру последовали за ним. На душе у Дэка было мерзко, его подташнивало. Терпи, прогрессор. В деревне случалось и не такое, и все же — кондиционирование не помогает… Закончу этот цикл — подам рапорт, не хочу больше быть безропотным сиротой, студентом-отличником из провинции.

Макти повел их на черную лестницу, и там они выбрались на задний двор, а откуда в проулок. На улице еще даже не стемнело, дни в Хонти летом ощутимо длиннее, чем в Стране Отцов. Эрте и ее спутников нигде не было видно.

— Мне кто-нибудь объяснит, зачем мы драпали? — спросил Дэк. — У тебя документов нет?

— Все у меня есть, — буркнул Макти, — кто же вечером без документов ходит. Но с ними никогда не знаешь… Найдут к чему придраться, заберут в участок. А меня мать убьет, если я ночевать не приду.

— А зачем они вообще пришли в клуб? Кого искали?

— Считается, что для профилактики преступности. Ищут, у кого документы не в порядке, не торгуют ли крепкими напитками, всякое такое.

— Издеваться над людьми они пришли, — зло сказал Ниру.

— Ладно тебе, не кричи, — ответил Макти. — Давай двигаться. Трамвай не ходит, мне идти долго. Будет глупо, если оттуда убежим, а на улице нас возьмут.

— В полицию? А за что? Разве ночью ходить запрещено?

— Не запрещено, но считается опасно. Мало ли, побьют, пиджак снимут с кошельком… Вот полицейские прохожих и забирают. Переночуешь в участке, потом отпустят. Но лучше, я тебе скажу, шпану встретить.

— Почему?

— Потому что шпане ты сам можешь в морду дать, а полицейскому не можешь, я же сказал. Его слушаться надо, чудо серединное. А то сядешь.

— А зачем полицейскому в морду? Мы же не сделали ничего плохого, ну и он нам…

— Он?! Он нам сделает все, что хочешь, хорошо если только деньги отберет. Ты этих видел сейчас? Туда же идут самые отбитые, кто из армии ушел в отставку по личным обстоятельствам — ну то есть покалечит кого, его и попросят по-тихому. А куда ему потом — только в полицию. Так что лучше им не попадаться.

— Я думал, таких в полицию не должны брать.

— С тобой они забыли посоветоваться. Сам подумай, кто будет бояться полиции, если она нестрашная?

— Но это же преступление — бить людей, которые не нарушили никаких законов?

— Дэк, — прочувствованно сказал Макти, — не обижайся, но ты еще деревенскими порядками живешь. Ты потом докажешь, что это было преступление, у тебя от этого новый зуб вырастет? Молчи, и пойдем уже.

Дэк замолчал. Что-то стало понятней, что-то окончательно запуталось. Старшие коллеги не раз говорили: когда аборигены объясняют устройство своего социума, в их системе координат все получается безупречно, ты видишь явную несуразицу, однако исправлению она не поддается. Будто смотришь на одну из картинок Эшера: понятно, что лестница, идущая вверх, не может замыкаться в кольцо, но в спираль ее не переделаешь, не разрушив рисунка. Толку нет объяснить, что преступник не может защищать закон, а девушка имеет такое же право целовать первой, как и юноша. Просто запоминай, прогрессор, теоретики разберутся.

* * *

Макти свернул к торговому порту, и дальше они пошли вдвоем. Небо оставалось почти такого же цвета, как днем, только свет от него угасал — фонари разгорались ярче, а в подворотнях чернели тени. Шли они под горку, и когда улица поворачивала, между крышами виднелся залив, как лента фосфоресцирующего тумана. Если смотреть с холма, горизонт казался почти на уровне глаз, будто на Земле.

Вечер был теплым, окна в домах светились тускло, но уютно. Дэку трудно было верить в злобных полицейских с криминальным прошлым, однако Ниру шел угрюмый, зеленый платок спрятал под воротник и все ускорял шаг.

— Так что ты говорил про ту девушку, Эрте?

— А-а, ерунда. Закки мне рассказывала, что она живет с любовником и что он ей в отцы годится. Может, врет, а может, правда: у Закки сестра с ней дружила, потом поссорились. А посмотреть на нее — подумаешь, девушка как девушка.

— Ты считаешь, это безнравственно?

Нирикки в роли защитника нравственности — это было ново и загадочно.

— Нет, не то чтобы безнравственно, если любовь… но и повода для гордости нет, так? Тем более, со старым… Чего ты скалишься?

— А перед кем она гордилась?

— Что, думаешь, передо мной? Да нужна она мне. Я просто не люблю, когда девчонка слишком задирает нос. Как будто ты ей миллион должен. Когда просишь, хотя бы улыбнись, а не приказывай.

— Но вроде она улыбается.

— И приказывает.

Дэк ничего не ответил. Нирикки был прав. «Вход со двора, скажешь, что ко мне… не опаздывай». Точно: приказ, а не просьба. Ладно, я свободный человек, и до послезавтра еще много времени. А завтра есть дела поважнее.

Глава 5

Адрес ему назвали по телефону. Дом снаружи был неприметен: крылечко о трех ступеньках, гладкий фасад, выделяющийся в ряду прочих только свежей штукатуркой, окна первого этажа закрывают металлические жалюзи, дверь без таблички. Зато звонок оказался необычным. Дэк нажал медную кнопку, и в глубинах дома заиграла нежная музыка, причем так тихо, на пределе слышимости, что стало ясно: дверь тоже непростая.

Открыл человек, идеально выбритый и причесанный, окинул пристальным взглядом, исполнил поклон, и Дэк сразу же почувствовал себя плохо одетым и непозволительно молодым. Смущенный сообразно своему рангу, шагнул за ним.

За дверью был вестибюль, отделанный в старинном духе, будто это не городской дом, а герцогский замок. Стулья и длинный стол казались музейными экспонатами — и по резной своей красоте, и по тому, как чужды они были кондиционированному воздуху, мелодичному звоночку в тишине. Веселые бородатые воины не поднимались с этих стульев, воздымая кубки, на стол не водружали вепря, запеченного целиком — последние лет двести этой столешницы не касалось ничего тяжелее листков бумаги.

Светловолосый человек в хорошем костюме уже спускался к ним по винтовой лестнице.

— А, здравствуйте, господин Закаста, рад вас видеть!

— Здравствуйте, господин Кайтале. Я не опоздал?

— Нет-нет, даже пришли раньше, очень любезно… Спасибо, Арсави, можете идти. Дэк, прежде чем мы приступим к основной части… Простая формальность, прошу отнестись с пониманием, все же наш с вами работодатель довольно высокопоставленное лицо… У вас нет возражений против небольшого приборного тестирования? Стандартный протокол, без личных зон, строжайшая конфиденциальность — это не наша фантазия, это обязательное условие для всех, кто вступает в контакт с государственным чиновником ранга господина Сегонти. Вы не против?

— Нет, если это нужно.

«Приборное тестирование» было деликатным эвфемизмом ментоскопирования — визуализации мысленных образов. Данная область нейрофизиологии на Саракше была развита непропорционально хорошо. Это не то чтобы представляло проблему, но докучало.

Кабинет с ментоскопом был на третьем этаже. Господин Кайтале удивил Дэка, сам заняв место оператора.

— Расскажите, пожалуйста, о себе. С самого детства, если не трудно.

Дэк перевел дыхание, сосредоточился. Демонстрировать ментограммы на саракшианской технике он учился специально. Как раньше, если верить книгам, люди учились напрягать горло, показывая его врачу, чтобы тот не полез ложечкой слишком глубоко.

— Детство я провел в деревне. Мама была хонтийкой, я ее почти не помню, язык учил по книгам…

Здешние приборы великолепно распознавали образы, а в вербальной и логической сфере слепли (вероятно, потому, что большинство исследований выполнялось на мозге животных). Ментограммы были немым кино с редкими размазанными субтитрами. Этого хватало, чтобы уличить изменника родины или шпиона — зрительные образы здесь умели извлекать из сознания изощренными ассоциативными методами, против воли испытуемого. Но если нет зрительных образов, нет и улики. Поэтому прогрессоры на Саракше во время каждого контакта вне легенды принимали препараты, препятствующие формированию долговременных образных воспоминаний. Левополушарная, вербальная память при этом оставалось в целости. Они, по сути, ничего не забывали, могли восстановить логическую последовательность событий и рассказать словами все, что происходило: снежинки, взвихренные ветром при посадке, медицинское, спортивное и лингвистическое тестирование, чай с булочками и вареньем… Но за этим не стояло картин, и ни один саракшианский ментоскопист не смог бы это прочитать. Старые же, еще земные воспоминания за давностью времени трудно атрибутировались, и ментоскописты обычно принимали их за сновидения либо галлюцинации. Будь иначе, некий Мак Сим недолго бы задержался в «Волшебном путешествии»…

— Отец тоже умер рано, других родственников у меня не было. В деревне меня не очень-то любили. Пара мутных иллюстраций к вышесказанному. Только учитель со мной занимался, а я ему помогал по хозяйству. Лицо учителя. Энциклопедия архитектуры. Потом он умер. У меня были мамины документы, и я решил пробираться в Хонти. Пешком дошел до побережья, потом по морю на лодке. Ночь, мрак. Блики от фонаря на воде, на мокром лодочном борту. Мне потом объяснили, как мне повезло. Полицейский в участке за столом, собственные руки в мозолях. Я получил документы, жил на пособие, учился, потом поехал в столицу. Поток ярких, богатых деталями образов — толпа под куполом вокзала, заполненная автомобилями улица, башни Дворцовой площади, колонны с капителями, узкие стрельчатые окна, световой барабан собора… — передающий улыбается воспоминаниям, оператор легонько встряхивает головой, ошеломленный мельканием на экране. Подал прошение на архитектурный факультет, а пока меня не зачислили, работал мусорщиком. Аудитории, лица, чертежи, книги, зачетный лист. Теперь вот приехал сюда.

— Вы бывали в городах Центральных Губерний? Хоть в каком-нибудь городе?

— Не. Смутный образ, картинка из книжки: столичная Черная Крепость, какой она была до бомбардировок.

— Знали там кого-нибудь, кроме односельчан?

— Ну, из соседней деревни. И ведь не вру: нельзя же сказать, что я ЗНАЮ тех, кого видел в записях.

— А здесь у нас, в Малундарге, много с кем успели познакомиться?

— Ну не очень. Но мне тут очень нравится. Одногруппник, сестра одногруппника. Квартирная хозяйка. Сосед и соседка. Продавщица хлебной лавки. Профессор. Митисте Касаре, ее рисунок. Мицу Галуха с трубой в руке. Эрте в желтой рубахе.

— Да, наверное, после деревенской жизни студенчество вам не кажется трудным периодом? — господин Кайтале добродушно усмехнулся. — Вижу, вы не чета нашим маменькиным сынкам… А это что за девушка?

Он жестом подозвал Дэка к экрану. На экране была Эрте, такая, какой он ее рисовал. Четкий выделенный образ в муаровом тумане, лишенном форм. Удивительно красивой она ему запомнилась, кажется, на самом деле была хуже…

— Эрте? Я с ней вчера танцевал в клубе, но мы… — Дэк нахмурился и очень натурально покраснел. — Вы же сказали, не будет личных вопросов!

— Извините. Я не думал, что это личный вопрос!

— Не то чтобы личный, ну… Я ее не провожал даже. Но это ведь не имеет значения, с кем я танцевал?

— Нет, конечно же нет. Просто, раз уж речь зашла о девушках… В контракте, который мы с вами сейчас подпишем, будет пункт о неразглашении. Это значит, что вы не должны будете рассказывать ни о чем, имеющем отношение к проекту, за пределами этого здания. Вы понимаете почему: нам нужен уникальный, неповторимый проект, любая утечка информации сильно расстроит господина губернатора. Прошу вас отнестись к этому пункту со всей серьезностью, он включает в себя и близких друзей, и хорошеньких девушек.

— Конечно. Что я, не понимаю, что ли?

— Ну вот и замечательно. — Господин Кайтале взял его за плечо и дружески направил к двери. — Что касается славы, она сама вас найдет, дайте срок. В особенности, если с этим проектом все будет благополучно, — он станет вашим билетом в будущее, за это я ручаюсь. Но пока придется проявить немного терпения…

Господин секретарь журчал и ворковал, пока они спускались в небольшой холл, где под широким окном в форме полукруга уже был накрыт столик с напитками и лакомствами. В одном из кресел лежала зеленая папка, которую господин Кайтале, жестом пригласив Дэка не стесняться, сразу взял в руки.

— Вы угощайтесь, а я буду рассказывать. Как доверенное лицо господина губернатора, я буду менеджером проекта, так что нам с вами предстоит тесное сотрудничество. Я полагаю, эта работа доставит вам удовольствие, преподаватели аттестуют вас как творческую натуру, но в то же время это и серьезный вызов. Господин губернатор хочет получить здание, которое стало бы украшением исторической части города. Оно должно гармонично вписаться в ансамбль и в то же время продемонстрировать новейшие достижения архитектурной мысли. Здесь перечислены технические требования — количество помещений, их площадь, назначение. Нам видится шести- или семиэтажное здание, компактно расположенное, и с интересным оформлением крыши, ничего, знаете ли, тупого и плоского в новом духе. Что-то такое, что давало бы эстетичный силуэт. Смотровая площадка, на чердаке мансарды, в которых жил бы обслуживающий персонал, пусть там будут окна…

Дэк жевал печенье и слушал. Что-то тут было не так. Ага, вот.

— Извините, господин Кайтале…

— Да?

— Вы сказали «в исторической части города». А где именно?

Как и все студенты профессора Недже, Дэк прекрасно знал исторический центр Малундарга. Негде там было строиться. Не на площади же перед Старой Ратушей.

— Сейчас я вам покажу, тут есть план этого места. Вот здесь, на улице Трех Рыб, будет снесен аварийный дом, и на этой площадке реализуем ваш проект.

— Дом У Трех Рыб? — ошеломленно переспросил Дэк. Перепутать это строение было не с чем. Профессор половину экскурсии продержал их под накрапывающим дождиком, объясняя особенности расположения окон и почему фасад одинаково гармоничен во всех ракурсах.

— Да, его так называют.

— Но это же памятник архитектуры.

— По этому поводу, — господин Кайтале изящно развел ладони в стороны, а потом будто бы накрыл ими два невидимых, но шустрых предмета, и на лице его появилась снисходительная улыбка, — есть разные мнения. Несомненно, однако, что здание не подлежит реставрации, его в любом случае пришлось бы сносить. Такова реальность, Дэк, даже камень не вечен, и самый старый город меняет свой облик. Но лично я верю, что перемены будут к лучшему. Вы согласны со мной?

— Я приложу все усилия, — сказал Дэк.

— Вот и замечательно. Документацию посмотрим позже, а пока, если вы не против, обсудим концепцию. Какой стиль вы бы порекомендовали?..

* * *

Странно, думал Дэк. То есть желание снести архитектурный памятник, чтобы построить особняк, понять можно, случалось и на старой Земле. Но вот некоторые эпизоды разговора…

«А это что за девушка?» — Тон голоса изменился, дрогнули уголок рта и ноздря. Что угодно, только не праздное благожелательное любопытство. Какое дело доверенному лицу губернатора до девицы из студенческого клуба? Может быть, конечно, ему не понравилась… кхм… четкость образа, как известно, пропорциональная значимости для передающего, и он в самом деле просто боится, как бы я не расхвастался. Но почему, собственно? Не станет моя девушка срисовывать мои чертежи… Или все дело именно в Доме У Трех Рыб? Должны ведь горожане возмутиться, если узнают… Но интуиция подсказывала, что проблема в чем-то ином. Знает господин секретарь нечто неизвестное Дэку. Что за девушка, надо разобраться. Это может оказаться важным.

* * *

Зеленый Дом на границе Старого и Нового Города считался университетским зданием. Сложенный из дикого камня в незапамятные времена, был он, строго говоря, темно-серым, как морской угорь — прозвище ему принесла зеленая черепица крыши, видимая с холма, от Герцоговой крепости, а может, мелкий изумрудный мох в щелях между плитами. Теперь, насколько Дэку было известно, тут обитали непрестижные факультеты вроде архивно-статистического, другие же помещения были заняты под хозяйственные нужды. Причем нужды не только университетские.

