Красный вервольф — 2

Глава 1

Где-то в середине сентября 1941 года в окрестностях Пскова

— Долго еще сидеть? — цыган прихлопнул на шее насекомое и выглянул из-за кустов на лесную дорогу. — Сожрали уже меня комары чёртовы.

— Отставить нытье, — шикнул я. — Не знаю сколько ждать. Шалтай сказал, что здесь конвой поедет. Но когда, шут его знает.

— Хах, имечко, конечно, у него! — усмехнулся Рубин. — Он сам себе такое выбрал? Почему? А-а-а, понял, потому что лыс, как яйцо! А как его настоящее имя?

— Если я скажу тебе его настоящее имя, то Шалтаю придется тебя убрать, — я хитро прищурился.

— Да, больно, надо мне его имя. Шалтай он и есть Шалтай, — насупился Рубин.

— Да не бери в голову, — уже миролюбиво проговорил я. — Я сам не знаю, кто он и какое у него задание. Главное, что он наш союзник и ценный информатор. Я не везде вхож. Это он сообщил, что наших по этой дороге повезут из Пскова.

— Тихо! — прошипел Кузьма. — Слышите? Мотор?

— Неа, — мотнул я головой.

— Не уж-то не слышите? — лесник поморщился и снял шапку. — Тьфу ты, молодежь, ёшкин-матрёшкин. А слух хуже, чем у старика.

— Спасибо, Михалыч, — улыбнулся я, — что молодежью обозвал. А слух у тебя и вправду добрый. Я вот свой немного посадил. На войне.

— На фронте воевал? — удивился Кузьма. — Когда успел? Ты ж разведка…

— Не на фронте, но повоевать пришлось… — пробормотал я, вспоминая свою прошлую жизнь, в которой потерял много боевых товарищей. — Вот, до сих пор война не отпускает.

— Так не было же войны? — лесник вскинул на меня кустистую бровь. — Почитай это первая такая. Или с финнами учувствовал?

— С финнами, отец, с финнами, — кивнул я, чтобы закончить разговор, а про себя подумал. — Эх… Куда только не закидывала меня судьба, но теперь вся прошлая жизнь кажется какой-то ненастоящей. Будто все настоящее теперь здесь в сорок первом, где я должен не просто выжить, а сделать, что-то гораздо большее… Ради погибших своих друзей-товарищей. Казалось, они сейчас смотрят на меня откуда-то сверху и подмигивают, мол, держись Санёк, мы с тобой.

От таких мыслей плечи мои передернулись. Одно плечо почему-то не переставало дергаться и сейчас.

— Саня, что застыл? — тряс меня за плечо Михалыч. — Едут гады. Эвон их сколько. Что делать будем? Не справимся ведь!

Я выглянул из-за кустов. Наше укрытие на пригорке и обзор был, как на ладони. Поднимая клубы желтой пыли, к нам приближалась миниколонна. Впереди мотоцикл. Водитель в дурацких очках на пол морды и кожаных крагах почти до локтя. Пулемётчик вальяжно развалился в люльке и водит по сторонам дырчатым стволом пулемета.

Следом идет грузовик полуторка. С одной фарой и фанерными дверями. Нашенская машинёшка. Трофей, суки, захватили.

В кузове грузовика на скамейках, покачиваясь в такт ухабам, сидят двое в солдатских гимнастёрках. Петлицы сорваны, ткань колышется на ветру порванными лоскутами. Руки их связаны, на разбитых лицах угрюмая щетина и безысходность.

Напротив них в кузове на второй лавке покачиваются трое фрицев. Двое с карабинами, а унтер с автоматом.

За грузовиком телепается… Блин, это что? «Мерс»? Презентабельная махина сияла угольной чернотой и казалось чуждой в лесу.

— Зачем они наших пленных такой колонной сопровождают? — спросил цыган.

— Похоже, что «Бенц» не с ними. То есть с ними, просто к сопровождению прибился. Чтобы они его через лес провели.

— Мы на такую колонну не рассчитывали, — развел руками Рубин. — Что делать, дядь Саш, будем? Отходим? Или рискнём?

— Я уж свое пожил, — прокряхтел лесник. — Вы молодежь, вы и решайте. Меня уже бабка на том свете заждалась. Я, конечно, туда не тороплюсь, но ежели так получится, то…

— Предлагаю рискнуть, — прервал я Михалыча. — Не простой этот мерседес. Страсть, как хочется, узнать, кто там внутри.

Я махнул рукой:

— Работаем!

Мы отползли назад, вскочили и бросились к обратной стороне пригорка. Дорога делала крюк и выходила аккурат с той стороны сопки, где у нас уже все было заготовлено.

Вот только мотоцикл все портил. Не было его в моих расчетах вообще, один грузовик ждали. И с оружием у нас не густо. Одна граната, двустволка Михалыча, а у нас с Рубином по пистолету. Тут впору пулемет доставать.

Рубин метнулся кабанчиком через дорогу и протянул почти невидимую «жилу». После мы отступили в чащу и отошли назад, в хвост колонне.

Ба-бах! Мотоцикл зацепил растяжку и принял на себя волну внезапно вздыбившейся земли. Его руль вильнул и переднее колесо неестественно загнулось. Он крутанулся, рыча словно раненый зверь, и опрокинулся, стряхивая с себя два трупа. Задымил.

Дорога в этом месте узкая и мотоцикл наглухо перегородил дорогу. Грузовик резко встал, а фрицы попадали на дно кузова.

Бах! Бах! Выстрелы почти слились в один. Прежде чем немцы укрылись за дощатыми бортами Кузьма лупанул дуплетом из обоих стволов своей тозовки. Один фашист дернулся и повис на борте, раскинув «тряпичные» руки. Пленные тоже упали на дно кузова.

«Мерс» попятился назад. Водила явно хотел развернуться и дать деру. Ага. Значит, там не расчет автоматчиков внутри, а какая-нибудь важная пися. Уже проще.

Застрекотал автомат, забухал фашистский карабин. Из кузова по лесу открыли огонь. Пуля срезала ветку, та упала мне на макушку.

Бах! Бах! Мой ТТ-шник гавкал в ответ. Еще один фриц, распластался на дне кузова безвольной тушкой. Автоматчик спрыгнул с другой стороны борта и укрылся за колесом. А «Бенц» продолжал споро пятится назад.

— Уйдет, гад! — крикнул я. — Рубин! Останови его.

Парень отступил в лес и кинулся через чащу наперерез «Мерсу». Пока мы воевали с автоматчиком лаковая машина уже успела довольно далеко отъехать.

— Я обойду его справа, — крикнул я Михалыча, кивком указывая на то место, откуда отбрёхивался короткими очередями на нас автоматчик. — Ты отвлеки. Стреляй почаще.

— Добро! — Михалыч переломил двустволку и выбросил из патронника дымящиеся гильзы.

Я отполз назад в заросли. Теперь можно встать. Пригнулся и пробежал шагов пятьдесят по дуге. Снова вышел к дороге. Дальше ползком.

Чуть вдалеке слышны выстрелы. Это цыган расстреливает мерседес. Молоток. Догнал-таки.

Вот забахала двустволка лесника. Я продирался через кусты. Еще немного. Выплюнул паука и стер с морды паутину, раздвинул ветки… Вот он голубчик! Сидит за колесом полуторки, разложив под ногами запасные рожки. Где ж ты их, собака, столько набрал? К встрече с нами готовился? Будто заранее знал.

Ближе подойти нельзя. Проплешина между нами. Срисует и очередью полоснет по мне. Но и отсюда достать его можно. Я встал на колено, прицелился.

Поймал совмещение мушки и целика. Концентрация только на них, а серое пятно фрица маячит за ними на заднем плане. Нельзя взгляд на него переводить. Короткая задержка дыхания, плавный спуск. Медленно тяну указательным пальцем. Выстрела не жду, чтобы в последний момент спуск не дернуть. Тяну крючок равномерно и плавно. Мушка чуть гуляет на фоне мишени, но не выходит за ее границы. Бах! И труп! Автоматчик сполз вдоль колеса, опустив голову на грудь.

— Есть! — Я выскочил из зарослей и махнул леснику. — Рубину помогу!

Сам я уже мчался по дороге. Свернул за пригорок, и картина маслом. Мерседес встал с распахнутыми дверями. На руле с простреленной башкой повис водитель. Рядом с машиной на земле распластался грузный полковник. В руке посмертно зажат кожаный чемоданчик. Застекленелые рыбьи глаза неподвижно уставилась в небо. На лбу аккуратная дырочка, из которой сочится красный ручеек.

Из леса выскочил Рубин:

— Дядя Саша, я их… Я их обоих снял! Ты видел? Прямо в голову попал шоферу. А жирный выскочил и драпануть пытался. Даже пистолет не вытащил. Совсем трус, что ли?

— Молодец Рубин, целого полкана завалил. Вот только, лучше его живым бы взять, да партизанам переправить.

— Так не было приказа брать живым, — махал пистолетом парень. — Сам говорил, кладем всех, спасаем пленных!

— Не ждал я полковника, а что это за чемоданчик? — я взял портфель и отщелкнул сияющую серебром пряжку.

Пахло кожей, свежими печатями и бумагой.

— Ого! — я бегло просмотрел бумаги. Колонки цифр, густо покрытые печатными буквами страницы, печати с орлом и свастикой… — Да у нас ценный трофей похоже образовался.

Мы спешно вернулись к грузовику. Михалыч уже развязал пленных. Те собирали трофейное оружие.

Увидев меня и признав во мне старшего, один из них вытянулся в струну:

— Сержант Акинфеев, пятый мотострелковый полк.

— Капитан Волков, войсковая разведка, — кивнул я. — Какие планы на жизнь бойцы?

— К нашим вернуться, — пожал плечами сержант.

— Далеко идти придется, — ухмыльнулся я. — Через линию фронта перебраться сложно. Слушай мою команду, сержант. Собираете оружие и выдвигаетесь с моим человеком, — я кивнул на Кузьму. — Он спрячет вас в своем доме в лесу. А завтра проведет к партизанам. Лишние бойцы им не помешают, да и вы сможете Родине пользу принести. Все лучше, чем погибнуть, пересекая линию фронта. Самое главное, особиста местного убедите, что вы не перебежчики, и сами в плен не сдавались.

— Да мы… — Сержант ударил себя в грудь. — Нас в окопе завалило. Землей! Чуть не задохнулись. Нас вязли, как котят. Нас же в концлагерь везли, если бы мы перебежчиками были, разве ж бы нас повезли туда?

— Все понимаю, — кивнул я. — Передавайте особисту от меня привет. Скажите, что я могу засвидетельствовать, что вас в лагерь везли. Передайте, если что, придет капитан Волков и засвидетельствует по полной. Так ему и скажите.

— Есть, товарищ капитан!

* * *

Начало сентября 1941 года. Псков, комендатура.

Вообще-то мероприятие было «для своих», в смысле, для фрицев, а не для их русских наемников. Но в немецкой комендатуре я был чуть ли не единственным русским, да и то из-за эксцентричности графа, так что выгонять меня никто не стал. Актовый зал, который когда-то в прошлом был в этом особняке бальным залом, украсили в лучших традициях Третьего Рейха — полотнища со свастиками, великанский портрет фюрера, массивная кафедра, которую, наверное, откуда-то из университета сперли…

Стулья, кстати, тоже родными не выглядели. Больше были похожи на театральные. Впрочем, наверно ими они и являлись. Псковский драмтеатр грозились открыть для зрителей где-то к середине месяца, но пока что труппа репетировала. А стулья…

Бл*ха. Дались мне эти стулья… Я скромно притулился в задней части зала, не претендуя на сидячее место. Вокруг кишели сплошные истинно-арийские рожи. В мундирах и без.

Опа… А вот и Юрген. С фирменным выражением на лице. Нечто среднее между ехидной ухмылкой и презрительно оттопыренной губой. Выглядит как огурчик, на меня — ноль внимания.

Возле кафедры небольшая толчея. Стоит Зиверс, что-то заясняет, размахивая руками. Его обступили несколько местных шишек и слушают внимательно. Иногда громко и заливисто ржут. Что-то интересное рассказывает, подонок. Наверное, про своего дружка Рашера и его последние эксперименты в Дахау… Вон тот хрен с лицом, будто ему под носом говном намазали, кажется новый военный комендант Пскова. Хотя может и просто похож.

Фрицы рассаживались, рожи у всех довольные, будто кино пришли посмотреть. Шушукаются, гогочут.

Марта куда-то делась. Графа нет, странно…

Будут спрашивать, какого черта я тут делаю, отмажусь, что заблудился. Мол, все пошли и я пошел…

Тут Зиверс одернул свой бархатный пиджачок и двинул к кафедре. Взобрался за нее, позвенел колокольчиком. В зале тут же воцарилась тишина. Франт из Аненербе выдержал паузу, потом выкрикнул:

— Хайль, Гитлер!

— Зиг хайль! — рявкнул в ответ зал, и руки в едином порыве взметнулись в жесте «от сердца к солнцу». Я на секунду протормозил, но потом тоже поднял. Мысленно хохотнул, подумав, что если кто-то прямо сейчас зал фотографировал, то я запросто мог попасть в кадр зиугющей толпы как тот знаменитый тип, который руки не поднял.

— Мне выпала великая честь — работать во славу Великой Германии! — пафосно начал Зиверс. Я слушал его вдохновенную речь, делая мысленные зарубки о его планах, вычленяя их из моря демагогической болтовни, которую он выплеснул на слушателей. На шутки и заигрывания с публикой мне было плевать, я хотел услышать главное — что он собирается делать, и какие изменения в связи с его появлением ждут местных жителей.

Первое, что я сразу понял, что он прежде всего администратор. И он намерен в кратчайшие сроки переоборудовать варварскую советскую психушку в современный исследовательский центр, который послужит на благо Великой Германии. Про вервольфа и ликантропию не сказал ни слова, разумеется. Беглым осмотром плана выделенного ему помещения и прилегающих территорий он удовлетворен и надеется, что Плескау и его обитатели приложат все доступные усилия, чтобы подготовить это место для передовых и необычайно нужных исследований гениального доктора Зигмунда Рашера.

Трындец, конечно… Обычно при упоминании нацистских врачей-изуверов все вспоминают Менгеле. Но по-моему Рашер был гораздо хуже. Да что там, его даже сами фрицы сочли преступником и повесили в Бухенвальде еще до конца войны. Да уж, привалило нам счастье…

На кафедре Зиверс тем временем подкручивал усы и, активно жестикулируя, расписывал сияющие перспективы медицинских исследований с Плескау. Переоборудование психушки — это было только начало его планов. Буквально на этой неделе он намерен заложить в окрестностях стройку большого концлагеря Аненербе, чуть ли не Дахау-2.

Эмоции к этому моменту я отключил. Смотрел на Зиверса, а думал про Яшку. Бл*ха, он же как раз там, в той самой психушке, которую отдали этим живодерам на растерзание! Интересно, Юрген вообще был в курсе всего этого? Хотя с чего бы? Как я понимаю, этот десант Аненербе — внезапное решение, которого в изначальных планах не было. Поискал зачем-то его лысую голову среди зрителей. Ага, вон он сидит в третьем ряду, склонился к какой-то белокурой фройляйн и что-то шепчет ей на ухо.

Странно, почему граф не пришел? Все сливки собрались, а его сиятельство изволил проигнорировать это мероприятие? Не любит Зиверса? Или есть другая причина…

Зал разразился аплодисментами настолько громкими, что с потолка посыпалась известка. Франт в бархатном костюме вышел из-за кафедры, отвесил церемонный поклон, помахал руками и направился к выходу. Все поднялись, тут же возникла толчея, которой я и воспользовался, чтобы из зада выскользнуть.

— Ты куда пропал? — напустилась на меня Марта, как только я зашел в кабинет. — Я по-твоему на русском должна печатать что ли? Если мы не закончим сегодня, то герр граф с нас живьем кожу сдерет!

— Прости, случайно заблудился, — смущенно начал оправдываться я, садясь за стол и открывая папку. — Все куда-то шли, я тоже пошел, попал на речь Зиверса, а выйти в середине было неудобно. А герр граф, что, уже ушел?

— Да, сразу же, как только узнал, что приехал Зиверс, — сказала Марта, усаживаясь на угол моего стола. Я покосился на ее крутое бедро.

— Они друг друга не любят? — спросил я, положив перед собой лист бумаги.

— Это еще мягко сказано! — Марта засмеялась и покосилась на дверь. Потом наклонилась ближе ко мне, почти уткнувшись мне в лицо распахнутым воротом своей рубашки, и зашептала. — Первая жена графа сбежала с Зиверсом. А он не стал на ней жениться и бросил где-то в Гамбурге или в Мюнхене. А граф, между прочим, герра Зиверса в своем поместье как родного принял!

«Надо бы побольше общаться с Мартой, она ведь на самом деле кладезь ценной информации!» — подумал я, как бы невзначай касаясь ее груди тыльной стороной ладони. Марта игриво отпрянула.

— Ай-ай, герр Алекс, у нас ведь много работы! — встала, одернула форменный жакетик и прошлась по комнате, виляя бедрами. — Ну когда уже ты хотя бы один документ закончишь, чтобы я могла его напечатать?

— Твои прелести все время меня отвлекают… — сквозь улыбку пробормотал я и склонился над первой страницей из папки.

За окном уже давно стемнело, жизнерадостная радиотрансляция закончилась, а мы с Мартой все работали. Я торопливо выводил буквы, переводя на немецкий инструкции по сборке некоторых элементов янтарной комнаты, вперемешку с описанием ее деталей. Всю эту конструкцию из окаменевшей смолы на самом деле придумали и воплотили в реальность немец и датчанин. По заказу прусского короля. И называлась эта композиция тогда «янтарный кабинет». А заказал ее прусский король, чтобы преподнести в дар Петру Первому. А уже потом, когда Петр умер, Екатерине захотелось перенести это чудо архитектурной и художественной мысли в свою загородную резиденцию в Царском селе. И вот тут уже в дело вступил Растрелли, который добавил скромному и элегантному янтарному кабинету российской роскоши.

Почерк у него, конечно, тот еще… Еще и русский язык в восемнадцатом веке был не совсем такой, как сейчас…

В общем, к тому моменту, как документы в папке наконец-то иссякли, мои глаза и пальцы уже пытались сказать мне прости-прощай.

— Наконец-то! — Марта откинулась на спинку стула. — Я думала, это никогда не закончится! Ого, уже час ночи… Алекс, ты не проводишь меня до дома? Может по стопочке хереса перед сном?

— С удовольствием, — я устало улыбнулся, снял очки и потер уставшие глаза.

— Граф сказал, все документы запереть в шкафу, — сказала Марта и вскочила. — Подожди минутку, хорошо?

Марта собрала все бумаги в одну толстенную стопку и скрылась в кабинете графа.

— Кстати, Алекс, а что ты делаешь послезавтра? — громко спросила она.

— Хм… Мы видимся каждое утро, так что ты точно знаешь, что я буду делать послезавтра, — усмехнулся я.

— Да нет же, я про вечер! — в кабинете скрипнула дверца, раздался скрежет закрывающегося замка. — У моей подруги собирается вечеринка. Туда все идут с кавалерами, только я одна. Может составишь компанию?

— Хм… — я почесал в затылке. — Вечеринка?

— Алекс, ну правда, пойдем, а? — Марта вышла из кабинета графа и заперла дверь. — Будет весело, я тебя с ребятами познакомлю…

— Хорошо, если герр граф нас работой опять не завалит, — я тоже встал, снял со спинки стула свою гимнастерку и направился к двери.

— Прекрасно! — Марта взяла меня под руку.

Я замер и прислушался. Придержал Марту, которая потянулась к ручке двери.

— Что такое? — недоуменно проговорила она.

— Тсс! — я приложил палец к губам и прильнул к двери ухом. Да, точно, этот звук, который меня насторожил, это крадущиеся шаги. Кто-то прошел мимо нашей двери, пытаясь сделать так, чтобы мы его не услышали. Только пол в коридоре был из рассохшегося паркета, наступить на который бесшумно даже у ниндзя не получится.

— Слышишь? — спросил я у Марты.

— Я думала, что кроме нас и часовых в здании никого нет, — шепотом же ответила она. Страха в глазах — ни грамма вообще! Только холодные искорки азарта и возбуждения.

— Давай узнаем, кто это и что задумал? — предложил я. — Сейчас я выключу свет и мы выйдем. Громко. Ты иди к выходу, и разговаривай, будто я рядом. А я проберусь следом за этим… И посмотрю. Хорошо?

Марта кивнула. Я протянул руку и выключил свет.

— Так ты говоришь, у тебя есть бутылочка хереса? — намеренно громко спросил я. Кто бы там ни пробирался мимо кабинета, он точно нас слышал. И будет как-то глупо тихариться.

— Ну, если быть честной, то там осталось всего половина бутылки, — защебетала Марта. Ее каблуки громко застучали по коридору в сторону выхода. А я осторожно и почти бесшумно двинулся в ту сторону, куда ушел наш загадочный «некто».

Голос Марты отдалялся, я крался вдоль стены. Подобрался к повороту коридора, собрался выглянуть. И тут со стороны выхода раздался громкий крик девушки.

Глава 2

Я бросился к Марте, не сразу сообразив, что кричит она не от испуга или нападения, а скорее удивленно. Н-да, картина маслом. Рядом со стулом, которого по уставу явно рядом с дверью не полагалось, мешком валяется часовой. Каких-то видимых повреждений на теле не видать. Винтовка его стоит аккуратно в уголке. А умничка Марта присела рядом и сунула пальцы под ворот серого кителя.

— Жив? — быстро спросил я. Только она открыла рот, чтобы ответить, как в глубине здания раздался грохот, звон чего-то разбитого и негромкий, но выразительный хлопок.

Стреляли из ствола с глушителем!

Я скачками помчался в ту сторону. Сонность и усталость, ясен перец, как рукой сняло.

Не нужно было быть великого ума, чтобы понять, откуда раздался выстрел. Кроме двери нашего с Мартой кабинета, распахнута была только одна, в самом конце коридора. Там горел свет, и оттуда были слышны звуки отчаянной борьбы.

Вламываться нахрапом не стал, подскочил к двери и осторожно заглянул.

Так… Рядом со столом валяется свороченная оттуда печатная машинка, у окна — вдребезги разбитая фарфоровая ваза, а среди ее бело-голубых осколков маячит вороненый бок какого-то пистолета. А у стола какой-то хмырь в гражданском пытается задушить русоволосую женщину в розовом шелковом платье и лаковых туфлях на высоких каблуках.

— Что за хрень тут происходит?

Мозг мгновенно оценил обстановку. Женщина в опасности. Судя по валявшемуся на полу несуразному пистолету (громоздкая трубка с рукояткой, явно оружие с глушителем) по ее душу пришел киллер.

Я бросился на помощь, но под ногами предательски зазвенели осколки вазы. Нападавший обернулся и наши взгляды встретились. Он молниеносно отшвырнул девушку, та, схватившись за горло, сползла на пол. Киллер встретил меня ударом кулака. Грамотно бил, как из пушки выстрелил.

Я по-боксерски отклонился. Чуть присев, и выдал встречную двоечку. Но противник явно не пальцем деланный. Умело блокировал мои кулаки, и сходу зарядил носком ботинка мне в колено. Метил прямо в сустав, падла. Чудом я успел отпрянуть, его стопа лишь скользнула по колену. В ту же секунду он сократил дистанцию вцепился в меня мертвой хваткой. Резко подсел, выходя на бросок.

Хрен тебе! Я перехватил его руки и чуть отстранил от себя, не давая бросить через бедро. Тип извернулся и все же пошел на прием. Дернул меня так, что я почти повис на нем сверху, но бросить не смог, я все-таки вовремя разорвал дистанцию.

Я тут же схватил его за шею, пытаясь накинуть захват «гильотина». Мне почти удалось. Хрясь! Киллер вломил пяткой по моей стопе. Адская боль отдала вспышкой перед глазами. Я почувствовал каждую косточку плюсны. Руки мои невольно расцепились, и я тут же словил удар в живот. Второй удар предназначался мне в морду. Еле ушел от него, снова вильнув корпусом по-боксерски. Отступил, чуть хромая.

А гад не так прост. Явно подготовлен. Вот только пистолет почему-то валяется на полу. Видно, эта девица каким-то образом умудрилась выбить его у него из рук. Странно все это. Хрупкая девушка смогла оказать сопротивление такому монстру. Все эти мысли пронеслись за долю секунды. А противник схватил со стола бронзовую статуэтку в виде полуголой девицы и ринулся на меня уже с «оружием». Бля! Статуэтка — увесистая, череп на раз раскроит.

Я подхватил стул и нанизал нападавшего на четыре «рога». Думал, что нанизал, но тот в последний момент втиснулся между торчащих ножек и с силой толкнул. Я отклонился назад и споткнулся обо что-то. Грохнулся на спину и тут же перекатом ушел в сторону. Вовремя. В том месте, где только что была моя голова, филенку паркета пробила брошенная статуэтка.

Я почти вскочил на ноги, когда сверху на меня навалилась туша. В руке нападавшего блеснул уже осколок вазы. Он чиркнул мне по горлу, но я успел отбить его руку локтем. Осколок отлетел в сторону, а гад вцепился мне в глаза, пытаясь выдавить их большими пальцами.

Сволочь! Обучен одерживать победу любыми способами! И глазам бы моим пришел каюк, да только мы барахтались, и он никак не мог удержать равновесия. Все равно, на секунду мне показалось, что я ослеп. Я подсунул свои руки под его и рывком отбросил их в стороны.

Моргнул, вроде вижу! Бам! Получил чувствительный удар по голове кулаком. В лоб. Он у меня крепкий — не с страшно. Бам! Снова удар. Противник сверху. Главное, чтобы челюсть не пробил, тогда вырубить может. Я прижал подбородок максимально к груди, не давая ему пробить уязвимое место. Вцепился в его одежду и рывком скинул с себя. Перекатился и теперь я уже сверху. Ну, теперь поговорим!

Обрушил на него шквал ударов. Сыпал кулаками, как отбойный молоток. Киллер ушел в глухую защиту. Обхватил голову руками и в позе эмбриона прикрыл живот локтями. Раз! Раз! Мои кулаки врезались то ухо, то в лоб. Так не пробить. Выбрав момент, я подхватил с пола статуэтку, но пока тянулся за ней, потерял долю секунды. Враг воспользовался моментом и, оттолкнув меня от себя, протиснул между нами свое колено. Распрямил ногу и уже ей оттолкнул меня еще дальше. Но я все рано на дистанции удара. Замахнулся статуэткой, еще мгновение, и раскрою ему череп.

Хрен-то там! Он лягнул меня, как дикая лошадь. Ботинком прямо в грудь. Меня отшвырнуло к стене. Спиной приложился к батарее. Бац! Аж искры из глаз. Дыхалку сперло, а во рту привкус крови.

«Только бы ребра не сломал!» — мелькнула мысль. Иначе я не боец. Попытался встать, опершись о батарею. Противник, тоже поднялся. Ошалело огляделся. Нащупал взглядом пистолет и ринулся к нему. Но не успел. Я уже очухался и нырком скользнул по полу к оружию. Упали мы на паркет одновременно, хватаясь за пистолет. Тот игриво выскользнул из двух пар рук. Перекувырнулся в воздухе и улетел в угол. А мы снова сцепились в смертельном клубке.

Но противник явно уже подсдох. Лицо его побелело. Он выкатывал глаза и тяжело дышал. Я еще немного помотал его по полу. Вязал руки, пытаясь выйти на болевой. Бить в голову уже сил не было. Наконец, мне удалось взять его руку в замок. Рывком я завернул ее ему за спину. Придавил всем телом к полу его тушу. Теперь можно гада придушить или шею свернуть.

В пылу борьбы чуть так и не сделал. Но вовремя опомнился. Почувствовал на себе взгляд девушки. Нельзя его добивать, я же клерк. Как я могу убить человека? Хотя, она видела, как бьется клерк. Но если что, отбрехаюсь. Скажу, мол, выдумала девчонка все, у страха глаза велики. Побарахтались чуть-чуть, сам не знаю, как я руку ему заломил. А если труп будет, тут уже перед дознавателями не отвертишься. Много вопросов будет к простому учителю немецкого языка. Выход один. Держать его, пока не придет подмога.

Хах! Не думал, что фашистов, когда-нибудь назову подмогой! Но противник вдруг подо мной задергался. Захрипел. Его ноги судорожно застучали по полу. Эпилептик что ли? Он несколько раз взбрыкнул и обмяк. Что за черт? Будто сдох. Притворяется, паскуда? Но нет. Его шумное дыхание прервалось. Что же я ему такого повредил смертельно? Вот блин… Дело дрянь. Теперь допросов с пристрастием не избежать.

Под головой трупа что-то белело. Я отпустил захват и перевернул его на спину. Из открытого застывшего рта шла пена.

Я все понял. Это был яд. Киллер раскусил капсулу. Во рту вшита? Скорее всего. Не мог он успеть что-то в рот запихать, я его контролировал. Ни времени у него не было, ни возможности…

Действовал я практически на автомате. Руки торопливо обшарили карманы незнакомца. Так, одежда добротная, деловой костюм темно-серый неплохого качества, рубашка, галстук… На ногах — ботинки из натуральной кожи… Выглядит как средней руки торговец или конторский служащий. Лицо… Уверен, что раньше я его никогда не видел. Истинно-арийского в его внешности ничего не было. Волосы темные, кожа светлая. В карманах пусто, как будто костюм этот только что сняли с вешалки в магазине. Хотя новеньким он не выглядит. Хотя нет, стоп… Что это?

Во внутреннем кармане пиджака мои пальцы наткнулись на полоску бумаги. Совсем крохотный клочок…

Развернул. Одна строчка на немецком. Напечатано на машинке.

«…Im Allgemeinen bedeutet die Verwendung hoher Tugenden, dass die Sache Müll ist…»

(… Вообще, когда в ход идут высокие добродетели — значит, дело дрянь…)

Ээээ… И, что это должно значить?

— И как зовут моего спасителя? — раздался вдруг женский голос. Глубокий, как будто вибрирующий. Такой голос отзывается сразу где-то внизу живота. Говорила женщина по-немецки, но с небольшим акцентом. Как будто славянским, но не русским.

Бл*ха, почти забыл ведь про нее, увлекшись азартным обыском.

— Алекс Вольф, — сказал я, поднимаясь на ноги. Потянулся рукой, чтобы поправить очки, но понял, что в горячке драки они куда-то улетели.

— Благодарю вас, герр Алекс, вы спасли мне жизнь, — она сделала несколько шагов и остановилась, как будто чтобы дать мне себя внимательно рассмотреть. А посмотреть, прямо скажем, было на что… Будь я помоложе, от ее внешности у меня бы натурально в зобу дыханье сперло. Молодая, но не юная. Лет двадцать пять, наверное. Розовый шелк платья совершенно варварски разорван, обнажая красное кружево белья. Безупречная молочно-мраморная кожа, идеальные изгибы изящной фигуры. Совершенной практически, живи она в мое время, я бы решил, что это творение гениального пластического хирурга, природа редко одаряет обычных людей такой безупречностью. Высокие скулы, лицо в форме сердечка, в ложбинке между идеальных полушарий грудей льдисто поблескивают бриллианты замысловатого колье. И глаза… Хищно-янтарного цвета, огромные, притягательные… Даже разбитая губа никак не испортила это восхитительное видение… Да кто это такая, черт возьми? И как она тут оказалась среди ночи практически⁈

Она явно знала, что красива. И уверенно этим знанием пользовалась.

— Ммм, герр Алекс, очень приятно познакомиться, — губы женщины тронула легкая полуулыбка из тех, которые обещают райское наслаждение, разумеется. — Меня зовут Доминика Радзивилл.

Радзивилл? Это Литва? Или Польша? Ассоциации всплывали самые что ни на есть благородные. Князья, короли… Вроде у какой-то актрисы была такая фамилия…

Женщина скользнула ко мне быстрым движением, ее изящные пальцы с красными каплями ногтей сжали мою кисть.

— Герр Алекс, здесь произошло какое-то чудовищное недоразумение, — заговорила она быстрым волнующим шепотом. — Меня явно хотели скомпрометировать, заманили в ловушку, воспользовавшись моей доверчивостью и тем, что я здесь человек новый. В честь моего друга и покровителя, герра Зиверса, устроили сегодня вечеринку в офицерском клубе, официант передал мне записку, что герр Зиверс хочет со мной уединиться в одном из кабинетов… Ну, вы понимаете…

Ее чарующий голос плел словесные кружева, ее губы почти касались моего уха, ее тонкие пальцы поглаживали мою ладонь, ноздри щекотал горьковато-цветочный запах ее духов. Ох, и свистишь же ты, благородная госпожа… Прямо как дышишь. Скомпрометировать? Вот этот вот хрен с вшитой ампулой цианистого калия и новейшей моделью британской бесшумки?

— Алекс! — раздался от двери голос Марты. — Я вызвала охрану, через минуту здесь будут ребята из СД… Что у вас здесь произошло?

Чаровница с хищными глазами отступила от меня на шаг и уставилась на Марту. Две девушки смотрели друг на друга, как бы оценивая. Марта, крепко сбитая, с внушительными сиськами и круглой попой на фоне изящной тонкокостной Доминики смотрелась этакой простушкой, в лучшем случае милашкой, что на октобер-фесте пиво разносит.

— С вами все в порядке, фройляйн Радзивилл? — холодно спросила она, когда «игра в гляделки» закончилась.

— О да, герр Алекс настоящий герой, он спас меня от этого… Странного человека, — взгляд янтарных глаз метнулся к распростертому посреди комнаты телу незнакомца. — А вы, простите, не знаю вашего имени…

— Часовой без сознания, — проигнорировав ее вопрос, сказала мне Марта. — Не знаю, что с ним, не смогла привести в чувство. Второго найти не смогла.

Да уж, какие-то непонятные игры тут происходят, вот что… О, черт! Марта вызвала СД-шников, и скоро они будут здесь! Куда, черт возьми, улетели мои очки? Мне нужно срочно вернуть их на нос, чтобы достоверно блеять безопасникам, что все вышло как-то случайно, и этот неизвестный хрен сам себя убил… Что, кстати, было отчасти правдой.

— А герр Алекс разве не из СД? — удивленно распахнув янтарные глаза, спросила Доминика. — Я думала, что…

— Алекс личный переводчик графа фон Сольмс-Лаубаха, — вместо меня ответила Марта. От ее голоса веяло прямо-таки арктическим холодом. Кажется, скоро стены инеем начнут покрываться! Н-да, а моя девочка не любит эту Радзивилл. И без представления ее знает. Хотя выводы я делать бы поостерегся, с женщинами никогда не предскажешь, в чем дело. Эта хищная Доминика могла как горло родителям Марты перегрызть, так и просто Марте показалось, что она посмела слишком близко ко мне приблизиться.

— Сольмс-Лаубаха? — медленно повторила Доминика и посмотрела на меня. В янтаре ее глаз вспыхнули искры неподдельного интереса.

По коридору загрохотали сапоги, и в кабинете тут же стало серым-серо от мундиров.

Марту и меня моментально оттерли к стене, но мы особенно не протестовали. К нам пока что вопросов не было, СД-шников больше интересовал труп на полу.

Я присел на стул, лениво наблюдая за их работой. Но взгляд мой то и дело притягивала Доминика. На ее разорванное платье кто-то из СД-шников заботливо набросил серый китель. Ее усадили на стул, на столе перед ней моментально появился графин с водой и россыпь разноцветных леденцов «Бон-бон». Лицо ее снова неуловимо преобразилось, теперь янтарные глаза выражали испуг и растерянность, тонкие пальчики дрожали, она покусывала тревожно губы, плечи ее вздрагивали при любом громком звуке.

Вот ведь актриса… Кто же ты такая, Доминика Радзивилл? Какого черта тебе было надо в канцелярии? И почему тебя хотел убить этот недоделанный Джеймс Бонд?

— Герр Волков, — невысокий гауптшарфюрер придвинул стул и сел напротив меня. — Что вы делали в здании комендатуры в такой час?

— Герр граф поручил нам срочную работу, поэтому мы с Мартой задержались, — честно ответил я.

— Герр граф это подтвердит, если я у него спрошу? — холодно прищурился СД-шник.

— Разумеется, подтвердит! — возмущенно воскликнула Марта. — Если что, это я вызвала охрану!

— С вами мы тоже побеседуем, фройляйн, — чопорно проговорил фельдфебель. — Герр Волков, расскажите, что произошло.