Задний двор напомнил ему коридор общей квартиры, каких он навидался в столице, охваченной жилищным кризисом. Белье, развешенное на веревках для просушки, с успехом заменяли два полинялых городских флага и рекламный транспарант «Лечение зубов без боли». Вместо цинкового корыта и старого велосипеда имелся ржавый трупик малолитражного автомобиля, без шин и лобового стекла. Аккуратные штабеля дров, укрытые тентом, говорили о том, что паровое отопление в архитектурном памятнике бездействует либо отсутствует. На дровах, подсунутые под тент, лежали две стопки книг. Дэк по прогрессорской привычке ринулся к ним, но это оказались протоколы заседаний какого-то Общества социальной гигиены, переплетенные в коленкор, и как показало беглое перелистывание, в поленнице им было самое место. Кроме перечисленного, двор украшали: кадка с засохшим деревом неизвестной породы, многосложное металлическое устройство величиной с буфет, с винтами, рычагами, пучками толстых кабелей, блоками и шкивами и почему-то с буквенной клавиатурой, а также вкопанный в землю унитаз, в котором буйно цвели осенние синеглазки.

Довершая сходство, на дверях подъездов красовались таблички. Зубного врача Дэк не нашел, зато наличествовали «Типография Е.И.В. Университета Малундарга», «Курсы внутреннего осязания», «Отдел корреляций». Спусков в подвал было три, но два из них — пыльные, с засовами и висячими замками — казались закрытыми навсегда. Зато ступеньки третьего, ближайшего к арке, даже были вымыты, и кто-то положил перед ними доску с прибитым ковриком для ног. Дверь украшала загадочная вывеска: крупно выведенное слово, которое Дэк понял как «пересчет», «повторное вычисление», и под ним легкими уверенными штрихами изображено механическое счетное устройство в момент сброса данных.

Крутая лесенка на самом деле вела в полуподвал, где шкафами было выгорожено нечто вроде прихожей. За маленьким столиком сидел человек, на вид лет одиннадцати-двенадцати, и что-то сосредоточенно рисовал в книжке. Приглядевшись со ступенек, Дэк Закаста узнал задачник по геометрии. Человек вписывал в параллелепипед чудовище, вооруженное впечатляющим комплектом клыков, когтей и хвостов. Оставалось надеяться, что стороны и диагонали достаточно прочны.

— Добрый день, — сказал Дэк. Паренек прикрыл рисунок ладонью и обернулся. — Не подскажешь, где мне найти Эрте?

— Здрасьте, я сейчас ее позову.

Паренек убежал за шкафы. Дэк двинулся за ним — формального приглашения он не получил, но не получил и приглашения сесть или подождать.

Обширное помещение со сводчатым потолком. Свет проникает сквозь полукруглые окошки, в ближайшем видны стебли травы и ржавое колесо автомобильчика. В два ряда стоят столы, заваленные бумагами, на некоторых — портативные пишущие машинки. («Портативными» в Хонти и Стране Отцов называли печатающие устройства, которые мог переносить с места на место один человек, и при этом не подразумевалось, что человеку будет легко.)

За третьим столом, освещенным лампой, сидел взъерошенный мужчина с модной остроконечной бородкой, в жилетке на сероватую рубаху и клетчатых штанах. Сидел оригинально: согнув одну ногу, так что колено достало до уха, и держал в руках, как сначала показалось Дэку, газетный лист. На приветствие он отозвался чем-то вроде «угу», тут же сел как полагается, лист положил на стол и принялся что-то черкать в нем синим карандашом. Дэк успел заметить, что с обратной стороны лист белый. Там же, где черкал бородатый в клетчатых брюках, были обычные газетные столбцы.

Тут делают газету, сообразил он. Это редакция. А Эрте, стало быть, журналистка?..

Овальный стол посредине зала был уставлен грязными чашками — то ли здесь работало человек тридцать, то ли не было принято мыть за собой посуду. Дальше, у стены между окнами… две коряги. Просто ветвистые коряги, выброшенные штормом на берег, одна совсем черная, другая посветлее. Инструменты резчика их почти не коснулись, разве что зашлифовали сломы причудливо изогнутых ветвей. Та, что потемнее, лежала поверх светлой. И было в этих обломках дерева что-то многозначительное, или наоборот, однозначное — то ли ствол светленькой так выгнулся, то ли черненькая так уперлась ветками в коврик… нет, ничего явно непристойного и даже ничего зооморфного — дерево как дерево, но спокойно миновать их взглядом было невозможно. Дэка даже в краску бросило.

— Любуешься? — вопросили за спиной. Он неторопливо обернулся.

— Любуюсь. Что это вообще такое?

— Это Арви, он наш верстальщик и художественный редактор. Он в художке учится, на скульптуре, но эту работу ему не позволили оставить в мастерской.

— И почему бы это? — удивился Дэк. Эрте фыркнула, но тут же стала серьезной и шагнула к двери у дальней стены. Осторожно нажала на ручку, оглянулась и поманила за собой.

В другой комнате курили, да так, что воздух помутнел и в нем обозначились полосы света от окна. Вокруг стола сидели семеро, пять мужчин и две женщины. Клетчатый тоже был здесь, его лист лежал перед человеком во главе стола. В руке человека дымилась короткая рыбацкая трубка, и бороду он носил по-морскому, без усов.

— Вот это — другое дело, — говорил человек с трубкой, пристукивая пальцем по листу, — совершенно другое дело! Лин, ты пойми, я не учу тебя писать, я администрация, ты золотое перо. Но нам не нужны отчеты о том, как он с ней поступил и сколько раз. Точно так же, как истории о двухголовых курицах, морских чудовищах и новорожденных младенцах, декламирующих поэмы. Это очень мило, но с этим — не к нам. А вот то, что контракт подписали с одним, работают другие, а деньги получают третьи, причем никому не известные лица, — это чудо по нашей части, понимаешь, о чем я?

— Я понял, — отозвался клетчатый и подчеркнул понимание недовольной гримасой. — Контракты-авансы, а как насчет эмоций? Не боишься, что читателю будет скучно?

— Делай так, чтобы не было скучно, тебе это нетрудно, — благодушно отвечал человек с трубкой. — Только не надо вот этого… Есть много способов.

— Я думал, наша задача — зацепить читателя, вызвать эмоциональный отклик.

— Нет, не-ет, что ты! Эмоциональные отклики вызывают все, кому не лень, деваться некуда от эмоций, эмиссий, эманаций! И это, в конечном счете, бессмысленно — как говорится, сколько мельница ни шумела, а у мельника внук. Наша задача совершенно иная… Что, Эрте?

— Художник пришел, господин Мелга, — кротким благонравным голосом ответила девушка, — тот, о ком я говорила, студент архитектурного факультета.

Совершенно невинный обмен репликами, даже по самым строгим местным меркам, но Дэк увидел: то, что рассказывала сестра одногруппницы, или кто там еще, — правда. В самом деле, бородатому господину Мелге было за сорок. Он удивился тому, как задело его это маленькое открытие.

— Это Дэк Закаста. А это господин Дандере Мелга, главный редактор «Пересчета».

— Отлично. Что ж, господин Закаста: о полиграфии имеете представление? О производственном процессе? Нет? Ладно. Арви, Локса, поговорите с ним, а мы пока продолжим. Наша задача, многоуважаемый господин обозреватель, — вызывать такой отклик, который нельзя просто выкинуть из головы…

* * *

Арви, верстальщик и скульптор по дереву, оказался долговязым парнем лет двадцати, с диковато-пристальным взглядом. Локса, репортер и фотограф, выглядел старше, но говорить предоставил Арви. Они вернулись в большую комнату, Локса сдвинул чашки, придирчиво выбрал из них три, ополоснул из чайника, воду слил в цветочный горшок и, забрав чайник, удалился. Арви поднял к потолку выпуклые бледные глазища, как бы что-то обдумывая, потом посмотрел на Дэка:

— Ага. Ну ты вообще знаешь, как делается газета?..

Через четверть часа Дэк понял, почему слово «напечатали» аборигены произносили с таким пиететом, будто речь шла о громадной жизненной удаче или денежном выигрыше. Будь то письмо в газету, стихотворение про любовь, научная статья — «напечатали» было победой само по себе, независимо от того, кто потом прочел напечатанное и что сказал. Дело было не только в цензуре, даже не в отсутствии Вселенской (или хотя бы Всемирной) Сети с БВИ, хотя и в этом тоже. Тиражирование текстов на Саракше было чудовищно сложным процессом, и сам факт, что текст удостоился «набора», косвенно подтверждал его высокую ценность. А те, кто по долгу службы каждый день писали слова, имеющие быть напечатанными, считались своего рода элитой: не всегда богатой, но гордой. Даже если писали они всего лишь городские новости.

Адское устройство, гибрид пишущей машинки, ткацкого и литейного станка, составляло строчку из букв. На этой строчке, как на матрице, машина отливала негативную строчку, в которой уже нельзя было исправить ошибку, — отливалась она в прямом металлургическом смысле, из сплава, содержащего свинец, олово и сурьму. (На Земле с подобными веществами работали автоматы, здесь никого не смущало присутствие женщин и подростков вблизи горячего расплава.) Строчки остывали, из них складывали колонку, из колонок — листы, и те уже печатались на бумаге. Очевидно, гутенберговским способом: наносили краску и делали оттиски. Впрочем, в старых земных фильмах показывали еще какие-то вертящиеся валики, из-под которых сплошной лентой вылетала газета… Так или иначе, последний этап Дэку разъяснять не стали: его позвали ради другого.

До сих пор он не задавался вопросом, откуда в местных газетах берутся фотографии. То есть о фотографии вообще он знал: полимерная пленка, покрытая светочувствительными солями, подвергается кратковременному воздействию света, а затем химической обработке. Но допотопная фотография только называется черно-белой, на самом деле она состоит из различных градаций серого, серой же краски в типографии нет. Чтобы подготовить фотографию к печати, требуются дополнительные процедуры, что-то вроде фотографирования исходной фотографии через тончайшую сетку, причем в новом изображении серый цвет получался из точек черного — где темнее, там точки крупнее. Дэк поразился и начал выспрашивать подробности, но Арви его успокоил:

— Ничего этого тебе не понадобится, потому что у типографии растры отобрали.

— Как отобрали?

— Ну, изъяли. Пришли из «Университетского вестника» и сказали, что срочно в них нуждаются, а если мы не согласны, то нам повысят аренду. Один на пятьдесят линий только оставили.

— Не так было, — флегматично заметил Локса.

— Я пересказываю по смыслу. В общем, нам нужен художник, чтобы делал штриховые клише.

Уяснив, чего от него хотят, Дэк почесал в затылке. Изготовление штриховых клише по фотографиям представлялось делом тупым и нудным. С другой стороны, отказ был бы не понят. Студентам свойственно искать заработков, но рассказывать про секретаря господина Сегонти ему почему-то не хотелось. А главное — не хотелось уходить из этого подвала. Потому что… ну, просто это было интересно. Пресса, шестая держава. Или четвертая. Какие еще нужны объяснения?

— А растр на пятьдесят линий у вас остался? — спросил он. — С ним как получится?

— Страх и ужас получится, — желчно сказал фотограф. — Картинка будет в клеточку, как штаны у Лина.

— Ну не страшней, чем штриховое клише, согласись, — отозвался Дандере Мелга. Он стоял в двери и, видимо, слушал их уже некоторое время. Летучка закончилась, сотрудники разбредались по местам.

— Э… господин Мелга, — нерешительно, как полагалось бедному студенту, произнес Дэк. — Ведь для черно-белой графики растры не нужны, верно? Я могу и заголовки, и виньетки, и рисунки к статьям. Ребята говорили, у меня шаржи хорошо получаются…

Главный редактор вынул трубку изо рта.

— Шаржи? (Дэк кивнул.) Ну-ка иди сюда.

Глава 6

Дэк Закаста, художник газеты. Хонти, Малундарг

«Ректору задали вопрос, верно ли, что во вступительных документах есть графа «национальная принадлежность» и абитуриенты саргской национальности подвергаются дискриминации. Досточтимый академик развеял наши сомнения, тут же вынув из ящика стола подробнейший меморандум о представительстве саргов в университете. Оно не только не уменьшилось, но даже выросло в текущем году на 10 %. Что же касается профессорского состава…»

Дэк усмехнулся. Ловко: дискриминации нет, а все сарги у ректора посчитаны. При этом из коротенькой сноски ясно, что 10 % — это один человек, иными словами, количество саргов-студентов возросло с десяти аж до одиннадцати. Это на тысячу человек. Еще для справки: саргов в стране 15 %, а в прибрежных регионах даже больше, и малообразованной этнической группой, вроде зартакских горцев, их назвать нельзя.

Саргом был, например, Ниру Селунга. На взгляд самого Дэка, ничем особенным, кроме черной шевелюры и нахальства, он от сокурсников не отличался, а если иметь в виду, что половина парней красила волосы и подражала Мицу Галухе, то вообще ничем. Едва уловимые отличия в культурной сфере касались в основном кулинарии. Но саргов в Хонти не любили: по большей части затаенно, иногда открыто. Сарги пришли на материк около пяти веков назад, и, возможно, корни теперешней неприязни были в их этнической близости к населению Островов. Какое-то таинственное значение имело еще и то, что предки саргов верили в Единого Бога не так, как предки коренного населения материка, хотя все хонтийцы относились к религии прохладно. Словом, репортаж, подписанный буквами Д.М., получался острым, чтобы не сказать скандальным. Там было не только про саргов, было там и про бюджет, и про «студенческие деньги», и про студенческую конференцию, не состоявшуюся из-за нехватки средств… И все исключительно вежливо, с глубоким уважением к ректору и его неустанным трудам.

Дэк сложил газету, которую вчера в редакции ему выдали «для ознакомления», и сунул в карман. Дали ему, кроме того, рукописные аннотации будущих материалов и пожелания по картинкам, но он решил сначала дочитать газету — на переменах время найдется.

Общежитий в Малундарге не было. Студенты снимали комнаты в городе, причем университет платил за каждого строго определенную сумму — так было решено еще в те времена, когда университетские власти равнялись по значению городским и высокие стороны вели по этому поводу переговоры, будто два государства. Сейчас, конечно, использовались более современные единицы измерения, нежели «четверть золотого в год» или «цена одного гуся», но так или иначе, деньги были небольшие. Как правило, будущие архитекторы получали возможность в свободное время изучать преимущества и недостатки планировки чердачных помещений или бывших кладовок.

Дэк поселился далеко от университета, в приморском квартале. Получасовую утреннюю пробежку он рассматривал как дополнительный плюс, зато в доме никто не пил, не орал, не жарил рыбу на постном масле, на чердаке было прохладно, но светло и сухо, из окошка открывался вид на залив и старые доки. Вдобавок хозяйка, уже потерявшая надежду найти постояльца, относилась к нему милостиво.

Госпожа Энно торговала морскими улитками, запеченными с пряностями, в сквере у трамвайного депо, рядом с пивной. Улитки благополучно пережили все бедствия, обрушившиеся на планету, были многочисленны, вкусны, хотя и считались едой низшего класса. Дэк часто ужинал остатками хозяйкиного товара — с куском вечернего хлеба из пекарни они шли на ура, — и каждый раз между ним и хозяйкой происходила деликатная борьба по поводу шести металлических монет. Иногда Дэк из вежливости уступал. У госпожи Энно была идеально прямая спина, ясные серые глаза и такого же цвета волосы, окрашенные слабым раствором все той же морской туши. По выходным госпожа Энно пила кофе с поджаренными ломтиками хлеба и всегда предлагала кружку и тарелку Дэку. Речь госпожи Энно была правильной, как на первой программе радио, время от времени она поправляла Дэка, при этом извинялась и поясняла, почему надо говорить именно так. К ней ходили дети рыбаков, заниматься перед поступлением в муниципальную школу. Услышав отрывок урока, Дэк понял, что она учитель. То есть не просто зарабатывает преподаванием, а имеет педагогический дар. Он не спрашивал, почему она торгует улитками. На планетах, не знакомых с высокой теорией воспитания, престиж учителей, даже детских — особенно детских — был позорно низким.

Улица вела вверх, и преодолевать крутизну было приятно. Мокрые камни мостовой пахли морем — это был всего-навсего дождь под утро, но казалось, что Малундарг только что поднялся со дна океана, подобно сказочному городу. Женщины с сетками в руках шли на пристань, покупать утренний улов, рассыльные давили на педали велосипедов, девушки улыбались бегущему студенту и тут же строго опускали ресницы. На горе прозвенел трамвай. Утреннюю идиллию нарушали разве что кучки мусора на тротуарах. Да нищие возле храмов и кофеен. Старые, увечные; молодые беременные женщины; дети… «Собираю на протез…» «Обманом лишен жилья…» «Бросил муж мирзавец…» — и пришпилена справка, не иначе, данная в том, что мирзавец есть именно мирзавец. Дэк прибавил ходу. Денег у него все равно не было.

О да, ребята ему объясняли. Неоднократно. «Сколько тебя учить, не давай им денег! В собаку мясом не накидаешься! — Но он действительно болен. — Ну и что тут можно сделать?» — И в самом деле, что? Хорошо, милостыня не исправит положения, но ведь есть цивилизованные способы борьбы с нищетой? Скажем, увеличить налог с богатейшей части населения? Перераспределить государственный или городской бюджеты? Наконец, отметить с меньшим размахом осенний праздник искусств — кто бы спорил, искусство дело хорошее, но не тогда же, когда на улицах нищие и беспризорные дети? Дэк пытался что-то такое говорить, переводя в уме сведения, почерпнутые из земного учебника истории экономики, на язык деревенского сироты. Одногруппники туманно усмехались, похлопывали по плечу: «Не так все просто, Закаста, хороший ты парень, но какой же дурак…»

Дэк просил объяснить, почему он дурак. Объяснения были вялыми и путаными, расползались на волокна, словно гнилая веревка. С одной стороны, хонтийцам, как любому нормальному социуму, были присущи гуманистические идеалы, а политическая и экономическая ситуация в стране не мешала эти идеалы претворять в жизнь. С другой стороны, тех, кто пытался это сделать, недолюбливали, воспринимая в лучшем случае как дураков, в худшем — как лицемеров и скрытых вредителей. Было в этом что-то напоминающее искаженную этику земного протестантизма, о связи процветания с трудолюбием, а бедности — с бездельем и пороками. Но очевидное соображение, что как процветание, так и нищета не всегда выпадают именно тем, кто заслужил, почему-то ничего не меняло…

* * *

— «Пересчет»?! Дай посмотреть!

Ниру торопливо развернул газету, Макти поднялся с места и заглянул через его плечо, за ним подбежала Закки. Все столпились вокруг. Газету тут же разобрали на листы, принялись читать заголовки.

— «Городской фонтан». Про мэра? Ох, достукаются они…

— А это про того пенсионера…

— А где про универ-то?

— Вот!

Лица у всех были радостные и в то же время испуганные, будто ребята смотрели не в газету, а вниз с края обрыва, и холодным ветром тянуло от шуршащих листов. И как от края обрыва, один за другим начали отходить в сторону.

— Вообще я их не одобряю, — сказал Макти, ни к кому в особенности не обращаясь. — Ну что они все это пишут, они думают, что-то от их писаний изменится?

— Жди-дожидайся, — поддержала Закки, свирепо скребя лезвием грифель, уже и без того тонкий.

— Я вам больше скажу. Это газета, так? Они делают свое дело, живут с тиража. Если все в мэрии будут хорошо себя вести, у них продажи упадут, так? Вот и прикинь…

— Ты не хуже меня знаешь, что они пишут правду, — сказал Ниру.

— Ой, ладно! Раз правду, раз неправду, кто там разберется…

— Где была неправда? — тон Нирикки стал опасно холодным.

— Ниру, ну ладно, ты не заводись, какая разница — правда, неправда. Понимаю, тебя задело насчет, ну, саргов… но ты же поступил, так?

— Я поступил. — Ниру повернулся к нему спиной и негромко спросил Дэка: — Ты где газету взял, чудо наше?

— В редакции, — ответил Дэк. — Вообще мне там работу предлагали, помнишь, я говорил…

Все головы опять повернулись к ним.

— Работу?

— В «Пересчете»?

— Ну ты даешь!

— И ты согласился?..

— Добрый день, — раздался голос профессора Мамриса, консультанта по эстетике. Мамриса никто не любил. В вечном черном берете, с клочком кудрявых волос там, где у большинства людей подбородок, в двух рубашках одна на другую — внешность в человеке не главное, но тут к анекдотической внешности прилагались черты характера, сулящие вполне серьезные проблемы. Эстетика — наука тонкая, доказать безосновательность критики трудно, и уж если Мамрис кого-то сильно не полюбит — бывало, что кафедра предпочитала согласиться с ним, нежели заступаться за студента. Дэку трудно было поверить, что это его блестящие статьи он читал в старых журналах. Последние года четыре как минимум профессор Мамрис архитектурной наукой не занимался, всецело посвятив себя воспитанию молодежи.

— Что за внеочередное собрание? Ага. Мне кажется, или в самом деле господин ректор высказался совершенно определенно по поводу появления этого печатного издания в наших стенах?

Пала тишина. Ниру открыл рот, но Дэк его опередил:

— Это я принес, господин профессор. Я не знал, что нельзя.

— Вы, Закаста? Ну что могу сказать: зря вы думаете, будто вам все позволено. Давайте сюда.

Профессор сложил газетные листы и убрал к себе в портфель.

— Теперь вы знаете, что нельзя. Боюсь, я буду вынужден принять дисциплинарные меры. А сейчас, если нет возражений, приступим к работе. Почему я не вижу Касаре?

— Она в учебной части, господин профессор, — сказала Закки, — у нее проблемы со стипендией.

— Какие могут быть проблемы с ее стипендией? Ей же столица платит, как жертве войны?

— Я не знаю, господин профессор.

— Ну хорошо. Приступайте.

* * *

После занятия Дэк пошел к профессору Недже. В конце концов, тот сам предлагал обращаться за советами, хотя и по другому поводу. Не у Мамриса же спрашивать…

— Работать у них? Кем?

— Художником, они сказали, — ответил Дэк. — Но я не понимаю. С этой газетой что-то не так?

— А вы сами как думаете, Закаста? Вы прочитали эту беседу с нашим ректором?

— Да, прочитал, господин профессор. Там есть неприятные для его высокоучености замечания, но все они подтверждаются фактами, и мне показалось, что факты изложены верно. Может, немного язвительно, но это же газета…

— Дэк, — профессор усмехнулся, — даже для гения вы чересчур наивны. Нельзя так. Верно, неверно… всему есть свое место и время, есть уровни, на которых можно делать замечания… Может быть, наш ректор — не идеал ректора, но бывают варианты и похуже, много хуже. Наконец, есть правила игры, понимаете?

— А «Пересчет» их нарушает?

— Это мне представляется очевидным.

— Но ведь газета разрешена к печати?

— Это ничего не значит. Ну что вы так смотрите, Закаста? Цензура сейчас не та, что в империи, типографским свинцом в подвалах охранки никому глотки не заливают. Разрешено все, что не запрещено, но до поры до времени.

Дэк потряс головой, повторил про себя. Эта новая житейская мудрость представляла собой еще один коан, доступный не всякому отличнику школы прогрессоров. Однако он решил не отступать.

— Но ведь это университетская газета. Я видел в выходных данных — «печатный орган архивно-статистического факультета».

— А, действительно. Это занятная история. Я закурю, вы не возражаете?.. Да, так вот. Газета университетская, причем очень старая, выходила еще до войны. Милейшее было издание, сугубо для своих. Результаты статистических исследований в изложении для народа — сколько краснохвостого тарася выловили рыбаки губернии за последние пять лет, сколько детей учится в муниципальных школах и сколько в частных, сколько цветов высажено на городских клумбах, и на последней странице — стихи сотрудниц, поздравления с юбилеями и рождениями детей, некрологи… Думаю, читало ее человек двадцать. А потом пришел нынешний главный редактор. Он тоже кончал архивно-статистический, потом был бакалавром, а магистром почему-то не стал. По слухам, он вложил собственные деньги, обновил оборудование, потом набрал внештатников, старый состав понемногу проводил на пенсию. При этом формально газета держится прежнего курса — публикация результатов статистических исследований с популярными комментариями. Факты и цифры из жизни города, про те же муниципальные и частные школы. Но какие это теперь факты и какие цифры… И главное, какие комментарии!

Профессор вытащил платок из кармана и стал протирать пенсне.

— Этот, как его… господин Мелга думает, что он самый умный. Не знаю, куда смотрит декан архивно-статистического… впрочем, там у них, кажется, дама… рано или поздно они доиграются, таково мое мнение. Университетское начальство пропустило момент, но наверстать никогда не поздно. И мой вам совет: откажитесь. У вас же теперь нет проблем с деньгами, а если господину губернатору станет известно, что вы сотрудничаете с «Пересчетом», то разрывом контракта вы не отделаетесь. Он не посмотрит, что вы не пишете, а рисуете.

— А если я не откажусь?

Профессор Недже удивленно поднял брови, потом усмехнулся:

— Девушка?.. Ага, то-то я смотрю, у вас волосы почернели, Закаста. Ну что ж. Как говорил мой папаша, твоя женщина должна иметь солидное приданое, твоя женщина должна быть идеалом красоты, и самое главное — эти женщины не должны знать друг о друге. Но на вашем месте я бы выбрал что-то одно.

Он убрал пенсне в карман и добавил как бы про себя:

— И я знаю что.

* * *

Совет профессора следовало признать дельным, поэтому по дороге домой Дэк купил в аптечной лавке дешевые таблетки от изжоги в бумажной упаковке. Забравшись на чердак, вытащил из-под пола свою аптечку. (Настил обрывался не доходя до порога, что сильно облегчило ему работу. Тайник был прямо в балке перекрытия, затянутый биотех-древесиной; вероятность обнаружения хонтийскими криминалистами даже в случае обыска стремится к нулю.) Достал инжектор, зарядил и прижал к таблетке, не вскрывая ячейку: бумага для иглы не помеха.

Нет ничего особенного в том, что бедный студент страдает гастритом. В редакции никто не удивится. А господину губернатору про «Пересчет» знать ни к чему, это в высшей степени верно. Если вытащат первый визит в редакцию, включу дурака на полную мощность и скажу, что он был и последним. Звали, предлагали, отказался.

Жалко только, что…

Что тебе жалко, Эшхольц? Ты на работе или в театре?

Что я не буду помнить их лиц.

Говори о ней в единственном числе, прогрессор. Считай, что это твой долг перед дамой — не помнить ее лица. А ради будущих сентиментальных реминисценций можешь при следующем походе в редакцию нацепить «третий глаз». Вот так.

Теперь можно было заняться полезной деятельностью. Дэк развернул бумаги из «Пересчета» и начал готовить иллюстрации к материалам.

Специалистам по дозиметрии, работавшим в зоне отчуждения, инкриминировали шпионаж в пользу Страны Отцов. — Шпион из комиксов, сидя перед шпионской радиостанцией, записывает в шпионском блокноте цифры и хорошо всем известные единицы измерения — значения радиации в приграничье.

Ветераны войны с будущего года лишаются льгот при оплате жилья. — Старый человек сидит в кресле перед пустой коробкой телевизора, на экране видно то же, что вокруг: изрытое снарядами поле.

Школа не может уволить некомпетентную учительницу, потому что школы с неполным педсоставом закрывают, и не может нанять другую учительницу, не имеющую документов о повторном образовании, хотя ее квалификация ни у кого не вызывает сомнений, а преподавать она должна классическую литературу, которая за последние век-другой изменений не претерпела. — Известная хонтийская сказка о колдуне и его работниках, хорошем и плохом, только колдун, вопреки канонической версии, награждает волшебным артефактом плохого, а хорошего отправляет пешком в поднебесные горы…

Дэк любил графику, и ему нравилось захватывать в рисунок идею, как биологически активное вещество в капсулу, чтобы была она, идея, и надежно упакована, и высвобождалась легко, вызывая улыбку у зрителя. Так рисовать, как Митисте или некоторые его друзья-земляне, он не мог. Есть вещи, которым нельзя научить и научиться, и сама Высокая Теория не скажет почему. Но шутки у него получались хорошо.

Дождавшись, пока тушь высохнет, он снова перебрал рисунки по одному, пять вдохов-выдохов, как требовала инструкция, посмотрев на каждый, убрал в папку и вылущил из упаковки таблетку. Посидел некоторое время, разглядывая вид из окна, безобидный и неизменный — дома напротив, крыши, светящееся небо и зеркало залива… Потом раскрыл техническое задание от секретаря господина Сегонти.

Так, помещения по этажам, число и площадь… холл с камином… скромный банкетный зал, не более чем на сто гостей — ну это извините, под это целый этаж, и несущие колонны придется делать… подсобные помещения… верхний ярус… смотровая площадка… что?! Сколько-сколько?

Некоторое время Дэк моргал глазами на трехзначное число, за которым следовала хонтийская единица длины, местный аналог футов. Зачем-то перевел в земные метры — чуть более шестидесяти. Именно с такой высоты уважаемый заказчик планировал любоваться городом. При том, что в Малундарге редко встречаются даже девяти-десятиэтажные строения, а высота соборного шпиля — около сорока метров. Какая вам смотровая площадка, это же…

Башня.

Постамент для излучателя. С этим допущением все становится понятным. И секретность, и уничтожение архитектурного памятника — другой начальник в этом памятнике сам бы поселился с удовольствием… и желание привлечь талантливого молодого специалиста, который не будет капризничать, задавать вопросы, трепаться на публику. А уж если начнет трепаться, проблему проще решить, чем, скажем, если бы это был зять господина декана. Малундарг стоит на камне, тут не то что губернаторскую резиденцию, тут земной небоскреб-«карандаш» можно строить, и особо сложных расчетов не требуется… а вот с чем будут проблемы, так это с украшением исторической части города. Тут многие улочки короче в длину, чем это чудо архитектуры предполагается в высоту…

Погоди, прогрессор, у тебя концы с концами не сходятся. Паранойя его превосходительства, великого и несравненного Рудольфа Сикорски, который видит второе дно даже в собственной чашке, — штука высоковирулентная. Каммерер заразился, теперь и ты. Если башня только строится, то почему у Ниру и других уже сейчас болят головы? (И у самого господина Сегонти тоже, вспомнил он.) Почему бы не предположить ради экономии гипотез банальную манию величия? Ну, строится господин губернатор в историческом центре, выше собора — не он первый, не он последний. Ну, возжелал нанять неизвестного гения — сам виноват, студент Закаста, меньше надо было высовываться. Или же…

Он подтянул к себе блокнотик для эскизов. Вот у нас береговая линия, вот залив, вот Малундарг, окруженный лесами, вот исторический центр на холме. Где-то здесь Дом У Трех Рыб. Прикинуть параметры излучения, известные из опыта сопредельной страны… да, круг накрывает залив, дотягивается до противоположного берега. По-любому накрывает, даже если аппаратура средненькая. И что из этого?.. Ладно, Закаста. Не умеешь думать — черти и считай.

Дэк оторвал листок с наброском берега, включил свет — лампочка под потолком, вместо абажура зеленая банка из-под конфет, — и принялся рисовать губернаторский дворец.

Глава 7

Народу в редакции сегодня собралось полно: ожидалась очередная летучка и выдача жалованья. В подвале сразу стало шумно. Сидели на рабочих столах, за чайным столом, вытаскивали книжки с полок, тыкали пальцами в развернутые газеты и журналы… Болтали, пересмеивались, пишущая машинка Лина то затихала, роняя отдельные металлические капли, то бешено клацала, со всех сорока лапок поспевая за пароксизмом вдохновения.

— …Но почему его? Согласен, писателя отметелить и посадить — это в русле тенденций, но почему, например, не Киртуса?

— Ха! Киртус такой один, а на его месте мог быть любой: я, ты, мой дедушка. То и дорого, что непонятно за что!..

— Клац-клац-клац-клац-клац!

— …Вот так и живем: одни квартиры в центре пустуют, другие продаются по цене небольшого замка с парком и конюшнями.

— Причем иногда в одном и том же квартале…

— Клац-клац-клац-клац… клац-клац…

— …Не понимаю. Сначала мэрия ему деньги дала, потом мэрия его вышибла?

— Кенни, ну ты как дитя, правда. Мэр ему деньги дал, он начал дело, хорошее, прибыльное. Потом примечание к договору мелким шрифтом, обвинение в незаконной аренде, все имущество отчуждается и дело передается через тендер, наверняка липовый — кому?

— А, теперь понял.