— Мы закончили работать и собирались выйти из кабинета, — сказал я. — Было уже около часа ночи. За дверью услышали, как кто-то крадется. Я пошел следом за этим человеком, — кивок в сторону тела. — Увидел, что он схватил фройляйн Радзивилл. Бросился на него, не раздумывая. А потом у него изо рта пошла пена, и он умер.

Я поправил очки. Хорошо, что успел их подхватить с пола до того, как сюда вломилось стадо СД-шников. А то растоптали бы, как пить дать.

— Вы что-то трогали здесь после этого? — СД-шник подался вперед.

— Нет, — я покачал головой. — Фройляйн Радзивилл была испугана, я разговаривал с ней, чтобы успокоить. Герр оберфельдфебель, а можно мы пойдем домой? Мы сегодня долго работали и очень устали. Кроме того, я все вам уже рассказал…

— Пойдете, когда вам позволят, — СД-шник встал и отошел от нас с Мартой. Мы переглянулись, Марта вздохнула и подняла глаза к потолку. Мол, эта волына надолго, расслабься и получай удовольствие, дядя Саша.

К двум часам ночи я почувствовал, что засыпаю сидя. Труп неизвестного сфотографировали во всех ракурсах, сделали всяческие замеры, долго передавали из рук в руки странной формы пистолет, больше похожий на трубу с приделанной снизу крохотной рукояткой. Модель-1, прототип будущего Велрода, британского бесшумного пистолета для всяческих спецопераций. Но это я знал, а фрицы видели это оружие явно впервые в жизни. О чем и переговаривались удивленно.

К половине третьего дверь распахнулась, и в проеме появилась долговязая фигура Юргена. За спиной его маячили двое громил из Абвера.

Глава 3

Ага, значит за дело взялась контрразведка. Что ж, логично.

Глаза Юргена торопливо обежали комнату, не задержавшись на мне даже на лишнюю секунду. На Доминике, впрочем, тоже. Хотя она явно намеренно не слишком хорошо прикрывала разорванные лоскуты своего платья, чтобы сверкнуть перед новыми действующими лицами красным кружевом белья.

— Штурмбаннфюрер! — оберфельдфебель вытянулся в струнку. — Я провел первичный осмотр места происшествия, и…

— Вольно, — махнул рукой Юрген. — Вы отлично поработали, можете идти. Теперь делом займутся мои ребята. И да… Держите язык за зубами, ясно вам?

— Так точно, Штурмбаннфюрер! — СД-шник зиганул и вышел. Остальные потянулись за ним. Юрген пересек комнату и сел напротив меня на стул.

— Что здесь произошло, герр Волков? — спросил он.

Я слово в слово повторил свой рассказ. Юрген покивал. Вид у него был несколько растрепанный, от него исходил отчетливый запах шнапса. Скорее всего его выдернули с той самой вечеринки, которую в честь Зиверса устроили. Кто-то додумался сбегать и доложить, что тут дело явно по его части. Кучеряво устроился, Штирлиц лысый. Работает в той самой конторе, которая его же ловить и должна. Молоток.

— Герр Волков, фройляйн Марта, — сказал Юрген и очки его сверкнули. — Вы должны подписать это.

На стол легли два бланка с германскими орлами со свастикой.

— С этого момента вы не должны обсуждать обстоятельства этого дела ни с кем, кроме меня, ясно вам? — он грозно уставился на нас. — В ином случае вас ждет обвинение в государственной измене и смертная казнь.

Я мысленно присвистнул, но на самом деле не удивился. От этого дела и впрямь за версту несло шпионскими играми. А значит, как водится, строжайшая секретность и все такое. Может даже проштрафившегося часового под шумок уберут… Похоже, второй работал на британскую разведку, вырубил первого и сбежал. И тогда этот «Джеймс Бонд» со своей бесшумкой пробрался в здание вслед за Доминикой, чтобы… Чтобы что? Если бы он хотел ее просто пристрелить, наверное, она была бы мертва. Или она настолько крута, что спиной почувствовала угрозу, пинком в прыжке выбила пистолет, и…

— Герр Волков, я жду! — холодно напомнил о себе Юрген.

— Да-да, конечно, — залопотал я. — Извините, растерялся, день был очень длинный, устал, знаете ли…

— Ваша работа меня не касается, — презрительно скривил губы Юрген. — Подписывайте, и можете идти спать.

Я взял ручку и поставил свою подпись. Пробежался глазами по печатному тексту проформы ради. Так-то мне было все равно, что я там подписываю.

— Теперь все? — спросил я, поправив очки. — Мы можем идти?

Юрген аккуратно сложил обе бумажки, мою и Марты, в свою папку и кивнул одному из своих громил.

— Гейнц, проводи герра Волкова и Марту к выходу.

На улице было уже не по-летнему холодно. На небе сияла серебром полная луна. И от ее серебристого света делалось еще холоднее. Где-то уныло завыла собака. Я поежился. Захотелось закутаться в свою многострадальную гимнастерку еще теснее. Подумалось, что надо бы обзавестись одеждой потеплее, лето явно закончилось, а потом еще и зима настанет…

— Помнится, кто-то говорил про бутылочку хереса… — задумчиво сказал я.

— Уже поздно, — буркнула Марта. — А еще нужно успеть выспаться…

Она отстранилась. Ну вот тебе здрасьте, обиделась? Нет-нет-нет, милая, так просто я от тебя не отстану. Ты же ценный источник информации, прямо-таки сущий кладезь! Я обнял девушку за талию и притянул к себе.

— Мы уже и так выспаться не успеем, так что давай проведем это время с пользой, — прошептал я ей на ухо и легонько куснул.

Марта для вида повырывалась, заметно было, что слегка сердится. Что ей такое в голову взбрело, шут ее знает… Но через несколько секунд захихикала, расслабилась и подставила губы для поцелуя.

— И правда, — проворковала она. — И до работы тебе идти будет ближе…

Квартира Марты оказалась в паре кварталах от комендатуры, расположилась на первом этаже аккуратной трехэтажки с дореволюционной фасадной лепниной и черепичной крышей.

— Проходи, — Марта отперла скрипучую деревянную дверь и, впустив меня внутрь, щелкнула выключателем.

Ухоженная и простенькая однушка. В комнате железная кровать с пирамидой пуховых подушек и накрученными на прутья спинки блестящими шарами, резной комод из потемневшего дерева, угрюмое трюмо заставленное флакончиками и какими-то дамскими коробочками. В центре круглый стол, накрытый вязаной белой паутинкой. На стене репродукция «Девятого вала» Айвазовского соседствует с самошитой подушечкой, которая, будто ёж ощерилась воткнутыми в нее швейными иголками.

— А у тебя уютно, — улыбнулся я.

— Здесь до меня жила какая-то старуха, — оправдывалась Марта, будто уловив в моем голосе скрытую иронию.

Она достала из угловатого, похожего на гроб для великана, буфета бутылку белого крепленого вина. Не помню, что я когда-то пробовал херес, но сделал вид, что напиток для меня привычный. Ведь я ж интеллигент, блин. Откупорил вино и разлил по бокалам, которые Марта уже успела выставить на стол.

Неплохо устроилась. Хрусталь, вино… Подготовилась, однако. Я невольно загляделся на ее обнаженную спину, когда Марта не стесняясь меня, скинула форменный жакет. Затем стянула юбку, сверкнув наливной попкой во всей красе. Даже слишком объемное по современным меркам, нижнее белье, не смогло скрасить ее прелести.

Я сглотнул. Мозг кольнула неприятная мысль. Внутренний голос проговорил:

— Саша, она враг, что ты делаешь?

Твою мать! Почему это было сказано голосом Наташи? Я стряхнул наваждение, и сразу нашел себе оправдание. На войне, все средства хороши. Марта определённо ценный для меня кадр. Было бы непростительной глупостью, не использовать ее тягу ко мне. Думаю, что проверки на мой счет уже закончились, и сейчас она действовала не по указке графа, а исключительно исходя из своих собственных желаний.

Хорошо, когда наши желания совпадают. Она хочет быть рядом со мной, ради кусочка большой и чистой, а я… А, я тоже совсем не прочь получать таким способом нужную мне информацию. Да? Ведь ради победы же. Оправдания вроде прокатили, и моя совесть в образе Наташи, спряталась в закоулки моей грешной души.

Марта накинула шелковый халатик и подсела ко мне. Взяла бокал и протянула навстречу моему:

— Алекс, за что выпьем? Давай за победу Великой Германии…

— Давай просто за Победу, — предложил я. — За Великую Победу.

Дзинь, — наши бокалы встретились в легком поцелуе.

Я сделал несколько глотков. Затем еще. На вкус как алкогольный виноградный сок. Но ничего так. Не разбираюсь я в винах. Но приятное тепло вмиг разлилось по жилам. Изголодавшийся по алкоголю организм первые глотки встретил с трепетом и вожделением.

— Как тебе херес?

Хотелось сказать, что пиво лучше, особенно с вяленой корюшкой и раками, но вслух я ответил:

— Волшебно! Давненько не пробовал ничего подобного.

Девушка сделала несколько глотков, а потом загадочно и пристально на меня посмотрела, в ее глазах сверкнули озорные огоньки:

— Какой ты все-таки загадочный, Алекс Вольф.

— Это еще почему, — я натянул на уже немного захмелевшую морду (с непривычки вино быстро дало в голову) простоватую лыбу. — Я обычный советский учитель, который годами мечтал о чем-то большем.

— Нет, нет… Ты не простой учитель. Меня ты не обманешь, Алекс.

Я напрягся и в ответ недоуменно пожал плечами, мол «моя твоя не понимай».

— Ты не простой учитель, — мурлыкала Марта. — Ты… Лучший учитель.

— А-а… — с облегчением выдохнул я, отбросив неприятные мысли, что мне не придется убивать Марту. — Есть такое, меня даже директором школы хотели поставить. Но отдел просвещения зарубил мою кандидатуру. Сказали, директором школы не достоин быть человек, который не состоит в коммунистической партии.

— Бедненький, — Марта сложила пухлые губки трубочкой и погладила меня по щеке, как мамочка сына. — Но теперь ты покажешь, что достоин большего. Война скоро закончится. Ты сможешь уехать в Германию. Группа армий «Север» скоро займёт Ленинград, а там и до Москвы рукой подать.

Я мысленно хмыкнул. Ну, ну… Наивные. До сих пор верят в план «Барбаросса». Но буквально уже к концу этого месяца тактика блицкриг (молниеносная война) обломает зубы о наши войска и потеряет свой наступательный порыв. РККА стабилизирует линию фронта и в итоге провал операции «Барбаросса» явится поворотным моментом Второй мировой. Уж мне ли это не знать. Гитлер локти будет кусать, когда поймет, насколько он недооценил противника.

— Давай не будем, о войне, — подмигнул я. — Все равно Победа будет за нами.

Я вновь наполнил бокалы. Дзинь! Мы чокнулись, отпили по одной трети. Марта вдруг отставил свой фужер на стол и взяла меня за руку. Ее ладони были горячие.

— Скажи мне, Алекс, она тебе понравилась?

— Кто? — я округлил глаза, напустив на себя святошный вид.

— Ты знаешь, кто, — Марта схватила меня пальцами за подбородок (цепкие пальчики, как коготки коршуна) и пристально взглянула мне в глаза. — Эта польская сучка, которую ты сегодня спас. А меня никто никогда не спасал… А она хороша, правда? Стан, как у лебедя. Ну что молчишь?

— Да как-то не обратил внимания, — слукавил я. — Я без очков плохо вижу. Они слетели с меня, когда этот тип на меня напал. И вообще не до разглядываний было.

— Признайся, — ее язык чуть заплетался. — Она лучше меня, да? — Марта отпустила мой подбородок и, приосанившись подпёрла свою наливную грудь обеими руками, отчего та стала напоминать два упругих мячика, как с плаката рекламы пива, где девушка с подносом несет кружки с пенным, а на поднос через слишком большой вырез блузки, утянутой корсетом, вываливаются эти самые мячики.

Вот, блин… Сцен ревности только мне не хватало. Я не стал оправдываться, а решил просто заткнуть ей рот поцелуем. Отставил бокал, и притянул ее к себе. Марта жадно ответила на поцелуй, провела рукой по моему затылку, с наслаждением перебирая каждую прядку моих волос и горячо выдохнула:

— Ты такой необычный Алекс… Не знаю, почему, но меня к тебе тянет. Она стала спешно расстёгивать пуговицы на моей гимнастёрке, а я, подхватив ее на руки, понес к кровати.

* * *

Растрепанная светловолосая голова Марты лежала у меня на плече. Девушка уснула, а я переваривал только что полученную разрозненную информацию. Она и впрямь оказалась сущим кладезем информации. Вряд ли она была настоящей находкой для шпиона, конечно, никаких секретных сведений она мне между делом не выболтала. Но теперь я куда больше знал про внезапно нагрянувшего в Псков Вольфрама Зиверса, так и про загадочную Доминику Радзивилл. История, на самом деле какая-то сложная. Как и любой аристократ, жениться граф был должен на девушке подходящего сословия, но он был большой романтик, поэтому первый его брак не вошел ни в какие официальные источники. Девушка была красивая, но рода совершенно не знатного. И сам факт женитьбы он от всех скрывал. И вот тут-то в его поместье в Страсбурге нагрянул его соратник по НСДАП Зиверс. Который, кстати, уже тогда занимал важный пост в Аненербе. Что там случилось точно, никто не знает, но красотка-графиня сбежала с Зиверсом. Жениться на ней Зиверс не стал, просто она сопровождала его хвостом всюду. Влюбилась, по всей видимости, в этого франта.

А потом на горизонте возникла эта самая Доминика. Очарованный Зиверс тут же бросил влюбленную дамочку. Бедняжка такого поворота событий не выдержала и повесилась. После чего историю благополучно замяли. Граф женился на девушке подходящего круга и заделал по-быстрому наследника, а Зиверс начал плясать под дудку невесть откуда появившейся сексапильной полячки. Трижды испрашивал у Гиммлера разрешение на ней жениться, но тот каждый раз находил какие-то отговорки. Ну да, все эсесовцы обязаны были получать разрешение на брак, чтобы чистота арийской расы не пострадала.

Что ж, обычное дело… Жизненные коллизии, ничего особенного. Правда, происхождение Доминики Радзивилл все равно осталось для меня тайной. Впрочем, похоже Марта и сама не очень много про нее знала. Или говорить не хотела. Она не была актрисой или певицей. Просто откуда-то появилась, и все. Выскочка, мол. Еще и полячка.

Доставать Марту и выпытывать подробности я не стал. По лицу было заметно, что если я еще хоть словом упомяну эту загадочную барышню, она мне двинет кулачком под дых. Или вообще с ноги пропишет. Что поделаешь, у девушек своя атмосфера…

Ну да ладно, узнаем потом другими путями, что это за птичку занесло в наши края…

Радзивилл… А может никакая ты не Радзивилл, дамочка? Ну очень уж громкая фамилия…

* * *

— Может нам на работу порознь пойти? — спросил я, натягивая утром свои штаны. Марта крутилась перед зеркалом, укладывая ровными волнами волосы.

— Зачем? — удивленно округлила глаза она.

— А тебя не скомпрометирует то, что ты ночевала с мужчиной? — я встал, подошел к ней со спины, положил руки на талию.

— В каком смысле, скомпрометирует? — она посмотрела на меня в зеркале.

Я даже слегка смутился от ее прямоты. Все-таки, отношение к сексу в Германии и в СССР тех лет было кардинально разным. Или я делаю далеко идущие выводы по одной только простой и прямолинейной Марте?

Хотя… Вот пришли немцы в Псков. Переименовали его в Плескау, Октябрьский проспект — в улицу Гитлера, Ленина — в Плаунер, и так далее. И чуть ли не первое же, что открыли — это бордель. Даже два, на самом деле.

— Да так, просто что-то подумалось, вдруг я для тебя недостаточно арийского происхождения, так сказать, — усмехнулся я.

Замял разговор, в общем.

* * *

В комендатуре ночные происшествия не обсуждались вообще. Как будто накануне ничего не произошло. В канцелярии, где все случилось, не было никаких следов разгрома, вазу заменили на новую, машинку водрузили на место. Все занимались своим делом — носились с бумажками, отдавали указания вывесить на досках объявлений очередные запреты и увещевания. И самой большой новостью, которую все обсуждали, было то, что начальника управления труда покусала собака. Шел он, значит, по своим важным делам к разбитной вдовушке, что живет в частном доме в Завеличье. А там соседская псина бродит. Которой чем-то новый ухажер вдовушки не понравился. Вот собака и прокусила истинно-арийский зад и порвала форменные штаны цвета «фельдграу».

Начальник этими событиями так опечалился, что попытался продвинуть закон о запрете держать дома собак размером больше крысы. И даже подготовил новое правило, по которым всех «бобиков» и «полканов» нужно отправить под нож. Но вмешался комендант, который собак как раз любил, а до задницы своего коллеги ему особо дела не было. Но еще больше герр Беккер любил деньги. Поэтому решил извлечь пользу из покусанного зада начальника управления труда, и приказ для псковичей переписал. Теперь за содержание собаки нужно было платить налог. Тем больший, чем больше твоя собака весит.

В этот день чуть ли не в первый раз за все время работы на графа, я отправился домой в положенное время, тогда же, когда и все остальные — до шести вечера. Рыночная площадь, уже, ясное дело, не работала. Зато не так давно открыли две лавки — продуктовую и хозяйственную. Вот они могли не закрываться до самого комендантского часа.

«А быстро площадь восстанавливают…» — думал я, пересекая свободное от торговцев пространство. Яму от взрыва уже заделали и даже как-то брусчатку восстановили. Останки сгоревших торговых рядов больше глаза не мозолили — их доломали и вывезли, а на их месте принялись возводить новые.

Гостиный двор вот только никто не брался восстанавливать. Так и стоял, полуразрушенный, светя пустыми проемами окон.

И не восстановят. В будущем от этого все еще симпатичного старого города не останется вообще ничего.

Свернул на Детскую. Дотопал до дома, поднялся на крыльцо.

— Рано ты сегодня, Саша, — рыжий Степан сидел на лестнице, ведущей только к одной обитаемой комнате. Моей. Присел на ступеньку, на колене — томик Достоевского в дореволюционном еще издании.

— Случается и такое, Степа, — в тон ему ответил я и развел руками.

— Значит, мне повезло, — уголки его губ дернулись, обозначив улыбку. — Думал, что долго тебя ждать придется. А то книжка скучная какая-то, студент бабку топором убил и страдает ходит.

Глава 4

— У меня к тебе дело, Саша, — без всяких обиняков, глядя мне прямо в глаза, заявил Степан. — Помнится, ты говорил, что сочтемся. Я надеялся услугу эту приберечь на черный день, только вот настал он… Немного раньше, чем хотелось бы.

— Чем смогу — помогу, — сказал я, усаживаясь на ступеньку рядом. — Мы можем ко мне подняться, но в моем скворечнике мы вдвоем можем не поместиться.

— Ничего, здесь тоже неплохо, — бледные губы Степана растянулись в улыбке. — И подслушать никто не сможет, твоя соседка прогуляться пошла, а пацан ее не из болтливых.

— Тогда выкладывай, что там у тебя, — кивнул я и приготовился слушать.

— Я не сказать, чтобы шибко хороший человек, — начал Степан откуда-то издалека. — Денежки я люблю. И чтобы горбатиться за них не приходилось тоже люблю. И пока немец не пришел, жили мы с друзьями в шоколаде со сливками. Потому что советская власть — она, конечно, вещи говорит правильные… Вот только мне уже не двадцать — голодранцем-то бегать и лозунги кричать. Я деловой человек…

Я внимал, не перебивая. Плохо как-то на Степана Достоевский подействовал. Морально-этические вопросы в его хитрожопой польской башке зародил. Но торопить не стал. Хочет он лепить тут всякие оправдания своим поступкам — да нехай. У всех есть в шкафах скелеты, костями которых хочется иногда и погреметь. А то, что они там зря стоят, право слово?

— …кому-то икорочка требовалась на завтрак. И винишко французское, — продолжал свою плавную речь Степан. — А ежели платить способен, так отчего же не помочь? Так вот! Я это все к чему? Я, Саша, человек очень хорошо к обстоятельствам приспосабливающийся. Пришел немец, найдем и ему применение. Тем более, что товара они привезли… Ух! Но ты не думай, что мы совсем уж беспринципные выжиги. С самого начала решили, что на фрицев работать мы не будем. И в основном их топливо и продукты через нас шло партизанам.

Ага, понятно, к чему он вел. И судя по тому, что на лице его появилась сосредоточенность, он готов перейти к сути.

— Вот, какое дело у меня, Саша, — сказал он и посмотрел мне в глаза. — Склад у нас был промежуточный. В хорошем месте, никому до него сроду дела не было, кому надо соваться в госпиталь для скорбных умом? В психушку то есть. Территория большая, хозйство, опять же. Склады, надворные постройки… В общем, был у нас верный человек, который обеспечивал отличную перевалочную базу. Немцы у них, конечно, скот угнали, но в остальном… В остальном все шло как и раньше. До недавнего времени.

Лицо у Степана выражало скорее недоумение, чем какие-то другие эмоции. А вот мое вежливое внимание сменилось настоящим неподдельным интересом к его истории. Госпиталь скорбных умом? Вряд ли совпадение.

— Курьер наш пропал сначала, — сказал он. — Отправили парня с весточкой, а его на подходе из автомата срезали. Ну мы, вроде как сунулись выяснять, что да как. Митяя отправили в Черняковицы осторожненько. А он вернулся и говорит, что гаплык там. Нагнали туда военнопленных, над ними надсмотрщиков поставили. Обтянули все вокруг колючей проволокой, вышки по краям психушки, уже аж четыре, и еще две достраиваются. Прожектора, автоматчики. Что случилось, почему вдруг так? Неведомо… Митяй поспрошал там у деревенских, что да как. Те говорят, хрен его знает. Приехали, спешно взялись это все возводить. Изнутри никого не выпускали. А что это с лицом у тебя такое? Ты уже что-то знаешь?

— Знаю, но недостаточно пока что, — сказал я и в двух словах пересказал, что, мол, прибыл некто Зиверс, который устраивает из психушки этой полигон для опытов своего приятеля-изувера доктора Рашера. Судя по тому, что какого-то особенного впечатления на Степана эта новость не произвела, он пока что ничего не слышал ни о нацистских врачах с их занимательными опытами на живых пациентах, ни о печальной судьбе психиатрических клиник и их пациентов и персонала.

— Вот значит как оно… — лисья морда Степана выглядела раздосадованной. Убедился, что лавочку прикрыли, и теперь придется очередные новые схемы придумывать. Потом на его лице появилось беспокойство. — Так получается, что наш человек там внутри сейчас в опасности?

— Скорее всего, — кивнул я. — И в немаленькой. Особенно если он вдруг еврей.

— Понятно, — рассеянно кивнул Степан. — В общем, Саша, ты же в их комендатуре подвизаешься. Других русских там нет. Пошукай там по бумагам, воздух понюхай. Склад-то понятно, что уже потерян. Жаль, эх… Там партия топлива немецкого была, сбыть не успели. Но вот парня бы оттуда как-то вытащить… Пропуск ему какой устроить или еще как. Пошукай там, что можно сделать. Сможешь?

— Идет, — сразу согласился я. Интересы наши совпадали, но про Яшку Степан не знал, ведь он тоже там томится и рискует стать подопытным мышонком. Да и незачем Степе такое знать. Я же не спрашивал, что им было за дело до Тодтовсого склада, когда они там шумиху со взрывами и пожарами устроили, когда я Наташу вытаскивал.

— Вот этот наш человек, — Степан протянул мне бумажку. — Лев Борисович Яковец, сорок семь лет… Ого, почему-то я думал, что на жуликов в психушке работает какой-нибудь завхоз или санитар, а тут целый психиатр, заместитель завотделением… — Все запомнил?

Я кивнул. Степан сунул бумажку в рот и тщательно прожевал. Посмотрел на меня. Цепко так. С лисьим прищуром.

— Ну и чтобы тебе не казалось, что я просто с тебя должок требую, вот, держи как задаток, — он полез в карман и протянул мне небольшой сверток. — Не бог весть что, но вещица красивая. Девушке может какой красивой подаришь.

Степан ушел. Я развернул обрывок газеты. Усмехнулся. Красивая вещица. Золотая подвесочка с изумрудом.

Но подрываться и бежать в комендатуру прямо сейчас я, ясное дело, не стал. В кои-то веки мне выпала спокойная ночь, в которую можно выспаться. Значит надо эту возможность по полной использовать. Мне все-таки не двадцать, чтобы без сна и отдыха бегать. Завтра, все завтра. Приду на работу в комендатуру, как полагается, вот тогда и разверну бурную деятельность.

Отрубился я намертво, часов на двенадцать. Проспал, как младенец, проснулся, когда уже солнце встало. Умылся, побрился, помахал руками, чтобы кровь разогнать, и почапал на работу.

К обеду, слоняясь по коридорам и осторожными расспросами, примерную диспозицию я выяснил. Первые три этажа нашей комендатуры занимались текущими городскими делами: ремонтом зданий, водоснабжением и электричеством, восстановлением инфраструктуры и техническими вопросами печатных газет и листовок. А вот четвертый этаж… Четвертый был особенным. Вход туда был только через одну дверь, а чтобы еще более обезопасить его от случайных людей даже среди своих, немцы еще и решеткой лестничную клетку перегородили. Вход туда был открыт только особо избранным, по особым пропускам. И именно там сейчас выделили кабинет Зиверсу и его подручным. Там же в свое время квартировал безвременно нас покинувший гестаповец Алоиз. Это, конечно, была не крепость, как у штаба армии, и не особняком стоящий дом, как у абвера. Но проникнуть на четвертый этаж просто так, внаглую, вряд ли получится.

Что касается этой самой психушки и планов на нее, сотрудники нижних трех этажей ничего толком не знали. Зиверс первым делом запросил привезти все документы лечебного учреждения— истории болезни и личные дела докторов. И посадил за все эти бумаги пару своих людей. И те засели, чуть ли не с шести утра. Несложно догадаться, что именно они делают — сортируют. Кого-то оставят на опыты, кого-то запишут в ассистенты, кого-то отбракуют и отправят прямиком в печь. Этого мне никто не сказал, но было и необязательно. Я все-таки из будущего прибыл. И в отличие от того же Степана никаких иллюзий насчет фрицев не питал. Там, где за дело взялись их врачи, выживших не будет. А те, что переживут, никогда уже не смогут жить нормальной жизнью.

Плохо дело, вот что.

Раз Зиверс своих ассистентов пинками подгоняет, чтобы они архив побыстрее прошерстили, значит, торопится. И времени у меня вообще нет. Потому что тут Яшка может и не отболтаться. Не то место, из которого хорошо подвешенный язык легко вывести может. Значит, надо сегодня ночью пробираться на этот наш секретный четвертый этаж, другого шанса может и не быть. С другой стороны, мне повезло, что они именно здесь работают, а не в самой больнице. Видимо, Зиверс пока счел для своих целей ее недостаточно безопасной. Ну или, хрен знает, может ему хочется пока что в «высшем свете» повращаться. А в Черняковицах, что? Деревня, и вокруг только психи. Одни в смирительных рубашках, другие — в белых халатах. И усики его пижонские вряд ли кого-то там очаруют. А здесь — офицерский клуб с певичками из Германии привезенными, бордельхаус, театр скоро откроют, вывеску уже приколотили. Ресторан третий день работает, даже выглядит почти как настоящий — скатерти белые, столовое серебро, официанты в униформе… Рынок, опять же. Хотя вряд ли герр Зиверс большой любитель потолкаться среди торговых рядов, но мало ли? Я пока что слишком мало о нем знаю…

В общем, вариантов нет. Надо ночью лезть в зарешеченную твердыню сектретных документов. На четвертый этаж. Причем, тенью, чтобы ни одна крыса меня не заметила… Потому что если хоть один труп там оставлю, то это уютное гнездышко моментально переведут куда-нибудь в Кром, и хрен я вообще туда смогу пробраться. А тут шансы все-таки есть. Дверь-то они решеткой заварили и пару часовых туда воткнули, а вот окна решетками забрать пока что не успели. Значит можно через чердак и крышу попытаться.

* * *

Луна благополучно спряталась за тучкой, темень выполза из подворотен и окутала город. Фонари не горят, электричество немцы зазря жечь не будут. Добрая ночка для сегодняшнего дела. Темная.

Перед этим я задержался на работе, для виду сложив все бумажные задания графа (даже мной уже исполненные) пухлой стопкой на самое видное место на моем столе. Дескать, смотрите, сколько у меня задач нарезано. Не успеваю разгребать.

— Ты не идешь домой? — Марта недовольно сквасила губки, уже поняв, что очкастый зарылся по уши в бумажках.

— Сегодня придется поработать сверхурочно, — нахмурился я, изображая безысходность вьючного ослика. — Иди отдыхай.

— А я и не устала, — Марта игриво обняла меня со спины, ее руки скользнули по груди. По животу и ниже.

Я лишь тяжко вздохнул и перелистнул бумажку, в которую таращился уже минут десять и ждал, когда девица покинет наш кабинет.

Марта резко распрямилась, недовольно фыркнула и зацокала прочь. Уже в дверях бросила в пол-оборота:

— Хорошего, вечера, герр Волков. И не забудь пропуск заполнить.

Надо же. Вроде обиделась смертельно, а обо мне беспокоится все же. Про пропуск напомнила. После последних событий граф мне безмерно стал доверять и выдал пачку отпечатанных пропусков с печатями, штампами и прочими подписями. В пропуск лишь стоило внести мое имя и поставить нужную дату. И я мог безбоязненно передвигаться после наступления комендантского часа.

Подарочек я оценил. Еще бы. Теперь не надо прятаться ночью на улице и шарахаться от каждой тени. Кроме того, сегодня я даже выписал пропуск на Рубина. Вписал туда длинное: Евдоксий Констандопулос. Тьфу блин, без бутылки и не выговоришь и не напишешь сходу. Даже ценный бланк один испортил, пока его регалии выводил.

И вот теперь, цыган уже терся где-то возле комендатуры. Притаился за деревом и наблюдал. Задача у него простая. На шухере стоять и мяукнуть котом мартовским, если кто под окнами комендатуры не вовремя нарисуется. Ведь проникнуть я собирался на четвертый этаж, как раз через окно. Другого хода не придумал. Часовые только в лестничном пролете стоят. Аж двоих сразу поставили с карабинами. Стерегут решетку, как цербер вход в царство Аида. Разве что ядовитая слюна у них не капает.

Дождался пока комендатура совсем опустеет, внизу только слышны возгласы постовых из дежурки. Кто-то травил очередную байку про Красного вервольфа. Судя по доносившемуся разговору, Вервольфа этот, оказался психом, сбежавшим из больницы. Людям глотки грыз, потому что волком себя считал. Но герр Зиверс его уже изловил и нужные опыты над ним ставит. Ну-ну… Знали бы вы, насколько близок сейчас к вам Вервольф, штанцы бы обделали.

Я осторожно открыл окно в торце коридора. Стекло когда-то было заклеено полосками из газеты, чтобы не выбило при бомбежке. Теперь бомбёжек нет, но бумагу так никто и не удосужился оторвать.

Выглянул на улицу. Кот молчит. Только сверчок тревожно тренькает. Одиноко ему в оккупированном городе.

Подождал пока глаза привыкнут к темноте. Вслушивался в ночную тишину. Все спокойно, как в могиле. Пора…

Встал на подоконник. Высунулся глубже. Глянул вниз, голова чуть закружилась. Не люблю высоту, с парашютом приходилось скрепя сердце в свое время прыгать. Но мой маленький секрет из боевых товарищей никто не знал. И не узнают теперь. Эх…

Ощупал кирпичную стену. Уцепиться не за что. Днем осматривал снаружи, вроде казалось, что могу выбоинки найти и поиграть в скалолаза, но когда реально до дела дошло, то холодок на спине почувствовал. Не хватало еще вервольфу превратиться в лепешку, шмякнувшись с высоты. Глупее смерти для диверсанта не придумаешь.

Что же делать? Отступить? Мяукнул кот. Как настоящий. А может и есть настоящий? Но нет. Рубин подал сигнал. Так нет никого вокруг, зачем тревогу поднимать? Парень выбрался из укрытия и махнул мне рукой. Понятно. Что-то сказать мне хочет. Жестами кривляется, тычет куда-то пальцами на угол дома. Блин, не понимаю я язык глухонемых цыган.

Тогда Рубин махнул рукой, мол, щас дядя Саша, смотри. Подбежал к углу дома и ловко вскарабкался по водосточной трубе. Шустро, как белка-переросток. Только вместо пушнины хвоста смоляная шевелюра.

Так! Задумку его понял. Почти. Только что нам это дает? Возле водостока окон нет. Что толку туда карабкаться? Но Рубин не остановился на достигнутом. Снова мяукнул и ткнул пальцем выше, мол, дядя Саша, не боись, все пучком будет. И точно. Через мгновение он был уже на крыше. Перебрался по черепице и навис надо мной, спуская свой брючный ремень. Ай да Рубин! Ай да, молодец. Только ремень коротковат. Я показал жестами, что сейчас свой еще кину. Снял с пояса кожаную ленту с пряжкой. Штаны вроде держатся, но не привычно как-то. Мужик без ремня, что слон без бивней.

Высунулся в окно и швырнул ему свой ремень. Рубин ловко его подхватил. Сцепил со своим и снова спустил.

— Крепче держи, — шепнул я ему. — А лучше привяжи.

— Некуда тут его крепить, дядя Саша. Но ты не трухай. Я сильный. Не смотри, что худой.

Я про себя вздохнул. Надеюсь, что я не такой толстый и Рубин справится. Не хочется вервольфу в лепешку превращаться.

Уцепился за полоску ремня и подтянулся на руках вверх. Лазать по канату без помощи ног обучен. Но тут не канат совсем, а жила почти. Благо исхудал я в последнее время из-за всей беготни этой и от моих былых девяносто, осталось лишь восемьдесят килограммов поджарых мышц. Хоть сейчас в рекламе трусов снимайся.

Пальцы впились в ремень, что костяшки побелели. Подтянулся, перехватился. Потом еще. Вдох, выдох, секундный перекур и дальше. Слышно только как Рубин кряхтит. Вцепился в пряжку бультерьером.

Продвинулся еще, еще… Главное, вниз не смотреть. Вот и оконный проем четвертого этажа. Уцепился за карниз, надавил на стекло. Тоже заклеено газетами. Рама открываться не хотела, на шпингалет изнутри заперта. Бляха! Даванул сильнее. Стекло лопнуло сдавленным хлопком. Не высыпалось, газета удержала. Подхватил его и положил на подоконник.

Нырнул внутрь, все, я в домике! Впереди брезжит свет, слышно, как переговариваются часовые за решеткой. Меня не видно. Дежурного освещения в коридоре не включали. Я прошелся в поисках нужного кабинета, в потемках почти наощупь, обследуя дверные таблички. Вот и нужный кабинет. На табличке надпись: «Немецкое общество по изучению германской истории и наследия предков». Ага! Вот и святая святых Зиверса. Табличка свеженькая, явно ее герр Вольфрам с собой привез, здесь такие не печатают, с позолотой. Деревянная дверь заперта. Судя по скважине с щелями под бородки ключа — замок сувальдного типа. Простенький. Не было в СССР сложных замков. Ни к чему это было. С таким справлюсь. Учили нас в свое время работать замками. Давно это правда было. Но спец знатный преподавал. Пять ходок за медвежатничество. На коже места живого не было от наколок.

Я вытащил из кармана заготовленные инструменты. Их по «особому заказу» замострячил мне часовщик. Крючочки специальные: малый и большой. Просунул их в скважину, поковырялся. Главное, сувальды так поддеть, чтобы стойку засова освободить. Возился минут двадцать, сто потов сошло. Щелк! Щелк! Есть! Помнят руки. Или повезло просто?

Юркнул в кабинет. Задернул плотно шторы. Ткань тяжелая, то что надо, не просвечивает. Снял с пояса фонарик и ощупал лучом обстановку. Просторный кабинет, столы на изогнутых ножках под завязку завалены бумаги. Казалось, даже ножки изогнулись именно из-за их тяжести. Мать честная! Сколько же тут всего! Да мне до утра это все не просмотреть!