— То-то же…

— Клац, клац… клац… блямс-клац-клац-клац-клац-клац!!!

— Его взяли по закону о коррупции, он дал взятку, его отпустили?!

— Ну так! Это вообще, я тебе скажу!..

— Тррррр… клац-клац-клац-клац…

— …И тут он, дорогие мои, пришел в боевую ярость. Кинулся к полному собранию сочинений, хватает том за томом, бухает их на стол, аж в паркете отдается, и орет мне в ухо: это написал бакалейщик? Это! По-вашему! Написал! Бакалейщик?! Я сижу ни жива ни мертва, и в голове только одно, если сейчас его хватит удар, литература понесет невосполнимую утрату, и по моей вине!..

— Берибе… бери белую шляпу. Парупа… пару па-пи-ных брюк…

— Ты можешь петь молча? Мешаешь!

— Ой-ой-ой…

— Петь молча — это как вообще?

— Про себя! Мне надо колонку закончить! Все, отстали от меня.

— Ребята, вы справочник опять убрали наверх? Я же просила!

— Извини, мы забыли, больше никогда, — пробубнил Лин, не отрывая глаз от листка в машинке. Корректор Тюда сердито фыркнула и потащила к шкафу табуретку. Лин тут же отвлекся от творческого процесса, энергично и бесшумно замахал Локсе. Фотограф подбежал на цыпочках, и вдвоем они принялись смотреть, как Тюда лезет на табуретку. Юбочка у корректора была почти приличная, но не для верхолазных работ.

Тюда с усилием выволокла за корешок «Транслитерацию зарубежных и древних имен собственных», обернулась и увидела ценителей прекрасного, ожидающих спуска. У обоих был такой невинный вид, что других улик не требовалось. Девушка решительно прижала справочник к груди и, свободной рукой придерживая юбку, спрыгнула на пол.

— Если еще раз (Лин вскочил и попятился, Локса уже был на своем рабочем месте) эта книжка окажется наверху…

— Ты чего? Говорю же, больше не буду! Ай! Дэк, скажи, это не я!

— Он больше не будет, — подтвердил Дэк. «Транслитерация…» как оружие ближнего боя выглядела опасной.

— И ты смотрел?!

— Я… не специально. Извини.

— Убью, — не очень сердито пообещала Тюда и, крутнув юбочкой, удалилась к своему столу.

— Пошутить нельзя, — буркнул Лин. — Так на чем это мы остановились? А, Дэки, у меня к тебе будет просьба.

— Какая?

— Ты можешь мага нарисовать без бороды? Извини, если это не очень сложно, конечно.

— Мага без бороды?

— Ну, с другой бородой, не с такой кудрявой. А то скажут, что это Жатуре, а я его не имел в виду. А все остальное отлично, так и оставь, те же размеры, все так же.

— Легко. Если прямую и острую нарисую, сойдет?

— Как у меня?

— Длиннее.

— Давай! Спасибо тебе. Садись на мое место, у нас все равно сейчас совещание. Арви, слушай, у тебя тушь есть?..

К добыванию рисовальных принадлежностей Лин моментально привлек всех, кто не смог уклониться, и наконец завис у Дэка за плечом, глядеть, как тот набрасывает фигуры мага и учеников.

— Здорово у тебя получается. А чего ты смотришь на свой рисунок? Ты его уже не помнишь, что ли?

— Ага. Нарисую и выкину из головы, — честно ответил Дэк.

Из кабинета вышел Дандере Мелга и сказал: «Ну что, приступим?» Все тут же оставили работу и болтовню, стали пересаживаться за чайный стол (уже почти без чашек, зато с тремя пепельницами). Как видно, присутствовал весь личный состав редакции, и за столом в кабинете коллектив уже не помещался.

Штрихами отращивая магу новую бороду — длинную, с загнутым вперед кончиком, как у земных джиннов, — Дэк слушал совещание. Главный редактор говорил первым.

— Я приветствую всех. Для начала обсудим дела прошлого месяца, затем перейдем к перспективным планам. Прошлый месяц, если в двух словах: мы молодцы. Газета продается хорошо, возврата нет, зато есть жалобы от продавцов на недостачу. Думаю, нам стоит рассмотреть вопрос об увеличении тиража, скажем, на сотню экземпляров. (Общий вздох.) Что об этом думает Ауриче?

— Мы типографии должны, — произнес еле слышный печальный голос. — Мне каждый раз напоминают, когда я делаю перевод.

— Так скажите им: чем больше продажи, тем больше прибыль и тем скорее мы расплатимся! — жизнерадостно воскликнул главный редактор.

— А они говорят: погасите долги, потом делайте новые заказы, — так же меланхолично ответил маленький человечек, которого Дэк еще ни разу не видел. — Они говорят: вас скоро закроют, и улетят наши деньги. Я каждый раз их упрашиваю.

— В нас верят, и это радует, — вздохнул господин Мелга. — Сколько там у нас осталось, Ауриче?.. А, ладно, потом переговорим, зайдете ко мне, что-нибудь придумаем. С последним тиражом все в порядке?

— Все в порядке.

— Вот и славно. Особо хочу отметить в прошлом месяце нашего Лина. Интервью с господином Тарияти превыше всех похвал. Проблем не было?

— Ну там, вообще подходили какие-то с полицейскими мордами. Спрашивали, где работаю, — Лин откинулся на стуле, щиколотка левой ноги на колене правой, в публике послышались смешки. — Я сказал. Они — давай паспорт! И так грубо, главное, удостоверений не показали. Ну я спорить не стал. А у меня в паспорте под обложкой визитная карточка мэра. Посмотрели, отдали обратно, ушли.

— Дани, тебе не кажется, что это рискованно? — это госпожа Юмате, отдел культуры, единственная ровесница главреда — остальные моложе. — Ты помнишь, что случилось с Ареном?

— Я помню, Сеси. У меня встречный вопрос: когда Лин принес мне запись этого интервью, надо было бросить его в корзину? Ты бы бросила?

— Нет. Но я бы его поправила в некоторых местах, ты знаешь в каких.

— Я знаю, госпожа Юмате: там, где про летающую свинью, потому что это смешение стилей?

Это сам Лин, все опять ржут. В «Пересчете» часто ругались, но и хохотали часто, даже во время совещаний. Эти бедные, странные, по большей части неудачливые в карьере люди собирались в подвале на задворках, рассуждали о страшных и отвратительных вещах, но были очень веселыми. Будто впереди у них был какой-то праздник.

— Там тоже.

— Мы — не боимся, госпожа Юмате. (Это голосок Эрте, ударение на «мы» звучит довольно-таки оскорбительно.)

— Рада за тебя, девочка. (Точный возврат паса.)

— Мне можно вставить слово? (Это снова главный редактор.) Ты считаешь, надо было вычеркнуть про яхту?

— Я считаю так. Во-первых, мы не его банкир и не можем знать точно, сколько у него денег и откуда. А во-вторых, Даникки, если тебе дорога вся эта затея, мог бы поберечь газету. И ребят заодно. Лин, дорогой мой, вы прекрасно пишете, но…

— Госпожа Юмате!

— Мы сами себя побережем, если что, я по рукопашному бою был первый!

— Вы же говорили: если все будут молчать, мы пойдем по пути Центральных Губерний с их Отцами!

— Ребята, вы молодцы. Я просто предлагаю вам оценить, что важнее: выбросить одну статью, чтобы весь город ахнул, или проработать еще полгода, — кротко, но непреклонно заговорила госпожа Юмате. — И тебе, Дани, тоже. Может, нам сразу уйти в подполье, печатать листовки с карикатурами?

— А что, давно пора!

— А сейчас мы где? Мы и так сидим в подполье! (Общее хихиканье.)

— Я услышал тебя, Сеси. Ты права: нам надо быть осторожными, но при этом нельзя бояться. Если мы начнем бояться, это будем не мы. Но я постараюсь в дальнейшем соблюдать баланс.

— Спасибо, Дани. Ты знаешь, я никогда не боялась…

— Писать о выставках?!

— Эрте, не надо говорить о том, о чем не имеешь понятия. Стоп философским размышлениям, и давайте вернемся к номерам этого месяца…

Дэк поднял глаза от рисунка. Эрте снесла выговор с достоинством, только щеки покраснели. Ее было жалко, но, с другой стороны, правильно Мелга ей врезал. А вдруг они теперь поссорятся, вон как сердито она на него смотрит… Ладно. Стоп философским размышлениям.

— … И, наверное, многие хотят похвалить нашего нового художника. Дэк, встань, покажись. И сейчас рисуешь? Молодец, молодец. Просто другое лицо стало у газеты.

— Дэк, а вот я хотел спросить, — подал голос фотограф Локса, — говорят, у кого-то из ваших стипендию отобрали, это правда?

— Правда, — ответил Дэк. — Это Митисте Касаре, у нее родители погибли в зоне военных действий. Ей полагалось.

— Ни фига себе, у нас уже отменяют льготы жертвам войны?

— Да нет. Она написала в анкете, что у нее есть тетя, а ей сейчас пришло письмо, что, мол, тем, у кого есть такие близкие родственники, стипендии не положено. Пусть родичи за них платят, такой смысл. А тетка живет в деревне где-то в предгорьях, Митисте ее и не видела никогда.

Дэк вспомнил, как Митисте спускается по ступенькам главного входа с чертежной доской за спиной, и как Ниру бежит за ней, и все смотрят с балкона, как он ей что-то говорит, размахивая руками, и грозит кулаком, а потом снимает доску у нее с плеча и несет обратно. Но рассказывать об этом не стал, а просто добавил:

— Она талантливая вообще.

— И что теперь делать будет?

— Ну, где жить бесплатно, ребята ей нашли. Теперь подработку надо.

— А что она умеет?

— Рисовать.

— Так же, как ты?

— Лучше.

— Вот даже как.

— Дэк, вы думаете, «лучше» — это хорошо? — поинтересовалась госпожа Юмате. — У нас гениальных художников половина города, рисуют все, а покупателей нет. Впрочем… она моду, стиль сможет?

— Не знаю.

— Проголодается — сможет, — сухо улыбнулась завотделом культуры. — Я потом тебе напишу адрес, передашь ей. — И сделала рукой жест, чтобы он не рассыпался в благодарностях.

— Это подводит нас к планированию материалов в следующий номер, — сказал Мелга. — Про новое положение о льготах написать давно пора. Девочку беспокоить не стоит, раз уж она хочет остаться в университете. Предложения будут?

— Я поговорю с ребятами, — сказала Эрте.

— А я могу взять интервью у Жакуре, — предложил Лин.

— По-моему, господин председатель образовательного совета — идиот.

— М-м, ну, допустим, да, не Вингу Великий. Но он не любит людей из министерства, он на нашей стороне.

— Лин, один инициативный идиот на нашей стороне эквивалентен трем-пяти умным противникам, если измерять количеством вреда. Каждый раз, как он открывает рот, я замираю в ужасе.

— Нет, я не понимаю твоего отношения! Почему сразу идиот? Жакуре, конечно, университетов не кончал…

— Дэки, воды не принесешь? — шепнула Тюда, в руке у нее был кувшин. Дэк с удовольствием остался бы еще послушать, но чай он здесь пил уже трижды, а воду не носил ни разу.

Электрическая плитка в полуподвале имелась, а к воде и прочим удобствам ходили через двор — туда вела дверь, которую надо было отпирать особым Ключом. Именно так, с заглавной. Ключ с подобающими наставлениями вручал комендант корпуса, и возможная потеря его равнялась гуманитарной катастрофе.

Осторожно неся полный кувшин, Дэк пересекал двор. У входа в типографию курили и болтали две сотрудницы.

— Немного сушеной медвежьей лапки, всегда совсем чуть-чуть!

— А я вообще не люблю тушеное мясо, вот рыба — это мое.

— И надо собирать во время цветения, знаешь, пока корзиночки желтые.

— Я всегда покупаю у рыбаков, встаю на час раньше, ну и что?

— Это у меня от бабушки рецепт, а она еще при той власти училась в столице на повара высшей категории…

Что-то было не то в их веселой болтовне, но Дэк не успел это обдумать, потому что из открытого окошка «Пересчета» донесся стон.

Помещение было полно болью, от нее горчило на языке. Столько боли он здесь еще не видел ни разу. На полу, рядом с любвеобильными корягами, вытянулось человеческое тело. Арви. За чайным столом Эрте опустила на руки вихрастую голову, из горла ее вырывались тоненькие жалобные звуки. В кресле лежала госпожа Юмате, неподвижная, как мертвая королева. Маленький бухгалтер скорчился на табурете, сжимая ладонями виски. Рыжий парень, тот, что пел про папины брюки, раскачивался из стороны в сторону и страшно мычал. Кто-то — Тюда? — тихонько плакал в предбаннике за шкафами…

— Ребята, что…

— Дэк, это ты?! Ну, хвала небесам, а то я тут один совсем уже… У всех головы болят, представляешь? И Арви скрутило, а Локса вообще блевать побежал. Я таблетки нашел и не знаю, кому первому… Это надо же так, чтобы всех сразу, обалдеть…

Лин был красен, глаза его горели, будто он хватил стакан вина на голодный желудок, бородка встопорщилась, и говорил он без умолку.

— Это ничего, последствия войны, ты не пугайся, скоро все пройдет. Мне вот везет, у меня голова никогда не болит, повезло с генетикой, у нас в семье ни у кого не болит. Госпожа Юмате, вы бы выпили таблетку, полегчает… Нет, не может, она всегда тяжело переносит. А ты знаешь, я говорил с главным городским врачом, задал ему вопрос, что это такое, почему у всех голова болит, а он мне — в столице проводят исследования, тра-та-та, бюджетные средства, получены впечатляющие результаты, так и сказал. А я ему: прошу прощения, раз зашла речь о бюджетных средствах, почему в социальных больницах в три раза меньше мест, чем планировали пять лет назад? А он такой… Эй, ты что? С ума спятил?!

— Заткнись и не мешай. Налей пока воды из чайника, я посмотрю, что можно сделать.

Боль не давала вздохнуть, и свет от нее тускнел, но он протянул руки через стол и обхватил ладонями голову Эрте. Она попыталась отпихнуть его, но он сказал ей «Ш-ш…» и начал согревать, расслаблять сжатые сосуды. Успел похвалить себя, что еще на Земле читал отчеты Каммерера внимательно, не пропустил и такой бесполезный фрагмент, как техника психомассажа при лучевом ударе… Получилось неожиданно легко, чужая боль, будто анестезией, сковала руки, и девушка перестала стонать.

— …Дэк, эй, Дэк! Я воду принес, вот…

— Пей маленькими глотками и молчи, — отозвался Дэк. Эрте двумя руками отвела его руки, подняла голову. Серебряные глаза глядели ему в лицо, и боли в них уже не было.

— Это ты? Как ты это делаешь?

— Одна бабка научила, в деревне, — пробурчал Дэк, поднимаясь с места и шагая к госпоже Юмате.

— Дан! Ты как?!

Башмачки Эрте простучали мимо него, визгнула дверь кабинета. Дан, значит… Официально, значит, господин Мелга, а в боевой обстановке Дан… Госпожа Юмате была в обмороке, проще оказалось погрузить ее в сон. Сердце неважное… Эрте вбежала обратно, схватила его за рукав:

— Пойдем! Давай, скорее! Ему хуже всех! Он не может пить таблетки, ну давай же, быстрей…

Действительно, эпицентр боли ощущался здесь. Главный редактор сидел очень прямо, положив кулаки на стол и крепко зажмурив глаза. Не стонал, но ресницы были мокрыми, и рот перекосила гримаса.

— Дэк! Пожалуйста…

В голосе девчонки слышались слезы. И это слово она на памяти Дэка произнесла впервые. Как будто он мог отказаться. Как будто это что-то изменит — один сеанс из тысяч.

Он обошел стол и положил руки на голову Мелги. Тут было сложней — жесткие сосуды немолодого курильщика, но понемногу он справился.

— Это что за штуки? — слабым хриплым голосом сказал Мелга и откашлялся. Обернулся вместе с креслом к нему. — Ты еще и колдун, мальчик? Эрте, что это было?

— Он и мне снял боль. — Эрте подошла ближе, положила руку Мелге на плечо и полыхнула глазищами в сторону Дэка — вот, мол, я дотрагиваюсь до него, а кому это не нравится, может катиться в преисподнюю. — Он умеет. Спасибо, Дэк.