Так! Включаем логику. Все что на виду, это рутинные документы. Ценное должно быть в сейфе. Только нет, бляха, здесь сейфа. Не до конца еще Зиверс обустроился. Сейф Алоиза кто-то успел подрезать из соседних кабинетов. Так… Если нет сейфа, тогда важные документы должны храниться… В шкафу. Ага. Под шкаф для бумаг использовался буфет со стеклянными дверцами. Вместо фарфора просвечивают папки. Вытащил их на стол, полистал. Так… Список русского персонала. Кто-то отмечен крестиком, кто-то галочкой. Крестик — значит, выбраковка. Могильный считай крестик. Галочка — принят на службу. В одной из строк вписано имя: Лев Борисович Яковец. И крест рядом. Жирный такой, без шансов. В расход собираются доктора пустить. Ну ясен пень, с такой-то фамилией.

Сейчас все исправим. Порылся на столе. Нашел чернильную ручку и печать Аненербе. Зачеркнул крестик, и рядом поставил галочку. Написал по-немецки: «Исправлено», дату вчерашнюю влепил, подпись неразборчивую и печать шлепнул. Готово! Вряд ли списки будут здесь перепроверять. Судя по сопроводительной бумажке, что подколота сверху, они уже на отправку в Черняковицы приготовлены. На всякий случай поплевал на разворот и слепил вместе листочки. Типа склеились нечаянно, чтобы ненароком в исправления мои раньше времени никто не заглянул.

Так. Теперь с Яшкой разобраться надо. На него, как на умом двинутого, медкарта должна быть.

Глава 5

Я поскреб в затылке, глядя на какую-то чертову прорву папок пациентов. Они были толстые и тонкие, были явно совсем старые, надписи на которых уже почти выцвели. И новенькие, с аккуратными отпечатанными на машинке наклейками. Но самое дурацкое было другое. Я понял, что не помню, как Яшку зовут! Он ведь не Яшка вовсе по документам, а вовсе даже какой-то Коля. Отличная задача — найти папку какого-то Коли среди тысячи других папок.

Допустим, можно не смотреть все хоть сколько-то потертые дела, его недавно туда отправили. И все равно их остается слишком много…

Так, давай дядя Саша, напряги профессиональную память… Он же называл фамилию, ведь называл!

Колька… Колька…

Опа! Что еще за шум?

Сначала я услышал голоса, но подумал, что это на улице. Но когда раздался лязг решетки… Вот же гадство! Кому-то не терпится поработать ночью?

Я быстро окинул глазами комнату в поисках хоть какого-нибудь укрытия. Скорее всего, не сюда идут, дверей на четвертом этаже много, но лучше перестраховаться.

Сервант со стеклянными дверцами не годится, вешалка для одежды… Столы, четыре штуки антикварных, разной степени потертости. О, вот этот подойдет! Могучий одр из черного дерева с двумя тумбами, девственно чист, только настольный прибор поставили. Для Зиверса? Хотя вряд ли, наверняка у него отдельный кабинет есть.

Голоса приближались.

Бл*ха, да какое мне дело, чей это стол? Я ужом юркнул между двух тумб и затих. Стол в углу, вроде не должно быть меня видно. Разве что кто-то попытается за этот стол сесть.

Светская болтовня на немецком затихла. В замочной скважине заскрежетал ключ. Вот я везунчик, а! Все-таки сюда пришли. Принесло ж их, мать твою. Ночь же на дворе, какого хрена вам не спится⁈

— Странно, дверь вроде как открытой была… — заговорил один. Голос вроде даже смутно знакомый, но это не точно. Включился верхний электрический свет. — Надо узнать, кто уходил последним…

— На вид вроде ничего не пропало, — заговорил второй. Голос чуть скрипучий, как у самца Бабы Яги. — Да и что здесь взять можно сейчас? Все столы делами психушки завалены, а они даром никому не сдались.

— Но это не значит, что надо относиться к правилам наплевательски, — сказал первый. Мысленно я почему-то назвал его «отличником». Были в его голосе какие-то нотки, свойственные заучкам.

— Это правда, — согласился «Баба Яга». — К правилам надо относиться со всей серьезностью.

Натянутый такой слегка был диалог. Будто оба его участника перебрасывались фразами, чтобы не молчать, потому что знают, что разговор на самом деле пойдет не об этом. «Черт, а вдруг у них тут свидание?» — мелькнула дикая мысль. Дядька в возрасте соблазнил молодого, и теперь они поддерживают светскую беседу перед тем, как начать. Бррр. Вроде в Третьем Рейхе на этот счет были какие-то довольно суровые законы… Но с другой стороны, раз были законы, значит и их нарушители тоже были…

— Но вы хотели не об этом поговорить, верно? — сказал отличник.

— Верно, — согласился Баба Яга.

— И речь пойдет про ликантропию, так? — отличник загромыхал стулом. Придвигая его к моему «убежищу». Благо, не с той стороны, где я прятался.

— На совещании я заметил, что вы… Как бы это сказать… Не питаете к этой теме особого пиетета, — Баба Яга засмеялся.

— Послушайте, но вы же видели отчеты криминалистов? — в голосе отличника зазвучало раздражение. — Любой здравомыслящий человек может сделать вывод, что это действия ловкого авантюриста, но никак не мифического русского оборотня. Если бы на Гогензайма и прочих напало чудовище, то картина была бы совсем иная…

— Подождите, остановитесь! — перебил его Баба Яга. — Я ваши аргументы слышал на совещании, незачем их повторять. Я чрезвычайно рад, что вы тоже считаете все эти фантасмагории бредом.

— Тогда о чем… — отличник споткнулся. На несколько секунд повисло молчание.

— Вы умный молодой человек, — вкрадчиво проговорил Баба Яга. — Скажите мне, что произойдет, если герр Зиверс прислушается к вашим аргументам и свернет проект исследования феномена «русской ликантропии».

— Мне кажется, герр Зиверс и так куда больше увлечен медицинским центром для герра Рашера, — вот тут раздражение звучало вовсе не нотками. Тон стал практически обиженным.

— И все-таки ответьте мне, — настаивал Баба Яга.

— Мы вернемся в Берлин, — хмыкнул отличник. — Или нас отправят в другое место, где наша работа будет более нужна.

— Что вы собираетесь делать, когда война закончится? — вдруг резко спросил Баба Яга.

Бл*ха, а ведь старый и впрямь, соблазняет молодого. Только не на потрахаться. А на кое-что другое. Колено затекло, шея заныла. Интересно, долго они тут собираются переговариваться? И кто это такие, черт возьми? Эти два хрена явно из Аненербе, раз были на совещании. Кажется, Баба Яга тут давно, я уже слышал где-то этот голос. А отличник прибыл вместе с Зиверсом.

— Вернусь в университет, — как будто с некоторой горечью ответил отличник. — Женюсь на Гретхен, мы планируем свадьбу следующей весной.

— Есть сбережения? — в голосе Бабы Яги зазвучал сарказм. Отличник промолчал. Заррраза, за все время разговора они ни разу не назвали друг друга по имени!

— Вы не подумайте, что я смеюсь или издеваюсь, — серьезно сказал Баба Яга. — Прежде чем составить с вами этот разговор, я справился о вашем благосостоянии. Лично я нахожу несправедливым, что человек вашего ума должен чуть ли не перебиваться с хлеба на воду.

— Я нормально зарабатываю! — вспыхнул отличник.

— Норма, мой друг, это очень субъективное понятие, — Баба Яга снова усмехнулся. — Впрочем, если вас нынешнее положение вещей устраивает… И вам хочется и дальше дарить своей Гретхен дешевые колечки и прятать глаза, когда она засматривается на витрины дорогих магазинов… Жилье, опять же… У нас действительно неплохая зарплата, но ее все равно не хватит на домик в пригороде. И вам придется ютиться со своей супругой в одной квартире с вашей мамой. В грязном городе. Только представьте, как было бы прекрасно поднести в дар вашей матери и вашей невесте отличный дом. Просторный, с цветником и ажурными воротами…

— Хватит, — буркнул отличник. — Вам необязательно все это говорить. Вы знаете, что все мои деньги уходят в счет долга. И если вы позвали меня только затем, чтобы еще раз поиздеваться, то…

— Вовсе нет, — было слышно, что Баба Яга улыбается. — Я как раз хочу вам предложить решение вашей проблемы.

— Я не предатель! — быстро сказал отличник.

— А кто говорит о предательстве? — Баба Яга хмыкнул. — Лично я всей душой и телом болею за победу великого фюрера. Речь же совсем не об этом.

— А о чем? — отрывисто спросил отличник.

— Как вы верно сказали в самом начале нашей беседы — о ликантропии, — усмехнулся Баба Яга.

— Но я же сказал… — в замешательстве пробормотал отличник.

— Я помню, что вы сказали, — мягко проговорил Баба Яга. — И если вы продолжите настаивать на этой точке зрения, то проект свернут, а нас всех отправят в другое место. И тогда вы вернетесь с войны в крохотную квартирку, к своей любящей невесте, и к своему долгу. Но может быть и другой исход. Мы с вами находимся в уникальном положении сейчас. И только от вас зависит, как сложится ваша жизнь дальше. Как убогое и жалкое существование, или… Или по-другому.

— Говорите уже, — почти прошептал отличник.

— Друг мой, подумайте о ситуации немного под другим углом, — сказал Баба Яга. — Мы с вами понимаем, что этот пресловутый вервольф — не более, чем какой-то авантюрист, который просто с фантазией подошел к своим убийствам. Русский он или еврей, нам с вами неважно. Но пока считается, что то, что здесь происходит, имеет мистическую природу, наше с вами положение может считаться неуязвимым. Мы можем входить в любые двери, требовать любую нужную нам информацию и вообще… Понимаете же?

Пауза. Видимо, отличник кивнул, потому что Баба Яга продолжил даже с большим воодушевлением.

— Когда наши возьмут Ленинград, то через Псков в Европу хлынет поток невероятных ценностей. Антиквариат, работы великих художников, уникальные ювелирные изделия… Вы хоть представляете, сколько в Германии, да и не только, есть людей, согласных платить огромные деньги, чтобы заполучить хотя бы крохи из этих сокровищ?

— Но ведь мы к этому потоку не имеем никакого отношения, — возразил отличник. — Граф фон Сольмс-Лаубах…

— Герр граф — фанатик, — отмахнулся Баба Яга. — А мы с вами — нет. Ему волю дай, он даже последние штаны бы с нас снял, если бы их можно было в музее выставить. Ладно, ладно, я согласен, что часть сокровищ имеет национальную ценность, и на них претендовать — это будет тем самым предательством, которым ни я, ни вы заниматься не хотим. Но ведь есть и многое другое! Не имеющее музейной ценности, зато имеющее… Общечеловеческую. И если мы с вами будем здесь находиться в полных силах, пока герр Гиммлер уверен, что мы исследуем феномен ликантропии, то…

— Я понял, к чему вы клоните, — проговорил отличник. И не сказать, чтобы с осуждением.

Я так заслушался, что забыл уже про свое затекшее колено и про упирающееся во что-то твердое плечо. Это же натуральный заговор! Причем эти два хрена собрались использовать меня в качестве прикрытия своих загребущих ручонок!

— …всего лишь признать, что ваши выводы были преждевременными, — продолжал тем временем, Баба Яга. — Что, изучив новые обстоятельства, вы пришли к выводу, что русская ликантропия как явление нуждается в тщательном изучении, потому как этот феномен можно поставить на пользу вермахта… Да что я вас учу, вы же этнограф!

— По второй специальности, — ответил отличник. — По первой я все-таки психиатр.

— Тогда вы лучше меня представляете, что сделает с этими несчастными изувер Рашер, — Баба Яга зло фыркнул.

Нда, как-то две подружки, змея и лягушка вышли погулять…

— Я с самого начала был не согласен, чтобы Рашер занимал психиатрический госпиталь, — сказал отличник.

— Так что вы скажете? — требовательно спросил Баба Яга.

— Я могу сделать то, что вы говорите, — отличник помолчал. — Только я не очень понимаю, каким образом…

— Все остальное я беру на себя, — заверил Баба Яга. — Главное, чтобы в рейсхканцелярии были убеждены, что ликантропия — реальна. И это очень важный проект. Все ваши выкладки должны звучать до-сто-вер-но, вы понимаете? Чтобы были местные жители, которые рассказывали что-то про древнее волчье божество, чтобы мы как бы случайно наткнулись на несколько алтарей с волчьими зубами и шкурами… Вы умный человек, мой друг, я уверен, что никто лучше вас ничего подобного не сделает.

— Вы забываете, про настоящего вервольфа, — мрачно сказал отличник.

— Про того парня, который свернул шею Гогензайму? — усмехнулся Баба Яга. — И что с того? Пусть себе развлекается и дальше. Просто оборачивайтесь почаще, чтобы он случайно на вашем лбу вольфсангель не нарисовал.

— Так, подождите… — задумчиво проговорил отличник. — Вы предлагаете мне сейчас активно педалировать тему вервольфа и ликантропии, чтобы наши полномочия остались такими же широкими, как сейчас на некое продолжительное время. И по каким-то своим каналам намерены зачерпнуть из золотого потока, который хлынет из Ленинграда в Европу через Псков. Я верно понял?

— Я знал, что вы умны, мой друг, — сказал Баба Яга. — И в качестве жеста доброй воли… Вот, это всего лишь небольшая мелочь.

— Взятка? — сдавленный смешок.

— Ой, да бросьте! — отмахнулся Баба Яга. — Это мелочь по сравнению с тем, сколько мы с вами сможем заработать! Мы ведь договорились?

— Да, — после короткой паузы ответил отличник.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Баба Яга. — Тогда мы можем идти, иначе наше отсутствие заметят и начнут задавать вопросы…

— Нет, подождите, — стул снова грохнулся о заднюю стенку стола прямо над моим ухом. — Раз уж мы здесь, я должен кое-что сделать.

Шаги. Потом хлопок, кажется он взял стопку папок и грохнул ее об стол. Зашуршали страницы.

— Что вы делаете? — спросил Баба Яга.

— Нам же нужна ликантропия, верно? — теперь уже усмехнулся отличник. — Считайте, что сейчас я ее создаю!

Молчание, тихие смешки, скрип ручки по бумаге.

— Семь случаев будет достаточно для начала? — спросил отличник.

— Друг мой, это же гениально… — восторженно прошептал Баба Яга. — Я даже и подумать не мог…

— Рад, что вам нравится, — проговорил отличник. — Вот теперь мы можем идти.

Шаги, щелкнул выключатель, хлопнула дверь, ключ повернулся в замке дважды. Удаляющиеся шаги по коридору. Лязг железной решетки.

Уф… Мне понадобилась вся сила воли, чтобы не застонать, когда я выбрался из-под стола. Завязанное в узел тело затекло адски, и распрямлялось мучительно.

Интересно девки пляшут и грудями шевелят… Это получается эти двое из Аненербе решили хайпануть на моей диверсионной деятельности? Что ж… Такая шумиха мне только на руку. Мистики им захотелось? Будет вам мистика-ху*стика. Гады уже делят шкуру неубитого Ленинграда. Только шкуры не будет. Выстоит город-герой, уж мне ли не знать.

Кабинет заперли снаружи. Не критично. Так даже безопаснее сейчас искать медкарту Яшки. То есть Коли. Я стал перебирать папки с незатёртыми корочками. Сколько пациентов в психушке? Сотни четыре-пять? Николаев там максимум с десяток наберётся, или того меньше. «Коля Коля, Николай, сиди дома не гуляй, серый волк тебя найдёт, серый волк тебя спасет» — напевал я, перефразировав частушку и роясь в бумажках.

Вот! Николай Васильевич Синицын, 1905 года рождения. Поступил в сентябре. Предварительный диагноз — параноидальная шизофрения. Блин, фотки нет, конечно. Но вроде все сходится. Похоже это наш Яшка. Так… Шизофреников Рашер в первую очередь на опыты пустит. Садюга-доктор горазд на выдумки. Из своего времени я помнил, как он будет проводить эксперименты на устойчивость людей к гипотермии, к ядам к ожогам и горчичному газу. Сволочь ноги будет ампутировать без анестезии. Плечи мои передернулись, а в душе вскипело. Одно дело слышать об этом в документальной хронике, а совсем другое, когда это происходит здесь и сейчас. Рашер будет травить, жечь фосфором и морозить сотни пациентов до смерти. Особенно он развернется в сорок втором. В мозгу щелкнуло — хрен тебе, а не эксперименты! Вервольф тебя на ремни пустит. Теперь с основной целью — спасти янтарную комнату, у меня возникла еще одна, побочная, но не менее важная. Нужно во что бы то ни стало ликвидировать Рашера. Если убить садюгу, много народу избежит мучительной смерти. Вот только как добраться до гада, если психушку уже вышками оградили и превратили, практически, в концлагерь? Стоп… У нас же есть там свой человек. Ну, не совсем у нас, у банды часовщика там целый психиатр действующий. Я же ему только что карьеру поправил и жизнь продлил, исправив крестик.

А теперь с Яшкой разберемся. Я полистал медкарты других пациентов. Нашел дедушку с диагнозом амнезия. Взял чистый лист и переписал анамнез, поставил каракули подписей. Готово! Вырвал листочек из Яшкиной медкарты и вложил новый. Теперь Коля не шизофреник, а обычный человек, потерявший память. На таком не будут свёртываемость крови изучать, стреляя в шею и давая препараты-коагулянты. Скорее всего, Рашер будет с его мозгом экспериментировать. Это, конечно, не лучше, но пока он там развернет операционный блок, пока наберет персонал для проведения лоботомии, уверен, пройдет еще не мало времени и я придумаю, как вытащить Яшку оттуда.

Через зашторенное окно уже забрезжил рассвет. Нужно торопиться. Я поковырялся в замке отмычками и отпер дверь. Еще минут десять у меня ушло, чтобы ее запереть. Выглянул в окошко с торца коридора и еле слышно пощелкал пальцами. Цыган начеку. Свесил вниз вихрастую голову:

— Чего так долго, дядь Саша, я уж думал тебя того…

— Мы еще повоюем, — тихо хмыкнул я. — Кидай ремень.

Глава 6

Больше всего хотелось забуриться к себе и вырубиться. Тут и спать-то осталось всего ничего, но хоть сколько-то урвать. А рассказать о результатах своего «вторжения на территорию Аненербе» я могу и завтра, не горит. Почти спал на ходу, натурально. Открыл дверь, зацепился рукавом гимнастерки за торчащий гвоздь. Бл*ха…

Недавно выдали одежду, а я ее уже в лохмотья превратил. Примерный учитель немецкого, ничего не скажешь…

Я шагнул в сторону лестницы, и…

Так вообще бывает с почти спящим мозгом. Озарение приходит, откуда не ждешь, как говорится. Вот и на этот раз. Несложная логическая цепочка привела меня внезапно к самой что ни на есть женской проблеме. Нечего надеть. Марта позвала меня на вечеринку, а у меня из одежды — комплект бомж-стайл от Михалыча и галифе-гимнастерка с красноармейского склада, реквизированного оккупантами. Сапоги, может, и неплохие… Ботинки на сменку имеются. Но. Встречают-таки по одежке.

Ноги свернули в сторону комнаты Степана. Во-первых, мне есть, что ему рассказать. А во-вторых, его стиль как бы намекает, что он знает, где в нынешних условиях можно достать модную одежду. Костюмчик, там. Ботиночки лакированные. Галстук…

Обычно мне на внешний вид как-то по фиг, но сейчас этот вопрос действительно встал, можно сказать, ребром. С одной стороны, подслушанный только что разговор был информацией очень ценной, а с другой… А вот с другой он не значил ровным счетом ничего. Потому что я не видел, кто именно там договаривался. «Баба Яга» и «отличник» были сейчас для меня просто набором звуков. Осторожные фрицы не назвали своих имен. А узнать их мне чертовски хотелось. И чтобы это знание заполучить, неплохо бы начать вести активную социальную жизнь, а не только работать на работе и шнырять мстителем-вервольфом по ночам. Немцы с большой неохотой пускали на свои мероприятия русских. Но с этим я что-нибудь придумаю, проблемы надо решать по мере поступления. Почему бы не начать с подходящего для светских мероприятий костюмчика?

Я тихонько постучал в дверь Степана. Блин, время дурацкое, он поди давно десятый сон смотрит. А устраивать тут биг-бада-бум — такая себе идея, разбужу остальных жильцов, а среди них далеко не все жулики, хватает и болтливых кумушек…

Но дверь распахнулась неожиданно быстро.

— Так и думал, что это ты, — Степан быстро отступил вглубь комнаты, приглашая меня войти. Сонным он не выглядел. Одет был в домашнюю шелковую пижаму, волосы стянуты сеточкой. Пижон, бл*ха. И комната у него такая же пижонская. Нет, ковров на стенах здесь не было, только толстый войлочный палас на полу. Зато мягкой мебели для такого небольшого помещения было многовато. Широкий диван, в углу рядом с окном — два кресла, несколько разномастных пуфиков, а рядом с дверью еще и оттоманка с ворохом подушек. И пижама эта полосатая. Выглядел Степан как какой-нибудь советский курортник из Ялты, какими их в старых фильмах показывали. Он вопросительно уставился на меня. — Есть новости?

Я вкратце изложил. Мол, так и так, нашел вашего парня в списке, исправил крестик на галочку, авось прокатит. Вдаваться в подробности и рассказывать про подслушанный разговор, ясен пень, не стал.

— Так что, получается, дело сделано? — Степан прищурился.

— Боюсь, что это только начало, — я покачал головой. — Сразу вашего доктора Яковца на растопку теперь не пустят, это правда. Но он там все равно, что в тюрьме. И даже хуже. Так что я всего лишь выкружил немного времени, но тормозить точно не надо.

— Но ведь если он останется сотрудником, то у него должна быть возможность выходить наружу… — рыжие щеточки бровей Степана пришли в движение — в голове явно напряженно шевелились мысли.

— Эх, плохо ты знаешь наших оккупантов, — вздохнул я. Разумеется, кое-какие подробности нюрнбергского дела врачей я знал. Но только до этого самого процесса еще несколько лет. И даже сообразительный Степан плохо себе представляет, что за люди вьют гнездо под боком у Пскова. — Твой парень там такой же подопытный, как и его пациенты. Просто издеваться над ним будут по-другому.

— Н-да… — Степан явно приуныл, между бровей пролегла глубокая складка.

— Не ссы, Степа, я же не сказал, что с этого дела спрыгиваю, — я криво ухмыльнулся и хлопнул его по плечу. — Раз вы через эту больничку дела свои крутили, значит где-то у вас есть всякие схемы, планы и прочее?

— Конечно, — Степан кивнул. — Там правда перестройка вовсю, но…

— И еще кое-что, — я почувствовал, что колени у меня уже откровенно подгибаются от усталости и сел на оттоманку. — Одежда мне нужна. Модная, красивая, чтобы не стыдно было в свет выйти. Понимаешь, о чем я?

— А какое отношение это имеет к… — нахмурился Степан.

— Степа, давай каждый из нас будет делать свою часть дела, идет? — чуть резче, чем мне хотелось бы, ответил я. Потом примирительно продолжил. — Я всю ночь не спал, а мне ни хрена не двадцать. И уже скоро снова вставать. Считай, что гонорар у меня такой — пиджак с карманами, ботинки лаковые и прочее… Что там сейчас модно? Можешь помочь?

— Встань-ка… — Степан отступил на пару шагов, прищурил один глаз, как будто снимая мерки. — Нет, тут лучше все-таки… Сейчас, подожди немного.

Он пересек комнату, уворачиваясь от понаставленных всюду пуфиков, и подошел к комоду. Едва ли не единственному предмету мебели в этой комнате, у которого не было мягкой поверхности. Выдвинул ящик, порылся в нем, извлек сантиметровую ленту и вернулся ко мне. Покрутился вокруг, прикладывая ее к разным местам. Тщательно записал все цифры в крошечный блокнотик. Кивнул.

— Будет тебе одежда, Саша, — сказал он. — Как скоро надо?

— Сегодня вечером сможешь? — спросил я.

— Думаю, кое-что смогу, — тонкие губы Степана растянулись в самодовольной улыбке. Лисья морда стала хитрой, будто он задумал какую-то очередную авантюру. Но телепатом я не было, а расспрашивать не стал, надо было и правда успеть хотя бы пару часов поспать.

* * *

Граф задумчиво пролистал очередную порцию переведенных бумажек. Покивал. Разложил по разным папкам по какому-то одному ему ведомому принципу. Посмотрел на меня и наморщил лоб, будто что-то пытаясь вспомнить. Потом его лицо вдруг просветлело.

— Ах да, герр Алекс! — сказал он. — В полдень никуда не уходи, нас ждут на одном официальном мероприятии.

— Хорошо, герр граф! — сказал я.

— Хм, я думал, что ты спросишь, что это за мероприятие, а я отвечу, что это сюрприз, — граф подмигнул. Он выглядел слегка осунувшимся, но скорее от излишнего энтузиазма. Настроение у него было отличное — глаза горят, пальцы подрагивают, в предвкушении ценной музейной добычи. Я вспомнил «отличника» и «Бабу Ягу», которые как раз против него и плели заговор. Да уж, жаба и гадюка… В общем-то, граф был не самым плохим человеком. Для фашиста… Тьфу ты, бл*ха… Да уж, попал в ситуацию, когда приходится в сортах го*на разбираться.

— В следующий раз буду любопытнее, чтобы не портить вам шутку, — усмехнулся я. — В полдень я буду готов. Надеюсь, сюрприз приятный.

В полдень граф заявил, что нам надо спуститься в актовый зал посетить одно любопытное мероприятие. При этом он хитро улыбался. Видно, что силился, чтобы не рассказать мне его суть.

Мы прибыли туда с ним и с Мартой. На фоне своих спутников я выглядел немного оборванцем. Хоть форму и постирал с утра и утюгом просушил как мог (подсыхала уже на мне), но штопаная гимнастёрка слишком уж контрастировала с английским костюмчиком графа и с безупречным приталенным форменным жакетом Марты. И где она только такой урвала? Скорее всего перешила под себя. Другие женщины-немки, даже если и были стройные, выглядели в такой же форме по сравнению с ней, как худые коровы после голодной зимовки.

Зал битком. На сцене за кафедрой опять что-то вещает Зиверс. Ряды аплодируют ему стоя. А он любимчик публики. Это еще его дружок Рашер не приехал, тогда вообще развернется, и в Пскове только и будут судачить о гениальных опытах над пленными во славу Великой Германии.

Мы сели на свободные места, которых уже почти не осталось. Я оглядел зал и прикинул. Так-с… А, вот бы бомбу сюда заложить. Хотя нет. Это мешок взрывчатки надо будет целый, чтобы столько народу посечь. А если колонны несущие подорвать? Чтобы всю конструкцию обрушить. Но тут тогда не точечно бить придется, а залпом в нескольких местах одновременно и желательно, чтобы спец определил слабые места конструкции, куда взрывчатку подложить. Где такого спеца взять? Пока негде. О! А может припереть двери и пожар устроить? Здание кирпичное, гореть плохо будет. Бензином залить? Или… В моей голове крутились планы диверсии. Пока такое провернуть явно не получится. Но планы строить никто не запрещает.

Тем временем на сцену взобрался какой-то хрен. Приезжий, я его вроде раньше не видел. В звании штурмбаннфюрера СС, нашивку не разглядел. Он развернул красную кожаную папку со свастикой, прокашлялся и торжественно объявил:

— Сегодня мы чествуем наших верных сподвижников, кто своей доблестью доказал преданность Третьему Рейху! Тех, кто верой и правдой служит Великой Германии, несмотря на то, что имел несчастье родиться в этой варварской и отсталой стране. Советская машина не смогла сломить их честолюбивый ум, не смогла поработить их волю. Они с первых дней войны выбрали правильную сторону!

Ёпт! Чуть не вырвалось у меня вслух. Они собрались предателям награды вручать? Я сжал кулаки, пальцы хрустнули. Марта посмотрела на меня и улыбнулась. Я скривился в ответ уголком рта. Что-то не до улыбок.

Нет, я конечно, знал, что на стороне Германии воевало больше миллиона советских граждан. Даже отельные казачьи полки будут сформированы. В школе на истории нам такого, конечно, не рассказывали. Это потом уже сеть наводнилась противоречивой информацией.

Но теперь я сам видел, воочию, как «наши», даже язык не поворачивался так их называть, участвовали в расстрелах и карательных операциях. Поддерживали фашистский полицейский террор в оккупированных населенных пунктах. Вот, к ним у меня отдельные счеты. Надо будет их как-то задокументировать, что ли. Всех не перебьешь ведь.

Тем времен штурмбаннфюрер стал зачитывать приказ от имени аж самого Альфреда Розенберга. Вызвал на сцену некоего Брыкалина, заведующего коммунальным хозяйством и нацепил ему на грудь знак отличия для восточных народов. Этакую восьмиконечную звезду с рельефными лучами, в центре которой имеется круглый щиток с растительным орнаментом. Желтая блестяшка сияла на груди Брыкалина, а тот тоже, мать его, сиял от счастья. Я тебя запомнил, гнида.

Стоп! Насколько я помню, этот знак фюрер учредит только в сорок втором. Я почему помню, товарищ мой любил военные цацки коллекционировать. Был у него такой значок в коллекции. Он его называл «Крест предателя». Звезда эта крест напоминала лишь отдаленно, из-за еле заметных скрещенных мечей, которые выступали за поля совсем чуть-чуть. Чтобы на их фоне награды для истинных арийцев бледно не смотрелись. А тут получается уже знак в ходу в сентябре сорок первого. Япона-матрёна! Похоже, что я меняю историю. Надеюсь, что в лучшую сторону.

Ну, конечно же, в лучшую, чем больше гадов я прикончу, тем скорее победа. Ну, даже если я и не приближу ее во времени значительно, то по крайней мере баланс потерь с нашей и вражеской стороны немного подвину.

Потом вызвали начальника полиции деревни Заорважино. Хмурого казака с усами Бармалея. Ему тоже нацепили цацку, и я тоже его запомнил. Таких прихвостней, что уже в первые месяцы до наград дослужились, надо в первую очередь на карандаш брать.

Хрен с трибуны снова стал вещать, зачитывал подвиги очередной гниды, которую собрался награждать. Я даже не слушал, что он там такого сотворил. Внутри все кипело и бурлило. Краем уха расслышал, что спас какую-то важную шишку. Его тоже я запомню, выйди только, покажись… Важных шишек мочить надо, а не спасать. Оратор сделал паузу, обвел глазами зал и торжественно объявил имя очередного предателя.

— Герр Алекс Волков!

У меня чуть башка не взорвалась. Чего⁈ Да ну на хрен!.. Но быстро охладил пыл, включив логику. Так, это мне, наверное, за спасение графа? Фух… А я-то подумал. Ну, да, точно. Вон и босс мой на меня косится и лыбится во всю ширь своих тонких змеиных губ:

— Алекс! Мой друг! Что же вы застыли? Ты ошарашен моим сюрпризом? Ну-ну, смелее. Иди на сцену.

— Я горжусь тобой, Алекс, — прошептала мне на ухо Марта.

Фашики лениво хлопали. Особого рвения аплодировать мусорной расе не выказывали. Но прилежно махали руками в такт.

Я встал и поплёлся на сцену. С первого ряда на меня смотрел Зиверс и улыбался. Когда я проходил мимо, он воскликнул:

— Не все русские свиньи, оказывается есть среди них и герои!

Ага, молча кивнул я. Придет время, и я забью тебе в глотку этот самый знак.

Никак не думал, что первой моей наградой в этом времени будет фашистский знак отличия. Хотя с другой стороны… Я же диверсант. Разведчик. Чем больше я буду казаться своим, тем проще Вервольфу будет охотиться. Бойтесь ночи, герры фашисты. Я натянул улыбку и взошел на сцену. Во время вручения скромно повернулся к залу. Пусть все мою рожу запомнят. Для «карьеры» полезно…

Уф. Что-то столько событий, что даже не верится, что рабочий день закончился в положенное время, а не заполночь.

Я быстро чмокнул Марту в щеку, прошептал, что зайду за ней минут через тридцать. Надо же, мол, мне привести себя в порядок, чтобы перед друзьями Марты в грязь лицом не ударить. И помчал домой. Переодеваться в еще пока неизвестно что.

Пробежал по коридору, постучался к Степану. Никого. Наверное, у часовщика сидят. Но дверь Лазаря Борисовича тоже оказалась запертой. Рыжий Ковальски решил меня надуть? Ладно, хрен с ним, буду изображать хорошего парня в том, что есть. Побреюсь только…

Я взлетел по лестнице на свой чердак, распахнул дверь. Замер на пороге. Потом не удержался и заржал. На моей убогой кровати был разложен элегантный двубортный костюм, серый в полоску, шелковая рубашка, два галстука — видимо не решил Степан, какой лучше — темно-бордовый или темно-синий. На стуле лежала шляпа. Серый хомбург с шелковым кантом. Лаково поблескивали ботинки на обшарпанных досках пола. Задаваться вопросом, как Степан попал в мою комнату, я не стал. Ясно же, что эти замки могут остановить только честного человека. Каковым мой сосед с лисьей мордой явно не был.

Я осмотрел костюм еще раз. Встряхнул, прикинул на себя… Хм, надо же, какая ткань качественная… Хороший костюм, вообще ни разу не похож на товар советской легкой промышленности. Я посмотрел на лейбл. «Люсьен Лелонг». Ну да, как будто мне это что-то сказало. Даже страну-производителя не назову, фамилия какая-то… Да у кого угодно может быть. Люсьен? Француз, может быть?

Ладно, годится, хватит уже дареного коня разглядывать, дядя Саша! Тебя, если что, девушка ждет. «Не дареного, а честно заработанного!» — поправил меня внутренний голос.

Спорить я с ним не стал, и принялся за наведение марафета. Мимоходом подумав, что надо бы у наших жуликов уточнить насчет парфюма и всяких там мыльно-рыльных принадлежностей нормального качества. Я фыркнул этой своей мысли, осмотрел критически свое лицо. Потом ржавую бритву. Пожалуй, благородная щетина — это мой выбор на сегодня. Сбегал в уличный душ. Бррр. Все-таки сентябрь уже такое себе время для водных процедур на открытом воздухе. Но хоть взбодрился.

Ну что ж, новый костюмчик, пожалуйте на примерку…

Ростового зеркала в этом доме не водилось, но насколько я могу судить, покрутившись перед покрытым пятнами кухонным зеркальным огрызком, сидел костюм отлично. Ботинки были чуть тесноваты, но самую малость, терпимо. Нацепил на пиджак свежеполученный знак отличия. Ну вот, сейчас я прямо-таки образцовый коллаборационист. Прямо-таки готовый образ настоящего предателя…

Но мысль в голове не задержалась. Не было никакого смысла упиваться воображаемыми угрызениями совести.

Кстати, об этом! Надо бы по дороге к Марте купить букет цветов. А то появление Доминики, кажется выбило ее из колеи…

— Марта, тебе невероятно идет это платье, — я склонился к ее руке и коснулся губами. Протянул букет мелких белых розочек. Ничего другого в такой час найти не удалось — рынок и магазины закрыты, и мне стоило прямо-таки титанических усилий, чтобы уговорить бабулю, возившуюся в палисаднике, срезать мне несколько цветочков.

Марта, действительно очень хорошенькая в красном шелковом платье, с высокой прической и ярко-красными губами, замерла на пороге. Губы ее сложились в букву «О». Девушка стала похожей на ретро-открытку в стиле пин-ап, я даже рассмеялся.

— Что такое? Я так сильно опоздал? — я удивленно приподнял бровь.

— Это же… Нет-нет, не может быть! — Марта бесцеремонно расстегнула на мне пиджак.

— Милая, мы же вроде собирались на вечеринку? — хохотнул я, обхватывая ладонями ее круглую попу. — Я, конечно, не против, но мы тогда точно опоздаем, и твоя подруга обидится.

— Дурак! — фыркнула Марта. — Я хотела убедиться, точно ли это…

— Люсьен как его там… — я понял, что забыл, что там написано на лейбле.

— Лелонг! — вместо меня закончила Марта. — Откуда у тебя костюм от парижского модного дома?

— Марта, не делай такое лицо, — я аккуратно, чтобы не размазать свежий макияж, поцеловал ее в шею. — Взял у товарища поносить, подумал, что моя рабочая одежда не очень подходит. Но если хочешь, я могу сбегать и переодеться обратно.

— Дурак! — снова повторила Марта и стала торопливо надевать красные лаковые туфли. С букетом цветов она обошлась совершенно варварски — просто бросила его на подзеркальный столик. Пожалуй, мой костюм произвел на нее впечатление куда больше, чем этот букет. Хотя обошелся он мне недешево, прямо скажем… Бабка оказалась весьма вредной и скаредной.

Марта ухватила меня под руку и гордо вздернула подбородок. А костюмчик-то добавил мне престижа в ее глазах, как я посмотрю…

— Значит так, мою подругу зовут Ирма, — деловым тоном, как будто выдавая мне справочный материал, говорила Марта. — Она работает администратором в больнице, хотя может на самом деле не работать, она очень богата, как и ее жених. Они оба могли остаться в Штутгарте, но захотели послужить Рейху…

Я слушал и кивал, кое-что даже запомнил. Компания единомышленников. Молодых амбициозных мечтателей. Пока еще убежденных в скорой победе и в правильности выбранного пути.

Однако устроились эти мечтатели весьма неплохо. Квартира Ирмы занимала весь верхний этаж аккуратного дореволюционного особнячка, вместе с чердаком и крышей. И впрямь идеальное место для вечеринок, романтичнее не придумаешь.

Дверь распахнулась, на пороге стояла рыжеволосая девушка, тонкая-звонкая, смеющиеся глаза, большой рот. Ей было лет, наверное, тридцать, но девушки такого типа до самой старости выглядят школьницами. Ее искрящиеся глаза с любопытством уставились на меня.

— Ирма, ты собираешься пустить сюда русскую свинью? — раздался мужской голос из глубины коридора.

Глава 7

Хозяин голоса выдвинулся из полумрака собственной персоной. Ага, знаю его. Шарфюрер СС из тех, что регулярно заходят в кабинет графа. Судя по нашивкам, занимается он всяческой логистикой и перевозками. Дитрих какой-то там, не запомнил фамилию. Юноша субтильный, над верхней губой — жиденькие усишки. Ремень на серой форме затянут так туго, что талия у него смотрится чуть ли не девичьей. Вот только смотрел этот грозный вояка вовсе не на меня. А на Марту. Ее рука, которой она держалась за меня, заметно напряглась.

— Ирма, ты же обещала, что его не будет! — почти взвизгнула она.

— Марта, мы же старые друзья, не могу же я его выгнать! — рыжая хозяйка вечеринки похлопала пушистыми ресницами.

— Это ты ведешь себя неприлично, а не я! — Дитрих расправил плечи, принимая героическую позу.

— Мое поведение — это не твоя забота! — огрызнулась Марта.

— Этому русскому среди нас не место! — парень сделал еще шаг вперед, перекрывая дверной проем. — И я не допущу…

— Это ты позоришься сейчас, а не я! — Марта легонько толкнула его кулачком в не очень могучую грудь. — Придумал себе, что имеешь на меня какие-то права, и…

— Марта, ты же мне клялась… — в голосе Дитриха сквозила обида.

Хех, экспозиция ясна. Тут имеет место личная драма. Этот парень — бывший хахаль Марты, которому я перешел дорогу.

— Зачем же устраивать сцены на пороге? — усмехнулся я. — Герр шарфюрер, предлагаю нам с вами выйти во двор и поговорить по-мужски. Идет?

— Да! — запальчиво ответил Дитрих. — Нечего тут слушать это кудахтанье!

— Ты что о себе возомнил! — взвилась Марта, но я придержал ее за талию.

— Марта, все будет хорошо, — прошептал я ей на ухо. — Развлекайтесь пока, я скоро приду.

Я посторонился, давая дорогу оскорбленному в лучших чувствах шарфюреру. Его сапоги грозно загрохотали вниз по лестнице.

— Иди, ни о чем не беспокойся, — я слегка подтолкнул Марту к ее подруге и спустился следом за Дитрихом.

Двор особняка был уютным — аккуратно подстриженные кустики, слегка запущенные клумбы, усыпанные оранжевыми цветами, скамейки… Их явно не так давно перекрашивали. На улице пыл грозного шарфюрера поубавился. Он как-то привык видеть меня склонившимся над бумагами за столом, в идиотских очечках и с ботанским выражением на лице. Но оказавшись со мной лицом к лицу, внезапно обнаружил, что я выше его почти на голову, да и в плечах изрядно пошире. На лице его появилось растерянное выражение, он стрельнул глазами вправо-влево. Патруль что ли ищет, чтобы в случае чего на помощь позвать?

Впрочем, бить я его не собирался. Драки всеми разновидностями немецкой полиции очень сильно не одобрялись и довольно жестоко наказывались.

— Присядем? — я кивнул в сторону ближайшей скамейки. — Краска вроде высохла, так что одежду не изгваздаем.

— Я не собираюсь с тобой разговаривать! — собрав остатки смелости, рявкнул Дитрих.

— А у тебя какой был план? — я склонил голову на бок и с интересом посмотрел на шарфюрера. — Побить мое лицо и показать, кто тут главный?

Глаза Дитриха снова забегали.

— Да брось, Дитрих, я тебя вдвое тяжелее, — засмеялся я. — Разобраться по-мужски — это применить голову, а не кулаки. Или вас этому в вашей эсэсовской школе не учили? Давай присядем и поболтаем. Мы же работаем вместе, неужели два умных человека не смогут придумать решение этой небольшой проблемы?

На самом деле, будь он кем-то другим, я бы не стал разводить дипломатию. Даже драться бы не пришлось — рыкнул разок, и юноша сбежал бы, держась за ремень штанов. Но вот конкретно этого юношу мне хотелось зацепить на крючок. И может даже подружиться. Просто я слышал краем уха их разговоры с графом. Дитрих — это был не просто Дитрих. Кажется, именно этому исполнительному юноше граф намерен поручить демонтаж и транспортировку янтарной комнаты. На самом деле это мальчик из хорошей семьи с образованием в области архитектуры и искусства.

— Ты хорошо говоришь по-немецки, — все еще раздраженным, но уже не слишком агрессивным тоном сказал он.

— Мой отец немец, — сказал я. — В семье было принято общаться скорее по-немецки, чем по-русски.

Я изучающе смотрел на него. Он приободрился. Хрен его знает, был ли он настоящим шовинистом, или только пропагандирую листовку нашел. Но ему явно стало легче от осознания того, что я не совсем настоящий русский.

— Так это поэтому герр граф взял тебя к себе? — обрадованно произнес он.

Через пять минут легкой беседы, Дитрих выложил мне все свои печали, как на духу. Они с Мартой знакомы чуть ли не с рождения. Родители жили в соседних домах, дружили, собирались их поженить, когда время придет. Они всегда с Мартой были вместе. И на фронт отправились тоже вместе. Вот только в Пскове все пошло наперекосяк. Отношения разладились, Марта стала его избегать и крутить носом. А потом появился я. И Дитриха все эти обстоятельства очень печалят.

— Друг мой, ты же мужчина, — сказал я. — Ты умный, образованный, на хорошем счету, и тебя ждет блестящее будущее. Ты не должен зацикливаться на одной женщине.

— Наверное, ты прав, Алекс… — проговорил он и лицо его стало таким умилительно-серьезным, что я чуть не заржал. Хорошо сдержался, а то пафос момента был бы похерен. — За меня всю жизнь, получается, думали мои родители. Они говорили, что мы с Мартой должны пожениться, и я был убежден, что так и будет. Только здесь я получил полную власть над своей жизнью!

— Ну так что? — я кивнул в сторону входной двери в особняк. — Вернемся на вечеринку? А то девушки волнуются.

— Да! — Дитрих вскочил со скамейки, сделал шаг к двери, потом повернулся и протянул мне руку. Я, разумеется, рукопожатие принял. — Алекс, я рад, что с тобой познакомился. Ты хороший человек.

— Я тоже рад знакомству, Дитрих, — ответил я. — Надеюсь, оно нам обоим пойдет на пользу.

Когда Марта увидела нас входящими в квартиру ее подруги вместе, то ее глаза от удивления стали большими и круглыми. Она явно хотела оттащить меня в сторонку и узнать, что такое между нами произошло, что мы вернулись чуть ли не друзьями. Но Дитрих шагнул к ней первым, взял за локоток и отвел в соседнюю комнату, скрытую занавеской. Разговор длился недолго, повышенных оборотов не было слышно. Буквально минут через пять они уже вышли. Причем Марта выглядела еще более удивленной. Ну а я, за время пока они шушукались, я успел познакомиться с остальными гостями. Кроме нас с Мартой и Дитриха, их было восемь, то есть четыре пары.

В сущности, эта вечеринка мало чем отличалась от многих других-прочих, на которых мне случалось бывать. Сначала все просто болтали, разливая по бокалам содержимое многочисленных бутылок. Потом кто-то включил патефон, начались танцы. Потом кто-то предложил сыграть в фанты. Потом снова танцевали. Рассказывали анекдоты. Делились сплетнями. Обсуждали планы на будущее.

В чем-то это было странно. Девушки в красивых платьях, парни — кто в форме, кто в гражданском. Смех, звон бокалов, шуточки… Будто вокруг не было никакой войны. Будто сегодня утром виселицу на площади не «украсили» тремя свежими трупами с табличками «вор», «предатель» и еще один «предатель». Будто в нескольких километрах не обтягивали стену госпиталя очередным слоем колючей проволоки. Будто впереди не было кровавой бани с миллионами погибших…

Я проводил Марту до двери, поцеловал на прощание, увернулся от намека на приглашение в гости и вернулся к себе. Настроение было странное. В бою все очень просто — человек, по ту сторону прицела — враг. А вот здесь и сейчас… Враг перестал быть однородной серой массой, у него появились лица. Причем лица эти были нередко симпатичные. Тот же самый Дитрих, который обозвал меня русской свиньей, оказался, в сущности, неплохим парнем. Этакий наивный идеалист, умеющий весьма артистично читать стихи. Очень смешно балансировал на одной ноге, удерживая на голове бутылку, когда ему выпал такой фант. Марта… Вздорная, страстная. Ирма, такая трогательная в своей заботе о животных…

Ясен пень, это все не было для меня каким-то сюрпризом или открытием. Просто мысли, которые крутились в моей голове, пока я шел домой по пустынной улице, а в голове шумело несколько бокалов вина.

* * *

— О, это же мой спаситель! Я вас ждала! — вибрирующий голос Доминики прозвучал за моей спиной. — Алекс, я хотела поздравить вас с наградой, но на церемонии вокруг вас было так много людей, что я не смогла протолкнуться. И да, я не успела сказать вам спасибо, а ведь вы спасли мне жизнь.

— Не стоит благодарности, — я вежливо кивнул. — Я просто сделал то, что и любой мужчина на моем месте.

— Какой вы, однако, скромный, — ее полные губы тронула легкая улыбка, в янтарных глазах заплясали искорки.

Забавно. Она не кокетничала и не делала вид, что мы столкнулись случайно.

— Я кое-что о вас узнала за это время, — сказала она. — Оказывается, вы на самом деле русский.

— У вас какое-то дело ко мне, фройляйн Радзивилл? — прохладно спросил я. Мы стояли перед дверью в наш с Мартой кабинет, и я был уверен, что Марте наш разговор отлично слышно.

— На самом деле, целых два, — улыбнулась Доминика. — Во-первых, я не люблю чувствовать себя кому-то должной, поэтому… Вот. Мне никогда не приходилось оценивать свою спасенную жизнь, так что я просто хочу подарить вам самое ценное, что у меня есть.

Тонкие пальцы Доминики нашли мою руку, легонько сжали, потом она вложила в мою ладонь какой-то небольшой предмет. Глаза ее в это время неотрывно смотрели в мои глаза.

— Право, не стоит… — попытался отказаться я, поднимая подарок. Кольцо. Вычурный золотой перстень, явно старый. С крупным рубином необычной огранки. Или это кольцо было очень старым, или его таким намеренно сделали. Я не разбирался в антиквариате.

— Это предмет из фамильной сокровищницы Радзивиллов, — сказала Доминика. — То немногое, что моим родителям удалось вывезти, когда они бежали из России. Отказа я не принимаю, теперь эта вещь ваша. Вы честно ее заслужили, жертвуя собой ради спасения моей жизни.

— А второе дело? — спросил я. По ее лицу было понятно, что возражать ей бессмысленно, так что я сунул перстень в карман.

— У меня есть несколько предметов… — начала она вполголоса, оглянувшись вокруг, чтобы проверить не греет ли кто уши. — Предметы искусства, часть моего наследства. Для моих родителей они имели очень большое значение, а я же… А я не настолько сентиментальна. Так что мне бы хотелось превратить их в капитал.

— Боюсь, что в таком деле я не очень хороший советчик, — хмыкнул я.

— Вы не дослушали мою просьбу, — ее пальцы снова коснулись моей руки. Она стояла почти вплотную. — Я хочу, чтобы вы представили меня графу фон Сольмс-Лаубаху. Он признанный искусствовед, если кто и в состоянии оценить настоящую стоимость этих предметов, то это он. Вы представите меня?

— Хм, а зачем вам посредник? — удивился я. — Думаю, граф не откажет и так…

— Я перед ним робею, — Доминика смущенно опустила глаза. Чуть ли не в первый раз за всю нашу беседу. — Он такой эксцентричный…

Ну да, ну да… Я вспомнил выбитый из рук убийцы пистолет. Услуга, о которой она просила, была такой мелочью, что отказать ей было бы неприличной грубостью. Ясно было, что личность она неоднозначная, но каких-то конкретных подозрений на ее счет у меня не было. Марта ее не любит, но это что-то из области ревности, а не большой политики.

— Ну тогда я, конечно же, помогу вам справиться с робостью, — усмехнулся я. — Хотите, сделаем это прямо сейчас?

* * *

Подозреваю, что наградной знак сыграл в моей светской жизни не самую главную роль. Эту побрякушку выдавали, конечно, не всем подряд, но награда была скорее ущербной. Стеклянная бусина для туземца, не больше. Куда круче для всех этих фрицев был мой чистейший немецкий и отдаленно смахивающая на арийскую физиономия. Сказывались гены моего неизвестного деда. Подозреваю, что если бы я не цеплял награду, то большая часть завсегдатаев светских мероприятий даже не заподозрила бы во мне русского. Те, кому мое лицо незнакомо, наверняка бы решили, что я просто работаю в каком-нибудь из многочисленных управлений Пскова. Не сказал бы, что немцы все друг друга знают. А так они видели этот самый знак, складывали два плюс два, недоумевали… Но снимать его я тоже не стал. Буду уж тем, кто я есть.

За неполную неделю я посетил фуршет в честь открытия музея в Поганкиных палатах. Граф в прошлый раз из-за утраты драгоценной скифской коллекции Фаберже отложил торжественное разрезание ленточки на новой экспозиции, долго переставлял экспонаты, пока в конце концов не решил, что тянуть дальше нельзя. В первый день туда даже русских пускали. Правда, под надзором часовых. И идти полагалось цепочкой, шаги влево-вправо запрещались. А вечером, когда все посетители благополучно приобщились к прекрасному, прямо в помещении музея накрыли столы, развернули оркестр и устроили праздник с танцами.

Не пропустил я и открытие театра. С самого момента оккупации здание местного драмтеатра стояло закрытым, но его грозились вот-вот открыть. Открыли. Теперь на нем красовалась вывеска «Солдатский театр». И в главный зал русских не пускали. Хотя труппа театра ставила специально для русских пьесу о том, как хорошо и правильно быть предателем. Вот только показывали этот отвратительно поставленный шлак или на уличной сцене, или в актовом зале одной из школ. Которая теперь работала чем-то вроде дома культуры. Там оборудовали библиотеку, на экране крутили кинохронику, новости и показывали немое кино под звуки не очень хорошо строящего рояля. Особенно немецкая хроника доставала. Жизнерадостный диктор шпрехал на немецком, а на русский это переводил типично крестьянского вида мужик, бородатый, на ногах обмотки, на голове — картузик. С прицепленной к нему по торжественному случаю гвоздикой.

В тот день, когда культурной программы не было, я пригласил Марту в ресторан. Правда, на особую какую-то роскошь мне не хватило, но практичная Марта претензий предъявлять не стала, во всяком случае, внешне. Удовлетворилась парой бокалов вина и тарелкой закусок.

Бар «только для мужиков» я тоже посетил. Открывалось это заведение вечером, интерьер имело, типа «стащили всю мебель, которую нашли» и располагалось на первом этаже в той части гостиного двора, которая относительно уцелела. Содержал его типичный такой немецкий бюргер — толстенький, красноморденький и с лыбой до ушей. А кухней занималась его дородная фрау, иногда она появлялась в зале, и все фрицы-клиенты тут же начинали улюлюкать и хлопать. Традиция такая тут сложилась, хрен знает почему.

И везде, куда бы я не приходил, я старательно изображал настоящего рубаху-парня, вызывался добровольцем на разные игрища, щедрой рукой рассыпал комплименты, рассказывал анекдоты на грани фола. В общем, делал все, чтобы оказаться в центре внимания и познакомиться с как можно большим количеством людей. Всех этих Гансов, Людвигов, Фрицев и Паулей я заносил в мысленную картотеку, пил с ними на брудершафт, обменивался адресами, контактами и обещаниями обязательно встретиться после войны в пивной Мюнхена, в берлинском парке и в разных других-прочих интересных местах.

Единственное место, куда мне самому по себе путь был закрыт — это офицерский клуб в бывшей лютеранской кирхе. Граф меня туда приводил, но графу было простительно таскать с собой «домашних питомцев». Для остальных действовали строгие правила. И знак отличия, которым меня отметил Третий Рейх, такого права мне не давал.

«Фигня эти все вечеринки, — думал я, стирая вечером белье. — Кажется, я просто зря трачу на них время». Да, я оброс массой приятелей среди фрицев, примелькался и стал привычной частью пейзажа. Продемонстрировал, что умею танцевать, не чураюсь всяких хулиганских выходок и вообще отличный собутыльник. Только что мне это принесло? Ни-че-го. Ну, ничего ценного, так скажем. Я так и не услышал среди множества голосов те самые два, ради которых я это все и затевал. Кто были ночные заговорщики, я не узнал.

Пожалуй, надо немного сменить аудиторию.

Кроме развлекательных тусовок, фрицы устраивали еще и образовательные. В актовом зале здания бывшей школы, например, три раза в неделю действовало что-то вроде лектория или дискуссионного клуба. Видел строгие афиши. Русских туда допускали, но ограниченно. Только самых благонадежных. Под это определение я вполне подходил. Так что я оставил свой пижонский костюмчик дома, оделся в галифе и гимнастерку, нацепил очки и пошел изучать, что за люди ходят на этот самый дискуссионный клуб. Сегодня там ожидалось выступление трех ораторов, в основном по теме этногенеза арийской расы.

На удивление, народу было не так уж и мало, актовый зал был занят где-то на три четверти. На сцене стояла простенькая деревянная кафедра, висел, как водится, портрет фюрера, а по бокам алели знамена со свастиками.

Я скромненько сел на край одного из последних рядов и принялся делать вид, что слушаю гундосящего что-то со сцены дядечки пенсионного возраста. К началу я слегка опоздал, так что прослушал большую часть его выступления. Он как раз заканчивал, когда я сел.

На смену ему вышел бравый широкоплечий парень лет тридцати, по знакам отличия — гауптштурмфюрер. Нашивка «Аненербе», железный крест, пара каких-то медалек. В общем, образцовый такой эсэсовец. Откашлялся, положил перед собой на кафедру папку с бумагами и заговорил.

Опа! В яблочко!

Голос этого парня принадлежал «отличнику»!

Глава 8

Ого! А «отличник»-то, оказывается, был благородных кровей! Перед тем, как начать свое выступление, он представился. Клаус фон Мансфельд. И как оратор он был сильно лучше предыдущего. Я даже заслушался, как он вещает про генетическую природу эпидемий на примере нескольких волн чумы. По его версии, остановила «черную смерть» именно арийская кровь, что несомненно доказывало ее превосходство. Полный бред, но как рассказывает…

Речь его звучала снисходительно, с оттенком презрительного превосходства. Но при этом изобиловала многочисленными литературными отсылками и сочными метафорами. И если прошлого лектора аудитория отпустила с облегчением, то на этого посыпался град вопросов.

Надо бы сблизиться с этим типом. Я так понимаю, что он имеет самое прямое отношение к нашей многострадальной психушке, и через него туда можно легально вполне попасть.

Еле дождался завершения мероприятия. «Отличник» после выступления спустился в зал и сел в первый ряд. Я даже поближе перебрался, чтобы не упустить его, когда все закончится.

— Герр гауптштурмфюрер! — я догнал его в коридоре. — Я восхищен глубиной проделанной вами работы, и хотел бы задать несколько вопросов.

— Вы могли это сделать в зале, — холодно отозвался «отличник». Его оценивающий взгляд пробежался по мне, замер на несколько секунд на серебряном знаке отличия. Губы едва заметно скривились в презрении. От него пахнуло такой волной холода, что можно было уши отморозить.

— У меня вопрос довольно личный, — вполголоса сказал я, склоняясь к нему.

— А у меня нет времени на всяких… — отличник отшатнулся от меня, как от прокаженного. И зашагал к выходу быстрым уверенным шагом.

Вот и поговорили. Тот самый случай, когда знак отличия сыграл против меня. В отличие от наивного бывшего Марты, этот фон настоящий нацист. Из тех, кто превосходство свое носит на голове, как корону.

Ладно, c*ка, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. В мистику не веришь, значит? Вервольфа считаешь хитрож*пым авантюристом? Значит, устроим тебе мистику. Штаны свои цвета «фельдграу» обделаешь и к Гиммлеру побежишь, поджав хвост.

Сссс*ка…

— Эй, Алекс, что у тебя с лицом? — озабоченно спросил проходящий мимо фриц. Смутно знакомый, как и множество других. Если напрягу память, то смогу вспомнить, как его зовут, и на какой из вечеринок мы с ним отжигали. И как. Но память напрягать не хотелось, так что я просто широко улыбнулся и хлопнул его по плечу.

— В зубе что-то застряло, вот и корчу тут рожи посреди коридора, — отмазался я. — К дантисту надо зайти!

Я махнул рукой и поспешил к выходу, пока этот фриц не зацепился языком и не принялся мне рассказывать какую-нибудь историю про дантиста, его бабушку и слишком громко тявкающую собаку. Фрицы любят такое. И порой эта их легкость, с которой они болтают на личные темы действует мне на нервы.

В голове клубились планы один другого веселее. Убивать Клауса было рано. Во-первых, судя по его разговору с Бабой Ягой, он собирается поднять вокруг вервольфа еще больше шума. Во-вторых… Во-вторых, они собираются заниматься перехватом и перепродажей ценностей. Значит, в случае чего, на них можно будет свесить всех собак, когда дело дойдет до янтарной комнаты. А оно дойдет. Граф собрал у себя в кабинете, кажется все вообще документы, которые можно. Включая пару десятков пухлых от фотографий альбомов. Так что отличник нужен мне живым. И относительно здоровым, чтобы он мог предстать перед их же собственным трибуналом. Но можно ведь и не перед трибуналом, а? Можно же сделать так, что он заедет в психушку, например. Но только не в качестве врача, а в качестве пациента…

Я приободрился и даже зашагал быстрее. Идея мне нравилась. Только надо ее теперь хорошенько обдумать и обсудить с моими орлами. У Златы фантазия работает на отлично, может еще идеек подкинуть. И надо бы прикинуть, что за реквизит нам понадобится.

Но это, на самом деле, может и потерпеть, потому что есть проблема поактуальнее. Рашер. Он должен приехать через три дня. Вместе с несколькими грузовиками оборудования и парой автобусов своих «медбратьев» из Дахау. И вот тогда вытаскивать кого-то из психушки может оказаться поздно. Но все мои новообретенные друзья-приятели никак не приближали меня к этой цели. Похоже, придется импровизировать в одиночку, опираясь на тот план территории, который принес мне Степа. Тащить под вышки с автоматчиками Злату и Рубина, ох как, не хочется. Разве что Михалыча в лесу на машине для подстраховки поставить…

Мысль заработала, даже какой-никакой план начал складываться. Значит, понадобится наша трофейная лоханка, и надо будет раздобыть пару комплектов немецкой формы. Можно даже не эсэсовской, а оливковой, строители из компании Тодта мельтешат тут везде, и стали настолько привычной деталью пейзажа, что никто и не удивится, увидев их на машине…

— Эй, Алекс! — раздался возглас от бара. И следом раздалось улюлюканье множества голосов.

— Хэй! — я помахал рукой в ответ. Ну да, конечно! Я же теперь «звезда вечеринок», так что столпившиеся у дверей бара фрицы не могли меня не заметить. Бл*ха, надо было стороной рыночную площадь обойти. Но я собирался кликнуть Рубина, чтобы устроить небольшой военный совет.

— Иди к нам! По кружечке, а? — заголосили Гансы-Йоханы. Я быстро обежал глазами площадь, но Рубина на привычном месте не было. Ладно, тогда потусуюсь пока с фрицами, авось появится еще.

Я подошел к бару, взял из протянутого портсигара сигарету. Хлопнул кого-то по плечу, кому-то пожал руку. Быстро включился в разговор, рассказал анекдот про визит фюрера в психушку, и под жизнерадостный гогот в моей голове забрезжила новая идея.

— Кстати, вы слышали про лондонский Бедлам? — спросил я. — Между прочим, среди сливок британского общества было модно ходить туда на экскурсии.

— Это как еще? — хохотнул один из фрицев.

— Так в Бедламе тех времен психов не лечили, а просто содержали, — усмехнулся я. — А чтобы окупить уход за ними и всякую там еду, собирали деньги с желающих посмотреть на странное. Даже палаты специально устроили как в зоопарке — за решетками. А графья и прочие эсквайры платили денежки, чтобы прогуляться по этому психическому зоопарку и поглазеть. Они же странные, психи-то. Кривляются, говорят всякую дичь.

— А я никогда в психушке и не был! — фриц задумчиво почесал в затылке и глотнул пива из своей кружки.

Ну давайте, фашики, не подведите! Вы просто обязаны подхватить идею, чем вы хуже британских аристократов!

— Хэй, так мы же тоже можем устроить экскурсию! — радостно выпалил другой фриц. Мордастенький такой, с зарождающимися залысинами и выпирающим над ремнем пузиком.

Молодец, толстый! Медаль за догадливость! Остальная публика загомонила. Часть народа скривила презрительные рожи, мол, что я там не видал? Хочешь посмотреть на психов, сходи на биржу труда. Но, как минимум, десяток фрицев идею подхватила. Мол, эге-гей, у нас тут под боком целая незнакомая каруселька, на которой мы не катались! И поскольку все были еще не особенно пьяны, то разговор быстро свернул в сторону того, как это можно было бы провернуть. Я подкинул идею написать заявление-прошение, и даже вызвался поработать писарем. Слегка подогрел энтузиазм скорым приездом Рашера, который, скорее всего, сразу же сделает психушку недоступной. И через пятнадцать минут до зубовного скрежета официальная бумага была составлена. «Мы, нижеподписавшиеся, в рамках повышения собственной образованности…»

«Да куда же, бл*ха, подевался Рубин?» — подумал я, уже в десятый раз оглядывая площадь. Дело было сделано, фрицы с радостным гоготом обсуждают, как они будут смотреть кино из психов, можно было валить из бара и заниматься более нужными делами.

Рубина не было.

Я направился к стойке за еще одной кружкой пива. Уши, ясен пень, держал открытми. Все-таки, в барах нет-нет да и выболтают что-то действительно нужное…

— …Слободского… — услышал я за одним из столов. Опа… Что это у нас тут такое обсуждают?

За столиком сидел один парень с нашивками «SD», и трое обычных солдат, наверное не так давно с патруля сменились. И вот СД-шник как раз и рассказывал про неуловимого партизанского командира. Бесил он его, понимаете ли. Мол, сволочь русская, три раза уже от рейдов уходил.

Я подпер стену, прихлебывая пиво, и изо всех сил делал вид, что мне нет никакого дела до этого разговора. А послушать было что. Оказывается, СД-шники вычислили одну из партизанских конспиративных квартир. Хозяйку брать не стали, девчонка ничего не знает, но ее уже взяли под плотное наблюдение. И уже даже парочку партизан из отряда сцапали. Про партизан, кажись, приврал, чтобы покрасоваться. Но вот смелую девчонку, кажись, и впрямь вычислили…

Я вернулся к «своей» компании, которая все еще обсуждала психов, психушки, и что за зрелище их ждет в Черняковицах. Я глянул снова на площадь. О, наконец-то! Рубин, собственной персоной, вышел откуда-то из подворотни. Вид вороватый, но довольный. Штаны отряхнул и пошел куда-то в сторону берега. Все, вечеринка закончена, дядя Саша!

Я одним глотком допил свое пиво, похлопал по плечам приятелей, сквасил скорбную мину, сообщил, что мне срочно надо еще немного поработать, и сбежал, пока они не успели придумать причину, по которой я должен задержаться с ними еще на полчасика.

Партизанских «консипиративок» я знал две. И еще их было штуки четыре, как минимум, но по соображениям безопасности, все контакты мне не сказали. Из тех, что я знал, одну квартиру содержала пожилая учительница музыки, бабушка-божий одуванчик, а вторую — неприятная в общении девица, которая до войны работала маляром на стройке, а теперь для вида носила повязку компании Тодта. Лично знакомиться я к ней не ходил, просто как-то подсмотрел, кто она, где живет, и все такое. Слободский сказал, что документы у нее все поддельные, она настолько идейная, что идти на биржу и получать аусвайс сочла ниже своего достоинства. Наверное, на этом она и погорела, идеалистка.

Квартирка эта располагалась в самом центре. Чем больше на виду, тем больше конспирации. Получается, что хата уже под колпаком. Скорее всего фрицы ждут туда «гостей». Кто первый сунется туда, того и сцапают. Надо предупредить малярку. К ней приходят по паролю: «Здравствуйте, вы продаете столовое серебро?» Ответ: «Серебро кончилось, остался только фарфор». Квартира на третьем этаже жилой трехэтажки. На окне кухни, выходящей на улицу — старый фикус, кривой, как моя прошлая жизнь. На фоне всегда закрытых белых занавесок его отлично видно. Если фикус на месте, значит все в порядке. Если его нет, то квартира раскрыта.

Все просто, надо убрать чертов фикус с окна и предупредить хозяйку. Ей оставаться в городе нельзя. Но чуйка разведчика мне подсказывала, что лишь только я сунусь внутрь, как меня примут под белы рученьки. И доказывай потом, что ты не ёж. Можно соврать, что ошибся дверью, но такого совпадения немецкая контрразведка не просит. И Юрген не выручит. Может ему сообщить? Через него действовать? Вот только его сейчас так быстро не найдешь. В здание, где окопалась контрразведка, меня даже близко никто не впустит. Домашний адрес Шалтай мне не оставил. Понимаю, осторожничает. А время явно не терпит. Насколько я знаю, эта самая квартира пользовалась у наших особой популярностью, и «посиделки» там случались совсем не редко. Возможно даже сегодня кто-то нагрянет. Значит, и действовать надо немедленно.

* * *

Вечерело. Мы с Рубином прогулялись по Плаунер-штрассе, бывшей Ленина и поглазели, как бы между прочим, на нужное мне окно. Старина фикус приветливо свесил мясистые листья и скривился в поклоне, увидев меня сверху, дескать, заходи, товарищ, обсудим тайные планы. Не знает, дурачок, что хата уже паленая.

Побродил, подумал, как же мне малярку выцепить. Можно подкараулить на улице. Вот только сколько ждать ее придется? И вообще, где она сейчас? Может, дома сидит. Будем рассуждать логически. Где засада? На улице не видно, чтобы кто-то усиленно на лавке час кряду вычитывал газету. В подъезде? Тоже вряд ли. Слишком заметно. Значит, на чердаке. Точно! Я бы там пост выставил. В гулком подъезде отличная слышимость. Полы деревянные и доски поскрипывают. Слышно не то, что с чердака, когда кто-то топает наверх, но и с улицы даже. Тем более этаж крайний, близко к лазу расположен.

Мы снова обошли вокруг дома и уселись на лавку во дворе напротив соседнего подъезда. Мимо снуют люди. Рабочий день закончился, все спешат домой, хотят успеть до наступления комендантского часа.

С крыши на меня уставился рыжий голубь. Хвост распушил, голубку заприметил. Голубка, неприметная, серая, как мышка, юркнула в вентиляционное окошко чердака. Голубь за ней. Через некоторое время птичка вынырнула из другого окошка, над нужным мне подъездом. Ага! Кто-то вспугнул, не срослось у рыжего с любовью. Он тоже снова выбрался на крышу. И тут меня осенило. Точно! Можно попытаться попасть на чердак из соседнего подъезда. Вот только чердаки сейчас все наглухо забиты, чтобы никто там прятаться не мог. Но эту проблему как-нибудь решим.

— Слушай, Рубин, — я кивнул на клумбу, где кто-то из жителей выращивал блеклые цветочки. — Видишь этот гербарий? Короче, план такой…

Я наклонился и на ухо изложил ему свои придумки. Потом вразвалочку побрел к дому и нырнул в соседний подъезд. Столкнулся нос к носу со старушкой, та сослепу приняла мою гимнастёрку за немецкую форму. Отвесила поклон, и прошла мимо, а после я спиной почувствовал, как шепчет мне вслед проклятия на русском языке. Думает, что не понимаю. Хорошая старушка.

Я поднялся на третий этаж, стараясь не скрипеть половицами. Вот и лаз на чердак. На люке цепочка с замком, продетая через ржавые кованные проушины. Взобрался по железной лестнице. Схватился за цепочку и повис всем телом. И раз! Рванул, старясь не шуметь. Петля недовольно скрипнула. Вытянул цепь в струну и снова добавил рывок. Раз! Два! Звяк! — цепочка у меня в руке вместе с выдранной проушиной, а сам я повис на лестнице, чуть не брякнулся вниз.

Аккуратно снял цепь и приоткрыл люк, молясь, чтобы петли его не скрипнули. Выглянул в щель и подождал, пока глаза к темноте привыкнут. Пахнет пылью, паутиной и птичьим пометом. В дальнем углу мерцает огонек. Присмотрелся. Кто-то курит. Вот вы где! Нельзя на посту курить, так бы я хрен вас разглядел. А теперь враг обозначен.

Приоткрыл люк пошире и скользнул на крышу, засыпанную опилками и стружкой. По такой субстанции передвигаться можно почти бесшумно. Прополз метров пять мордой вниз. Наглотался пыли и опилок.

Вот уже различимы силуэты. Всего трое. Вроде, без формы, но с автоматами. Сидят на балке возле распахнутого лаза. Молча застыли, как привидения. Теперь ждем выхода Рубина. Цыган долго себя ждать не заставил. Послышался топот и его «пьяный» голос нескладно орал местный хит:

— У самовара я и моя Маша,

А на дворе совсем уже темно.

Как в самоваре, так кипит страсть наша!

Смеётся месяц весело в окно.

Фашисты заерзали и схватились за автоматы. Тем временем Рубин поднялся на третий этаж и принялся долбиться в дверь.

— Маруся! Душа моя! Открой. Я простил тебя. Хрен с этим Пашкой, давай лучше со мной жить. Ведь люблю тебя, дуру!

— Что там, Вилли? — спросил один из фрицев, обращаясь к серой тушке, которая уже аккуратно свесилась в проем и зыркала вниз.

Вилли вернулся на место и зло пробормотал:

— Шайсен! Какой-то пьяный оборванец долбится в дверь с букетом цветов.

— В нашу квартиру?

— Нет в соседнюю. Прогнать его?

— Сиди и прижми свой зад, Вилли. Нам нельзя высовываться. Он вроде бабу зовет. Не наш подопечный.

— Всегда считал русских неотесанными свиньями, — продолжал шипеть Вилли. — Как можно к женщине в таком виде заявляться.

— Плохо ты их знаешь, мой друг. Угадай, куда эти русские на свидание своих баб приглашают? Отнюдь не в ресторан. На сеновал. Представляешь?

Фашисты еще пошипели, поплевались, а шум, который поднял Рубин, позволил мне к ним приблизиться на расстояние броска.

Я вытащил из сапога нож. Провел по лезвию большим пальцем. Хороша заточка, ювелирная.

Дверь Рубину никто не открыл. Он стал долбить еще сильнее. Но судя по звуку уже в другую квартиру.

— Эта скотина барабанит в нашу квартиру, Курт! — громко шептал Вилли. — Что делать будем?

— Дьявол! Наделает шума и распугает наших «клиентов». Прирежь его по-тихому и затащим на чердак.