— Лечить наложением рук? Ну-ка, с этого места поподробнее…

— Сейчас, там еще остальные, — Дэк шагнул к дверям.

— Да всё уже, — Эрте опередила его, — уже прошло. Арви, ты жив? Давай варить кофе! Дэк, у тебя Ключ? Отдай, повешу на место…

— Погоди, Дэк, останься. Так как ты это делаешь?

Несомненно, Дандере Мелга был не из тех, кто тратит время на обмороки. Он еще был бледен и потирал лоб над бровью, но в глазах появилось знакомое выражение.

— Сам не знаю, господин Мелга. У нас в деревне была одна старая женщина, она меня учила. Говорила, я способный. Говорила, что я должен почувствовать между ладонями теплый шар красного цвета, а потом втянуть его в руки, к локтям. Но у меня не каждый раз получается.

— Ишь ты, — Мелга покачал головой, — красный шар. Много раз слышал и никогда не верил. Что ты делаешь на архитектурном, парень? Мог бы открыть практику и кушать с золотого блюда! Это же бедствие нации — мигрени. Военные что-то изуродовали в атмосфере своими бомбами, теперь эти дьявольские магнитные флуктуации чуть ли не каждый день.

Дэк посмотрел на него и решился.

— Господин Мелга, вы слышали про излучатели в Центральных Губерниях? Про выродков, про внушение сверхценных идей?

Дандере Мелга непонимающе нахмурился.

— Причем здесь… А-а, понял. — Он сел прямее, закусил незажженную трубку. — Понял тебя, мой мальчик. Отличная идея для журналистского расследования, Лину бы понравилось. Действительно, очень хорошие факты. Приступы боли всегда у одних и тех же людей, одновременно… Есть лишь одно маленькое «но». Я не вижу идеи, за которую мои дорогие сограждане готовы были бы сражаться и умереть. А ты видишь?

Дэк промолчал. Главный редактор «Пересчета», как это было ему свойственно, попал в точку.

— То-то же. И еще вторая мелочь: в области нейрофизиологии мы отстали от них за последнюю четверть века… этак на век. Я интересовался кое-чем, говорил с людьми. Мы не сможем это повторить.

(Сказать ему про Головастика, про излучатели, оставшиеся на хонтийской территории во время Короткой Войны? Нет, опасно. Я и так чересчур много болтаю для деревенского самородка.)

— Ты ведь сам из Центральных Губерний, правда? Помнишь лучевые удары? У тебя… э-э… голова болела?

— Нет, не болела. Помню, но плохо. Я был еще пацаном.

— Угу. Знаешь, не при госпоже Юмате будь сказано, иногда я им завидую. Им — твоим бывшим соотечественникам. Так крепко верить в свою истину, что драться во имя ее… У нас здесь все в высшей степени трезвомыслящие. Если бы ты знал, как я устал от этого трезвомыслия.

Мелга встретился глазами с Дэком и вдруг улыбнулся.

— Не смотри на меня так. Башни — зло, лично я не планирую их строить, честное слово. — Он снова потер лоб, потом вздохнул и решительно начал разжигать трубку. — И если бы мог, не планировал. Просто, видишь ли, душно мне что-то.

— А вы бы курили побольше, — не выдержал Дэк.

— Учи меня, наглец, — Мелга затянулся и сразу утратил сходство с несвежим утопленником, будто вдохнул кислород.

— А не может быть, что эти излучатели только еще испытывают? — осторожно предположил Дэк.

— Долго же их испытывают, — Мелга говорил и выпускал дымные кольца. — Года три, не меньше. Нет, едва ли. Нет смысла. Не в этой стране.

— Почему?

— Я же сказал: потому что у нас нет объединяющей идеи, на алтарь которой можно класть животы. Каждый за себя, Бог за всех.

— Возможно, ее еще только собираются предложить?

— Кто, зачем? Такое невозможно три года удерживать в тайне, можешь мне поверить. И вообще: мне больше импонирует версия, согласно которой излучение имеет целью извести коллектив «Пересчета». Из чистого самолюбия предпочитаю ее. Кто-то слил городским властям, что мы все мигреники, и теперь над нами целенаправленно издеваются. Сходить, что ли, к чеканщикам, заказать каждому по шлему в стиле четвертой династии…

— Кому по шлему? — весело поинтересовался Лин, заглядывая в комнату.

— Тебе первому, если не будешь стучаться.

— Шеф, я кофе принес! Не надо меня по шлему!

— Давай. Ребятам налил?

— А как же.

— Ну, садись и ты. Мы тут думаем, где может скрываться излучатель, который наводит на нас головную боль.

Лин уселся, переплел ноги кренделем, но результат его не удовлетворил, и он поджал ногу к уху. Строить гипотезы он любил и сейчас моментально включился в игру:

— Тоже мне вопрос. В мэрии, конечно.

— Мэрия слишком низкая, — наигранно-деловым тоном сказал Дэк.

— Тогда телевышка, в лучших традициях?

— Прямо под носом у наших коллег с телевидения? — усомнился Мелга. — У нас же не Страна Отцов, у нашей журналистики что на уме, то и на языке. Еще версии?

— Любая из соборных колоколен.

— Хм. Чтобы наши кумушки да не заметили, что в колокольню тянут провода, везут аппаратуру, а потом шляются посторонние люди? Не говоря о прихожанах и клире…

— Возможно, они не посторонние. Возможно, под видом священника и дьякона скрывается техобслуга… Ну ладно, пусть будет заброшенная колокольня. Да, и еще есть пожарная наблюдательная вышка, но она в лесу, не в городе. Знаете старый пост лесоохраны, километров двадцать от моря? Очень хорошо расположена, на холме.

Лесоохрана, подумал Дэк. Пульт и рычаг…

— Это где вертолеты?

— Да, точно. Мальчишки туда лазили, а потом там все огородили по новой, колючей проволокой обмотали, часовых приставили. Но вертолеты, что типично для нашего бардака, так и не начали летать. Лично я уже года три ни одного не видел. Да и лесоохраны, считай, нет, кому сейчас дело до леса…

Лин продолжал говорить, но Дэк его не слышал.

Каммерер был прав, теперь никаких сомнений, это оно. Утритесь с вашими метеорологическими явлениями, магнитными флуктуациями, это — белое излучение высокой мощности. Тогда Эрте, Мелга, госпожа Юмате, Арви, Локса — резистенты, а Лин — респондент, он поддается внушению. У всех сотрудников «Пересчета» головы болят, у него нет. О чем был его взрыв энтузиазма? О работе. Но такое было даже в Стране Отцов — Сикорски с обычной его деликатностью назвал это «эффектом перевербовки». Сотрудники Департамента науки, возглавляемого неким Странником, во время лучевых ударов темпераментно распевали под гитару студенческие песни, «служу одной учености, ее одну люблю», и шуточный парафраз государственного гимна, где вместо Отцов и нации восхвалялись шеф и наука. Жутковатое зрелище, даже в записи, — шуточная песня, исполняемая без улыбок. Историю брата госпожи Гаал и вспоминать не будем, я просмотрел выжимку из отчета Каммерера, с меня хватило… Короче говоря, человек под излучением страстно верит в то, в чем был убежден без излучения или в фоновом режиме — и это не всегда то самое, во что требуют верить власти предержащие. Лин — слуга журналистики, умел бы петь — пел бы про новостные поводы и заголовки на первую полосу, с ним понятно. Но зачем заставлять его петь от восторга? И все остальное население, кстати? Что им внушают, и почему это незаметно?

Тут возможны два варианта. Первый, благостный: излучение просто позволяет каждому человеку горячее любить свою работу… отчего-то не могу в это поверить. Может, оттого, что сотрудники маленькой оппозиционной газеты в подавляющем большинстве оказалась резистентами — что ж они не смогли любить свою работу в другом месте? Второй вариант, менее благостный: скрытое внушение, подготовка нации к восприятию некоей мегаидеи, восхождение на трон мегавождя, императора, принца, очередного отца нации. Ключевые слова, понятия, незаметные в бытовом фоне, но способные сыграть роль триггера, детонатора. Что, в конце концов, мы знаем о проклятых башнях, о том, что они делают с мозгами? А потом, когда наступит момент, полчаса мощного излучения — и прощай условно-демократическая республика Хонти, здравствуй, Великое Хонтийское Герцогство с марширующими колоннами, с подвалами, где заливают свинец в глотки. Взрывы энтузиазма у респондентов пока не используют, но что случится, когда…

— …Дэк! Эй, парень! Ты что такой зеленый? Прости, забыл, что ты у нас некурящий. Подожди, я форточку открою.

— Не нужно, господин Мелга, — Дэк улыбнулся. — Это я просто не позавтракал. Сейчас пройдет.

— Не завтракать — это неправильно, — авторитетно заявил главный редактор. — Ага, вот и желудок болит, достукался? В твоем возрасте я эти таблетки еще не жрал. Лин, там у нас в резервном фонде колбасы не осталось?

* * *

С папкой чертежей Дэк шел по переулку к неприметному особнячку. У самого подъезда, по местному обычаю заехав правыми колесами на тротуар, припарковался автомобиль. Явление в Малундарге само по себе редкое, — даже многие университетские профессора ездили на велосипедах, — а уж такой! О шести колесах, умопомрачительно длинный, нежного розово-лилового цвета, сверкающий хромированными ручками, решетками, бамперами и прочими нелепыми приспособами, прекрасный в своем уродстве, как какой-нибудь археоптерикс или мастодонт. Карета Людовика Четырнадцатого, дал подсказку прогрессор Эшхольц. Видел бы это чудо дружище Грегор из Ганновера, знаток и ценитель альтернативной техники… За рулем седоусый человек в кожаной кепке стряхивал над опущенным стеклом сигаретный пепел, сурово поглядывал на стайку благоговеющих мальчишек и студента. Дэк обошел машину и позвонил в дверь.

Кинематографический дворецкий в этот раз провел его прямо на второй этаж, в холл под полукруглым окном, со столиками и креслами. Господин Кайтале поднялся ему навстречу, расцветая приветственной улыбкой. Тот, кто сидел напротив него, не повернул лысоватой головы.

— Здравствуйте, господин Закаста, рад вас видеть! Вижу, ваши менторы не перехваливали вас, скорее уж недохваливали, — скорость производит впечатление, надеюсь, и качество удивит… Господин Титу, позвольте представить вам господина Закасту, восходящую, так сказать, звезду архитектурного искусства. Дэк, это наш гость из столицы, старый друг господина губернатора…

Повинуясь приглашающим жестам господина Кайтале, Дэк прошел к столику и оказался лицом к лицу со столичным гостем.

Так, Эшхольц. Контроль дыхания, мимики, позы. Смущенный студент кланяется важному человеку. Важный человек не уделяет студенту внимания, приподнял веки и тут же снова опустил. И отлично.

Господин Титу, друг господина Сегонти. Он же доктор Дану Ривша, для круга избранных Головастик. Не убит, не сгинул в застенках, а совсем напротив — неплохо выглядит. Постарел, конечно, бледные щеки обвисли, но, несомненно, он. Не головастик уже, целая жаба.

Студент затоптался, не решаясь сесть, повертел пуговицу на куртке — мало ли, вдруг не сработает автоматическая идентификация образов. Теперь на мониторах у дежурных — на Базе, на спутнике, — вспыхнул красный квадратик: «Внимание! Важная информация», и все компьютеры встрепенулись и заработали в полную силу, сверяя, дополняя, уточняя. Ха, Каммерер знал, кому доверить невыполнимую миссию! Вы интересовались Головастиком, Максим? Вот вам Головастик, очень просто.

Господин Титу перебирал листы в папке, одобрительно мыча и не трудясь складывать их по порядку. При всем величии момента Дэк едва удержал ухмылку: было в его манере — в том, как он разглядывал рисунки, выпятив нижнюю губу и двигая бровями, — что-то от Экселенца. Тесное многолетнее общение не прошло даром.

— Умгум… мило, мило. Очень, э-э… красиво, насколько я могу судить. Ну что ж, Кайтале, мы ведь с вами еще увидимся? Когда я вернусь с объекта.

— Да, разумеется.

— Кстати, как там дорога?

— Сравнительно неплохо.

— Я вас понял, — с брюзгливой миной отозвался господин Титу.

— Да, армейский вариант. Изначально туда предполагалось добираться по воздуху…

— Нет уж, спасибо, доеду по земле. Всего наилучшего, Кайтале, и вам, молодой человек.

Головастик поднялся из кресла, сделал знак ожидающему дворецкому, и вдвоем они удалились. Дэк повернулся к господину Кайтале: дескать, это здорово — большие начальники и все такое, а делом заниматься будем?

— Ну вот видите, Дэк, — с готовностью улыбнулось доверенное лицо, — помните, что я говорил о славе… Итак, приступим.

Сладостей ему в этот раз не предложили. Господин Кайтале казался рассеянным, похоже было, что отличия между строго классическим и эклектическим вариантами проекта его не слишком интересовали. И соответствие техническому заданию он проверял как-то вяло и поверхностно. Менеджер, принимавший его больницу, был куда более въедливым, а по стоимости эти проекты различались раз в десять…

— Неплохо, весьма неплохо. Нет, что я говорю? — замечательно. Конечно, надо будет еще показать приглашенным экспертам, и, разумеется, самому господину Сегонти. Если бы спросили моего мнения, лично я бы остановился на классическом здании, оно мне импонирует больше, есть в нем нечто, эм-м, глубоко традиционное. Удивительно, как вы проявили такое глубокое понимание, необычно для молодого человека… И прежде чем мы с вами поговорим о втором этапе, еще один серьезный вопрос.

Господин Кайтале закрыл папку и взглянул на Дэка в упор, улыбка его заледенела.

— Нам стало известно, что вы сотрудничаете с газетой.

Выдержать паузу. Удивление: брови, глаза, рот.

— С газетой?

— С газетой, которая называется «Пересчет».

— А-а. Я так понял, что это не совсем газета, то есть не профессиональная, ее делает архивно-статистический факультет. Они меня звали поработать с фотографиями. Но я отказался. Работа тупая, на их условиях мне это не было интересно. А что?

— Нет-нет, ничего. Но, видите ли, Дэк, у меня другие сведения.

Продолжать отыгрывать удивление, не краснеть. Массаракш, ты сосредоточился на контроле ментограмм и забыл о простых вещах. О том, например, как размахивал «Пересчетом» перед группой. Дурак. Что он мог узнать?

— Какие у вас сведения?

— Что вы не отказались.

— Кто вам это сказал? (Я недоволен дурацкими вопросами, но стараюсь быть вежливым.)

— Полагаю, это не важно. Мы ведь в любом случае можем получить сведения из самого надежного источника… — господин секретарь положил указательный палец на висок.

— А… Что, опять?!

Если они будут знать, что ищут, если пригласили опытного оператора… Косвенные ассоциации, дорога к Зеленому Дому… ерунда. Подписей на моих рисунках нет, имени в выходных данных нет, стиль меня не выдаст — художник, которого я имитировал, на Саракше никому не известен…

— Видите ли, Дэк… эта газета, о которой мы говорим, хотя и считается университетской, но ее сотрудники избрали курс, несовместимый с… э-э, понимаете? Я верю вам, но здравый смысл обязывает подстраховаться. Вы помните наш разговор о конфиденциальности? Поймите правильно, контакты с газетой определенной скандальной направленности — последнее, чего нам бы хотелось. Но если нас дезинформировали, то нет проблем, я прав? В конце концов, мы вкладываем значительные суммы…

— Да, конечно. (Студент вспомнил о гонораре, подавил амбиции и поднялся из кресла.) Мне снова пройти туда?

— Это не отнимет много времени, Дэк, спасибо вам за сотрудничество.

Опять коридор второго этажа, знакомая дверь. На этот раз за ментоскопом, как и положено, сидит человек в белом халате. Немолодой, лысоватый, неприятно напомнивший Головастика. Нечто неуловимое в позе, выражении лица — расслабление и в то же время сосредоточенность на чем-то запредельном — выдавали опытного ловца помыслов. Ханс видел таких в старых записях, сделанных самим Сикорски, до взрыва телецентра.

— Господин Кантуут, вот этот молодой человек. Сколько вам нужно времени?

— Как пойдет, — непочтительно буркнул оператор. Фамилия и акцент выдавали в нем уроженца Страны Отцов, и Дэк ощутил тревогу. — Четверть часа, эдак.