Вилли снял автомат и нырнул вниз, а двое нависли над лазом, наблюдая за происходящим. Пора. Рывком я встал на ноги и бросился на них со спины. С глухим всхлипом мой нож вошел под лопатку ближнему достав до сердца, и тут же вторым ударом я всадил нож в Курта. Тот успел обернуться и вскрикнуть. Клинок вошел ему снизу-вверх под челюсть. После удара он даже не дернулся, острие пробило мозг. Краем глаза я увидел, как внизу Рубин вонзил в печень нож спускающемуся фрицу. Тот не сдох, заголосил и свалился вниз. Я высунулся в проем:

— Прикончи его! Скорее!

Рана его смертельна, кровища хлещет, но Вилли орал и звал на помощь.

Рубин чуть замешкался.

— Твою мать! Режь его!!!

Парень вышел из оцепенения, подскочил к барахтающемуся Вилли и воткнул нож ему в горло. Вили заткнулся, но хрипел, как свин, булькал схватившись за шею и никак не хотел подыхать.

— В сердце бей! — крикнул я.

Рубин с остервенелыми глазами искромсал грудь фашиста, раз за разом погружая клинок в плоть.

— Сдохни, тварь! Сдохни! — шипел он.

Фриц затих, чуть не утонув в луже собственной крови.

Я уже собирался спуститься, как кто-то сзади подхватил мои ноги и швырнул меня вниз. Я инстинктивно успел сгруппироваться, но все равно бухнулся о пол лестничной площадки так, что чуть почки не выскочили.

Глава 9

Отбил спину и плечо. Кажется, и ребра сломал. Все произошло так быстро, но я успел сообразить, что в засаде был еще и четвертый. Вот гадство, как я его прошляпил?

Я попытался встать, но боль приковала меня к полу. Сверху спрыгнул рыжий мужик в гражданке с парабеллумом в руке. Поджарый и легкий, даже лестницей не воспользовался.

— Стоять! — скомандовал он на ломанном русском и навел пистолет на цыгана. — Брось нож! Руки подними!

Вот бл*дь, приплыли! Ремень у немца расстегнут. Штаны чуть ли не сваливаются. Теперь ясно, почему я его не увидел. Паскуда отходил в дальний уголок погадить.

Рубин застыл как вкопанный.

— Брось нож! — взвизгнул фашист.

Еще секунда и он пристрелит парня. Цыган смотрел расширенными глазами на меня.

— Бросай, — шепнул я и покачал головой, мол, выхода другого нет, а так еще немного поживем.

Звяк. Нож упал на пол.

— Встать! — фриц пнул меня по бедру и отскочил в сторону на безопасное расстояние, держа нас обоих на мушке.

Я с трудом поднялся и оценил обстановку. До наставленного на нас пистолета всего три шага, на таком расстоянии я сделать ничего не смогу, даже в своей лучшей форме. А сейчас, еле на ногах держусь. Все нутро отбил. Как же так мы влипли? Акела промахнулся.

— На выход, — скомандовал фриц, застегивая одной рукой ремень. — Если дернетесь, стреляю без предупреждения.

Пистолет его дрожал в нетерпении. Гаду очень хотелось расстрелять нас прямо здесь, но он уверен, что взял ценных диверсантов, которые пришли на явочную квартиру. Уже мысленно железный крест примеряет, сука…

Я оперся на Рубина, и мы заковыляли вниз. Шли медленно, я прихрамывал даже больше, чем надо. Понимал, что стоит нам выйти из подъезда, и нам трындец. Там рыжий фриц подмогу подтянет, и пиши пропало. В мозгу роилась тысяча мыслей, но ни одной дельной. Единственное, что можно сделать, это попытаться задержать конвоира, и дать возможность Рубину уйти. Тогда, если повезет, обойдемся одним трупом. Только моим.

На первом этаже вдруг хлопнула дверь. Кто-то вошел в подъезд. Слышно, что походка легкая и пружинистая. Явно девушка. Мы спустились на первый этаж и поравнялись с вошедшей. Воздушное платьице, косынка в ромашку, под ней родные испуганные глаза. Это была Наташа.

Она сразу все поняла. Опустила взгляд, изобразив испуг. Прижала руки к груди и посторонилась, пропуская нас. Даже для виду спешно перекрестилась. Фриц принял ее за жильца, все его внимание было сосредоточено на нас. В таком наряде, Наташа никак не походила на посетителя явочной квартиры.

Когда Наташа оказалась у немца за спиной, я припал на одну ногу и охнул. Будто совсем хреново.

— Вперед! — ткнул меня сзади грубый сапог.

За спиной послышалась возня.

— Ах ты, сучка! — взревел фриц.

Бах! — оглушительно грохнул выстрел.

Я развернулся и бросился на противника. На его руке с пистолетом мертвой хваткой висела Наташа. Пригнула ствол своим телом вниз и не давала в нас выстрелить.

Немец занес вторую руку для удара, но не успел. Я уже оклемался и адреналин придал прыти. Подскочил и правым «крюком» зарядил ему в висок. Потом апперкот снизу в челюсть. Раз! Раз! И немец завалился на спину беспомощным кулем, выпустив из руки пистолет. Я подхватил оружие. И каблуком сапога потушил врагу свет. Уже навсегда. Слышно было как щелкнул череп.

— Уходим! — крикнул я и, пряча пистолет за пазуху, потянул Наташу на выход.

— Нужно фикус с окна убрать!

— Там нет никого!

У меня ключ есть, я мигом! — девушка резво взбежала на третий этаж. Я стоял и молился, чтобы никто не вошел в подъезд. Из квартир на площадку никто не вышел. Жильцы пуганные и жизнью наученные. Если в подъезде орут и стреляют, явно ничего хорошего там не происходит. Лучше затаиться в жилище и переждать. Минута показалась вечностью. Вот перестуки девичьих каблучков уже спускаются по лестнице.

Втроем мы спешно вышли из подъезда. Бежать нельзя, хотя очень хотелось.

Мы поплутали дворами и вышли на оживленную улицу, затерявшись среди прохожих.

Можно выдохнуть. Я окончательно пришел в себя после падения. Вроде отделался лишь сильными ушибами. И ребра, вроде, целы.

Мы свернули в проулок и укрылись под развесистой черёмухой за каким-то сараем.

— Как ты узнал, что там засада, Саша? — наконец проговорила девушка, уже не опасаясь, что нас кто-то услышит.

— Сорока на хвосте принесла, — улыбнулся я. — А ты что опять в городе делаешь? Снова задание получила меня убить?

Наташа опустила глаза и чуть покраснела:

— Нет, конечно… Я должна была встретиться с Юргеном.

— Он тоже на квартиру придет? Черт!

— Все нормально. Он не войдет в подъезд без цветка на окне.

— А где хозяйка квартиры?

— Лиза, наверное, не пришла еще с работы. Но она тоже не зайдет в дом. Я переставила фикус.

— Ей нельзя больше оставаться в городе. Ее раскрыли и будут искать.

— Она справится. Есть у нее здесь родственники. Помогут укрыться. А потом я выведу ее из города.

— Одна не справишься, — замотал я головой. — Одной легче проскочить. А тут вдвоем. Подозрительно будет. Да и ориентировка на нее на каждом столбе висеть будет. Я вам помогу покинуть Псков. Есть у нас тайная тропка из города, — я кивнул на Рубина. — Вот наш проводник. А сейчас расходимся. Есть где укрыться?

— Да… У этих самых родственников Лизы.

— Хорошо… — я обнял девушку, будто по дружески, но она отстранилась, посмотрела мне в глаза и в туже секунду прижалась ко мне, вытянув шею. Я ответил на поцелуй. Внутри что-то приятно провалилось. Давно не испытывал таких ощущений от обычного поцелуя. Почувствовал себя школьником, еще и покраснел, наверное.

Рубин деликатно отвернулся и отступил на пару шагов.

— Я скучаю, Саша, — прошептала девушка.

Я уткнулся в ее волосы и с наслаждением вдохнул цветочный запах:

— Скоро война закончится. И все будет по-другому.

— Мы победим?

— Иначе и быть не может, — я снова поцеловал Наташу.

Так не хотелось выпускать ее из своих объятий, но долго торчать в подворотне тоже опасно. Слишком уж это выглядит подозрительно.

— План такой… — проговорил я. — Завтра, как стемнеет, будем ждать вас с Лизой у заброшенной кочегарки. Знаешь где это?

— Знаю.

— Будьте осторожны. Лучше туда прийти до наступления комендантского часа. Мы выведем вас из города.

— Но у меня задание… — неуверенно возразила Наташа.

— Встречаться с Юргеном сейчас очень опасно. После сегодняшней заварушки весь город на уши поставят. Ты лучше скажи, что ему передать? Я запомню и при случае свяжусь с ним.

— Спасибо, Саша, — девушка вязла меня за руку, но уже на пионерском расстоянии под взглядом таращившегося на нас Рубина.

По ее горячей ладони, я понял, что ей хочется больше, чем просто перебирать мои пальцы. Но сейчас не до обнимашек.

— Расходимся, — я чмокнул ее в шею.

* * *

— Алекс! — здоровяк-фриц из вчерашней компании из бара налетел на меня в коридоре, когда я волок из архива тяжеленную папку с каталогами мебели, которая зачем-то непременно понадобилась графу прямо сейчас. Тот самый, который больше всего завелся с идеи устроить экскурсию в психушку. Он развернул в комендатуре сегодня бурную деятельность, но следить за ней у меня не было времени — граф завалил работой. — Сегодня в шесть нам дадут грузовик и провожатого! Я уже поговорил с графом, он сказал, что освободит тебя к этому часу!

— Ого, да ты настоящий герой, Волдо! — вымученно улыбнулся я. После вчерашних приключений заставить себя радоваться было не так-то просто. Разве что холодным рассудком понимал, что сложилось все как нельзя лучше. По крайней мере, глазами посмотрю, что там за психушка такая.

Волдо тараторил с мягким баварским акцентом. Мол, нас проведут по палатам, ответят на вопросы, и, если повезет, то мы увидим, как делают настоящий электрошок. Охренеть, счастье привалило, бл*ха.

С заданиями граф угомонился часам к четырем, и без четверти пять милостиво позволил мне быть свободным. И даже похвалил за любознательность.

В качестве транспорта нам предоставили крытый грузовичок, куда я вместе со всеми прочими и погрузился. К вчерашним собутыльникам прибилось еще человек пять из комендатуры.

Ехали весело. Почти сразу же фрицы начали горланить свои пивные песни и передавать по кругу фляжку шнапса. Хорошо, что ехать было недалеко, а то совсем тепленькими бы прикатили. Но даже за десять километров они успели неплохо нализаться. Когда грузовик затормозил, часть народа с гоготом попадала с лавок.

Выбрались. Н-да… Ворота психушки явно заменили на новые. Теперь от внешнего мира психушку отделяла кованая решетка, украшенная буквами «Jedem das seine» (Каждому свое). И с правой стороны от новых ворот красовалась башня, с вершины которой приветливо торчало дуло пулемета. Над воротами — красно-черный транспарант со свастиками и надписью: «Добро пожаловать в Плескау-Шпиттель!»

Створка ворот скрипнула. Встречающих было двое — невысокий лысый дядька с бородой в белом халате и длинный, как жердь, эсэсовец в звании шарфюрера и нашивкой Аненербе. Судя по презрительному взгляду шарфюрера, доктор был из местных.

Я огляделся. Главный корпус и еще два — как на плане. За тем небольшим заборчиком — хозяйственная часть. Склады, коровник, курятник и прочее сельское хозяйство. Правда, живность оттуда всю угнали еще месяц назад. А теперь там трудились парни в оливковой форме и толпа рабочих из местных под их бдительным присмотром. Возводили бараки ударными темпами. Из высокой трубы кочегарки валил жирный черный дым. Центральная «площадь» была пустой. От деревьев, которыми раньше была окружена больница, остались одни пеньки. Теперь вся территория просматривалась и простреливалась. Башни… Четыре видно только отсюда. Трындец…

По коже пробежал холодок, волосы на затылке, кажется, дыбом встали. Место и так-то было безрадостное, а уж когда за него взялись фашисты, то стало и вовсе… Жесть какая. Не думал, что увижу подобное в реальности… «Добро пожаловать в реальный мир, дядя Саша! — высказался в моей голове мой „внутренний Корнейчук“. — А то ты что-то размяк, начал даже подумывать, что некоторые фрицы нормальные ребята».

Мне сейчас все мое самообладание в комплекте с актерским мастерством понадобится, чтобы на роже сохранить выражение лица, не перекошенное яростью.

— Ну давай уже, показывай нам русских дураков! — выкрикнул один из фрицев, самый накидавшийся за дорогу.

— Это больные люди, имейте уважение, — тихо сказал доктор по-немецки, но с отчетливым русским акцентом.

— Попридержи советы, докторишка, — сквозь зубы процедил шарфюрер. — Делай, что сказано.

Бородатый доктор судорожно сглотнул и тоскливо оглядел нашу компанию. На пару секунд его взгляд задержался на мне. Ну да, без серой формы, а на груди болтается «знак отличия». Правда, осуждения в его глазах я никакого не заметил. Только глухая сводящая скулы безысходность.

— Как скажете, — он вздохнул и повернул в сторону стоящего чуть в глубине второго корпуса.

Голос его звучал глухо и монотонно. Но по-немецки он изъяснялся вполне сносно. Даже, я бы сказал, очень бегло. Явно не только в школе его учил.

— Я так понимаю, прежде всего вам интересны буйные, вряд ли вы потрудились бы приехать, чтобы посмотреть на тех, кто едва шевелится. В таком случае, вы успели вовремя. Почти всех шизофреников уже… гм… В общем, в лечебном корпусе остались последние. Если появятся вопросы, можете их задавать.

«Смотри, дядя Саша, не отворачивайся!» — мысленно прикрикнул я на себя, когда мы вошли в унылое серое здание. Внутри нестерпимо воняло. Смесь запахов мочи, чего-то остро-лекарственного, блевотины и прочей мерзости. Стен у палат больше не было, их заменили свеженькие решетки. Такую роскошь как кровати местным пациентам тоже решили не предоставлять. Их просто согнали в камеры с голым полом и оставили как есть. Одеты они были… Частично. На ком-то сохранилась полосатая больничная пижама, кто-то был только в штанах. А кто-то и вовсе голышом. Мужчины и женщины были вместе. В одной из палат парочка даже монотонно занималась сексом, не обращая внимания ни на кого вокруг. Кто-то бормотал неразборчиво, немыслимо как-то вращая глазами в разные стороны. Грузная тетка сидела у стены и раскачивалась, каждый раз с глухим стуком ударяясь головой. Тощий, как скелет, мужик, одетый в одну рубаху, с перекошенным лицом пытался залезть по решетке под потолок. Его «хозяйство» болталось всем на обозрение.

Я всматривался в лица, боясь обнаружить, что один из этих людей, явно приговоренных к скорой смерти, Яшка. Но нет. К счастью…

Меня передернуло от этой мысли. Я серьезно подумал «к счастью»? Здесь как минимум семьдесят человек, которые больны и истерзаны, и не сегодня-завтра они все отправятся в печь, потому что эти несчастные не нужны Рашеру для его изуверских экспериментов. Слишком больны. Незачем тратить на них место и еду. Какое тут может быть счастье?

Дежурная улыбка приклеилась к лицу, как резиновая маска. Я слушал гыгыканье фрицев, как они бесцеремонно обсуждают трахающуюся в полубреду парочку. Как задают доктору идиотские вопросы. И представлял между собой и ими прицел пулемета. Одним махом снесло мираж «нормальных парней». Ни на одном их этих гогочущих морд я не заметил даже тени сочувствия или жалости. Одно сплошное жадное любопытство и глумливые ухмылки. Они тыкали пальцами в больных и тыкали друг в друга локтями.

Иногда даже обращались ко мне, и я даже им что-то отвечал. Мысленно представляя между собой и собеседником уже прицел автомата.

— Вы довольны, я надеюсь? — бесцветным голосом спросил доктор. — Могу я уже вернуться к своим прямым обязанностям?

— Эй, нам обещали показать настоящий электрошок! — возмутился Волдо.

— Но… — замялся доктор. — На электросудорожную терапию сейчас нет пациентов…

— Так возьми одного из этих, они все равно не жильцы, — презрительно скривился шарфюрер, которой сопровождал нашу экскурсию, не отставая ни на шаг. — Выбери, кого почище только, а то они воняют, как стая помойных крыс.

Откуда-то из подсобки вынырнули два дюжих детины, похожих на неандертальцев.

— Кого достать, Лев Борисович? — густым басом спросил один из санитаров.

Опа… Имя доктора резко вернуло меня в реальность. Вот, значит, ты какой, Лев Борисович Яковец. Как бы теперь переброситься с тобой парой фраз, чтобы бдительный шарфюрер не заметил…

— Возьмите Грушко, — вздохнув, проговорил доктор.

Шарфюрер загремел ключами, открывая одну из решеток. Санитары вошли в камеру, как ледоколы, и вытащили оттуда субтильного мужичка в полосатой пижаме. Дверь лязгнула, закрываясь.

— Идемте за мной, — доктор снова вздохнул и повел нас сначала прямо по коридору, а потом вниз, в подвал.

— И что, ему мозги поджарят, и он ничего помнить не будет? — спросил кто-то из фрицев.

— Я читал, что это от мощности зависит, — влез в разговор я. — У меня приятель есть, Лазарь Иванович, тоже психиатр. Он мне рассказывал, что потеря памяти обычно временная.

На имени «Лазарь Иванович» доктор дернулся и посмотрел на меня. В глазах наконец-то появилось хоть какое-то выражение.

— Ох, простите, герр доктор, что влез со своими комментариями, — я оскалился, пытаясь изобразить улыбку. — Просто буквально пару дней назад с ним встречались.

— Если твой друг психиатр, то почему он здесь не работает? — встрял в разговор шарфюрер, насторожившийся, как немецкая овчарка.

— Так старенький он уже, — я простодушно развел руками. — Пенсионер, вот и не работает. За ним сын его приглядывает, Степан.

Открытым взглядом я смотрел на шарфюрера. А боковым зрением видел, что лицо доктора просветлело, и глаза ожили. Он даже пошел вперед чуть быстрее, пристроившись рядом с санитарами, тащившими «полосатого». Наклонился к нему и забормотал по-русски:

— Скоро все закончится, Федя, ты, главное, не бойся.

Дошли до еще одной решетки. Эта была похожа на старую, «родную», так сказать. Все-таки, не детский сад под концлагерь переделывали. На той стороне на стуле сидел и клевал носом парень в серой робе с белой повязкой на рукаве.

— Эй, капо! — рыкнул шарфюрер. — Ты что там, спишь что ли?

— Никак нет, герр шарфюрер! — «серый» вскочил и вытянулся в струнку. Освещение в подвале было такое себе, поэтому узнал я его не сразу. Но когда он вскочил и открыл рот… Да уж, его ни с кем не спутаешь. Все-таки Яшка тот еще фрукт! Из любой задницы вывернется…

Глава 10

А молодец Яшка! Меня он, ясен пень, сразу же узнал, но вида не подал. Стрельнул глазами разок только, и тут же принялся суетиться и громыхать ключами. Орава фрицев, гыгыкая и подначивая друг друга втянулась в решетчатую дверь. Доктор бочком протолкался вперед и подошел к унылой двери. Незапертой, даже странно. Хотя, с другой стороны, тут до этой двери столько охраны, какой смысл ее отдельно запирать?

Вся наша «экскурсия» еле упихнулась в квадратную комнату с бетонными стенами.

— Вы лучше не трогайте тут ничего руками, — меланхолично произнес доктор, разматывая провода и щелкая тумблерами. — Очень высокое напряжение, может стукнуть ненароком.

Фрицы притихли. Шарфюрер со скучающим видом уставился куда-то в сторону двери. Один из «экскурсантов» ткнул меня локтем в бок. Попал по отбитым ребрам, я чуть не взвыл.

— Смотри, сейчас ему мозги выжгут! — прошептал он мне на ухо.

Санитары швырнули безвольно болтающегося между ними дядьку на покрытую грязно-оранжевой клеенкой кушетку.

— Герр шарфюрер, — вполголоса сказал я. — А есть в этом заведении какой-нибудь туалет? А то я, похоже, что-то не то за обедом съел, мне бы… Это…

— А как же зрелище? — хохотнул тот.

— Если потороплюсь, то успею, — хмыкнул я. — Доктор, вы ради меня остальных не задерживайте…

Доктор сделал вид, что вообще меня не слышал, прилаживая на виски уже притянутого к кушетке ремнями мужичка, пластинки электродов.

Шарфюрер выглянул за дверь и свистнул.

— Эй, капо! Проводи гостя до сортира.

Я опустил глаза, чтобы никто не заметил, как они радостно сверкнули. Я рассчитывал максимум переброситься парой фраз и дать знать Яшке, что мы его вытащим. Так или иначе. А тут такой царский подарок!

Я протиснулся сквозь увлеченно глазеющих на приготовления доктора фрицев. Прикрывая рукой ушибленный бок. Ребра все-таки выдержали, и то хорошо. Но теперь у меня на всю бочину здоровенный кровоподтек. Так что ближайшее время — только холодный душ во дворе, никаких общественных бань.

Яшка несколько раз мелко поклонился, заискивающе заглянул шарфюреру в глаза, махнул мне рукой и посеменил дальше по мрачному подвальному коридору. Мимо дверей со всякими жизнеутверждающими надписями, типа «трупохранилище номер один», «карцер» и прочее в том же духе. Пахло сыростью и хлоркой.

Яшка предупредительно распахнул передо мной одну из неподписанных дверей. Сортир был типичным — два помещения, покрытый коричневой плиткой пол, в первой комнате — квадратный поддон душа и ряд раковин, во втором — ряд унитазов без всяких кабинок. Поднимаешься на две ступеньки, раскорячиваешься и гадишь.

— Ты ежели в сортир хочешь, дядь Саша, иди, я туточки покараулю! — прошептал Яшка.

— Потерплю, — криво ухмыльнулся я. — Смотрю, ты опять выкрутился как-то…

— Ох, дядя Саша, это мне чудо какое-то помогло, не иначе! — торопливо зашептал он. — Меня же сначала, когда тот лысый из Абвера меня сюда отправил, в шизофреники определили, а потом, когда тут фрицы стали новые порядки вводить, они всех шизофреников сразу в расход пустили. А ко мне когда пришли, я уже мысленно попрощался с жизнью. А фриц, такой, в карточку мою заглядывает и начинает вопросы задавать. Про амнезию мою отчего-то. Какая еще амнезия, откуда взялась? Путаница, везде путаница! Но я понял, что хвататься надо за оказию такую. И начал чесать на немецком, что, мол, треснулся башкой, память отшибло, вот меня и определили в дурку отдохнуть. Пока жену с тещей не вспомню. А язык-то у меня, что помело, ты же знаешь! А люди вроде меня всегда нужны, они же по-нашему не понимают! Дядя Саша, ты бы меня вытащил как-нибудь, они такую дичь тут творят, сил моих больше нет. Боюсь, как бы и в самом деле рассудком не тронуться…

— Вытащу, Яшка, обязательно вытащу, — я похлопал парня по плечу. Мысленно улыбнулся его «чуду», но объяснять ничего не стал. Времени нет. — На разведку ведь пришел как раз. Я же правильно понимаю, что меньше всего охраны со стороны новых бараков?

— Да, дядь Саш, все верно, — торопливо закивал Яшка. — К ночи оттуда угоняют пленных и наемников, Тодты тоже уезжают, и ток по проволоке с той стороны вроде как не пускают.

— Тогда слушай меня, — я склонился к самому его уху. Так-то мы вроде далеко были от «экскурсии», но кто его знает, может тут за соседней стенкой кто-то сидит. — Вытаскивать вас отсюда надо сегодня, край — завтра.

— Нас? — удивленно переспросил Яшка. — А кого еще?

— Доктора того, — я мотнул головой в сторону коридора. — Знаешь его?

— Да, знаю, — опять быстро-быстро закивал Яшка. — Хороший дядька, не выдал меня. Это же он меня принимал, а фрицам не сказал, что я шизофреник.

— Вот его, — сказал я. — Можешь договориться с ним и ночью пробраться на ту сторону, где бараки?

— Ох… — глаза Яшки стали больными и растерянными. Потом он махнул рукой. — Черт с ним. Или проберусь, или пристрелят. Сегодня ночью?

— Нет, завтра, — я помотал головой, вспомнив про Наташу и Лизу эту непутевую. — Сегодня я занят. Завтра ночью. Бери Льва Борисовича и пробирайтесь к дальнему бараку.

— Сделаю, дядя Саша, — Яшка решительно кивнул. — Где наша не пропадала…

Я вернулся в «электрошоковую», надеясь, что там уже все закончилось, и самое неприятное, что мне останется, это выслушивать всю дорогу рассказы фрицев о том, какое зрелище я прос*рал. Но увы. Как только я проскользнул в дверь, раздалось утробное гудение, завоняло озоном и паленой плотью, а тело на кушетке затряслось так, что металлические ее ножки начали шкрябать о покрытый плиткой пол. Я чуть не отвернулся, но тут же себя одернул. Смотри, дядя Саша! Внимательнее смотри, чтобы больше никогда в башку твою не пришла мысль о том, что все не так однозначно, что некоторые ребята очень даже ничего…

Доктор вывернул регулятор, гул и треск смолкли.

— Больше нельзя, иначе мы его просто убьем, — меланхолично проговорил он.

— Ну и что? Вот уж кого не жалко! — захохотал один из фрицев. — Это же человеческий мусор…

— Если я правильно понял цель вашего визита, — доктор скользнул по фрицам равнодушным взглядом. — Вы хотели посмотреть на действие электросудорожной терапии. Если пациент умрет, то результат вы оценить не сможете. Ну разве что для вас было сюрпризом, что электрическим током можно лишить жизни.

— Ты не умничай давай, — процедил шарфюрер.

— Что вы, даже в мыслях не было, — вздохнул доктор и принялся снимать электроды с пациента.

— И теперь он ничего не помнит? — спросил Волдо, самый любознательный.

— Я как раз привожу его в сознание, — сказал доктор, поводив под носом у притянутого к кушетке тела маленьким пузырьком. — Боюсь, после процедуры такой мощности, да еще и трижды повторенной, он мало чем отличается от вареной картошки.

Открывшиеся глаза мужичка были пусты и безжизненны. На висках зияли ожоги. Из уголка рта стекала капля крови. Прикусил что-то во рту, похоже, когда его трясло. Фрицы обступили его со всех сторон, забыв про предостережение доктора быть осторожнее, принялись его громко окликать, махать перед его лицом руками, но мужик тупо водил бессмысленным взглядом, ни тени испуга. Ни тени хоть какой-то мысли.

Я почувствовал, как по моей спине стекает капелька холодного пота. Хотелось по-детски заткнуть уши, зажмуриться и выскочить за дверь. Разумеется, ничего такого я не сделал. Стоял вежливо в стороне, чтобы не мешать своим друзьям-фрицам развлекаться. Поймал на себе чуть удивленный взгляд доктора. Ага, шарфюрер в нашу сторону не смотрит. Поддавшись порыву, подмигнул эскулапу, поднял правую руку и постучал пальцем левой по запястью. Не знаю, понял ли он мой знак, но кажется, да. На лице промелькнуло как будто даже радостное выражение. Но сразу же сменилось обычной унылой гримасой.

Из грузовика я выскочил на рыночной площади и двинул в сторону дома. Хотелось до встречи в кочегарке хотя бы часок передохнуть. Что-то эта «экскурсия» сожрала слишком много моральных сил, надо бы дух перевести. Сейчас закроюсь в своей каморке и полежу в тишине, тупо пялясь в потолок. Надо как-то избавиться от стоящей перед глазами картины дергающегося тела, которое потом превращается в живой труп с пустыми глазами. Этот пустой взгляд запал в душу. Много жести я в своей жизни повидал, думал, ничем не прошибешь, но это… Это…

— Ой, простите пожалуйста, а вы не подскажете, как пройти к музею? — раздался над самым ухом очень знакомый голос, когда я уже собирался войти во двор дома Марфы. Я дернулся, как от выстрела и уставился дикими глазами на Наташу. Чуть не заорал на нее, с ума он сошла что ли, открыто ходит по центру города, считай, но вовремя опомнился. На углу, подперев стену, стояли патрульные. Да и Наташа преобразилась почти до неузнаваемости — натянула селянское платье, замотала голову платком, лицо перемазано. Ну чисто девка деревенская!

— Так закрыт уже музей-то! — ответил я и развел руками.

— Да мне не в него надобно, у меня тетка там по соседству живет, а адрес я запамятовала… — проворковала Наташа и покачала головой.

— Давай тогда провожу тебя, а то заблудишься еще, — сказал я, подхватил девушку под руку и свернул в ближайший переулок.

— Ты с ума сошла⁈ — зашептал я ей на ухо, как только мы скрылись с глаз патруля. — Я же сказал вам с Лизой ждать меня в кочегарке…

— У меня задание, — твердо сказала Наташа.

— Мы же вчера обо всем уже поговорили! — я сжал руку девушки чуть сильнее, чем собирался. Твою же мать! Упертость эта ее! И так все под смертью ходим, так нет же, надо еще больше рисковать! — А Лиза как же?

— О Лизе позаботятся и без меня, — огрызнулась Наташа. — И мне сейчас не опека твоя нужна, а помощь.

— Я же сказал уже, что мы тебя выведем из города так, что ни одна крыса не заметить, — устало проговорил я.

— Не такая помощь, — Наташа уставилась на меня немигающим взглядом.

Я выдохнул. Сосчитал про себя до пяти. Что-то нервы у тебя ни к черту, дядя Саша. Беспокоюсь я за Наташку, это понятно. Но и она ведь не пальцем деланная. Мало того, что снайпер, так и еще что-то секретное у нее имеется. Рисковать своей жизнью ей по службе полагается, а не бежать с визгом в кусты при виде каждого фрица с автоматом.

— Извини, — я мотнул головой. — Тяжелый день был. Выкладывай, что там у тебя.

— Я должна была с одним человеком встретиться, — вполголоса сказала Наташа. — Он нам то патроны, то провизию поставляет. Только он не пришел. А уговор был как раз насчет патронов. А на такой случай у меня есть один адрес. Вот только…

Наташа помолчала, разглядывая носки своих стоптанных ботинок.

— Все как-то не так складывается, — проговорила она. — Не могу объяснить… Но есть у меня предчувствие, что с этим адресом что-то не так. И подстраховать меня вроде как некому получается…

Наташа снова замолчала и нахмурилась. Захотелось ее обнять и прижать к себе. Так тепло внутри, когда я на нее смотрю. Уж не влюбился ли ты, часом, дядя Саша?

— Какой разговор, милая, — я легонько пожал ее пальцы. — В лучшем виде все сделаем. Дай только умоюсь, а то мне кажется, что от меня до сих пор психушкой смердит…

Я велел Наташе подождать меня возле дома, на лавочке. Не хотел ее лишний раз светить перед жильцами.

Слишком уж много любопытных вокруг соседей, которые рьяно интересовались моей жизнью. Ведь официально, я работал на немцев и занимал совсем не маленькую должность. Кто-то меня ненавидел, кто-то завидовал, а кто-то, как часовщик и его шайка, знал, где собака зарыта.

Скоро комендантский час. Я выписал два пропуска, на себя и Наташу. По поддельным документам, что были при ней, она числилась Марусей. Ирония судьбы, блин… Ведь цыган, когда долбился в подъезде явочной квартиры, чтобы фрицев отвлечь, звал именно Марусю! Вот и пришла Маруся и спасла нас.

Я быстро сполоснулся в ледяном уличном душе, попытавшись смыть с себя всю мерзость сегодняшней «экскурсии». Оделся в прикупленную на рынке простую одежду: хлопковые штаны, рубаху и куртку, больше похожую на бесформенную робу. Специально взял на размер побольше, чтобы оружие можно было скрытно носить. Теперь мой боевой арсенал в городе составлял трофейный парабеллум с семью патронами, отжатый во вчерашней стычке с контрразведкой. Нож я просохатил. Оставил на месте «преступления». Некогда мне его было забирать.

Надеюсь криминалистика у полицаев не таком уровне, что отпечатки пальцев с ножа будут снимать. Но кто его знает. Если меня дактилоскопируют и внесут в какую-нибудь картотеку, то спать спокойно уже перестану. А пока можно не напрягаться.

Парабеллум заткнул за пояс, накрыл полами рубахи и куртки. Покрутился возле осколка зеркала, приляпанного на стене. Не видно оружия. За таким балахонистым нарядом, можно хоть автомат спрятать.

Выдвинулись на адрес, который мне назвала Наташа. По дороге она рассказала подробности. Оказывается, Слободский с помощью своих разведчиков организовал поставки ворованного с немецких складов оружия. Для этого им пришлось сотрудничать (не за бесплатно, конечно) с криминальными элементами, которые правдами и неправдами добывали это самое оружие. Где-то охрану подкупят, где-то напрямую грабанут или умыкнут, что плохо лежит. Сейчас, конечно, уже все под контролем фрицев было и добывать оружие становилось все труднее. Это в первые дни оккупации бардак творился, и целые вагоны с арсеналом и боеприпасами можно было чуть ли не голыми руками захватить. Настолько были немцы уверены в своей безопасности, ведь эту войну они считали обычным военно-походным приключением, которое продлится от силы несколько месяцев. Часовщик и его банда занимались тем же самым. Не с ними ли должна была встретится Наташа и «предъявить за нарушение договора»? Бабки взяли, а оружия не поставили. Нет. Не с ними. Потому, как нужный адрес оказался очень далеко от того места, где обитал Лазарь Иванович, Степка-лисья морда и Митька.

Мы оказались на окраине в полуразрушенной части города. Трущобы состояли из ветхих домишек, больше похожих на сараи, чем на жилища. И унылых бараков. Никакого электричества и коммуникаций. Фашисты здесь не квартировали, из немцев сюда заглядывали лишь редкие патрули. Заприметил я местечко и запомнил. Неплохо бы здесь запасной «аэродром» соорудить на всякий гадский случай. Убежище резервное, так сказать.

Вот и нужный барак. Одна сторона выгорела, вторая вроде жилая. Даже мешковина на окнах вместо занавесок. Во дворе белье сушится и окурки у крыльца раскиданы. Здесь жизнь явно присутствует.

Наташа первая уверено распахнула кособокую дверь, сбитую из разнокалиберных кусков фанеры. Вместо ручки — два загнутых гвоздя «сотки».

Пахнуло мокрыми тряпками и кошачьим ссаньем. Дощатые стены ни разу не видели краски. Потемнели от времени и чуть покоробились. Коридор, по левой стороне комнаты. Все закрыты, лишь с общей кухни доносится гогот.

Мы вошли на кухню. Помещение с завесой табачного дыма, вместо столов настил из досок с примусами, тазами и вязанками сушеного укропа.

Вместо табуретов — ящики. На них расположилась колоритная компашка. Жирный лысый дядька, похожий на Моргунова, только без шеи. Голова сразу переходила в свиное тело. Поджарый мужик в майке-тельняшке и в воровских наколках. Алкашного вида субъект, в кепке Ильича и с выраженным дефицитом передних зубов. Отчего, он страшно шепелявил, травя какой-то анекдот.

Еще была тетка. Тоже упитанная, как «Моргунов», но фигура перетянута фартуком, как сарделька. Из халата торчат такие же сарделечные руки с пухлыми пальцами. Все четверо курят сигареты и дуют черную жидкость из алюминиевых кружок, похожую на чифир.

— Вечер в хату, — улыбнулся я.

Присутствующие нас увидели и на миг заткнулись, разглядывая с ног до головы.

Потом, сообразив, что парень простак и девка-чумазка угрозы для них не представляют (не полицаи, не патруль, и даже не криминальные личности) с облегчением выдохнули.

— Чего надо? — пропыхтел толстяк, казалось, ему даже говорить было трудно, одышка мешала.

— Нам нужен Шнырь, — уверенно заявила Наташа и вышла вперед.

— Ну, для кого Шнырь, — расплылся в неполнозубой улыбке тот, что смахивал на алкаша, а для кого Федор Пантелеевич.

— Это вы Федор Пантелеевич? — Наташа уставилась на шепелявого.

Компашка громко заржала, вминая окурки в консервные банки. А сигаретки-то не дешевенькие. И «пепельницы» со свежими этикетками. Явно недавно тушенка в них еще была. И сахарок на столах имеется. Нынче за него просят аж полтыщи за килограмм, это считай больше, чем зарплата среднего местного служащего. Жирует гоп-компашка.

— Что я смешного спросила? — В голосе Наташи сверкнул металл. — Кто из вас Федор Пантелеевич?

— Ну, я, — хрюкнул толстяк. — А ты девочка чьих будешь? Какие-такие дела у тебя к Шнырю.