Господин секретарь вышел, деликатно прикрыв дверь. Ничего объяснять не стал. Видимо, ментоскописта проинструктировали заранее. Знать бы, кто та сволочь. Макти?..

— Надевайте… Есть сигнал. Что вам известно о газете «Пересчет»?.. Вам нравится эта газета?.. От кого вы впервые услышали про нее?

Да, это не любитель, это профессионал. Сам Головастик подбирал? Из других беглецов, имевших доступ?.. Нет, это потом. Словами думать можно, но это потом.

— Опишите ваш визит в редакцию. Кого вы там встретили?..

Давай-давай, отцов сын, ты профи, и я профи… Плешивый господин Кантуут пристально вглядывался в свой экран, заполненный тенями образов, один раз хмыкнул — наверное, увидел скульптуру Арви.

— Какие вам делали предложения? Вас о чем-нибудь спрашивали?..

Спрашивали, знаю ли я издательский процесс, а я не знал.

— Вы говорили с кем-нибудь из редакции о вашей работе над проектом?

Нет, нет, не говорил, а если бы и говорил, что бы это дало? Господин Мелга не верит в излучение, каждый день стонет под лучевым ударом, а все равно не верит…

Ментоскопист резко втянул в себя воздух, кресло под ним скрипнуло. Щелкнула кнопка сохранения изображения.

— Сидите на месте, — голос был ровным и скучным, но Дэк увидел его лоб, блестящий от пота. Господин Кантуут неторопливо двинулся к двери и вышел, аккуратно закрыв ее за собой.

Шлем и «браслеты» удержали бы неопытного пациента, и даже Дэк затратил на них более трех секунд. Он сразу же ускорился, как на тренировке — он не знал, сколько у него времени и есть ли оно вообще. Бросил взгляд на экран. Черные линии на белом. Берег, залив, очертания города и центра на холме, черная точка и концентрические круги, залив перекрывающие. Узнаете свой набросик, господин Закаста? Тридцать три раза массаракш, Максим, если вы это видите, я заранее согласен со всем, что вы скажете. С тем же успехом я мог бы написать признание на бумаге, как это здесь принято…

Окно. Еще полсекунды на запирающее устройство. Створка наружу, уцепиться пальцами за карниз, ногами упереться в стену, толкнуть обратно створку — если повезет, щеколда защелкнется от сотрясения и подарит им дополнительный повод для раздумий… третий этаж, до асфальта всего ничего, — и р-раз! Прыжки с высоты — то немногое, что ему удавалось на тренировках лучше, чем другим, малый вес тут был в его пользу.

Автомобиль исчез, но переулок, конечно, не пустовал. Перекрестье взглядов: пяток прохожих, велосипедист. Дэк одернул студенческую куртку, молодцевато подпрыгнул на месте, испустил университетский клич (с подобающей лихостью и в то же время не слишком громко):

— Йех-ху! Пара пива моя!

Подмигнуть девушке, встретить улыбку в ответ. Пожилой дядька смотрит неодобрительно, велосипедист крутит пальцем у виска, но никто не бежит вязать ему руки или звать полицейских. Выпрыгнул паренек на спор из окна, ноги-руки не переломал, узла с барахлом при себе не имеет, вот и ладненько… Бодрым шагом до угла. (Открывается дверь в кабинете с ментоскопом, увидели, что меня нет, орут друг на друга…) Бодрой рысцой до подворотни. А там уж бегом через двор и в другой квартал. Ищи меня свищи.

Он понимал, что зайти в дом госпожи Энно теперь не получится и что студент Закаста должен исчезнуть как можно скорее. Жаль некоторых вещей, но ничего непоправимого нет: второй тайник за городом, в лесу. Главное — выбраться из города.

Глава 8

Дэк Закаста, политический преступник. Хонти, Малундарг

Нет, стой, так не получится. «Пересчет». Теперь люди господина губернатора знают, что я знаю про излучатели, и крепко подозревают, что я сотрудничал с газетой. Пускай ментоскопирование не подтвердило длительного сотрудничества, во вновь открывшихся обстоятельствах достаточно и мимолетного контакта. Выходит, не «Пересчет» меня подставил, а я их. Я не могу так уйти, их надо предупредить. Во всяком случае, Мелге и Лину надо скрыться, они разговаривали со мной про излучатели. Но как? Если я приду в редакцию, там меня и возьмут.

Дэк пошел медленнее. Полуденный свет набрал полную яркость, и брусчатка искрилась под ногами. Мирный городской шум — шаги, голоса, шорох велосипедных шин и звон трамвая, в чистеньком палисаднике перекликаются птицы… Если мне везет, они до сих пор ищут меня в здании, если нет — уже передают ориентировку в полицию.

Зайти к Ниру… но какое я имею право подставлять еще и его, и Дарни, и госпожу Селунга? Я же теперь зачумленный, его и так потащат на допрос как лучшего друга подрывного элемента. И если кто-нибудь увидит, что я к нему заходил… Позвонить по телефону? Не может же вся телефонная сеть прослушиваться. Или может? Массаракш, но ведь я так близко, всего два квартала до их дома. Середина дня, народу на улицах немного… нет, нельзя. Если бы я знал, где найти хоть кого-нибудь из редакции… Время, Эшхольц, время! Решай что-нибудь.

Он уже повернулся, чтобы идти в Старый Город, когда его окликнули.

— Дэк, эй, Дэк!

— Господин Закаста!

Вниз по переулку к нему летели трое. Шуффе несся огромными прыжками, натягивая поводок и увлекая за собой Ниру, за ними, подобрав юбку, вымахивала журавлиными ножками Дарни. Лоуки вывесил язык, как розовый флаг, брат с сестрой были красными и взъерошенными.

— Ф-фух. — Ниру вытер пот со лба. — Привет. У нас лоуки спятил. Прыгает у двери, как конь, подвывает дурным голосом. Спрашиваю, чего надо скотине, говорит — Дэк.

— Дэк, — подтвердил Шуффе. — Вот.

— Это он вас почуял и захотел поздороваться! — объяснила Дарни, срывая с шеи платочек и обмахиваясь. — Он вас любит!

— Мы подумали, с тобой что-то случилось, — добавил Ниру, — так он орал. Дурной зверь. Может, ты и жить к нему пойдешь?

— Нет. Люблю Дарни, люблю Ниру. Дэк вот.

Ниру ухватил зверя за ошейник и поднес кулак к черному носу.

— Погоди, бэнч. Шуффе прав, со мной кое-что случилось. Мне нужно уходить из города.

Четыре черных глаза уставились на него, Дарни вскинула руки к лицу. Шуффе мотнул ушами и уселся на мостовую, вид у него был чрезвычайно довольный — или, может, так казалось из-за раскрытой по жаре пасти.

— Как уходить?

— Ногами. В лес и как можно дальше от Малундарга. Ничего, справлюсь, не в первый раз.

— Ничего себе дела… «Пересчет» твой наконец-то достукался?

— Нет. Это… скажем так, это связано с тем проектом, в который меня устроил декан.

— Тот особняк? Дэки, ты во что вляпался?

— Я не могу сказать. К вам придут, будут с вами говорить — держись версии, что в последний раз видел меня вчера…

Таблетки. Осталось еще три, ладно, это потом.

— …Бэнч, у меня просьба, как раз по поводу «Пересчета». Им надо передать…

— Ха-а, черенькие!

На них смотрел полицейский. В форме и при всех регалиях, но явно и несомненно пьяный. И явно намеренный поразвлечься на их счет. Этот веселый пристальный взгляд сирота из приграничной деревни знал очень хорошо.

Как же не вовремя, массаракш.

— Эка развелось вас, носатых. Ходят по нашим улицам, да еще и суку с собой водят. Двух сук!

Полицейский уставил палец в грудь Дарни и зашелся хохотом. Качнулся, сделал шаг вперед, и замер.

Шуффе утробно рычал и приподнимался на лапах.

— Шуффе, фу, нельзя, нельзя…

— Господин полицейский, это лоуки, он не любит, когда люди выпивши, — вежливо сказал Дэк. — Вы бы…

— Ааа? Чего? Будет еще всякая мне указывать! — Пьяный сунул руку за пазуху. — Собаками травить госссарстнного слущ-щего, с-сарги с-суки, ща узна…

Щелкнул предохранитель, и дальше две секунды выпали из жизни Дэка. Нет, он ничего не забыл, но это не была его жизнь. Это была другая жизнь и другая действительность, в которой не было место сомнениям, здравомыслию и понятию о ценности любого носителя разума.

А когда время восстановило свое течение, полицейский лежал на брусчатке. Утих чей-то вопль за спиной, сменился возбужденным говором.

— Обидел, — ясно выговорил Шуффе, а потом заскулил, совсем как земная собака, и лег на мостовую. Бурая шерсть на левой передней лапе быстро набухала кровью.

М-да, в пяти шагах да по такой крупной мишени не промахнулся даже с моей помощью, но голованы живучие, лоуки должны быть тоже… Пуля прошла насквозь, сверху вниз.

— Давай платок.

Наложить жгут, затянуть потуже… терпи, зверь, терпи, умница… За спиной голоса:

— А что с кабаном?

— Вечно, как нажрутся…

— Ты еще погромче говори, дурак.

— Это лоуки его положил. Тот с пистолетом, а этот его…

— Да вроде крови-то нет на нем.

— Ага, как же, всегда у вас лоуки виноваты! Вы, господин, ничего не видели, так не говорите! Он пьяный, пристал к студентам, буренький только зарычал на него, этот начал стрелять, да тут же сам и упал. Удар с ним случился, я вам говорю. Этот мальчик хотел его подхватить, не успел. А нельзя лоуки обижать, нельзя, грех! Они как люди, — правда, девочка? Лучше кое-каких людей!

— Это вы о ком, мамаша?..

Ну конечно, со стороны это так и выглядело, «хотел подхватить и не успел». Когда буду на Базе, скажу Крейгу спасибо. Медицинское обследование эту версию не подтвердит — хотя отчего бы пьяному, неловко упамши, и не сломать локоть? — но все равно спасибо, добрая женщина.

— Правда, он нас защищал, — громко сказал Дэк, поднимаясь с колен. Общественное мнение тут же начало клониться в их сторону. Шуффе назвали «хорошим песиком», один потянулся погладить лобастую голову, но увидел оскаленные зубы под наморщенным носом — и не рискнул. Лежащему «кабану» помогать не спешили, кто-то неуверенно предложил вызвать врачей, кто-то пошел к телефону.

— Дэк, — негромко сказал Ниру. Лицо у него было бледное, как во время лучевого удара. Что бы он ни успел разглядеть, явно разглядел больше, чем бабушка — любительница лоуки. — Ты же… ты не…

Дэк встретил его взгляд и молча помотал головой. Нет, бэнч, я не шпион Центральных Губерний или Островной Империи, и вообще никто их тех, о ком ты мог подумать. И я не деревенский сирота-самородок. Извини.

Я не шпион, я идиот. Так подставиться… Теперь уже и речи не может быть о том, чтобы просить их о чем-то и давать поручения — убираться надо, быстро и тихо.

— До свиданья, ребят.

— Нет, погоди!

Дарни схватила его за рукав и обернулась к брату:

— Ты мне отвечаешь за Шуффе, вот госпожа Краум тебе поможет. (Пожилая женщина с готовностью улыбнулась и закивала.) А мы пошли.

— Куда?

— На поднебесную гору! Сам сообрази. Пока!

Девчонка так и поволокла его за рукав. Он не сопротивлялся, пока они не отошли шагов на сто, и только тогда спросил:

— Дарни, чего ты хочешь? Я же сказал…

— Я слышала, что вы сказали, — резким шепотом ответила Дарни Селунга, вздернув черную бровь, сверкнула черным глазом, как сердитая птица. — Вы куда-то собираетесь идти в этой куртке? Она вся кровью перемазана!

— Где?.. Ох, проклятье…

— Вот то-то. Вы, мужчины, иногда так глупы! Да и куртка у вас студенческая. Сюда, быстро…

Дарни свернула в подворотню, забранную решеткой. Отогнула вверх висячий замок, надетый только на одну из скоб, и нажала. Калитка открылась — против хода петель, но достаточно, чтобы пропустить худощавого человека.

Попетляв между сараями, они вышли к двери, и Дарни принялась стучать в нее кулачком. Где-то через минуту дверь открыли.

— Ну?

— Тилину мне позови, пожалуйста.

— Щас.

Через несколько минут в щель выглянула девушка — постарше Дарни, выше и фигуристее, в коричневом платье, какие носили официантки и продавщицы, с черной косой вокруг головы.

— Дарникки, ты? Тебе чего? Я работаю.

— Привет! Я за своим желанием.

— Ох, нашла время!

— Впусти нас.

Звякнула цепочка. Внутри было что-то похожее на продуктовый склад: ящики с бутылками, штабеля крупяных мешочков и консервов. Под потолком светилась красноватая лампочка, пахло землей и овощами, пролитым пивом.

— Это кто?

— Друг Нирикки. Он сейчас спас моего Шуффе, в него полицейский стрелял.

— Что еще за сказки? Его что, полиция ищет? Это нечестно.

Дарни с ехидной улыбочкой развела в стороны ладони, покачала, как чашки весов:

— Полиция… твоя мама… полиция… Тилина, дай, что нам нужно, и будем в расчете.

— Что вам нужно?

— Куртку на него, любую, можно рабочую, но не ужасно грязную, такую, чтобы в трамвай пустили. Эту оставим тебе. И потом позови Самми, к нему будет маленькое поручение. И, знаешь… Еще острые ножницы, на время.

— И потом вы уйдете.

— Потом мы уйдем.

— Сидите тут, ничего не трогайте, — Тилина развернулась, хлестнув его по ногам подолом платья, и убежала.

— Кто она? — прошептал Дэк.

— Тилина? Сестра моей подруги, тут работает. Она мне должна одно желание.

— Должна? За что?

— Я поклялась молчать, — важно ответила девчонка. — Если выдам ее, мое желание сгорает.

— Ясно. А ножницы зачем?

— Постригу вас под гребенку.

— С ума сошла!

— Сами неумный мужчина. Идите к зеркалу, вон на стенке.

Дэк подошел к зеркалу. Дарни за ним, привстав на цыпочки, сняла с него фуражку, подняла вверх челку и ткнула пальцем в отросшие светлые корни. Действительно, с момента окраски прошло порядочно времени, Дэк давно уже сознавал, что прическа выглядит оригинально, но затылок скрывала студенческая фуражка, а на возню со слизью улиток времени не находилось.

— Дошло?

— Дошло. Беру свои слова назад.

— Дэк?

— Да?

— А что с вами случилось, по правде? Почему вам надо убегать?

Дэк вздохнул и покачал головой.

— А вот и зря молчите! Я догадалась еще раньше, когда Ниру сказал, что вы в «Пересчет» нанялись. Вы унионист из нижних! Точно?

Дэк понял по лицу девочки, что это — приемлемый вариант, не шпион, не преступник и вообще не злодей. Воистину, в чем нет равных женщинам любой планеты, даже маленьким, так это в умении объяснять поступки мужчины.

— Почти угадала, — шепнул он. Дарни просияла. Стоп… унионист из нижних? Оппозиционер, но не такой, как те, кого показывают по телевизору? — Дарни…

Скрипнула дверь.

— Вот, — на ящик шлепнулась полотняная куртка. — Вот ножницы. И быстро мне тут.

Потом он сидел на ящике, слушая торопливый стальной щебет ножниц и наклоняя голову, как велели тычки тонких пальчиков. Разговаривать и качать головой ему запретили. Дэк старался не морщиться от рывков гребенки и рапирных уколов в ушные раковины.

Дарни управилась раньше, чем он начал нервничать. Стрижка сотворила чудо: пропал студент Закаста с модными черными космами, из зеркала на него снова смотрела белоголовая лопоухая деревенщина.

— Теперь надевайте куртку, — приказала Дарни. Дэк незаметным движением оторвал пуговицу от своей куртки, прежде чем снять ее, а из кармана забрал упаковку таблеток. Одна пуговица с университетской эмблемой будет неплохо смотреться и на рабочей куртке, а запасного «глаза» при нем не было.

Дарни энергично потерла окровавленным рукавом о грязный пол, выпрямилась.

— Тилина, мы уходим! А где Самми?

— Тут я. Чего надо? — мальчишка шмыгнул носом.

— Говорите, что вы хотели передать.

— Привет, Самми. Знаешь Зеленый Дом в Старом Городе? — Передача сообщений с гонцами оставалась обычной практикой на самых поздних этапах развития индустриального социума, не дозревшего до мобильной связи, и на сей раз это могло сыграть ему на руку.

— Кто не знает.

— Зайдешь во двор, там найдешь редакцию газеты «Пересчет»…

— Знаю, там у Варикки Юмате тетка работает. Он у нее сидит, когда мамка ругается.

— Совсем хорошо. Спроси главного редактора, господина Мелгу, и скажи ему… скажи вот что: «Дэк больше не сможет прийти и просит передать: когда вы с ним говорили у вас в кабинете, он был прав, и Лин был прав». Если там будут посторонние люди — начальство, полиция, — ничего не передавай, скажи, что ищешь Варикки. Запомнил?

— А денег сколько дадите?

Дэк выгреб из кармана брюк мелочь.

— Держи. Бегом добежать сможешь?

— Чего бегом, у меня велик.

— Прекрасно. Повтори, что надо сказать господину Мелге.

Мальчик повторил, Дэк пересыпал в грязную лапку монетки, и посланец исчез за штабелями ящиков. Что мог, я сделал, поверит Мелга или нет — от меня не зависит, а мне пора.

— Вы все деньги ему отдали? — строго спросила Дарни, когда они выбрались во двор.

— Нет, у меня еще крупные есть.

— Молодец! — она сунула руку в карман кофточки. — Вот, возьмите. Сядете на трамвай «зе-шесть», который к Белой Речке идет.

— Спасибо, Дарни. Мне больше и не надо, мне бы только выйти из города.

Он достал из кармана таблетки, оторвал две и дал девочке.

— Вот. Съешь одну сама, другую отдашь Ниру, как только его увидишь. Если придут спрашивать — говорите, что меня сегодня не встречали.

— Это — на случай тестирования?

— Да. Едва ли понадобится, но вдруг.

— Мы вас теперь забудем?

— Нет, такого не бывает. Но они вас не прочтут.

— Я вас не забуду, — пообещала Дарни. Длинноногой сестренке Ниру не пришлось подниматься на цыпочки, чтобы поцеловать его, но обнималась она смешно, по-девчонски.

— Ты меня спасла, — сказал он ей. — Не забывай, но вспоминай пореже.

Дэк постарался сделать строгое лицо, чтобы девочка поняла: речь не о сантиментах.

— Удачи, — прошептала Дарни. — Уходите без меня, я потом пойду.

Да полно, сантименты ли у нее на уме? И кто такие унионисты из нижних?..

* * *

Щуплый паренек в рабочей куртке дремал, положив руки и голову на спинку сиденья перед собой. Вагоновожатый щурился в зеркало на стриженое темя, мотающееся в такт толчкам: белый день, а он дрыхнет, должно быть, пьяный, еще будить его на конечной… Впрочем, парень проснулся и выскочил сам. Пошел почему-то не в жилой квартал, а вдоль шоссе, через мост, вон из города. Может, девка у него там, в предместье, из-за нее и работу прогулял, — мало ли. Полицейский в будке глянул на него сквозь стекло и равнодушно отвернулся.

Паренек будто бы никуда не спешил, но и предместья остались позади очень быстро. Закончились деревянные дома с палисадниками, по обе стороны дороги легли аккуратные коврики полей, золотые и серо-коричневые, за ними показалась деревня. На автобусной остановке (столб и скамейка) пешеход завязал беседу с пожилым местным жителем, прислонившим к столбу велосипед. Узнал, что автобус будет через три часа, если повезет. Рассказал, что у него сестра рожает в больнице на побережье, и рядом из родных у нее никого. Поинтересовался, сколько может стоить такой велосипед. Услышал десятикратную против нормальной цену, обозвал хозяина велосипеда допустимым в обществе словом. Помолчали с минуту, потом обсудили восьмикратную цену, пощупали шины, покрутили педали вхолостую, приподняв за сиденье. После третьего раунда («у меня столько нет!», «а я куда без колес!», «да я вам его верну!», «вернешь — отдам деньги!», «совесть имейте!», «учи меня еще!») сошлись на трехкратной цене и расстались, довольные друг другом.

Велосипед держался молодцом: хоть и издавал на ходу некий жалобный писк, но скорость набирал приличную, даже в горку. Дэк приблизительно помнил, как проехать к холму, где находилась вертолетная база лесоохраны. Впрочем, «приблизительно» — не совсем то, что нужно, когда приходится выбирать, куда свернуть на лесной развилке. В обе стороны дорога казалась одинаково скверной, влево — как будто более наезженной. Дэк уже собрался положиться на удачу, как позади послышался рокот мотора.

Розово-лиловый катафалк пронесся мимо — он еле успел убраться с дороги. Высматривать профили шофера и пассажира за стеклом нужды не было, появление второй такой машины в окрестностях Малундарга представлялось маловероятным. Головастик ехал на объект.

Выждав сколько следовало, Дэк выволок велосипед из канавы, оборвал траву с задней оси и двинул за ним.

Он понимал, что поступает импульсивно и что избранный им план действий не является оптимальным. Но не колебался ни секунды.

* * *

Ветви были покрыты иголками. Тупые и ломкие, они кололи ладони. Он лежал на ветке, зацепив ступней соседнюю и растопырив локти. Слушал шорохи леса, смотрел на сухую замшу грунтовой дороги внизу. Что он не любил еще со времен практики в Школе, так это засады. Мирная неподвижность, запах смолы, белое небо греет затылок — и все это может кончиться каждую следующую секунду. И так три местных часа.

Он уже начал думать, что сукин сын заночует на объекте, — смеркалось, и в кронах вздыхал вечерний ветерок, когда наконец послышался шум мотора. Дэк вытащил камень из кармана куртки.

Автомобиль осторожно полз по грунтовке, в лобовом стекле отражалось небо и качающиеся ветви. Дэк начал считать про себя, чтобы почувствовать скорость и подгадать момент, и на счете «двенадцать» бросил камень.

Бумкнуло здорово, даже в лесу отдалось эхом. Шофер поступил именно так, как положено водителю дорогого автомобиля, которому что-то свалилось на крышу, — вдарил по тормозам. Щелкнула ручка дверцы, Дэк боком упал с ветки и полетел вниз. Когда шофер вылез из машины и увидел гранитный булыжник, сделавший вмятину в лаковой крыше, Дэк уже приземлился у него сзади, на расстоянии прыжка.

Этот немолодой дядька — конечно, не телохранитель, просто шофер — так ничего и не понял, во всяком случае, обернуться через плечо не успел. У Дэка наготове был и второй камень, поменьше. Он подхватил шофера за плечо, уложил на землю, камень с крыши отшвырнул в кювет и юркнул в машину.

— Все в норме, господин Титу, поехали.

Надо отдать Головастику должное: внезапное превращение водителя из седого и кряжистого в тощего и молодого не лишило его боеспособности. Он тут же сунулся вперед, дернул что-то под сиденьем и заговорил внушительно:

— Мы едем в город. Ты должен отвезти меня в город, — даже в сумерках было видно, как белеет его лицо и расширяются зрачки, но голос он контролировал. — У тебя нет выбора. Ты отвезешь меня в город, и все будет хорошо.

— Хорошо, — отозвался Дэк, стараясь изобразить покорность. Получалось, кажется, плохо, но он надеялся, что нейтральный тон сойдет. — Я отвезу вас в город, господин Титу.

— Молодец, — похвалил его Головастик. — У тебя нет выбора. Я слишком известное лицо, меня нельзя похитить. Тебя убьют, если ты попытаешься. А если возьмут живым, будет еще хуже. Тебя никто не защитит. Ты должен отвезти меня в город, и тогда все будет хорошо…

Он еще что-то там бормотал слабеющим сиплым голосом, обливаясь потом, умолкая и начиная заново, когда слева появилась просека — заброшенная, заросшая мелкими кустиками. Дэк вывернул руль, машина сошла с дороги, жалко замоталась на колдобинах, описала дугу и замерла. Он открыл дверцу и посмотрел вверх. Ничего — вокруг темнеет, дорога скрыта за кустами, и даже если там есть вертолеты, сверху кроны деревьев, полчаса поговорить можно.

— Что ты делаешь, что де…

— Привет от Странника, Ривша, — произнеся эти слова, Ханс почувствовал, что губы его растягивает оскал, похожий на судорогу, и в груди шевелится что-то неведомое и страшное. — Выключай свое радио, оно не работает.

Глаза Головастика выпучились, рот открылся. Сейчас он еще больше походил на личинку гигантской амфибии. Он снова сунул руку под сиденье, чтобы выключить «радио», тут же рванулся вправо и дернул ручку двери, но Ханс схватил его за пиджак на спине. Справиться с Головастиком, ослабевшим после лучевого удара, не составило труда. Ханс даже руки ему связывать не стал, только вытащил пистолет из внутреннего кармана, защелкнул страховочный ремень и заблокировал дверь с его стороны.

— Хотите что-нибудь сказать? — Вежливая форма обращения к беспомощному пожилому человеку выскочила сама, но Головастик явно ее отфиксировал — в водянистых глазах что-то блеснуло.

— Не убивайте меня. Я был вынужден… Я испугался тогда… после взрыва телецентра, вы же понимаете…

От него пахло вином — наверное, на объекте высокого гостя угощали.

— Чего вы испугались?

— Что нас будут убивать, нас — которые в Департаменте науки… Глупо, да, запаниковал… но ведь прошел слух, что Странника убили… Поймите, на что мог надеяться я, если самого Странника…

— Не говорите чепухи. Слух этот не продержался и часа.

Головастик моргнул — видимо, произвел в уме несложное арифметическое действие, вычтя шесть лет из предполагаемого возраста собеседника, понял, что очевидцем тот быть не мог, и соответственно повысил его в ранге.

— Я не решился ждать! У меня был допуск к мобильному излучателю, был момент, когда я сам мог его забрать — ну, вы, наверное, поняли, сразу после Черного удара… Ну поймите же, я был вне себя, все были вне себя…

— И вы в невменяемом состоянии захватили прибор и документацию, направились…

— Нет-нет-нет! — Головастик отчаянно замотал головой. — Я не брал документации, никаких экспериментальных протоколов, никаких чертежей, я просто не мог бы, что вы?! Вас обманули, нет, я не брал! Я взял только прибор, надо же мне было как-то пересечь границу!

— Хорошо, хорошо. В сущности, не вижу особой разницы. Если вы привезли хонтийским спецслужбам сам прибор, едва ли они сильно огорчились, что к нему не прилагалась инструкция.

— Я… я не хотел этого, — лицо Головастика сморщилось, на глазах показались слезы. — Они чуть не сбили вертолет, у них были ракеты, я велел пилоту идти на посадку, нас обоих схватили, как только… У меня не было выбора, понимаете?

— Выбор всегда есть, — холодно сказал Ханс. — А что стало с пилотом?

— Не знаю. Я действительно не знаю!

— Понятно. Итак, вы, совершенно этого не желая, под давлением обстоятельств, возглавили в Хонти, так сказать, дочерний проект?

— Я ничего не возглавил! Я просто технический консультант, меня принудили, как только они поняли… ну… поняли какова функция, и что я…

— В самом деле? Даже странно, отчего это господин Кайтале перед вами так лебезит.

Глаза Головастика снова выпучились.

— Как… вы…

Ханс махнул рукой. Кажется, господин Титу не узнал в нем давешнего архитектора.

— Не будем спорить о вашем ранге. Я рад, что мы договорились о главном: после вашего побега и при вашем участии в Хонти возникла и стала совершенствоваться система излучателей. Так?

В ответ Головастик то ли охнул, то ли всхлипнул.

— Ну чего, чего вы от меня хотите? Я же знаю, что в Цен… в Стране Отцов проект уже свернут! Ведь это больше не государственная тайна! За что вы меня мучаете?!

«Знаю» он произнес уверенно, но глаза бегали. Впрочем, они всегда у него бегают, Максим предупреждал. Все знают, что излучения в Стране Отцов больше нет, тоже мне тайна… массаракш, но все-таки он сомневается. Да как можно сомневаться, или излучение есть, или его нет. Но ведь я сомневался, все эти четырнадцать месяцев, и Максим тоже не был уверен…

Ханс не знал, что выражало его лицо, но Головастик вдруг задохнулся и побледнел.

— Ладно. Следующий вопрос: лозунг.

— Л-лозунг?

— Что вы внушаете гражданам страны? Отвечайте быстро.

— Ты ничего не можешь сделать, — быстро ответил Головастик.

— А это как сказать, — ответил Ханс, соображая, что предпринять, если мерзавец будет запираться. — Зря вы так уверены…

Лицо пленника перекосило ухмылкой. А потом Головастик засмеялся. Не безумным каким-нибудь истерическим смехом, а так, будто услышал необыкновенно острую шутку и не сумел удержаться. И тут до Ханса дошло.

— Это — лозунг? «Ты ничего не можешь сделать»?

Головастик, не переставая хихикать, мелко закивал.

— Зачем? Зачем, черт бы вас побрал?!

— Зачем, — пленный перестал смеяться, но перестал и дрожать, поймал кураж. — Я двадцать пять лет пробыл выродком в Центральных Губерниях, молодой человек. Не знаю, кем были вы и много ли помните о тех временах. Вижу, у вас реакция нулевая, Странник все-таки сделал защиту, э? Таблетки, верно?.. Ладно, ладно, молчу. Но если у вас была хоть капля мозгов, когда вы учились в школе, кое-что должны были запомнить. Из людей делали бойцовых псов, скот на убой. Отключали все человеческие чувства: инстинкт самосохранения, любовь к близким, любовь к самим себе. Это было гнусно. Думаете, систему ненавидели только те, кто взрывал башни? Ха. Никто так не ненавидел ее, как те, кто в ней работал.

— Очень мило, — сказал Ханс. — Дальше.

— Я поклялся, что снова в этом участвовать не буду. Я сделал все иначе. Тех, кто сейчас подвергаются излучению, никто не пошлет на убой. Они никогда не поверят, что стоит умирать за идеи, за чужие лозунги! Все это ложь, нет ничего, кроме безопасности для себя и близких! Теперь посмейте сказать, что я негодяй!

— Дьявол. — Голос его подвел, и он сделал вдох, чтобы успокоиться. — Вы не негодяй, вы дьявол.

У жителей Хонти не было идеи, за которую стоило драться, потому что им внушали отсутствие таких идей и принципиальную невозможность драки.

Ты ничего не можешь сделать. Все, кто провозглашают задачи и цели, заблуждаются или лгут, преследуя личную выгоду. Те, кто у власти, тоже лгут, но бороться с ними нет смысла. Лжецы у власти, лжецы в подполье, лжецы в газетах и на ТВ, лжецы в школах и вузах. Уголовники охраняют закон, воры сторожат деньги, и ничего нельзя изменить. Того, кто воспротивится, раздавят, и все останется по-прежнему. Стань тенью, бедный сын Тумы…

— Спасибо, — с наигранной горечью произнес Головастик. — Ваш шеф и его соратники делали из людей кукол с оружием в руках и называли это благом для страны. Вы поете с их голоса, понимаю.

— А вы кого делаете из людей? Овец? Кастратов?

— Я позволяю людям оставаться собой, а не пушечным мясом. Им никто не затуманит головы лживыми призывами.

Сказано это было с апломбом. Да что там, с настоящей гордостью. Он верит в то, что говорит?

— Ладно, а как насчет правдивых призывов? Они накормят голодных? Дадут по морде подлецу? Если придут вооруженные враги, будут с ними драться?

— Какие еще враги? — ощерился Головастик. — Островная Империя? Бросьте, ерунда это все. А если и придут, велика ли беда? Ну, не делайте гримас, они вполне культурная нация.

— Эта культурная нация уже вторгалась в сопредельную страну, — с трудом сдерживаясь, проговорил Ханс. — Культурная нация допускает эксперименты на «низших».

— Да вы всерьез? Тогда тем более не понимаю вашего тона. Система башен — гарант нашей обороноспособности.