— Что-то не похоже вы на Шныря, — нахмурилась Наташа. — Шнырь от слова шнырять, а вы…

— Хочешь, проверь? — впился в девушку масляными глазками «Моргунов». — Ай да в комнатку, я тебе своего шныря покажу. В жизни такого не видела.

Компашка опять заржала, а тетка уперла в бока руки:

— Пантелеич! Да что ты с ними цацкаешься? Гони в шею этих голодранцев. Опять пришли иконы на хлеб менять. Не нужны нам ваши иконы, разве что печь ими топить.

— Икон у нас нету, — я проговорил миролюбиво, приняв привычный образ ботана Алекса. — На прошлой неделе еще кончились. А вот товарищ Слободский вам привет передавал, и просил узнать, почему товар обещанный задерживается. Деньги уплачены, а договор срывается. Так сказать. Нехорошо…

При слове «Слободский» компашка вмиг перестала ржать. Улыбки сползли с наглых морд, сменившись озадаченными физиономиями.

— Так вы от Слободского? — уже миролюбиво прохрюкал Шнырь. — Тю-ю… Так бы сразу и сказали.

— Вот и говорим, — Наташа прищурилась.

— Накладочка небольшая вышла, — покачал головой Шнырь (как он это делает без шеи, не пойму). — Но свои обязательства мы выполним.

— Когда? — сверлила его взглядом девушка.

— Скоро, девочка, скоро… Товар уже у нас. Только из города его вывести проблематично стало. Нашего человека, что на шлагбауме стоял, партизаны шлепнули. По незнанию, видать. А теперь мы новые пути ищем.

— Никакого человека на пропускном пункте мы не шлепали. Вы все врете, — процедила Наташа.

— Ну как же? — вмешался морячок (раз в тельняшке, значит, будет морячок) — Вот и сеструха его стоит. — Он кивнул на «Фрекен Бок» в фартуке. — У нее можешь спросить.

Та выставился вперед грудные «мячи» и прокуренным голосом прохрипела:

— Веньку моего красноперые пришибли! Штырь, так стало быть, с них компенсация требуется. Пусть доплачивают еще половину от оговорённого.

— Угомонись, Татьянка, — толстяк дипломатично лыбился. — Они ж по незнанке. Война ведь, всякое бывает. Да и Венька твой партизан расстреливал, вот они его и вычислили, наверное, да, красавица?

— Я вам не красавица, — щеки Наташи полыхнули, — я солдат красной армии. Когда вы выполните обязательства? Или верните мне деньги.

— Так нету уже денежек, — снова вмешался морячок. — Считай ушли нужным людям для приобретения товара.

— Тогда покажите оружие и боеприпасы, на которые потратили деньги.

— Да, пожалуйста, — Шнырь подмигнул морячку. — Сивый, проводи даму в подвал. Пущай посмотрит.

— Это можно, — лыбился морячок. — Прошу за мной, господа партизаны.

Он встал и направился к выходу. Мы за ним. Вошли в одну из комнат.

— Ну-ка, подсоби, — бандит уперся в комод и кивнул мне.

Вместе мы с трудом сдвинули громоздкую гробину. Под ним оказался люк на петлях. Морячок откинул крышку и глянул в черноту подполья:

— Вон, ящички стоят, видите?

— Нет, — замотала головой Наташа. — Темно ведь. Есть фонарик?

— Такой роскоши не имеем, — хмыкнул бандит. — Свечка есть, только туда спуститься надо будет. Не бьет свечка лучиком, как фонарик.

— Я спущусь, — кивнула Наташа.

— Давай лучше я, — я отстранил девушку и нащупал под одеждой твердь парабеллума. — Тут постой.

Шнырь вручил мне огарок свечи, обмотанный тряпкой и воткнутый в консервную банку.

— Я один боюсь, вдруг там крысы, — улыбнулся я. — Давай, браток, вместе спустимся. Ты первый.

— Да, пожалуйста, — морячок беспокойно прищурился, на секунду задумался, а потом нырнул в подполье и ловко спустился по приставной деревянной лестнице.

Я спустился за ним. Чиркнул спичкой и зажег свечу.

Глава 11

Робкое пламя высветило деревянные ящики с накладными защелками и «росписью под свастику» и прочий фашистский реализм.

— Ну, вот! — пропел Сивый, похлопав себя по груди. — Проверяй, дядя, товар. И девке своей скажи, что Шнырь слово держит.

Я подошел к ближайшему ящику, при этом, боковым зрением не выпускал из виду морячка и откинул дверцу ящика. Бум! Та грохнулась на петлях, открыв содержимое «ларчика». Отблеск свечи несмело заглянул внутрь, а я вытянул шею. Внутри пусто, только дохлый таракан валяется.

Рывком я выхватил пистолет, но морячок с проворством мартышки уже взлетел по лестнице наверх. Не успел я глазом моргнуть, как он уже был вне досягаемости выстрела. Но стрелять не пришлось. Наверху послышалась короткая возня. Я подскочил к лестнице, недоумевая, почему Сивый не захлопнул люк над моей головой, но в следующую секунду все понял. Там его встретила Наташа.

Морячок скатился вниз по лестнице с разбитой башкой. Я задрал голову. В проеме нависла Наташа с чугунным утюгом в руке. Ай, молодца! Не прозевала подставу.

Сивый тем временем завозился и заохал на земляном полу. Я наступил ему на грудь одной ногой и сунул ствол парабеллума в ухо.

— Сейчас сыграем в игру, — ледяным голосом процедил я. — Я задаю вопросы, ты отвечаешь правду, усек?

— Шнырь вас расход пустит, — зло усмехнулся тот. — Да, ты знаешь, дядя, с кем связался, да мы…

Бам! — я не дал договорить и пнул бандита под ребра. Зарядил сильно, чтобы понял серьезность ситуации. Пока он скулил и выл, прикрыл ему рукой рот. Через минуту тот отдышался и смотрел на меня глазами побитого пса.

— Повторим игру, — ухмыльнулся я. — Первый вопрос. Вы изначально нас собирались опрокинуть с товаром?

— Да никто вас опрокидывать не собирался! Накладочка вышла! — простонал морячок наглую ложь.

— Я же сказал, — пнул его еще раз от души, — Врать совсем нельзя.

От второго удара бандит скрючился пуще прежнего, шипел проклятия с зажатым ртом, что-то бормотал, а когда его отпустило, я повторил вопрос. Тот в ответ испуганно замотал головой.

— Я же сказал, — грозно прорычал я, занося над ним ногу для очередного удара, — врать нельзя.

Тогда Сивый судорожно закивал:

— Это все Шнырь виноват! Жадный он больно! Решил за оружие деньги взять, а товар схоронить до лучших времен! Говорят, скоро оно на вес золота будет! Немцы и русские перебьют друг друга и останемся только мы. Элементы нейтральные и своим хабаром дорожащие. Вот у кого будет оружие, тот и станет рулить и власть к рукам приберет.

— Вот ты гнида! — прошипел я. — Ждете, когда нас немец перебьет! Только долго ждать придется. Сколько еще человек в доме?

— Никого больше. Шнырь, Танька и Шипиля, это который беззубый.

— Не врешь?

— Вот те крест, дядя!

Хрясь! — ударом рукоятки пистолета я раскроим ему череп. Ударил в висок, где кость потоньше. Брезгливо вытер рукоятку о тельняшку убитого. Сдохни, гнида.

Сверху свесилась Наташа и встревоженно прошептала:

— Саша, кто-то идет.

Я вскарабкался по лестнице, но не успел выбраться, лишь высунул голову над подполом, когда в комнату «закатился» толстяк с советским «ППШ» в руках. Он сходу полоснул по мне затяжной очередью, но я успел нырнуть обратно в яму. За шиворот свалились выбитые сверху щепочки. Краем глаза успел увидеть, как Наташа нырнула и спряталась за шкаф.

Доски над моей головой прогнулись от шагов Шныря. Струйка песка посыпалась сверху.

— Сивый! — крикнул он. — Ты где там? Вылазь!

— Вашего Сивого на сковороде уже черти жарят, — громко ухмыльнулся я. — Брось автомат и разойдёмся миром. Все честно. Вы хотели нас кинуть, и возможно даже убить. Смерть Сивого — это наша небольшая компенсация, — я заговаривал Шнырю зубы, чтобы понять, где он находится в комнате. Реально торговаться с ним явно нет смысла. Живыми нас отсюда не выпустят. Пусть считает, что мы хотим компромисса.

— Ты Сивого убил? — взревел толстяк. — Тебе п*здец, фраерок! Но сначала я твою девку использую по назначению. Познакомлю её со своим «дружком», а потом тоже порешу.

Послышалась возня и девичий вскрик. Чёртов ублюдок обнаружил Наташу. Хотелось ринуться наверх, но наверняка ствол автомата направлен на проем лаза, только и ждет появления моей головушки.

— Тихо! Тихо! Вот, ты какая верткая! — судя по всему, Шнырь одной рукой сграбастал Наташу, а второй держал на мушке лаз. Пол проминался под шагами здоровяка, но я не мог понять, где он топает. Доски скрипели и звук шагов отдавал по всем сторонам.

— Наташа! Где он? — крикнул я.

— На шесть часов от люка! — выкрикнула она.

Так! Если принять лаз за центр условного циферблата, то шесть часов — это как раз возле шкафа.

— В сторону! — крикнул я.

Снова послышалась возня, толстяк ойкнул и заблажил:

— Ах ты, сучка! Кусаться вздумала! Да я тебя…

— Саша, давай! — выкрикнула девушка.

Бах! Бах! Бах! Бах! Я положил четыре пули в указанном направление. Толстяк завыл и грохнулся на пол. Теперь я точно знал, где он. Выпустил туда еще оставшиеся три пули. Нельзя дать ему возможности пальнуть в ответ, может Наташу зацепить. Судя по затихшему вою, вроде попал в борова.

Со скоростью белки я вскарабкался по лестнице, когда в комнату ворвался беззубый Шипиля. В руках у него пистолет «Вальтер». Твою мать! Я пустой, снова нырнул в яму. Но тут застрекотал автомат Шныря. Бандит даже вскрикнуть и не успел, как Натаха покрошила его в капусту.

И снова попытка выбраться наверх. На этот раз удачная. Я вытащил из руки трупа Шипили «Вальтер» и спешно проверил магазин. Полный боекомплект. Дверь снова распахнулась и на пороге выросла Танька. В мясистой руке зажата граната, чеки нет.

— Оружие на пол, фраерки! Иначе подорву! — по-мужски басовито прохрипела она, сверкая злобными глазищами и сотрясая объемными телесами.

Твою ж мать! Да сколько вас там еще? Вроде последняя должна быть! Я кивнул Наташе, та поняла меня без слов и бросила автомат.

— Милая дама! — я улыбнулся и аккуратно положил пистолет на пол, не отрывая взгляда от глаз гром-бабы. — Произошло недоразумение. Ваши люди, хотели забрать наши скромные жизни. Но никто не может забрать их просто так. Им пришлось за это заплатить.

— Ты Пантелеича порешил! — хрипела бандитка. — Да ты знаешь кто он был? Да я тебя…

— Не знаю, — хмыкнул я, осторожно сделав шажок в сторону. — И теперь вряд ли узнаю.

Я резко нагнулся и дернул за ленту домотканого половика на другом конце которого стояла Танька. Половик выскочил из-под ее ног. Она охнула и завалилась на спину. Вот только за ее спиной был открытый лаз в подполье. Она полетела вниз с треском ломая ступени приставной лестницы, забыв выпустить из руки гранату.

— Ложись! — я дернул Наташу за руку, и мы нырнули в дальний угол.

Бух! — раздался под полом взрыв, который разворотил ближние к нему половицы. Стену над лазом посекло осколками. В ушах звенело, воздух наполнился запахом гари.

Я подхватил автомат и направил его на входную дверь. Так, на всякий пожарный. Вдруг морячек соврал и следом придет еще какой-нибудь очередной Горбун, Костыль или Доцент. Но после маленькой войнушки, которую мы закатили в бараке, никто больше не выжил. Я мысленно пожалел убиенным счастливого пути в ад.

Щеки Наташи раскраснелись, сердечко колотилось, я это чувствовал, когда взял ее за руку. Но она и глазом не моргнула, когда обыскивала трупы. Нашла у Сивого фонарик. Вот паскуда! Соврал что нет, свечку мне всучил, чтобы я не такой мобильный был.

— Где-то у них должен быть схрон, — задумчиво проговорила Наташа, указывая на «могилу» Таньки, — что там внизу?

— Пустые ящики, — пожал я плечами.

— Значит есть еще подполье. Должно быть.

Мы прошлись по комнатам. Убогие клоповники почти все одинаковы. В одной комнате похожий комод, что и в первой комнате. Я уперся в его облезлый бок и сдвинул с места. Есть! Под ним тоже оказался люк. Я откинул крышку и спустился вниз. Наташа последовала за мной. Погребок оказался поболее первого.

— Саша, здесь кто-то есть! — крикнула Наташа из дальнего темного угла.

В подтверждение ее слов оттуда раздалось протяжное сдавленное мычание. Я в два прыжка махнул к ней, выхватывая и выставляя вперед ППШ. Но почти сразу же понял, что никакой засады там нет. Наташа держала в одной руке рваное пальто, в другой — фонарик, который из кармана Сивого вытащила. И его тусклый луч высвечивал лежащее на полу тощее тело. Будто подросток какой…

— Тут куча тряпья была, я решила посмотреть, что под ней, а тут… — Наташа перевела луч фонарика на лицо найденыша.

— Ох ты ж! — я торопливо присел и принялся вытаскивать изо рта парня грязную тряпку-кляп. Повернул на бок, перерезал веревку, стягивающую руки за спиной. — Не дергайся, Митька, а то сам себя задушишь…

Это был тот самый парнишка со шрамом из домы Марфы. Подручный часовщика и Степки-лисьей морды. Теперь я понял, почему давненько его уже не видел.

Жестоко, твою мать, с ним обошлись бандиты. Кисти были притянуты к лодыжкам, а от них — удавка на шею. Митька застонал, его изуродованное шрамом лицо превратилось в жуткую гримасу. На губах — запекшаяся кровь. От одежды — одни лохмотья. На спине — вздувшиеся рубцы.

— Наташ, принеси водички… — сказал я. — Или нет, давай я. Посиди пока с ним…

Я метнулся наверх. Огляделся. Схватил с примуса закопченый мятый чайник, наклонил над пустой кружкой. Твою мать… Из носика полилась черно-коричневая жижа. Бл*ха, должна же у них быть нормальная вода! Ага, за дверью — оцинкованный бак, а на нем — деревянный ковш. Громыхнул крышкой, зачерпнул почти с самого дна воды. Годится. Живо скатился с лестницы обратно в подпол.

Приходил в себя Митька минут десять. Сначала его пришлось поить из ковшика, варварски стянутые руки не работали. Я бегло его осмотрел. Били его, конечно, изощренно, но вроде ничего не поломали. Во всяком случае, на первый взгляд. Вот, значит, он где… А я-то недоумевал, почему его давно не видно… «Н-да, жаль парнишку»… — думал я, глядя, как он, шипя от боли разминает запястья и пытается шевелить потемневшими пальцами. С другой стороны, он опасным делом занимается… Тьфу ты, блин! А какое дело сейчас вообще не опасное?

— Ну что, ты как? — спросил я, присев рядом с Митькой на корточки.

— Жить буду, — прохрипел он, и его кривой рот растянулся в жуткой улыбке. — Теперь. А куда… Эти… Все делись?

— Были, да вышли все, — ухмыльнулся я.

— Так-таки всех порешил? — вытаращился Митька. — Никто не убег?

— Всех, кто был, — ответил я и перечислил мертвых теперь уже бандюков. — Видел кого еще здесь?

— Не, — мотнул головой Митька, скривился от боли и потер шею. — Только эти.

— Встать можешь? — спросил я. — Может, наверх пойдем?

— Посижу еще покамест… — снова скривившись, почти простонал Митька.

— Это что, какие-то ваши конкуренты? — спросил я.

Митька глянул на меня исподлобья и задумчиво поскреб затылок. Наверное, слово «конкуренты» не понял.

— Рассказывай давай, что с тобой случилось, — я присел на пыльное пальто. Адреналин отпустил, сразу навалилась усталость.

— Пришлые это, чужаки, — сказал Митька. — Явились всего дней десять назад. Церкву обнесли. Старого Гришку-кучера порешили, это он в этом доме раньше жил…

Рассказчик из Митьки был так себе. Он перескакивал с пятого на десятое, словарный запас чуть больше, чем у сторожевой собаки. Но суть я уловил. Приехали эти бандюганы откуда-то издалека. И сходу устроили беспредел — вламывались в дома местных, брали, все, что хотели. Убивали даже. Моим соседям, которые тоже вполне себе криминальные элементы, такое поведение не очень понравилось. Мол, не по-людски как-то. Грабить надо богатых, куркулей всяких зажиточных, которые и так не обеднеют и быстро нового добра себе натащут, взамен утраченного. А забирать у нищих последнее — это мерзость какая-то. Но в центр эти пришлые не совались. И фрицам на глаза старались не попадаться. Митьку отправили «понюхать воздух», поболтать с новенькими, может быть, узнать что-то про них. И те вроде даже сначала сделали вид, что на контакт идут, а потом, когда Митька расслабился, дали ему в чан, связали и сунули в подпол. Несколько раз устраивали допросы и били. Спрашивали, кто его послал, требовали назвать адреса и имена подельников. Но интересовало их не только это. Еще им хотелось знать все о домах, на которых встречался знак полукруга. И старая железнодорожная ветка их тоже очень интересовала. Но Митька оказался парнем несговорчивым, побои его особенно не впечатляли, так что он ничего им не рассказал. Просто из вредности.

— А что еще за знак полукруга? — спросила Натаха, успевшая за время Митькиного рассказа сбегать наверх и принести керосиновую лампу. Батарейки у фонарика почти совсем сдохли.

— Да шут его знает, — Митька пожал плечами. — Ну, есть на некоторых домах такой. На очень старых домах. Что значит — понятия не имею. Но видел, конечно. А рассказывать все равно не стал, вот еще… Они бы все равно меня убили. В живых после такого не оставляют.

— После какого еще «такого»? — насторожился я.

— Да приходил к ним один, — искривленный рот Митьки скривился еще больше. — Длинный такой, черноволосый, с бородкой козлиной. Они его за глаза называли Оглобля. Только в лицо ничего такого… Мелким бесом рассыпались. Как я понял, они не сами в Псков приехали, а по чьему-то указанию. И тут где-то есть их хозяин. А этот Оглобля приносит указания. Нерусский, говорит смешно так, пшекает будто.

— Поляк? — быстро спросил я.

— Не разбираюсь я в них, — насупился Митька. — А пожрать там наверху есть? А то у меня уже пузо к спине прилипло.

— Нет там ничего, картошка только сырая, — сказала Наташа.

— А в тех ящиках? — спросил Митька и мотнул головой куда-то в сторону.

— В каких еще ящиках? — я еще раз осмотрел подпол. Пустые деревянные полки, пара стеклянных банок с неведомым содержимым, здоровенный короб с проросшей бледными стеблями прошлогодней еще картошкой. И какой-то хлам, типа пальто этого вонючего, на котором я сейчас сидел.

— Да как же? — нахмурился Митька. — Сегодня же вечером этот Оглобля приезжал, судя по их разговором — на телеге. И они в подпол спустили какие-то ящики. И точно никуда не выносили.

— Откуда ты знаешь? Ты же без чувств валялся, когда мы тебя нашли, — спросила Наташа.

— Ничего не без чувств, много ты понимаешь! — огрызнулся Митька. — Шевелиться я уже не мог, но глаза и уши-то у меня остались! Говорю же, приехал Оглобля. Привез товар. Эти его выгрузили и в подпол спустили. А обратно не выносили.

— Но никаких ящиков здесь нет… — Наташа тоже осмотрелась. Потом перевела взгляд на Митьку. Сочувствующий такой, так только женщины смотреть умеют. Кажется, сейчас потреплет Митьку по свалившимся в колтуны волосам и скажет: «Все будет хорошо, ты только не плачь».

Так. Вообще меня тоже смутило, что в весьма даже жилом и даже обжитом помещении — шаром покати. Будто эта банда принесла только чай и воды из соседнего колодца натаскала. Что-то же они ели. Не куревом же питались. Вставать не хотелось, но я все равно поднялся на ноги вышел на середину, прихватив керосинку за петлю. Потолок невысокий, я почти головой упираюсь. Я поводил лампой туда-сюда. Метнулись тени полок и банок. Ничего. Стены из красного кирпича, подгнившие доски полок и короба под картошку. Все.

Или нет? Что-то зацепило мое внимание, и я еще раз провел лампой. Тени. На той стене, что за за полкой, кирпичная кладка вовсе никаких теней не отбрасывает. Будто нарисованная…

— Саша, нам надо уходить отсюда, — вздохнула Наташа.

— Подожди чутка… — я двинулся к этой странной стене. Ну точно! Никакой это не кирпич! Это лист фанеры, который какой-то весьма талантливый художник разрисовал под кирпич. Да хорошо так разрисовал! Если бы не тени эти самые, я бы даже может и внимания не обратил. — Подержи лампу!

— Ты что-то нашел? — Наташа метнулась ко мне.

— Еще не знаю… — пробормотал я, пытаясь подцепить раскрашенный лист фанеры. Ага, вот эти плашечки, оказывается, не сплошные, и если их повернуть… Оп! Я сдвинул фальшивую стену в сторону.

— Ничего себе… — прошептала Наташа.

За фанеркой обнаружился полукруглый свод из дикого камня, и его явно построили много раньше, чем этот барак. Крутые ступеньки уходили куда-то вниз, в темноту.

— Дай-ка… — я забрал из рук у Наташи лампу и шагнул в мрачный зев древнего подвала. Лестница оказалась короткой и быстро привела меня в обширное длинное помещение. Вот оно уже выглядело куда более жилым, чем полуразрушенный дом наверху. У стены сколочены добротные нары, на которых в беспорядке валяются шерстяные одеяла. Стол. К нему пришпилен большой лист бумаги. А вот и ящики…

— Идите сюда! — крикнул я.

На этот раз Митька нашел в себе силы подняться. Спускался по лестнице он, придерживаясь за стену и периодически морщась от боли. Но ноги его держали.

Первым, на чем сфокусировалось его внимание, была открытая банка тушенки и мешок с сухарями, которые кто-то из местных обитателей бросил прямо на нарах вместе с одеялами. Он резво запрыгнул туда и набил рот едой без всякой брезгливости.

— Патроны! — воскликнула Наташа, присев рядом с коробками. — А это…

Наташа открыла ящик и принялась перебирать жестяные банки, спрессованные брикеты, картонные контейнера.

— Немецкий провиант, похоже, — сказала она. — Тушенка у них никуда негодная, безвкусная дрянь, как из картона сделанная. А это…

Я взял в руки жестяную красно-желтую банку. «Магги», суп с лапшой.

— А это что? — Наташа покрутила в руках тюбик, похожий на зубную пасту.

— Написано, что кофе с молоком и сахаром, — усмехнулся я. — А в этой банке — консервированная колбаса…

— Тут шесть коробок провизии, — сосчитала Наташа. — А здесь…

Мелькнула знакомая уже до тошноты ткань цвета «фельдграу». Форма! Десять новеньких комплектов эсэсовского обмундирования!

— Тут еще коробки! — сказал Митька, дожевавший тушенку, но продолжающий хрустеть сухарями. — Иконы, подсвечники… Побрякушки всякие. Иконы надо бы в церкву вернуть. И подсвечники. Вот ведь нехристи убогие, как таких земля носит?

— Мы уже исправили это упущение, — усмехнулся я, отрываясь от «инвентаризации» добычи. — Вот почему наверху было шаром покати. Удобно устроились. Наверное, этот дом построили на фундаменте другого. Вот подвал и сохранился, а они его приспособили к делу. При любом шухере можно сюда спрятаться, и хрен найдешь.

«А неплохое местечко», — подумал я, еще раз оглядывая просторное помещение. Затхлого запаха тут почти не было, похоже, строители прошлого неплохо продумали систему вентиляции. Вход замаскирован топорно, конечно, можно бы и получше, но в целом… В целом это место годилось под «запасной аэродром». Вот только этот пшекающий Оглобля…

— Только если облава вход найдет, то как в мышеловке тут будешь, — хмыкнула Наташа.

— Как в мышеловке… — задумчиво повторил я, склоняясь над листом бумаги. Жирный Шнырь с товарищами художниками никак не выглядели. Но что же это они тут такое рисовали?

Глава 12

Так, что тут у нас? Какие-то широкие полосы, круги, развилки… Это карта какая-то или что? Длинная корявая двойная линия, на конце нарисован домик, как его дети рисуют — квадрат с треугольником. Неровными печатными буквами написано «МИТРОХИНО». И рядом полукруг, как будто… Гм… Рассветное солнце? Или…?

Или тоннель.

Н-да, с картографией Шнырь и его компашка явно не дружили, рисовали криво и косо, но если присмотреться, то понятно, что на листе — незаконченная карта каких-то подземелий. Я выпрямился и еще раз осмотрел помещение, в котором мы находились. Каменные стены, сводчатый потолок, а в дальнем конце…

— Саша, тут есть ход дальше! — воскликнула Наташа. — Эта стена не сплошная!

Неудивительно, что мы сразу не заметили. Видел такое раньше в какой-то заброшенной церкви. Перед дверным проемом строится что-то вроде ширмы в точности из таких же материалов, что и стена за ней. И если не знать, куда смотреть, то входы по бокам можно и не заметить — стена кажется сплошной.

— Так это карта подземелий, получается? — Митька поскреб пятерней голову. — Болтали, вроде, что они старые очень, завалило их давно.

— И неужто ваша теплая компания не додумалась эти слухи проверить? — усмехнулся я. — Если карта не врет, то под Псковом целый лабиринт…

— Дак пользуемся, конечно, как не пользоваться? — Митька пожал плечами. — Кто тайник там устраивает, кто еще чего…

И Митька потерял интерес к калякам-малякам на столе, увлекшись коробкой с немецкими продуктами. Извлек круглую упаковку, долго пытался разобрать, что на ней написано, потом плюнул, разорвал картон и впился в коричневый брикет зубами.

— Тьфу ты, это сухой горох! — он швырнул погрызенное обратно в коробку. — Думал, шоколад…

Сначала мне Митька напомнил моего Рубина… Похоже, сходство ограничивается тем, что и тот, и другой — подростки. Рубин умный, горячий и верный парень. А этот… Туповат, пожалуй. Зачем только его Лазарь Иванович со Степаном при себе держат? И с чего бы им отправлять его переговоры вести?

Ну да ладно, какое мне дело до внутренней кухни местных жуликов?

Я быстро сложил карту в несколько раз и сунул в карман. Митька может сколь угодно тут кривить нос, что, мол, ерунда, всем давно известно, а вот для меня эти старые подземелья и сюрприз, и подарок. Насколько проще станет моя жизнь, если разобраться в этом лабиринте, найти входы и выходы… Похоже, как раз этим банда Шныря и занималась тут. Судя по художествам. Надо бы найти парочку каких-нибудь старожилов и побалакать на эту тему… Дома с полукругом, значит…

— Саша… — Наташа тронула меня за руку, выдернув в реальный мир обратно.

— Так! — я встряхнулся. — Нам надо убрать тела и подумать, как вывезти отсюда добро… Наверное, отправлю Рубина к Михалычу, чтобы он подогнал лоханку, и…

— Саша, я хотела сказать, что доложу командиру, и мы организуем вывоз боеприпасов и провианта, — сказала Наташа. — Это место не очень сильно охраняется. Но тут стреляли и взорвалась граната…

Тела бандитов мы скинули в первый подпол, закрыли его и даже передвинули стол, чтобы люк не бросался в глаза. Осмотрелись… Н-да. Навести в этом клоповнике порядок — это слишком сложная задача. Все равно, когда этот пшек явится, то поймет, что произошло, даже если трупов не найдет. Значит надо либо найти его раньше, либо…

— Пора, — сказала Наташа и вздохнула. Я понял, что все это время держал ее за руку. И мне очень не хотелось ее отпускать. — Мне нужно до рассвета добраться до своих. Увидишь Шалтая… Хотя нет, ничего не передавай. Я сама отправлю ему весточку по запасному плану.

Она привстала на цыпочки и коснулась губами моей щеки. Легко-легко, как будто перышком провела. Сердце заколотилось быстрее, губы сами собой растянулись в блаженной улыбке.

Где-то вдалеке раздалось тарахтение мотора. Действительно, пора. Даже если это и не патруль по наши души, спать мне осталось всего часа четыре. А завтра опять бурная ночь предстоит.

* * *

— Что за сборище у нас за стеной? — спросил я у Марты, прислушиваясь к голосам за дверью графа. В его кабинет набилось человек, наверное, десять. И сидели они там уже второй час.

— Планируют экспедицию в Царское Село, — живо отозвалась Марта, перестав стрекотать на печатной машинке. Встала, подошла ко мне со спины, обняла, прижалась тугой грудью и зашептала на ухо. — Алекс, я соскучилась. Давай устроим сегодня у меня дома настоящее свидание, а? У меня есть отличное шампанское, из Франции. И шоколадные конфеты с ликером. Поставим музыку, потанцуем…

Мне захотелось стряхнуть с себя ее руки и ответить резко. Сдержался. Погладил ее по руке, потерся щекой о щеку.

— Не могу сегодня, дела, — сказал я, имитируя расстроенный тон. — Как насчет завтра вечером?

— А завтра у тебя точно нет никаких дел? — Марта куснула меня за мочку уха. — Алекс, а что ты собираешься делать после войны? У твоего отца в Германии есть родственники?

— Я так далеко не загадывал, — хмыкнул я.

— А поехали ко мне в Штутгарт? — Марта отлипла от моей спины и присела бедром на стол. — Мои родители владеют тремя пивоварнями и стеклодувным заводом, так что о деньгах можешь не волноваться. Мы поженимся, поселимся в нашем загородном доме, будем воспитывать детишек… К Новому году же все уже закончится, так что…

В кабинете графа раздался грохот. Похоже, совещание вошло в активную фазу, и на пол полетело что-то тяжелое. Сразу вслед за этим раздались звуки музыки. Я усмехнулся. Удачи совещающимся. Раз граф завел патефон, значит он в бешенстве.

— А разве Царское Село уже взяли? — спросил я, пытаясь перевести тему с грандиозных матримониальных планов Марты. — В новостях вроде не слышал…

— Возьмут со дня на день, — равнодушно пожала плечами Марта. — Говорят, там очень красивые дворцы. Надеюсь, граф возьмет нас с собой… Алекс, так что ты думаешь?

— Звучит как отличный план, — я погладил ее по бедру. Заигрывание с Мартой после экскурсии в психушку стало даваться мне с чудовищным каким-то трудом. Я выдал себе мысленный подзатыльник. «Соберись, давай, дядя Саша! — скомандовал я. — Какая разница, что ты ей сейчас наговоришь? Да пообещай ей хоть звезду с неба, хоть нефтяную компанию на новый год подарить… Она ведь до сих пор считает, что к Новому году уже вернется в свой Штутгарт и примется с энтузиазмом строгать детишек! Мечты такие мечты…»

— Марта, я просто растерялся сначала, — сказал я. — Мне сейчас так трудно представить себе мирную жизнь. У меня ведь все не очень хорошо складывалось в Советском Союзе… Так что я с радостью поеду с тобой. Тем более, что со своими дальними родственниками в Германии я давно потерял связь.

Черт, надо срочно придумать предлог, чтобы сбежать. А то я прямо всей кожей чувствую, как фальшиво я сейчас говорю. Как будто на бумажке написал и читаю, спотыкаясь.

— Мне надо сбегать в архив, — сказал я и встал. Слегка деревянно согнулся и поцеловал Марту в шею. Завтра тоже надо будет придумать повод, чтобы к ней не ходить. Иначе придется объяснять, почему у меня весь бок цветет кровоподтеками…

Я шагал по коридору комендатуры, нагруженный стопкой картонных папок. Пришлось на ходу сочинить себе занятие, чтобы подольше не возвращаться в кабинет, благо архивный червь в звании шарфюрера СС с удовольствием сгрузил на меня пару своих обязанностей. Отнеси это на третий этаж, забери то из соседнего крыла… Так что я мог спокойно слоняться по коридорам и обдумывать свои дела. Больше всего меня сейчас занимал чертов пшек, который банду Шныря курировал. Надо его найти максимально быстро, но вот с какой стороны подступиться к этому? В Псков каждый день прибывают и прибывают разные иностранцы группами и по одиночке. Эстонские каратели, какие-то испанцы-итальянцы, румыны… Да на улице уже русскую речь слышишь реже, чем иностранную. Как искать в таких условиях высокого поляка с козлиной бородой?

— Смотри, куда прешь, остолоп! — сильный толчок в плечо резко выдернул меня из раздумий. Папки рассыпались по полу, ушибленные ребра отдались болью.

— Извините, герр штурмбаннфюрер… — пробормотал я, поправляя очки. Передо мной, широко расставив ноги и заложив руки за ремень стоял Юрген. За приоткрытой дверью одного из кабинетов хихикнули.

— Собирай свои бумажки, что встал столбом? — Юрген презрительно скривил губы. Я торопливо присел и принялся складывать папки друг на друга.

— Да пошевеливайся ты! — прикрикнул Юрген. Опа… А вот этого среди моих бумаг не было… Не подав виду, я положил конверт между папками и поднялся.

— Прошу прощения, герр штурмбаннфюрер, задумался, — отчеканил я. — Больше не повторится.

— Развели тут бардак, порядок навести некому, — проворчал Юрген и пошагал по коридору дальше, сверкая гладкой лысиной. Ну да, убедился, что письмо я получил. Я бросил взгляд на приоткрытую дверь. На табличке значилось, что там сидит комитет по благоустройству городских улиц. То-то им заняться нечем, только подслушивать, что в коридоре происходит…

Не меняя шага, я свернул в сторону туалета. Заперся в кабинке и торопливо надорвал конверт. Изнутри пахнуло цветочным запахом духов. Короткое письмо было написано изящными буковками с множеством завитушек.

'Мы с вами незнакомы, но я уже много дней наблюдаю за вами издалека. Вы снитесь мне уже много ночей, с тех пор, как я впервые вас увидела. Я уже много раз хотела подойти, но не решалась, поэтому и пишу эту записку. Я чувствую, я знаю, что между нами есть связь. И я не в силах больше держать это знание в себе.

Завтра вечером я собираюсь на прогулку по берегу. И если вы не останетесь равнодушным к томлениями девичьего сердечка, то сможете устроить так, словно наша встреча произошла случайно'.

Подписи не было. Я чуть не заржал. Да уж, хорошенький способ назначить встречу. Даже если кто-то найдет у меня эту бумажку, то вряд ли она вызовет подозрения. Хотя до этого лучше не доводить. Я порвал надушенную бумажку на клочки и спустил в унитаз.

* * *

Вечером мы с Рубином покинули город. В условленном месте в лесу нас должен был ждать Михалыч на своей лоханке. Мы вышли к нужной березовой рощице и огляделись. Лесника не видно. Только заунывно по могильному ухает сова, да черные тени ползут из чащи.

— Где же он? — Рубин заерзал на месте. — Старый пень забыл, что у нас важное дельце в Черняковицах?

— Старый пень ничего не забыл! — раздался из кустов знакомый хриплый голос. — Старый пень чуть не пристрелил вас. Вы чего так вырядились?

Кусты раздвинулись и на полянку выбрался лесник с верной двустволкой наперевес.

— Я вас за немчуру принял! Ни дать ни взять — ну вылитые фрицы, — хохотнул дед, тыкая стволом на нашу форму, которую мы нашли в схроне Шныря.

— Это маскировка, — хмыкнул Рубин. — Мы же в психушку проникать будем.

— Так вы бы хоть предупредили, что во вражеской мишуре будете, — проворчал Кузьма. — Ей богу чуть не пальнул. Думал, вас повязали и за мной уже пришли.

— Не ворчи отец, — я пожал старику руку. — Мы сами не рассчитывали маскарадом заниматься, но форма так удачно вчера подвернулась. И шмайссеры теперь у нас есть. Держи, для тебя тоже прихватили.

Я протянул леснику немецкий автомат, но тот лишь поморщился:

— Я из этой бисовой машинки стрелять не обучен и не желаю учиться. Да и брезгливо как-то ихним оружием пользоваться. У меня свое родное ружьишко есть. Сколько я из него зверья лесного перебил. Сколько еще перебью… Только городского уже.