Головастик обнаглел настолько, что начал отпускать шутки. Впрочем, формула Отцовской политической риторики, из тех времен, когда башни-излучатели официально считались элементами противобаллистической защиты, содержала в себе долю истины. Возможность ударить по врагу Черным излучением гарантировала неприкосновенность территории, а если при этом гражданские лица будут умирать, терять рассудок, кончать с собой — памятуя о том, кто ходит на белых субмаринах, может, это и в самом деле меньшее зло…

— Слушайте меня внимательно, — сказал Ханс. — От того, насколько хорошо вы запомните мои слова, зависит, сколько еще вы проживете. Я не буду убивать вас, я даже оставлю вам этот автомобиль, и сейчас мы просто расстанемся. Но строительство башен и размещение излучателей должно быть прекращено в кратчайшие сроки. Я даю вам на это месяц.

— Вы с ума сошли!

— Сколько времени вам понадобится?

— Я, я вообще не смогу этого сделать! Не знаю, почему вы решили… там такие люди… такие средства…

— Да, очевидно, я ошибся в вас, — ледяным тоном произнес Ханс и сунул руку за пазуху, подражая пьяному полицейскому. Эффект был самый драматический.

— Нет! Нет, погодите, не надо, не надо, я что-нибудь придумаю! Я знаю, с кем поговорить!

— Так-то лучше. Бежать не советую: один раз вы уже бежали.

Головастик утерся ладонью и прищурил глаза, стараясь разглядеть его лицо.

— Говорите, вы человек Странника? Неужели он разочаровался в излучении? Поверил-таки Зефу и компании? Или все же… не разочаровался?

— Для вас это несущественно. Считайте меня шпионом Островной Империи, если вам от этого будет легче, — беззаботно сказал Ханс. — Всего наилучшего, господин Титу. До свидания.

Он вышел на просеку, левой рукой взялся за пуговицу на куртке, поворачивая «третий глаз» к фосфоресцирующему вечернему небу, пальцем правой выбил код возврата. Не оглядываясь, двинулся назад по шоссе, туда, где спрятал велосипед. До точки, откуда его могли забрать, было примерно три дня пути. Вернее, три ночи, имея в виду полицейские посты и прочее, что сейчас начнется. Уже началось… Ах да, пистолет. Он вытащил оружие и бросил в кювет.

Ханс шел и прислушивался, не раздастся ли позади рев мотора, когда розовое чудище начнет выбираться из кустов. Но так ничего и не услышал. Возможно, Головастик не знал, как включается зажигание.

Глава 9

Ханс Эшхольц. Хонти, заповедный лес в восточной провинции

— Есть хочешь? — первым делом спросил его Каммерер.

— Очень хочу.

Здесь была не землянка, а настоящий охотничий домик, даже со спальней и ванной комнатой. Воды не было, зато имелась работающая электроплитка (каких только чудес не случается в зоне отчуждения). На тарелке, которую принес ему Каммерер, исходило умопомрачительным мясным запахом содержимое консервной банки, а в кружке настаивался лесной чай из трав.

— Чем питался, пока шел?

— Орехами, горными яблочками. С водой было плоховато, водоемов мало, а набрать не во что.

— Пробираться к своему тайнику не решился?

— Нет. Он к югу от города, сильно не по пути.

— Молодец, — сказал Каммерер. — То есть молодец, что не решился. Все съел? Тогда послушай, пока чай стынет.

Он повернул до упора влево верньер настройки самого обычного местного радиоприемника и щелкнул неприметным рычажком на задней панели.

— …Из Малундарга передают. Вчера на обочине шоссе в сорока пяти километрах от города в собственном автомобиле был найден мертвым член правительственной комиссии по вопросам модернизации, доктор технических наук Вайре Титу. Обстоятельства кончины видного теоретика расследуются. И о погоде. Магнитные бури по-прежнему грозят побережью…

Максим снова щелкнул рычажком, останавливая запись.

— Он умер? — глупо спросил Ханс.

— Так говорит информационная программа Радио Хонти, — без улыбки ответил Максим. — Но когда ты уходил, Ривша еще был жив?

— Я же вам все рассказал! Посмотрите запись с «глаза», если не верите.

— Отвечай на вопрос, прогрессор.

— Да, он был жив. И я не превышал полномочий.

— Ясно. Не хмурься так сурово, тебя об этом еще будут спрашивать. Но я вполне верю в естественные причины. Шесть лет спустя получить «привет от Странника»… могу себе представить. В общем, глупая, нелепая смерть.

— Это плохо, что он умер?

— Если ты хочешь узнать, печалит ли меня кончина видного теоретика, — нет. Ругать тебя за то, что ты сделал… скажем так, не имею морального права. Но позволю заметить, что Головастик живой и не знающий о нас до поры до времени был бы полезнее. Куда практичней, как ты сам прекрасно понимаешь, было бы отыскать его в столице и там передавать приветы… Кстати, шофер тебя видел?

— В тот раз — нет. Мог заметить, когда я шел к Кайтале, но это многие видели.

— Но ты оставил в машине отпечатки пальцев.

— Оставил. — Ханс еле удержался, чтобы не добавить дурацкое оправдание «у меня не было перчаток».

— Ладно. Что касается смерти Головастика… сделаем так, чтобы и это было хорошо.

Пояснять свою мысль Максим не пожелал. Молча налил себе чаю и затем спросил:

— Как ты сам оцениваешь свою работу, не считая последней акции?

— Семь баллов из десяти, — сразу ответил Ханс: это был типичный вопрос куратора.

— Почему так скромно? Первый резидент в Хонти, продержался больше года, собрал массу информации. Теперь можем спокойно засылать хоть пятерых, ребята уже готовятся. Не говорю уже о моей просьбе, выполненной с блеском. Ты везучий, и это прекрасно.

— Так я же в итоге прокололся. Как полный идиот, на ментоскопировании. Таблетку принять забыл.

— Хм, не буду разубеждать. Еще что?

— Раскрылся перед Селунга, сломал легенду.

— Да. Но, похоже, девочка приняла тебя за кого-то другого. Надо будет выяснить, какие такие подпольщики-унионисты. Все ли они резистенты, вроде твоих приятелей из газеты, или там какие-то другие мотивы. Еще за что себе снизил?

Ханс тяжело вздохнул.

— Конкретно за то, что положил того полицейского, который стрелял в Шуффе. Применил прием субакса. Меня, наверное, вся улица там запомнила, и в самый подходящий момент. Наверняка кто-то опишет меня, скажет, что видел такого вместе с сестрой и братом саргами и их лоуки, чего доброго, еще и вспомнит, как Дарни со мной ушла. Я потерял самоконтроль, это было непрофессионально. В деревне, во время диплома, и меня били, и других — я не срывался, а тут, из-за пса… За такое из Школы отчисляют.

— Если бы можно было переиграть этот эпизод, ты бы дал ему прицелиться, — полувопросительным тоном сказал Каммерер. Ханс ничего не ответил. — Стало быть, нечего страдать. Когда ты на него кинулся, вся улица на вас уже смотрела, от таких случаев никто не застрахован. Кстати, ты мне сейчас не поверишь, но этот момент — один из самых жирных плюсов твоей первой миссии. Следующий после встречи с Головастиком, я бы сказал. Знаешь почему?

— Даже не догадываюсь, — мрачно ответил Ханс. Насмехаться-то зачем?

— Потому что Шуффе — не пес, как ты выразился, а лоуки. Потому что запись с твоего «глаза» Раулингсон уже повез показывать голованам, и Раулингсон совершенно счастлив. Он называет это… сейчас вспомню… акт межвидового реципрокного альтруизма, вот так! В переводе на человеческий язык, это наш шанс объяснить голованам, что люди лучше, чем кажутся. Ну да, саракшианские эксперименты с участием лоуки малосимпатичны даже с позиций антропоцентризма, а тем более с точки зрения голованов. Мы-то не помним наших предков-обезьян, а нынешние голованы — всего-навсего правнуки лоуки. Хоть они и сотрудничают с нами, и некоторые даже согласились участвовать в этой затее раулингсоновского дипломника, «Голован в Космосе»… что, не слышал? Ну неважно, потом. Факт тот, что большинство голованов относится к людям скорее неприязненно, и это еще мягко сказано. А теперь они увидят, как человек бросается под пистолет, чтобы спасти жизнь лоуки. Голованы большие знатоки импульсивных реакций, они поймут, что ты не рассчитывал и не раздумывал. Это хорошо. Никакого взаимопонимания у нас с ними не выйдет, пока они называют нас… — Максим сложил губы дудочкой и воспроизвел ряд лающих звуков с подвываниями.

— Что это? — Ханс невольно улыбнулся.

— Первая фраза на их языке, которую я выучил. Как это обычно и бывает, грубое ругательство. В пересказе для школьников первой ступени означает примерно «ты двуногий беззубый глист». Может, благодаря тебе они решат, что мы не такие уж глисты.

— Это важно?

— Это важно, — серьезно ответил Максим. — Люди на юге зовут голованов «упырями» не из суеверия, там межвидовой конфликт. Ладно, хватит о голованах, пусть о них волнуются ксенологи. С нас достаточно Хонти.

— Да. Как вы думаете, Ривша говорил правду? Ну, когда утверждал, что из идейных соображений устроил это… эту мерзость?

— Думаю, полуправду, как обычно. Главной его целью было выжить и получше устроиться, а что касается лозунга… Повторить схему, реализованную в Стране Отцов, им не светило в любом случае, слишком много информации попало в прессу и на радио. Требовался нетривиальный ход. Плавающее время сеансов, излучатели в архитектурных сооружениях — и, конечно, оригинальная схема внушения. Вне критики ставятся не власти как таковые — вне критики ставится идея о бесполезности борьбы. Бесполезности, бессмысленности, нелепости. На эту идею работают телевидение, газеты, радио, кто-то по заданию, кто-то по зову сердца… массаракш, теперь многое становится понятным. Через некоторое время она уже не нуждается в логических обоснованиях, и любой, кто подвергает ее сомнению, интуитивно неприятен, он враг или урод. И уже необязательно устрашать слишком сильно, заполнять лагеря усомнившимися — это и нерационально. Достаточно угрожающих телодвижений — оскалиться, изобразить замах… Не знаю, кто именно это придумал, Головастик или нет, но готов признать его авторство. Еще чаю будешь?

Травяной чай горчил и придавал бодрости, хотя бы на короткое время. Хонтийцы, думал Ханс, как думал все трое суток, пока шел ночными дорогами, пока лежал без сна в лесу. Веселые люди, легкие в общении, любители хорового пения и вкусной стряпни, не склонные к долгим препирательствам — жители Страны Отцов по сравнению с ними злобные зануды. Там, где серединный будет спорить до победного конца, хонтиец махнет рукой — какая разница, правда, неправда… Самое печальное в этой истории и есть то, что они улыбаются.

— Да, готов поверить, — продолжал Максим. — Худший кошмар труса — насильственное превращение в храбреца. Он был выродком, наведенный энтузиазм ему не грозил, но каких только подвигов не приходилось совершать выродкам, чтобы не получить лишний лучевой удар… Представляю, как он это ненавидел. А его собственная затея не менее отвратительна, согласен с тобой. Если вывернуть наизнанку фанатизм, получишь цинизм.

— С тем же результатом для тех, кто у власти.

— С тем же результатом. У власти не боги, а дерьмо, но дерьмо непобедимое, и противостоит им опять же дерьмо, и глуп тот, кто полезет в эту кашу… Полагаю, работодатели были довольны доктором Титу.

— Но как они не понимают, что делают? Есть же у них аналитики-резистенты, просто умные люди… Они же убивают страну. Если никто ничего не может сделать, ведь не только же с начальниками они отказываются бороться… черт, да как им самим не страшно?!

— У Неизвестных Отцов тоже были аналитики, — спокойно напомнил Максим. — Прорва тунеядцев на окладе. А проект «Золото» не был принят только благодаря Страннику.

— Иногда начинаешь думать, что ничего нельзя изменить, — глядя в чашку, произнес Ханс. Он сам не знал, как это сорвалось у него с языка. Сразу же стало стыдно, но сдерживаться он больше не мог. — Сколько мы ни бьемся, все скатывается обратно, туда, откуда начали. Если не хуже делается. Не одно, так другое.

Каммерер хмыкнул.

— «Мы не знаем законов совершенства, — продекламировал он, — но совершенство рано или поздно достигается. Взгляни, как устроен мир: внизу крестьяне и ремесленники, над ними дворянство, затем духовенство и, наконец, король. Как все продумано, какая устойчивость, какой гармонический порядок! Чему меняться в этом отточенном кристалле, вышедшем из рук небесного ювелира? Что устойчивей пирамиды? Ничего». — Откуда?

— Будах Ируканский, «О мироустройстве и миропорядке», письмо третье, — мрачно сказал Ханс. — Вот и я об этом.

— О чем? О том, что умнейший человек своего времени считал феодализм высшей стадией социальной эволюции, а все попытки создать более справедливое общество — в лучшем случае флуктуациями, за которыми неминуемо последует возврат на круги своя? Он был не только великим ученым, но и гениальным полемистом. Читаешь — диву даешься: и как земным цивилизациям удалось нарушить это великое равновесие и миновать феодализм? По моему мнению, доктора Будаха следовало спасти даже только затем, чтобы он написал эти слова. Они многое объясняют в нашей работе.

— Что же они объясняют?

— Простую вещь. Когда ты находишься внутри социума, он кажется неизменяемым и неизменным. Теория, философия, этика говорят одно, глаза и уши — другое. Человеку свойственно верить глазам и ушам. «Ты ничего не сможешь сделать», так?

— Нет, — ответил Ханс. — Не так.

— Я тоже думаю, что не так. И есть у меня еще одна мысль, которую, конечно, надо будет обсудить с Его Превосходительством… Полагаю, тебе ясно твое ближайшее будущее? Новая легенда, перемена внешности, дактилопластика — отдохнешь как следует.

Максим засмеялся, Ханс тоже.

— А что касается отдаленного будущего… Я сильно подозреваю, что светлой памяти Головастик был в хонтийском проекте незаменимым специалистом, то есть оставлял при себе некоторые маленькие секреты. В конце концов, это было вернейшим залогом его выживания и процветания. Может быть, внедрить туда человека, обладающего необходимой суммой знаний, будет не так уж и сложно. Сделать тебе документы легального выродка-вундеркинда — пара пустяков… Мне кажется, или ты не в восторге?

Я в ужасе, подумал Ханс. Хорошо, что я сонный, эмоции не так видны.

— Я просто еще не осознал, — сказал он вслух. — Не знаю, справлюсь ли. Этот проект, должно быть… требует специфических социальных навыков.

— Безусловно, да. Серпентарий на самом верху.

— И я же не готовился по естественным наукам. Может быть, лучше мне искать выход на подполье? Узнать, кто эти унионисты из нижних, чего хотят, какими силами располагают…

— Может, и лучше, это скажет Странник. Но он любит повторять: «Каждый продолжает то, что начал». Ты этот террариум открыл, тебе и совать в него руку. И я тоже не был знатоком местных естественных наук, когда меня привели в Институт специальных исследований.

Двое студентов на берегу моря. Чертежи и каллиграфия. Танцы в клубе. Редакция в подвале… Прощай, Дэк Закаста. Теперь что — деловой костюм с символической удавкой на шее, залы заседаний, уродливый автомобиль, официальные ужины? Неофициальные визиты в баню с девочками? Еженедельное ментоскопирование, до проплешин на висках и автоматизма в мыслях? Или все-таки белый халат и лаборатория, плюс то же регулярное ментоскопирование?.. Спокойно, прогрессор. Никто не обещал, что будет легко и приятно. Студент-архитектор был хорош для сбора первичной информации, не для серьезной работы. Сам же хотел другую легенду…

— Если Странник даст добро, что я должен буду сделать? Прикрыть проект?

— Можно попытаться перепрофилировать в оборонный, как планировал Экселенц для Страны Отцов. Башни-маяки вдоль береговой линии были бы неплохим решением. Еще один десант флотов группы Ц — не моя мечта. Будь я на их месте, давно бы заинтересовался этими башнями. А может, они и заинтересовались — чем-то им хонтийское побережье не нравится, а к югу от Хонти как медом намазано. Так что о разведке и контрразведке тоже надо будет серьезно подумать. А вот когда эта береговая система будет налажена и сможет действовать автономно — или когда станет ясно, что это невозможно, — тогда проект надо прекратить. Раз и навсегда.

Ханс не выдержал и зевнул. Максим отобрал у него чашку.

— Пошли. Бот поведу я, а ты будешь спать. Да, и зови меня на ты, хватит людей смешить.

2012

Content

Елена Клещенко
Я ничего не могу сделать

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9