— Ну, как знаешь, — пожал я плечами. — Припрячь его тогда в избушке, на всякий пожарный, до лучших времен, так сказать.

Мы погрузились в лоханку, которая была спрятана неподалеку в кустах и завалена ветками так, что в двух шагах ее разглядеть невозможно было. Все-таки старик был непревзойденным мастером маскировки в нашей команде. Выдвинулись в Черняковицы по известной только леснику дороге. Хотя дорогой ее можно было назвать с большим натягом. Скорее широкая тропа. Но неприхотливый тарантас упрямо протискивался вперед, скрежеща железными боками о ветки, что пытались нас не пропустить.

На подходе к деревне заглушили двигатель и снова забросали машину ветками, укрыв под кроной разлапистой елки. Выдвинулись дальше пешком.

Вот уже видны вышки. Их прожекторы резали дальнобойными лучами темноту. Иногда перекрещивались между собой, прощупывая периметр за забором с колючкой и перед ним.

— Да тут мышь не проскочит, — прошептал цыган, лежа в высокой траве и поглядывая на «психушку-крепость».

— Мда… — я поскреб затылок. — Не думал, что так плотно они все просвечивают. Будто ждут диверсии. Подождём может, устанут фонарями вертеть.

Но часовые не устали. Даже когда лучи прожекторов не полосили по земле, а утыкались неподвижно в траву, один хрен, они освещали прилегающую местность так, что незаметно проскочить не получится.

— Может с другой стороны попробуем зайти? — почесал косматую броду Михалыч.

— Нет, — замотал я головой. — Доктор и Яшка нас возле западной стены должны ждать, в аккурат за бараками спрячутся. С другой стороны — им даже укрыться негде. Да и ждут они нас уже здесь. Как мы им сообщим, что с другого подхода придем?

— А может я, дядь Саш, попробую? Один? — предложил цыган. — Я юркий, как ужик. Проползу по-тихому, авось не заметят?

— А если заметят? — покачал я головой. — Отставить необоснованный риск. Нужен другой план.

Я задумался, но в голову ничего дельного не приходило, кроме как пальнуть по глазу прожектора. Идиотская затея. Тогда поднимется тревога, и нам точно не пробраться внутрь. Вдруг один из фонарей, будто по мановению волшебной палочки, погас. Будто провидение решило нам помочь. Что за черт? Не верю я в такую удачу.

— Что застыл, дядь Саш? — Рубин в нетерпении задергался. — Пошли скорее, пока свет не починили.

— Постой, — я с тревогой всматривался в силуэт вышки с погасшим фонарем. — Может это ловушка? Сунемся, а они лампу врубят?

— Да сгорела у них эта лампа, — поморщился Рубин. — Пошли скорее, пока новую не поставили.

Эх! Была не была. Я спешно пополз по-пластунски, пригибая голову к земле, за спиной бился шмайссер. Бряцал об амуницию, казалось, слишком громко. Вот, падлюка! Будто своим меня засветить хочет. Не получится, теперь ты будешь бить фашистов, если выживем сегодня, конечно. «Только бы свет не врубили, только бы не починили чертов прожектор!» — шептал я про себя.

Но прожектор смотрел в темноту ослепшим глазом и не подавал признаков жизни. Солдат на вышке, где он был установлен, что-то прокричал, но пост свой не покинул. Не видел я, чтобы его силуэт спускался по лестнице.

Вот и дощатый забор. Прошлая территория была обнесена бетонным, но его местами разобрали, расширив участок и дополнили деревянным из толстенных неструганных досок, от которых еще пахло смолой. Вкопали их на пол метра, так что подкоп под ними сделать практически невозможно. Долго рыть придется, да и шумно это. Выдернуть доску тоже не получится. Прибили их намертво, бесшумно не сможем. Остается лезть через верх. Высота около двух метров, а по верху идут тяжи колючей проволоки. Натянуты, как струны у гитары, и тоже семь жил, как у русского варианта инструмента.

Я подсадил Рубина, вручив ему приготовленные кусачки, которые прикупил сегодня на рынке. Пришлось изрядно попотеть, пока нашел в продаже запрещенный инструмент.

Цыган бесшумно взобрался и очутился на самом верху, как раз в мертвой зоне освещения. Накинул кусок войлока на «струны», оперся о них и стал отщелкивать проволоку кусачками. Щелк! И «струна» распалась на две части, освобождая пространство. Щелк! Вторая приказала долго жить. И так все семь.

— Готово, — прошептал Рубин и перевалился через забор.

Я подтянулся и последовал за ним, перемахнув через преграду. В ладонь впилась мерзкая заноза, а пальцы склеила липкая смола.

Мы присели на корточки под забором с другой стороны и осмотрелись. Тишина. Черные силуэта бараков нависли безмолвными махинами. Свет, естественно, в их окнах не горит. Это нам на руку. Есть где укрыться.

— Пошли, — шепнул я и первым быстрой перебежкой достиг тени ближайшего барака.

Рубин шмыгнул за мной. Где-то здесь наши подопечные. Но почему они не выходят… А понятно. Тоже разглядели в нас немцев.

— Япона-кочерыжка, — прошептал я в темноту. — Ну, где вы там?

Тень возле дальнего угла зашевелилась и материализовалась в две человеческие фигуры. Они бесшумно подбежали к нам.

— Фух! Дядя Саша! — выдохнул Яшка. — Это ты? Не признал тебя при параде, прости.

Рядом с ним стоял доктор. Глаза его уже не были такими пустыми, в них сквозила решительность.

— Нужно торопиться, — пробормотал он. — Пока прожектор не починили.

— Так это вы его вывели из строя? — удивился я.

— Ну не Господь бог, это точно, — тихо хмыкнул Яшка. — Я проводок в нужном месте подрезал. Но сейчас смена караула будет, пойдут искать поломку.

Только он это проговорил, как из-за угла барака вырулили двое с карабинами за плечами. Я вскинул автомат, но стрелять не собирался. Если поднимется шум, нас вмиг пошинкуют. Палец судорожно дрожал на спусковом крючке. Какого хрена они идут прямо на нас?

Мы вжались в стену. Пока нас не видно, но, если подойдут ближе, придется стрелять. Есть еще другой выход. Шальная мысль пришла мне в голову.

Я уверенно зашагал вперед, одергивая китель и проявляя портупею, будто только что ходил отлить на свежем воздухе. Двое, которые шагали мне навстречу, похоже собирались сделать то же самое. Местные сортиры не блистали чистотой и справлять малую нужду гораздо приятнее на свежем воздухе. Увидев меня, они остановились. Но мой уверенный и беспечный шаг сыграли свое дело.

— Почему не на посту? — рявкнул я, обращаясь к парочке.

Званием я был немного выше их. Надел форму шарфюрера, но уже мог помыкать низшими рангами.

Те никак не ожидали увидеть начальство в таком месте.

— Виноваты, шарфюрер, — ответил старший из них в звании оберефрейтора. — Мы сменились и зашли отлить после смены.

— Бардак! — прошипел я. — Марш в казарму. Здесь охранная зона, вам нельзя находиться.

— Есть, следовать в казарму, — фрицы развернулись и поспешили удалиться, а я с облегчением выдохнул, радуясь своем чистому немецкому, который в общении с носителями языка в последнее время удалось изрядно подтянуть и теперь мою речь не отличить от чистой немецкой.

Я подождал пока они скроются за углом, делая вид, что собираюсь закурить, хлопал себя по карманам в поисках портсигара. Когда парочка скрылась я поспешил назад.

— Что ты им сказал, дядь Саш? — Рубин восхищенно на меня смотрел.

— Сказал, что они мудаки, — улыбнулся я.

— Мудаки? — цыган озадаченно сдвинул форменно кепи на затылок. — А кто это, мудаки?

— Тот, кто пришел на нашу землю. Хорош трындеть, уходим!

Мы поспешили к забору. Первым перебрался цыган. Он повис на досках, помогая перелезть пожилому доктору. Когда его интеллигентное тельце перекинули через забор, я был следующим, затем Яшка. Упали на землю и поползли. За спиной загорелся свет. Вот бл*дь! Починили-таки провод. Но фонарь пока бил вверх и нас никто не видел.

— Скорее! — шипел я, старясь не перейти на крик.

Мы ползли со скоростью заправских гадюк, не жалея колени и локти. Сложнее всех приходилось доктору. Его тащили Яшка и Рубин. Вот, свет фонаря стал перемещаться вниз. Еще несколько секунд и он полоснет по нам.

Глава 13

— Поднажмите! Ну! — прохрипел я, изо всех сил работая локтями и бороздя брюхом по земле. — Немного осталось.

Спиной я чувствовал, как луч фонаря приближается к нам. Вот он скользнул совсем рядом, вот зацепил мою ногу, но не разглядел человека. Заметался вдруг, вернулся назад и остановился прямо на моей спине.

— Бежим! — крикнул я и, вскочив на ноги, рванул к спасительному лесу.

Сзади раздались крики часового, а через секунду застрочил пулемет. Еще через мгновение лучи соседних вышек сгрудились в одно пятно прямо на моей бегущей фигуре.

Очередь взрыхлила почву совсем близко. Я оглянулся: Рубин и Яшка чуть отстали и пока находились в темной зоне. Часовые их еще не срисовали. Это их шанс. Я решил отвлечь врага и принял удар на себя. Заметался из стороны в сторону. Бежал рваными перебежками, скачками, не давая пулеметчику прицелиться. С соседних вышек тоже пытались меня снять, но там расстояние слишком далекое, без пристрелки не достанут, а вот ближайшая ко мне вышка дышит в спину смертельным огнем, разрывая ночную тишину сухим треском выстрелов.

Я нырнул в ямку и вжался в сырую землю. Вовремя. В то же мгновение над головой просвистели пули. Очередь посекла траву над спасительной впадинкой. Я спешно снял форменную кепи и выставил на край неглубокого овражка, а сам пополз по его дну в сторону. Когда пулемет изрешетил кепи, я уже был шагах в пяти от того места. Вскочил и перекатом ушел в сторону. Глотнул воздуха, и прыгнул уже в противоположном направлении и побежал.

Через пяток шагов резко повернул, и пробежав еще несколько метров, завалился за вросший в землю валун, похожий на могильный курган. Пулемет не отставал. Пули щелкали, выбивая осколки из серой породы.

Я сдернул с плеча автомат, перекатился в сторону, замер на секунду, наводя ствол, и высадил сразу пол рожка по пулеметчику. Стрелял больше наобум, но целиться легко в глаз прожектора. Он звякнул и потух. Есть! Я сменил позицию и снова застрочил из автомата.

Силуэт «головы» вышки на фоне ночного неба хорошо виден. Пулеметчика не разглядел, но бил примерно в центр. Опустошил боекомплект и снова вскочил на ноги. Тут по мне резанули уже лучи соседних вышек. Еще секунда и меня прошьет пулемет. Но он молчал. Аллилуйя! Неужели я попал? Пробежал еще, но никто так и не выстрелил прицельно в спину. Пули ложились где-то сбоку. Это дальние расчеты пытались меня достать, но ночью снять бегущую мишень проблематично. Между нами несколько сот метров.

Вот и спасительный лес. Я нырнул в черноту чащи и прижался к столу дерева. Выглянул из-за него. В груди все горело, пот лил градом и выедал глаза. Мои товарищи, пользуясь отвлечением огня, уже почти добрались до опушки. Бежали гораздо правее от меня. Пока лучи «сверлили» то место, где я скрылся, они тоже благополучно добрались до леса.

Со стороны концлагеря завыла сирена. Вот, суки! Сейчас погоню организуют.

— Сюда! Скорее! — крикнул я силуэтам, что маячили в зарослях.

До лоханки добрались на последнем дыхании. Перепрыгнули через борта, когда двигатель уже гудел.

— Гони! — крикнул я, когда последним перевалился через стальной борт «кабриолета» доктор.

Мотор чихнул, машина дернулась и неспешно, набирая скорость побежала прочь от лагеря. Эх… Как же медленно! Наш Кюбельваген показался мне черепахой. Маломощный движок не рвал с места, но набрав обороты, мог разогнать машинёшку до восьмидесяти километров в час. Но это по шоссе, а по лесу и грунтовке гораздо меньше.

— Все живы? — я оглядел своих.

— Меня немного зацепило, мать их за ногу через колено! — морщился Яшка зажимая плечо. — Но до свадьбы заживет. Даже раньше. На мне все, как безродной псине заживает. На ходу, можно сказать.

Мы выехали на проселок, и открылся обзор назад. Я оглянулся и увидел, как из распахнутых ворот, освещенных фонарями, выезжает такая же как у нас лоханка и мотоцикл с пулеметчиком в коляске. Быстро черти погоню организовали. Но и мы не лыком шиты. Есть у нас план «Б» на такой непредвиденный случай.

Михалыч ловко крутил баранку, пролетал через буераки, обруливал деревья, а небольшие кусты сминал и пропускал под днищем. Те яростно скребли о металл, будто старались нас задержать. Я похлопал его по плечу:

— Сворачивай! За нами погоня! Не уйдем по прямой. У нас перегруз.

Легкая лоханка рассчитана на четырех человек, включая водителя, а нас было пятеро.

Лесник свернул на узкую дорогу, которая ответвлялась в заросли. Кусты сдавили нас с боков. Только бы не застрять. Привод не полный все-таки. Но огромный дорожный просвет делал Кюбельваген почти вездеходом.

Вот и расширение дороги. Михалыч свернул от центра и пошел по кромке, но машина увязла в кустах. Твою дивизию!

— Толкаем! — крикнул я и первым выскочил из машины.

— Какого рожна мы по обочине поперли? — негодовал Яшка. — Вот же прямой проезд!

— Разговорчики! — прикрикнул я. — Так надо! Толкай!

Мы навалились на лоханку, та беспомощно вращала задними колесами, обдавая нас кусками вырванного дерна.

— И рраз! И рраз! — командовал я. — С раскачкой! И рраз!

За спиной уже мелькаю фары погони и слышен рокот моторов. Бл*ха! Их больше чем показалось на первый взгляд. Судя по количеству источников света, за нами мчатся как минимум четыре единицы боевой техники.

— Давай, родные! Поднажмем! И рраз!

Машина от нашего толчка продвинулась чуть вперед, зацепилась задними колесами за грунт и выпрыгнула из западни. Все-таки повезло, что легкая, гораздо меньше тонны весит.

Мы снова оседлали «Кюбельваген» и помчались дальше, не включая фар. Я успел перезарядить автомат, когда сзади раздался треск и скрежет. Ехавшая за нами лоханка угодила в западню. Проломила скрытый настил и провалилась мордой в яму. Следующий за ней мотоцикл не успел затормозить и врезался в задранное днище машины. Судя по крикам и стонам, удачно так врезался.

— Теперь понятно, что мы объезжали! — восхищенно воскликнул Яшка.

— Эх! Михалыч, — я с сожалением покачал головой. — Побольше бы ямку выкопал, чтобы они все туда вошли.

— Я же вам не экскаватор! — проворчал старик, выруливая уже на основную дорогу. — Да и времени на подготовку в обрез было.

В итоге за нами увязались два оставшихся в строю мотоцикла. Если выйдут на прямую, расстреляют нас как в тире. Но силы уже почти равны и можно принять бой.

Я выждал, когда мы заедем за поворот и хлопнул Михалыча по плечу:

— Стой!

Вручил Яшке автомат, который припас для лесника и скомандовал:

— Ты и Рубин, за мной.

Мы выскочили из машины, а Михалыч с доктором покатили дальше.

— В кусты! Живо!

Уже слышно тарахтение колясочных «БМВ» за поворотом. Мы залегли на обочине.

— Эх… Гранатку бы! — простонал Яшка.

— Не ссы, — процедил я. — Справимся. Не рассчитывал я на боестолкновение. По-тихому все планировалось провернуть.

На дорогу выехало два мотоцикла. Но седоков в них оказалось не по двое, а по трое. Очевидно с лоханки пересели.

— Огонь! — скомандовал я и первым пустил короткую очередь по ближайшему «БМВ».

Луна вылезла нам в помощь и видимость сносная. Очередь прошила водителя и вспорола ногу сидящему за ним автоматчику, но до колясочника не достала. Тот, собака, успел выпрыгнуть еще до того, как руль мотоцикла резко завернулся набок и техника опрокинулась. Он залег в траве и сходу открыл огонь в нашу сторону. Раненого в ногу придавило мотоциклом и, похоже, он отбросил коньки.

Рубину и Яшке не так повезло с точностью. Стреляли из автомата явно в первый раз. Пробили колеса, бак второго мотоцикла и общими усилиями завалили лишь одного, кто был в коляске. Он клюнул носом и затих навсегда, а его напарники попрыгали на ходу и покатились кубарем по дороге. Я строчил им вдогонку. Вспорол одному спину очередью, а второй успел укатиться в кусты и уже через несколько секунд палил по нам из автомата.

Минус три, уже неплохо! Осталось двое. Но, фрицы обучены, а у меня воробьи необстрелянные. Да и Яшка с одной рукой. Шансы не в нашу пользу.

— Отходим! — скомандовал я и первым пополз поглубже в лес.

Парни последовали за мной.

— Мы их так оставим? — негодовал Рубин. — Недобитыми?

— Отставить! Смотри, чтобы тебя не добили. Наша задача выжить!

Я прислушался. Етить-колотить! Со стороны лагеря донесся гул моторов. Видно, услышав перестрелку, фрицы отрядили еще подкрепление. Скоро они будут уже здесь.

Углубившись в лес на безопасное расстояние, мы рванули в вдоль дороги. Ломились через чащу, не выходя на проезжую часть. Через пару сотен метров наткнулись на родную лоханку.

Михалыч, увидев нас, облегченно выдохнул и перекрестился:

— Живы, чертяки! Я уж думал хана! Ух! Слава Богу!

— Заводи! — крикнул я, уже с трудом забираясь в машину. — И не каркай, отец. Мы еще повоюем.

Проехали несколько километров и съехали на обочину.

— Оторвались? — с дикими глазами спросил Рубин.

— Если и да, то ненадолго, — проворчал Кузьма, заглушив мотор. — Разбегаться надо, вот что. Здесь деревня почти пустая, можете в одном из домов укрыться и переждать. А я уведу лоханку кружным путем через переезд, и если на фрицев выскочу, то отбрехаюсь как-нибудь. Ежели один буду.

— А что за деревня это? — спросил Яшка. — Мы так быстро гнали, что я даже сориентироваться не успел…

— Да Митрохино! — ответил Кузьма. — Вон в той стороне — Псков, на дороге пост, и оцепление. Ну дальше вы не маленькие, разберетесь.

— Выгружаемся! — скомандовал я и первым выпрыгнул из лоханки.

Митрохино… Митрохино… Где-то я совсем недавно это название слышал. Или читал?

Да, точно же! На карте подземелий!

Кузьма газанул, вывернул руль, и машина скрылась в темноте.

— Так, орлы! — вполголоса сказал я. — Кто-то бывал здесь раньше?

— Я бывал, — немедленно отозвался Рубин. — Только тогда дома еще все были целые. Тут у них дом культуры есть, мы там выступали несколько раз.

— Я тоже бывал, — буркнул Яшка. — Девушка тут одна жила хорошая…

— Отлично, — чтобы не разговаривать посреди дороги, повлек всю честную компанию через заросший бурьяном огород полуразрушенного дома. — А скажите-ка мне, есть ли на каком доме такой знак, вроде полукруга. Ну… Что-то вроде восходящего солнца, только без лучей… Как бы объяснить…

— Так на доме культуры и есть! — обрадовано воскликнул Рубин и тут же понизил голос. — Там две колонны, а над ними треугольный такой… Ну… Козырек на крыше. И вот на нем — полукруг. Или ты про другое спрашиваешь, дядя Саша?

— Сам не знаю еще, — сказал я, сворачивая на улицу между двумя заборами. — А здание дома культуры оно как, старое?

— Старое, — вместо Рубина ответил Яшка. — Лет двести ему или больше. Там раньше буржуй какой-то жил, а во время революции он за границу убег, а дом его расфуфыренный под клуб приспособили.

— Далеко до него? — спросил я.

— Да вон же он, стена впереди белеется! — Рубин ткнул пальцем вперед. — Там фонтан еще был, но в него бомба попала…

Со стороны леса раздался шум двигателей. Некогда раздумывать! Фрицам, чтобы в деревню въехать, надо будет шесть дворов обогнуть, по-другому не получится, но если они нас заметят, то лениться точно не будут.

— Пошевеливаемся тогда! — прошептал я и, пригнувшись, чтобы скрыться в тени забора, заспешил к белеющей впереди стене.

Окна и парадная дверь заколочены крест накрест досками. На правой колонне — ровный след выщерблин от автоматной очереди. Ступени крыльца полуразрушены, как и парапет. Но в целом здание не пострадало. А на портике и впрямь полукруг. Будто хотели в него дату вписать, но или не успели, или передумали, или не сошлись во мнениях, к какому году это здание причислить.

— В окно можно сбоку, — сказал Рубин и ткнул пальцем. Стекла в раме не было. Возможно, раньше оно тоже было заколочено крест-накрест, но сейчас доски кто-то оторвал, так что оконный проем зиял на белой стене полностью открытый.

— Яшка, давай вперед, — скомандовал я, присел и подставил руки так, чтобы он мог наступить на них, как на ступеньку. — Потом поможешь Льву Борисовичу.

Рубин с готовностью пристроился напротив меня, чтобы помочь. Яшка нырнул в оконный проем, постанывая от боли в раненой руке.

— Порядок, — раздался его голос. — Лев Борисович, давайте!

Доктор неуклюже облокотился на мое плечо, наступил ботинком на руку и что-то пробормотал. Тяжело приподнялся, ухватился за протянутую из окна руку. Мы с Рубином слаженно приподняли руки, забрасывая пожилого доктора на подоконник.

— Теперь ты, — я мотнул головой, Рубин кивнул и ужом забрался внутрь. А звук моторов становился все ближе. Бл*ха, их что ли больше стало? Сюда едут, или все-таки мимо? В темноте хрен определишь!

Я нырнул в пыльную темноту деревенского дома культуры.

Три пыльных письменных стола, висящая на одной петле дверь, овальное зеркало на стене. Кабинет какой-то… Рассохшийся паркетный пол скрипел на всевозможные лады. Еще при каждом шаге хрустела стеклянная крошка.

Так, если будем шарашиться всей толпой, нас непременно услышат.

— Значит так, орлы, — прошептал я так, чтобы все слышали. — Живенько сели на пол, за столами что ли этими скройтесь, чтобы если в окно заглянут, никого не увидели. А я пройдусь, поищу тут…

— Да что ты ищешь-то, дядя Саша. — спросил Рубин. — Может, я знаю?

— Подземный ход, — сказал я. — Слышал что-нибудь про такой?

— Не, — помотал головой парень.

— Тогда вы знаете, что делать, — сказал я. — Не шевелиться, не разговаривать. Из окна не высовываться.

Я вышел в коридор, ступая максимально бесшумно. Раз ход подземный, то начинаться он должен в подвале. А где в таком доме нужно искать подвал?

Коридор вывел меня к холлу-фойе. Широкая лестница на второй этаж. Вход в зал кинотеатра. Висящая на соплях афиша, изображение не разобрать. Судя по конструкции, с другой стороны лестницы должен быть второй коридор. И если с этой стороны в основном какие-то кабинеты, и коридор упирается в узкое окно, то с другой должны быть всякие хозяйственные помещения. И подпол, может быть, как раз там. Я просочился через фойе, обошел расколотый на множество частей внушительный гипсовый бюст Ленина. С того постамента, должно быть, сбросили…

Ага, коридор…

Лестница вниз нашлась быстро — в конце коридора. Есть парадная лестница, по которой принимают гостей и важных посетителей, а есть черная. Таскать продукты, мебель, и все такое. Дверь в подвал не заперта. Собственно, ни одной запертой двери нет, тут явно шел бой, обшаривали каждый квадратный сантиметр. Хорошо хоть трупы убрали…

В подвале стояла ватная тишина. Ни один звук снаружи сюда не пробивался. Темень — хоть глаз выколи. Я сунул руку в карман и достал фонарик. Поменял батарейки в нем заблаговременно, оказалось, что у Златы они есть. Светить им наверху было бы очень плохой идеей, даже такая тусклая лампочка в заброшенной деревне привлечет внимание. Но отсюда наружу ни один луч света не вырвется.

Ну давай, дядя Саша, включай логику. Где в этом захламленном всякой ерундой помещении с низким потолком может быть вход в подземелье? Вредную мыслишку о том, что входа никакого нет, я гнал от себя ссаными тряпками. Шнырь и его подручные рисовали эту карту явно не по памяти. Раз у них этот вход обозначен, значит они сюда дошли и все проверили. И если не совсем клинические идиоты, то должны были как-то замаскировать его обратно…

Ага…

Вот эти стулья явно недавно перетаскивали, чтобы свалить кучей. И шкаф двигали, видны полузатертые борозды на полу. А ну-ка… Нет, ни фига, один не справлюсь. Я мужик сильный, конечно, но этот трухлявый дореволюционный шкаф весит целую тонну, наверное. Надо вернуться за остальными. Лев Борисович вряд ли мне поможет, но Яшка и Рубин парни крепкие.

Я выключил фонарик и прокрался назад тем же путем, что и пришел.

Остановился в дверях, прислушался.

— Уехали фрицы, — прошептал откуда-то из-за угла Рубин. — На площади стояли, что-то шпрехали. Но обходить тут ничего не стали, за Кузьмой Михалычем погнались, наверное.

— Тогда давайте за мной, орлы, пока они не вернулись!

Уже не особенно скрываясь, мы перебрались в подвал. Шкаф закрывал вход в крохотную комнату, где на первый взгляд не было ничего. Просто пустая комнатенка три на три метра. Деревянный дощатый пол, стены из голого кирпича, два оборванных провода. И все!

— А здесь точно есть подземелье? — меланхоличным тоном спросил доктор.

Как я понял, он всегда так разговаривает, а не только когда в тоскливой депрессии находится. Как собачка Друпи. За любимую футбольную команду он тоже наверняка болеет с теми же интонациями.

— Должен быть, — упрямо сказал я. — Не может его тут не быть! А ну-ка выйдите все наружу!

Я искал люк, а надо было смотреть на весь пол сразу. Широкая щель, это и не щель вовсе. А если просунуть туда пальцы обеих ладоней и приподнять, то…

Дощатый щит со скрипом поднялся. Пахнуло стылой сыростью. Рубин нетерпеливо сунул фонарик в образовавшийся проем. Вот оно!

Основательные каменные ступени вели вниз. Крутая лестница упиралась в вымощенный гранитными плитами пол. Нашли!

— Ого! Там целый дворец подземный! — радостно воскликнул Рубин. — А другой конец подземелья где?

— Много где, — сказал я. — Там целый лабиринт. Главное, не заблудиться теперь. Давайте вниз по очереди.

Глава 14

Крышка люка захлопнулась. «Как крышка гроба…» — подумал я и усмехнулся этой мысли. Был у меня в прошлой жизни приятель с клаустрофобией, у которого пунктик был на том, что вот он заснет летаргическим сном, его похоронят, и проснется он в закрытом гробу. И будет медленно-медленно умирать от удушья, теперь уже по настоящему. Каждый раз, когда напивался, делился с нами все более душераздирающими подробностями. И требовал поклясться, что мы не забудем положить ему в гроб мобилу. А еще лучше — оборудуем могилу так, чтобы он мог подергать за веревочку, а наверху завыла сирена. Колокольчик, мол, несерьезно. Ну и вдруг мобильная связь на глубине два с половиной метра не работает. Бл*ха, один раз уволок ведь нас проверять! И мы ведь поперлись ночью пьяные на кладбище, чтобы проверить, работает ли со дна ямы для гроба мобильная связь. «Так ясно, что из открытой работает! А ежели зарыть, то земля может сигнал заглушить! Давайте-ка вот что…» Но к счастью пришел сторож и нас прогнал. Так что эксперименты с закапыванием нашего клаустрофоба пришлось отложить до лучших времен. Которые теперь уже никогда не настанут, н-да…

Я вздохнул и посветил фонариком вперед. Его тусклый луч темноту подземелья, кажется, не только не рассеивал, но делал еще гуще.

— Значит так, орлы, — сказал я, припомнив карту. — Пойдем цепочкой по правой стене. Осторожненько, держимся друг за друга. Фонарь будем включать изредка, чтобы случайно не свернуть куда. Всем ясно?

Вопросов не возникло. Я внимательно посмотрел на подраненного Яшку. Тот был бледен, но держался молодцом.

— Тогда вперед, Рубин, ты замыкающим, — я шагнул к стене, за собой поставил Льва Борисовича, следом пристроился Яшка. Потушил фонарь, и мы двинулись.

Если сумеречное зрение еще можно как-то натренировать, то видеть в непроглядном мраке пещер и подземелий для человеческих глаз нереально. Только глаза зря пучить. Так что я прикрыл веки и обратился в слух. Было слышно, как где-то звонко разбиваются о каменную поверхность капли воды. Как шуршат невидимые в темноте крысиные лапки. Как пронзительно верещат летучие мыши. И как будто чье-то бормотание на краю слышимости. Главное, не прислушиваться совсем уж внимательно. А то начнешь разбирать среди этих фантомных звуков отдельные слова, и начнут накатывать черные волны паники.

Под ногами что-то захрустело. Я включил фонарь и поводил тусклым лучом. Какой-то хлам. Поднял голову вверх. Ага, тут колодец или что-то вроде. Похоже, его использовали наверху как мусорку. Дальше.

Путь в темноте длился уже целую вечность. Когда сложно измерять время, оно растягивается, словно резиновое. И каждая мелочь становится событием. С писком рванула из-под ног крыса. Перегородившая проход широкая лужа. Обрушившийся свод… Чтобы перебраться через завал, пришлось потратить немного ценного ресурса батареек. Но было все равно заметно, что этот завал разбирали, чтобы пройти было можно. Несколько раз коридор разветвлялся. Куда именно вели все эти ходы — никто не знает. Один из выходов должен быть где-то на территории псковского Крома, но там он, должно быть, давно завален. И сколько всего этих выходов… Надо будет найти время, запастись свечами или керосиновой лампой, и облазить эти подземелья. Отлично ведь иметь такой путь отхода. Дом, где обосновался Шнырь со товарищи, ныне бесславно усопшие, находился в унылой части Пскова, которой фрицы почти не занимались. А Митрохино — за внешним кольцом. Так даже в таком виде этот ход — отличная вещь. Теперь у Наташи и прочих людей Слободского будет безопасный путь входа в город. Можно так незаметно хоть сотню бойцов провести.

Я не сразу сообразил, что мы пришли. Стена под пальцами вдруг закончилась, зато другая рука уперлась в каменную кладку. Мозг даже попытался тревожно пискнуть: «Тупик!» Но это была та самая стена-ширма, маскирующая вход.

Дошли. Здесь мы с Наташей порешили банду Шныря и нашли Митьку.

Наощупь нашел керосиновую лампу. Запалил фитиль. Подземное укрытие озарилось теплым светом. Ящики были на месте, значит партизаны еще не приходили за добром. На первый взгляд, после нас никто сюда не заходил — вещи лежали именно там, где мы их и оставили.

Фух.

— Значит так, — сказал я вполголоса. — Сейчас я заберусь наверх и понюхаю воздух. Что у нас там, да как. А потом подумаем, что вам делать дальше, идет? Отдыхайте пока.

Главное, не расслабляться. Хрен знает, сколько на самом деле народу в банде у Шныря. Может мы их тогда всех положили, а может и нет. И про поляка Оглоблю забывать не стоит тоже.

Я выбрался наверх, вернул на место ложную стену, взобрался по лестнице из подпола, прислушался. После ватной тишины подземелья, звуков было слишком много. Даже шелест листьев и стрекотание сверчка звучали оглушительным оркестром. Шагов не слышно. Голосов тоже. Пусто.

Вроде бы тоже никого не было. Я прошелся по всем комнатам теперь уже нежилого барака, окидывая все внимательным взглядом. Бурые пятна крови уже выглядят как обычная грязь на полу. Осколки стекла… Хлам всякий. Выглянул в окно. Окна соседних домов темные, вдалеке виден свет прожектора на вышке.

Ага. А вот и та самая первая комната, где мы с бандюками общались. Стоп, что это еще?

Обшарпанная квадратная корзина, заботливо прикрытая серым от застиранности полотенцем. Протянул руку, чтобы открыть, замер. А ну как сейчас откину крышку, а там бомба? Потянул носом воздух. Пахло едой, точнее, в основном, хлебом. Усмехнулся, приоткрыл крышку, заглянул. Ну да, точно. Пара свежих ковриг, крынка явно с молоком, яйца… Или Шнырю кто-то принес дань, и, не застав дома, оставил корзину на столе. Или заходил заботливый пшек Оглобля. Да пофиг, сейчас здесь никого не было. А еда жуликам без надобности, так что…

Я подхватил корзину, прихватил несколько кружек и спустился обратно в подземелье.

— Ну что, орлы… — начал я, оглядывая лица спасенных Яшки и Льва Борисовича. Уныния не наблюдается, Яшка уже замотал раненное плечо какой-то здесь же найденной тряпкой. — Предлагаю под поздний ужин обсудить ваши дальнейшие действия. Побег уже обнаружили, максимум к утру выяснят, кто именно сбежал. Так что неплохо бы вам из Пскова убираться.

— А какой смысл? — меланхолично проговорил доктор. — Безопасных мест вокруг нет, через линию фронта пробираться, к своим? Так нас вернее всего застрелят.

— Доктор прав, лучше нам здесь где-нибудь затихариться. Одежду сменить, глаз завязать… Не будут фрицы всматриваться в каждое лицо… Документы бы только выправить, чтобы было, что в рожу сунуть, ежели прицепятся…

— Сделаем документы, — кивнул я. И даже обрадовался. Болтливый и изворотливый Яшка — отличный сподвижник, лучше и пожелать трудно. А доктор…

— Вы же, молодой человек, я так понял, с Лазарем Ивановичем дружны? — спросил доктор. — С документами он может помочь.

За едой Яшка и доктор рассказывали, что происходило в психушке с того момента, как ее прибрали к рукам фрицы. Как только приедет Рашер, Плескау-Шпиттель, как они назвали это место, станет филиалом Дахау, жуткого концлагеря Аненербе. И Рашер возглавит его научно-медицинскую часть. Под предлогом исследования феномена «русской ликантропии». Монотонным голосом доктор описывал подготовку комнат под газовые камеры, а Яшка, размахивая только одной рукой, эмоционально расписывал, как без перерыва работала кочегарка, в которой как дрова сжигали тела «отбракованных». Бл*ха, вот же дрянь какая… Изменил историю на свою голову, мало тут концлагерей устроили и без этой погани… Надо выжечь эту мерзость из-под Пскова. Вот только как? Устроить пожар? Поджечь клятые строящиеся бараки, чтобы горели синим пламенем… Да вот только в больнице еще полно беспомощных пациентов. Я сжал кулаки и упер взгляд в стену. Уничтожу. Еще не знаю, как, но уничтожу это мразотное гнездо…

— Скоро начнет светать, — сказал я. — Так что оставляю вас пока здесь. В случае шума, скрывайтесь в подземелье. О документах и одежде не беспокойтесь, мы с Рубином похлопочем.

* * *

На следующий день с утра я нашел часовщика и и рассказал ему, что доктор спасен и теперь нуждается в новых документах. А поскольку с ним еще и Яшка был выведен, то неплохо было бы и ему справить соответствующие бумаги. Часовщик пообещал все сделать в лучшем виде, но на это уйдет дня три минимум. Нужно еще к фотографу как-то незаметно привести Яшку и доктора.

Поэтому, я решил, что пока пусть они поживут в подвале под бараком Шныря. Сейчас это самое безопасное место в городе. А пока нужно встретиться с Юргеном. В его надушенной «любовной» записочке говорилось, что он будет меня ждать на берегу сегодня вечером. Вечер понятие растяжимое, да и берег тоже. Для безопасности время он не обозначил конкретное, понадеялся на мою смекалку. Я прикинул, что скорее всего вечер — это конец рабочего дня в комендатуре. Я освобождаюсь (если без задержек) согласно штатному распорядку в восемнадцати часам. Значит и идти на бережок нужно сразу после работы. Только где его там искать? Набережная в довоенном Пскове не сказать, что большая, но и не маленькая. Но влюбленные назначают встречи, наверное, возле мест примечательных и красивых. Например, возле моста, который совсем недалеко от моего дома. Туда и пойду.

Без пяти минут шесть я засобирался. Марта подошла к моему рабочему месту и картинно над ним склонилась, чуть ли ни сложив свою грудь мне на стол, отклячила попку.

— Куда-то торопишься? — девушка прищурилась.

— Да. Мне надо… Э-э… Мне надо успеть купить кое-каких продуктов, пока не наступил комендантский час, расплатиться за квартиру с Марфой и еще накопилась куча дел по мелочи.

— Ты можешь переехать ко мне, — вдруг прямо заявила девушка.

Хм… Предложение конечно заманчивое, не надо париться на счет оплаты жилья, продуктов и готовки, а то в последнее время исхудал, как медведь после зимовки, но есть большое «НО». Даже два «но». Во-первых, я тогда не смогу ночью проворачивать делишки Верфольфа, во-вторых — после недавней встречи с Наташей, я почувствовал себя немного не в своей тарелке. Будто бы я ей изменяю с Мартой. Хотя, тут наоборот. Я изменяю Марте с Наташей. С Мартой у меня, типа официальные отношения. Ночевки у нее на квартире, секс и даже на вечеринку фашистскую вместе ходили. А с Наташей… С ней все по-другому. Мы даже не обсуждали с ней «нас». Как-то не было ни времени, ни возможности. Но прикасаясь к ней, я чувствую приливы какой-то трепетной радости. Такого даже хороший трах с Мартой не дает ощутить. Уж не влюбился ли я часом на старости лет? Черт его знает, дальше будем посмотреть. Но и Марту отшивать никак нельзя. Граф ей бесконечно доверяет, да и она чудесным образом всегда оказывается в курсе того, что происходит не только в комендатуре, но и за ее пределами. Ценный информатор. Жаль, что не на моей стороне. Но, возможно, в будущем мне удастся ее завербовать, но не сейчас. Сейчас она твердо уверена в идеалистических устремлениях фашистской машины, в ее непобедимости.

— Алекс? Ты почему молчишь? — Марта взяла меня за подбородок и притянула лицо к своим губам.

Я ответил на поцелуй без особого энтузиазма. Не узнаю себя. Будто ушел по возрасту из «большого секса». Но нет. Дело явно не в этом. Я тряхнул головой, выгоняя из мыслей образ Наташи, мол, не мешай работать. Поднял глаза на Марту и улыбнулся:

— Жить вместе? У нас не принято так вот быстро… Понимаешь?

— Брось, Алекс! — фыркнула девушка, тряхнув белокурой гривой. — Ты уже большой мальчик. Неужели тебе надо спросить разрешения мамочки?

— Просто, я должен быть уверен в нас.

Неужели это говорю я? Веду себя как примерная пионерка, но в этот момент ничего другого в голову не пришло. Марта со своим предложением «руки и сердца» по-граждански застала меня врасплох.

— Ну, решай, Алекс, думай. Смотри, как бы кто другой не оказался более решительным.

Марта скривила губы и нахмурилась, перебирала пуговицы на жакете, будто хотела их оторвать. Черт! Отшил я ее знатно, надо как-то реабилитироваться.

— Я приду к тебе завтра, — заверил я.

— А почему не сегодня?

— Боюсь, до наступления комендантского часа не успею все дела сделать.

Девушка дернула за ручку выдвижного ящика стола и вытащила оттуда пачку бланков одноразовых пропусков, которые выдал мне граф:

— Впиши дату и время.

— Что ты? — вытаращил я глаза. — Это же только по поручению графа, когда я задерживаюсь на работе.

— А мы ему не скажем, — хитро улыбнулась белокурая бестия.

— Я не могу обманывать своего начальника. И это незаконно.

— О, боже, Алекс! Какой же ты… Иногда, нужно думать не только о работе, но и о себе. Марта взяла бланк, вписала туда дату и время своей рукой, расписалась за графа и протянула мне пропуск:

— Держи! Вечером жду тебя.

Развернулась, подхватила со спинки стула сумочку, сняла с вешалки плащ и решительно вышла. Я положил пропуска в карман, где уже лежал один с такой же датой и временем на сегодня. Блин колбасный! Не удалось отмазаться от нее на сегодня. Неизвестно сколько встреча с Юргеном займет. Не спроста же он так с письмом заморочился, может, мне после разговора с ним придется что-то еще сделать, а возможно, в этот же самый вечер. Ну, ладно, посмотрим.

Я выждал еще двадцать минут, чтобы Марта точно ушла, а то может стоит и курит на крылечке. Закрыл кабинет на ключ и вышел из комендатуры.

Птички щебечут, бабье лето в разгаре, самое-то для «свиданий» на бережке. Шел прогулочным шагом, чтобы не привлекать внимания, будто действительно отправился на променад.

Вот и набережная. Прошел вдоль берега. Понтонного моста уже нет, вместо него фрицы оперативно возвели стационарный. По нему бесконечно идут колонных грузовиков с пехотой в кузове и тентованные машины с вооружением. Мостик этот не мешало бы взорвать. Уж слишком много он пропускает через себя живой силы и техники. Как к себе домой прут, гады.

Вот и Юрген. Выправка, как у оловянного солдатика, только ноги две и вместо винтовки со штыком, на поясе пистолет. Стоит и бросает семечки голубям. Смотрит мечтательно вдаль, будто на прогулке философскими измышлизмами занимается.

Я огляделся. Рядом гуляют парочки. Фашики под ручку с дамами. С русскими конечно. Вот сучки… Кто мордой и фигурой вышел, устроили свою жизнь в оккупации. Ну, да ладно, каждый выживает как может. Бог им судья.

Подошел к Юргену со спины. Он стоял чуть в отдалении от натоптанной «прогулочной» части набережной, выбрал позицию подальше от посторонних ушей.

— Добрый вечер, — я даже кепку снял и чуть поклонился на публику.

Меня из прохожих, конечно, никто не слышал, но жест почтения явно разглядели.

Юрген обернулся и изобразил ответное надменное приветствие лишь пренебрежительным кивком головы.

Мы инсценировали случайную встречу и стояли болтали будто ни о чем. Но в полголоса и иногда с мимолетной оглядкой. Изъяснялись все же на немецком.

— Алекс, у меня к тебе просьба. Нужно выручить одного человека. Он в плену, но его повезут завтра из Пскова.

— Что за человек?

— Сержант Акинфеев, пятый мотострелковый полк. Попал в плен. Возможно не один.

— Ты хочешь, чтобы я рисковал своей диверсионной группой ради спасения одной жизни? Он далеко не генерал, и даже не офицер. Чем же он так ценен?

— Так надо Алекс. Я не могу тебе приказать, но прошу. Его жизнь очень важна.

— Понятно, — ухмыльнулся я. — Никакой это не сержант. Он так в плену представился.

— Я этого не говорил, — улыбнулся Юрген. — Ну так что? Поможешь?

— Слушай… А, что если этот мост взорвать? Со взрывчаткой подсобишь?

* * *

Спустя день после разговора с Юргеном.

Мы спешно вернулись к расстрелянному нами грузовику. Михалыч уже развязал пленных солдат в изодранных советских гимнастерках. Те собирали трофейное оружие.

Увидев меня и признав во мне старшего, один из них вытянулся в струну:

— Сержант Акинфеев, пятый мотострелковый полк.

— Капитан Волков, войсковая разведка, — кивнул я. — Какие планы на жизнь бойцы?

— К нашим вернуться, — пожал плечами сержант.

— Далеко идти придется, — ухмыльнулся я. — Через линию фронта перебраться сложно. Слушай мою команду, сержант. Собираете оружие и выдвигаетесь с моим человеком, — я кивнул на Кузьму. — Он спрячет вас в своем доме в лесу. А завтра проведет к партизанам. Лишние бойцы им не помешают, да и вы сможете Родине пользу принести. Все лучше, чем погибнуть, пересекая линию фронта. Самое главное, особиста местного убедите, что вы не перебежчики, и сами в плен не сдавались.

— Да мы… — Сержант ударил себя в грудь. — Нас в окопе завалило. Землей! Чуть не задохнулись. Нас вязли, как котят. Нас же в концлагерь везли, если бы мы перебежчиками были, разве ж бы нас повезли туда?

— Все понимаю, — кивнул я. — Передавайте особисту от меня привет. Скажите, что я могу засвидетельствовать, что вас в лагерь везли. Передайте, если что, придет капитан Волков и засвидетельствует по полной. Так ему и скажите.

— Есть, товарищ капитан!

Мы быстро собрали трофеи, подожгли грузовик и черный мерседес. И укрылись в лесу. Я проинструктировал лесника:

— Михалыч, — я украдкой кивнул на спасенных, — этот сержант, не простая птица. Спасти его просил Шалтай. Ты присмотри за ним и при ближайшей возможности проводи к партизанам. Наташа говорила, что дислокацию лагеря они не меняли. Могу карту нарисовать.

— Так это за болотами ложбинка? Я и без карты дорогу найду, командир. Иначе какой из меня лесник?

— Добро. Так и порешим. Все, уводи их.

Когда Кузьма и двое освобожденных скрылись в чаще, я не выдержал и снова раскрыл портфель убитого Рубином немецкого толстяка полковника. Порылся в бумажках и наткнулся на интересную служебную записку с грифом «Секретно». Пробежал глазами. Опа! Интересно девки пляшут… Вернее, одна девка пляшет. Так вот ты кто на самом деле…

Глава 15

«Информация, которую нам предоставила женщина, представившаяся Доминикой Радзивилл, полностью подтвердилась… Устранены или захвачены… Однако проследить прошлое вышеназванной дамы до сотрудничества с британской разведкой не удалось. Такими образом рекомендую держать ее под наблюдением до выяснения ее личности. Ее сведения вне всяких сомнений ценные и частично достоверные, однако поскольку мы не можем быть уверены в ее преданности…»

Ясно. Значит наша пани Радзивилл — бывшая британская шпионка, переметнувшаяся на сторону Германии. И тот убийца с бесшумкой — это натуральный такой Джеймс Бонд из Британи, без дураков. Был. Больше не будет. Скорее всего, кстати, он не собирался ее убивать прямо сразу, поэтому ей и удалось выбить у него пистолет…

— Дядя Саша, а моцик мы заберем? — жизнерадостно спросил Рубин, забираясь в седло. Мертвый пулеметчик в люльке его никоим образом не смущал.

— Ничего не берем, — ответил я. — Ну, кроме этой вот папочки.

— Эх, — Рубин с сожалением сжал руль и вздохнул.

— Карманы обшарить можно, — сказал я, засовывая планшетку за ремень. — Деньги, часы и всякую прочую мелочевку заберем. Им без надобности, а нам пригодится. А в остальном…

По мелочи набралось сотни рублей и около сорока немецких марок, двое дешевеньких наручных часов, фонарь, зажигалка с дарственной гравировкой «Дорогому Фридриху от друзей», портсигар с немецким орлом. Я долго стоял над пулеметом, но решил все-таки не брать. Не должно это смотреться ограблением. Никак не должно!

Где-то час мы возились, придавая полю боя видимость нападения вервольфа — следы когтей, вырезанные вольфсангели, руны на открытых частях тела. Когда управились, почти светать уже начало. Надо бы по дороге свернуть к лесному ручью, умыться. В крови все-таки измазались.

Мы остановились рядом с бобровой плотинкой, запрудившей ручеек. Я оттер руки, потом увидел пятно на рукаве. Бл*ха… Стянул рубашку, поежился. Бррр. Все-таки холодновато уже, надо бы и вправду о зимней экипировке задуматься. Принялся застирывать. Рядом со мной устроился Рубин.

— Дядя Саша, а что ежели нам в этой самой психушке пожар устроить, а? — спросил он. — Бараки же деревянные, гореть будут за милую душу…

— А пациенты как же? — хмыкнул я. — Они тоже пусть горят?

— Можно тогда… — начал Рубин и резко замолк. Мы синхронно повернулись в одну и ту же сторону. Откуда послышалась речь на немецком и смех. Двое фрицев вырулили к изгибу ручья ниже по течению. Громыхнул котелок, раздалось «плюх!» Хм. Воды набрать пришли… Откуда они вообще тут взялись, не было же. Мы с Рубином посмотрели друг на друга. Глаза парня азартно заблестели. Я приложил палец к губам.

Фрицы набрали воды, легкомысленно болтая. Один другому рассказывал какую-то длинную историю про любовный треугольник с собой во главе самого тупого угла. Потом они снова скрылись в лесу.

Мы бесшумно двинулись за ними. В темноте было непонятно, кто эти двое — ни нашивок, ни знаков различия не видать.

Лагерь было слышно издалека. Там кто-то играл на губной гармошке, слышались громкие разговоры и взрывы смеха. Часовых не было. Во всяком случае, на тропе к ручью. Судя по всему, их тут человек тридцать стоит. За кустами угадывался силуэт грузовичка под маскировочной сеткой. Две больших казармы-палатки. И еще парочка тентов поменьше. Часть людей в форме, часть в гражданском, но тоже явно немцы, не наши.

Странно даже, что они не слышали нашу перестрелку… Хотя, что это я? Не так чтобы и близко, до ручья мы пару километров топали. Котелок с водой уже повесили над костром, кто-то копался в ящике с продуктами. Чертыхался, кофе искал. Вот тебе и хваленый немецкий порядок. Дисциплину не соблюдают, сидели до утра считай, часовых не выставили… Подходи и бери голыми руками.

Отогнал эту мысль почти сразу же, как подумал. Многовато их. Всех разом не накроешь, обязательно кто-то сбежит, и потом накроется моя легенда. Медным тазом.

Долго торчать возле этого лагеря мы никак не могли. Становилось все светлее, если протормозим, то нас обязательно заметят. Но кое-что мы все-таки услышали, чтобы можно было делать выводы.

Это был полевой лагерь «Аненербе». Археологи. Где-то тут рядом устроили раскопки какого-то старого захоронения, но пока ничего ценного не нашли, только хлам один. Переживали, что и не найдут, мол, надо было на прошлом месте оставаться, непонятно, зачем их вообще сюда перекинули.

Рубин тронул меня за плечо и кивнул в сторону востока. Он прав. Все светлее становится, пора уходить.

Мы выбрались из своего укрытия, прокрались до ручья, перешли его вброд и направились обратно в город.

* * *

Просыпаться было тяжко. Такой уже привычный недосып, что кажется я скоро начну походить на зомби. Я хмуро посмотрел на себя в огрызок зеркала и принялся с удвоенной силой скоблить щеки от щетины. События ночи смешались в голове с муторным сном. Я даже в какой-то момент подумал, а не приснилась ли мне эта вся ночная катавасия. Толстый хрен на мерседесе, шифровки и бумаги с грифом «совершенно секретно», Джеймс Бонд, археологи… Вернулся в комнату и даже полез проверять свой тайник под скатом крыши. Трофейная планшетка была на месте. Надо бы ее Шалтаю передать, пусть у него голова болит на эту тему, я в шифрах все равно ни черта не разбираюсь.

Вышел на крыльцо, зевнул. Да уж, почувствуй себя офисным работником, дядя Саша… Поздоровался с Марфой и еще двумя кумушками. Уже примелькались, я их не в первый раз видел, но так и не познакомился. На меня они едва обратили внимание, потому что слушали с охами и ахами рассказ одной из них.

— …к деду Кириллу пришли, — делая большие глаза, говорила она. — Двое, здоровенные такие, у одного ружье даже! Ну, думаю, конец деду нашему настал. Припомнят ему сейчас его махинации, как он гнилые яблоки продавал… Увели. Бабка его сидит причитает на завалинке. Мол, как же я теперь буду-то? Одна-одинешенька хозяйство тащить. Раз забрали, то ведь и не вернут же теперь…

Дамочка сделала паузу.

— А к вечеру смотрим — идет! Важный такой, прямо фон-барон. Мы к нему. «Что, мол, случилось, дед Кирилл, тебя же арестовали⁈» А он говорит, что не арестовали, а пригласили в качестве кон-суль-тан-та. По местным обычаям. И что главный фриц, кто вопросы задавал, был вежливым и обходительным. Все спрашивал про каких-то волков. А вы же знаете деда Кирилла! Он наплел им с три короба, сказок нарассказал, а они уши и развесили. И напоследок еще усиленный паек выдали, тушенки немецкой, конфет насыпали. Вот так-то…

Я усмехнулся и зашагал в сторону комендатуры. Легенда о Вервольфе работала.

* * *

Из-за двери графа раздалась музыка. Я прислушался. Хм, надо же, кажется, его настроение изменилось. Вместо ставшего уже привычным «Тангейзера» играло что-то другое. Мне даже пришлось напрячь память, чтобы опознать экспрессивное восклицание солиста-баритона «Bangt euch noch nicht?» («Я вам смешон⁈») А, точно! «Золото Рейна», того же самого Вагнера.

Последние дни граф на меня обращал довольно мало внимания, все оно уходило на совещания. Сегодня был первый день из многих, когда он сидел в кабинете один. И вот теперь снова заиграла музыка.

Марта показательно на меня дулась за то, что я так и не соизволил переехать в ее квартиру. У меня был план, как мне заново наладить с ней отношения, но это подождет. Работы у меня на самом деле не было, все задания графа были выполнены. Я просто делал вид, что ужасно занят.

Музыка смолкла, и тут же на столе у Марты затрезвонил телефон. С каменным лицом она выслушала распоряжение, положила трубку и бросила, не глядя в мою сторону.

— Граф просит тебя зайти.

И ее пальцы с такой остервенелостью загрохотали по печатной машинке, что, казалось, она хочет расхреначить несчастный инструмент вдребезги.

Я поднялся со стула и вошел в кабинет графа. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но граф жестом приказал мне молча сесть на диван. Его длинные аристократические пальцы были заняты тем, что ставили патефонную иглу на пластинку.

Ах вот в чем дело! Графу снова нужен компаньон для прослушивания музыки! Я расслабился и натянул на лицо благоговейное выражение. Я слушал, как семейная чета богов переживает, что великаны заберут их дочь в качестве гонорара за строительные работы, а сам разглядывал графа. Сегодня он выглядел неплохо, на его бледной коже даже появился румянец. Судя по его виду, он жизнью вполне доволен, и все эти разборки за закрытыми дверями, которые доносились до меня последние дни, никак на нем не сказались. Может даже наоборот. Читалось в его лице этакое лихое вдохновение. Уже предвкушает, гад такой, как Царское Село будет грабить. И на Питер явно зубы точит. Ну, то есть на Ленинград, конечно.

Музыка смолкла. Патефонная игра заскрипела по пластинке, но граф еще какое-то время сидел неподвижно. Будто ритуал какой-то соблюдает.

— Ты должен сопроводить меня кое-куда, герр Алекс, — открыв глаза, сказал он. — Почему-то в твоем присутствии мне легче переносить общение с неприятными людьми.

— Рад служить, герр граф, — я поднялся и слегка поклонился.

Куда это он меня тащит? К Зиверсу что ли?

Но объяснять граф ничего не стал. Убрал иголку с пластинки, закрыл патефон. Поднялся из-за стола, взял с вешалки плащ и шляпу и вышел из кабинета. Я следовал за ним, приотстав на полшага, как мне по статусу и полагается. Ссутулив плечи и изредка поправляя очки. Кстати, неплохо бы обзавестись запасными. А то мало ли, что может случиться…

Граф направился к выходу. Странно, почему-то я думал, что все важные события Пскова происходят именно в комендатуре. Ну может еще в штабе армии, но обычной жизни горожан там обычно никак не касались… Мы свернули с Октябрьской, которая теперь носила имя Гитлера, о чем сообщали многочисленные таблички и указатели.

К этому моменту я уже перестал гадать, куда понесло графа. В том направлении, куда он двигался, был музей в Поганкиных палатах, баня для немцев и больница. Собственно, к последней он и свернул. Граф решил посоветоваться с доктором и взял меня с собой в качестве моральной поддержки?

А неплохо фрицы устроились… Больничка выглядела весьма неплохо, чисто, пахнет свежим ремонтом, в окошечках регистратуры маячат блондинистые головы смазливых медсестричек. К одной из них граф решительно и направился.

— Милая фройляйн, где проходит выступление герра Рашера? — спросил он.

Рашер? Он уже здесь⁈ Почему-то я был уверен, что его появление будет обставлено как-то более громко. Ну, там, в город въедет кортеж, распанкованный свастиками и флагами. А вокруг будут танцевать рослые девицы в окровавленных белых халатах. А он как-то без помпы совсем, незаметно так прибыл. Впрочем, сейчас в Псков каждый день приезжает столько народу, что сложно заметить кого-то конкретного. Да уж, с каждым днем в этом городе все меньше остается от Пскова и все больше становится от Плескау…

По уверенным указаниям медсестры, мы поднялись на второй этаж в учебную аудиторию. Классическую такую, амфитеатром. На трибунах восседало штук тридцать врачей, и от этого зал казался пустым. Впрочем, выступающего в центре человека столь малое количество ничуть не смущало. Мы присели на заднем ряду, и я принялся жадно рассматривать человека, которого раньше видел только на нечетких черно-белых фотографиях. Вот ты, значит, какой, эталонный изувер, погубивший тысячи людей в своих экспериментах…

Рассказывал он про расовую теорию применительно к холоду. Выступление свое он уже заканчивал, явно перешел к резюме.

— Таким образом, мы теперь со всей уверенностью утверждать, что резистентность к холоду у славян обеспечивается неким ингибитором, который можно и нужно выделить, чтобы поставить на службу Великой Германии!

Раздались сдержанные аплодисменты. Зигмунд Рашер картинно поклонился. Вот ты, значит, какой… Бл*ха, если встретить этого милягу на улице, сроду не скажешь, что он изувер и садист. Искренний открытый взгляд, заразительная улыбка, залысинки такие… Трогательные. Прямо каноничный добрый доктор. Он оглянулся назад, к скромно сидящей на стульчике сбоку женщине в элегантном синем костюме и замысловатой шляпке с композицией из перьев. Немолодая дамочка уже, хотя и довольно красивая. Она поднялась. Костюм обрисовал ее фигуру, подчеркнув огромный живот. Кажется, дама специально двигалась так, чтобы свою беременность подчеркнуть.

— Кроме того, господа, хочу представить вам музу моих исследований, мой, можно сказать, талисман и мое вдохновение! — произнес Рашер, с обожанием глядя на женщину и сжимая ее руку.

И тут я вспомнил! Точно! В сорок четвертом Рашера арестовали свои же, когда вскрылась его интрига с многочисленным потомством, которое они настрогали с этой дамочкой. Гиммлер изначально был против, чтобы талантливый доктор женился на женщине старше себя на шестнадцать лет. Потому что с точки зрения рейхсфюрера СС, истинные арийцы должны много и изобретательно размножаться, а какое потомство может принести молодому амбициозному доктору стареющая певичка и актрисулька Каролина Диль? Тогда Рашер предъявил своего внебрачного сына и пообещал, что его исследования, которые он ведет, помогут немкам сохранять фертильность даже в дремучей старости. Гиммлер умилился и дал согласие на брак. А Зигмунд с Каролиной продолжали предъявлять свежих младенцев чуть ли не каждый год. Только вот технологией этой плодовитости Рашер делиться не хотел. Впрочем, технологии-то никакой и не было. Хитрожопые супруги просто подбирали свежерожденных киндеров в концлагерях и выдавали их за своих. И когда все случайно вскрылось, Рашер и его жена сами отправились в концлагерь. Только теперь уже в виде заключенных.

Н-да… Каролина Диль-Рашер широко улыбалась и поглаживала рукой огромный живот. Судя по всему, младенца они намерены добыть где-то здесь…

Граф поднялся и направился к Рашеру, когда тот закончил выступать. Я пошел за ним следом, строго выполняя указание работать моральной поддержкой. Граф и Рашер обменялись дежурными приветствиями. Судя по всему, раньше они знакомы не были. Графу просто захотелось посмотреть на новоприбывшего. Или… Хм…

Какое-то странное лицо стало у Каролины, когда она увидела графа. Исказилось болезненно, прежде чем она успела натянуть снова приветливую улыбку. И граф старательно делал вид, что впервые ее видит. Несчастная любовь молодости? А возможно, возможно…

* * *

Граф вернулся в свой кабинет и жестом отпустил меня. Марта уже ушла, видимо, отпросилась пораньше, до конца рабочего дня был еще целый час. Мне ничего не оставалось, кроме как сидеть за своим столом и бездельничать. Что ж, такие моменты надо ценить, не так уж часто они выдаются…

Внешняя дверь кабинета графа хлопнула. Послышался женский голос. Граф что-то ответил вполне благожелательно. Я тихонько поднялся и подошел к двери. Заглянул в замочную скважину. Ах да, ну конечно! Не узнать Доминику Радзивилл даже со спины было невозможно. Русые волосы уложены в замысловатую прическу, изящная фигура обтянута шелком темно-бордового платья. Вибрирующий голос чарует и обволакивает.

Похоже, встреча не первая. Граф откинулся на спинку своего стула, достал из стола папку.

— Фройляйн Радзивилл, вы задали мне интересную задачу, — сказал он. — Признаться, мне пришлось изрядно поработать, чтобы ответить на ваши вопросы.

— О, я уверена, что у вас все получилось в лучшем виде… — проворковала Доминика.

— Разумеется! — самодовольно отозвался граф. — Вот, можете ознакомиться.

Доминика зашелестела бумагами. Некоторое время в кабинете графа царило молчание.

— Это невероятно, — прошептала она. — У меня нет слов. Герр граф… Мне право, так неудобно, что я не могу предложить вам достойную оплату, к сожалению, все состояние моей семьи… Но право, я не люблю быть должной, так что…

Она наклонилась вперед, ее изящная рука скользнула по бедру графа.

Глава 16

Твою мать, надо было раньше уходить… В моих планах как-то не было подглядывать за эротическими утехами графа. Если сейчас встану и попробую выйти, то они услышат, наша с Мартой дверь со вчерашнего дня начала скрипеть, а у ответственного за сие помещение пока еще не дошли до нее руки.

— Немедленно перестаньте, — холодно сказал граф с каменным лицом. — Не знаю, что вы о себе возомнили, но я не намерен был каким-то образом требовать с вас плату. Тем более так.

Доминика резко выпрямилась. Ах, как жаль, что я не вижу сейчас ее лицо! Женщины такого типа чертовски редко сталкиваются с отказами, могу себе представить, что за шок и недоумение сейчас застыли в ее глазах.

Граф поднялся со стула и навис над Доминикой.

— Не знаю, что за игру вы тут ведете, но со мной этот номер не пройдет, ясно вам? — прошипел он. — Забирайте бумаги и выметайтесь. И если еще хоть раз вы попытаетесь ко мне приблизиться, клянусь честью, вы пожалеете, что когда-то вообще родились на свет. Вам все ясно, фройляйн Радзивилл?

Доминика медленно встала. Шелк ее платья зашуршал, спину она держала очень прямо.

— Прошу прощения, герр граф, — тихо сказала она и вскинула подбородок. — Возможно, я…

— Нет нужды ничего мне объяснять, — губы графа скривились презрением. — Просто убирайтесь. Мне не о чем разговаривать с женщинами, которые предлагают свое тело как товар.

Доминика дернулась, как от пощечины. Резко повернулась и шагнула к выходу. Дверь грохнула так, что с потолка посыпалась штукатурка. Острые каблуки загрохотали по пустому коридору, как автоматная очередь. А граф силен! Надо же, как он ее отшил… Даже неожиданно.

Граф медленно и устало опустился на стул. Лицо его, только что такое высокомерное и презрительное, стало усталым. Он открыл крышку стоявшего перед ним на столе патефона. Задумчиво покрутил ручку… Но пластинку ставить не стал. Просто прикрыл глаза и вздохнул. Некоторое время сидел неподвижно, затем сунул руку во внутренний карман пиджака и извлек бумажный прямоугольник. Фотография? Похоже на то. Он смотрел на карточку с такой теплотой, что мне во второй раз за этот вечер стало неудобно. Явно же подсматриваю за чем-то очень интимным. Показалось, или в уголке глаз графа заблестели слезинки?

Граф тряхнул головой, убрал фото обратно в карман, встал, снял с вешалки плащ и шляпу и вышел из кабинета.

Ф-ух. Ну наконец-то…

Я разогнул затекшие колени и вернулся за свой стол. Разложил аккуратно папки на столе. Замер и задумался.

Доминика Радзивилл. Бывшая британская шпионка, непонятно, откуда взявшаяся, какие цели преследующая. Любовница Зиверса. На нее охотится МИ-6, а немецкая контрразведка нервно подергивается, но пока ничего не предпринимает. Граф только что ее отшил, значит она будет искать к нему другие подходы. Окольными, так сказать, путями. Надо будет предоставить ей такую возможность. Я криво усмехнулся. Ведь я и есть один из таких окольных путей. Кроме того, она думает, что знает про меня нечто тайное. В этой хорошенькой польской головке прячется весьма изворотливый ум, было бы очень глупо ее не использовать в деле Рашера и его женушки с подушкой вместо живота.

План начал потихоньку складываться в голове, губы сами собой расплылись в улыбке.

Мы еще поработаем с тобой, пани Доминика. Да, поработаем…

Я посмотрел на часы и встал. Комендантский час уже начался, значит купить ничего сегодня я уже не успею. Зато успею выспаться, а то со всей этой чехардой событий спать приходится урывками. И хрен знает, сколько еще бессонных ночей меня ждет. Так что…

Я выписал сам себе пропуск, сунул его в карман и направился к выходу.

— Эй ты, а ну стой! — окрик на ломаном русском. Акцент такой знакомый, будто человек заикается и слова растягивает. И автоматически в голове всплывает: «Таллекоо ли до Таллинна?»

— Добрый вечер, герр полицай, — ответил я по-немецки.

— Ты даффай мне тут не придуриффайся! — прикрикнул полицай.

Двое его «коллег» топтались справа и слева. Форма новехонькая, даже с заломами еще, явно сегодня только со склада получили. — Почему разгуливаем по улице во время комендантского часа?

— Работы было много, герр полицай, — все еще по-немецки сказал я и достал из кармана свежеподписанный пропуск. Хорошо, что не поленился.

— Алекс Фолкофф… Русский? — полицай прищурился. Его бледные рыбьи глаза окинули меня с ног до головы. Я тоже присмотрелся повнимательнее, прикидывая, как в случае чего уходить. Потому что двое других начали как-то подозрительно двигаться в стороны. Самый разговорчивый угрожающе не выглядел. Пониже меня, в плечах поуже. А вот правый — здоровенный лось. Волосы белые, глаза красные. Альбинос? Или просто спал плохо прошлой ночью, первый день службы отмечаючи…

Я промолчал. В пропуске все было написано. И кто я такой, и какого черта задержался, и по чьему распоряжению.

— А даффай-ка мы тебя фф камеру отффедем, Фолкофф, — медленно проговорил главный. — А то как-то ты подозрительно шляешься в неположенное ффремя…

— А давай-ка ты от меня отстанешь, чухонец лупоглазый, — без выражения и по-русски сказал я.

— Что? — полицай вылупил свои бледные глаза.

— Что слышал, — тихо проговорил я и сплюнул ему под ноги. — Я переводчик графа фон Сольмс-Лаубаха. И если ты с ним пока что не знаком, то давай, забирай меня в камеру. Гарантирую завтра массу острых ощущений, когда он из твоей спины ремни будет нарезать. Под классическую музыку.

Полицай напрягся. Здоровяк-альбинос напрягся. У третьего на скулах угрожающе заходили желваки. Ну давайте, г*ндоны, суньтесь только! Вниз башкой на столбах голышом развешу, мразота, и мне ничего за это не будет. С*ка, даже фрицев я больше уважал, чем эту присмыкающуюся садистскую погань.

— Ну так что, будешь меня арестовывать, а, ж*па чухонская? — я ухмыльнулся, глядя прямо в бесцветные глаза эстонского карателя. Ну? Решится или нет?

Полицай сжимал и разжимал кулаки, сминая бумажку моего пропуска.

Секунда. Две. Три… Семь секунд.

Отступил на полшага, криво и неуверенно улыбнулся. Протянул мне пропуск.

— Ффы русские вечно шуток не понимаете, — проговорил он и тоже сплюнул, копируя меня. Вот только попал он себе на свежепочищенный сапог.

Троица полицаев торопливо удалилась. Бл*ха, а ведь они тут надолго обосновались…

Настроение испортилось. Мерзко так стало… Надо Рубина предупредить, чтобы с этими тварями осторожнее был, насколько я читал, они тут народу чуть ли не больше немцев положили. Просто потому что могли, полномочия карателям выдали самые обширные…

Свернул во двор. Что-то там из еды у меня еще есть, банку тушенки можно вскрыть… Сейчас пожру и спать. Чтобы двенадцать часов без передышки. Насплюсь, так сказать, за прошлое и на будущее.

— Добрый вечер, Саша, — Степан затушил о ботинок сигарету и уставился на меня своими лисьими глазами. Н-да, судя по его виду, мечты про сон останутся только мечтами.

— И тебе того же, Степан, — хмыкнул я.

— Ты уж прости, дружище, — он развел руками. — По лицу вижу, что день не задался. Но дело у меня к тебе. И отложить вроде как нежелательно.

— Валяй, выкладывай, что там у тебя, — буркнул я. — Надеюсь, убить кого-нибудь нужно, а то настроение ни к черту.

— Необычный ты человек, Саша, — проговорил лисья морда, внимательно глядя мне в лицо. — Не поймешь, шутишь ты или серьезно говоришь…

Мы прошли в комнату Лазаря Ивановича. Тот сидел в кресле-качалке, на коленях держал упитанного рыжего кота. Хм, а я думал бродячий, видел эту наглую морду пару раз возле дома.

— Готовы документики, все в лучшем виде сделал, — сказал часовщик. Я даже в первый момент не понял, о чем он говорит. А ну-ка соберись, дядя Саша! Да хрен с ними, с чухонцами этими! Никак здесь нельзя за всех переживать, только зря мозг себе жрать. Делать нужно. То, что можешь.

— Спасибочки, Лазарь Иванович, — я кивнул и забрал бумаги. Советские паспорта… Аусвайсы… Трудовые книжки… Полный комплект на каждого. И не отличишь. — Так что за дело у вас ко мне?

— Да ты не спеши, Саша, — сказал лисья морда, подставляя к накрытому столу еще один стул. — Присядь, поужинай. На голодный желудок дела не обсуждают.

Отказываться я, ясен пень, не стал. С удовольствием отломал от печеной курицы ногу. Мясо жестковато, конечно, это тебе не жирненькие ляжки бройлеров, к которым мы в двадцать первом веке привыкли. Зато вкус совсем другой, ярче что ли. Хлеб тоже был свежим. По плошкам разложены всякие соленья. И здоровый стог зеленого лука на большой тарелке. А жулики-то мои следят за режимом питания, витаминчики, вон, поглощают. Странно, что выпивки на столе нет. Видно дело у них и правда серьезное.

И Митьки опять нет.

— Вот какое дело, Саша… — начал, наконец, Степан.

Лисья морда рассказал, о том, что того пшека, о котором говорил Митька, они давно заприметили. И личность он более, чем мутная и опасная. Но вдаваться в подробности того, почему были сделаны такие выводы, не стал. Уточнил только, что Митьку по его приказу захомутали. И, что пшек этот Лазарю Ивановичу угрожал, что если тот документы как надо не сделает, то Митьке лицо поправят, чтобы он не так криво ухмылялся, как сейчас… Но это явно было не все. Видать, этот Оглобля моей троице уже немало крови попил, просто рассказывать им про это не очень хочется.

— В общем, вот какое дело у нас, Саша, — лисья морда подался вперед. — Если бы с пшеком вдруг случилось какое-то несчастье, то мы бы за это очень недурно заплатили…

— А сами что же не разберетесь? — спросил я.

— Так ведь не по этой части мы, Саша, — лисья морда развел руками. — В карты до смерти не заиграешь…

— И где я его искать буду? — хмыкнул я.

— О, а вот об этом не беспокойся, — лисья морда расплылся в улыбке. — Пшек три лежки в Пскове себе устроил. И все три мы уже вычислили…

* * *

Из придорожных кустов показалась голова Митьки. Он замахал мне рукой, и я продрался к нему сквозь пыльные листья.

— Этот что ли дом? — спросил я шепотом, кивая на кособокую одинокую избу почти на границе леса. — Заколоченный какой-то, необитаемым выглядит…

— Этот самый, дядя Саша, — закивал Митька. Ох и страшная же у него рожа все-таки… — И пшек сейчас там, полчаса назад зашел и не выходил.

Первый раз за все пребывание здесь буду участвовать в криминальных разборках. Что за птица этот пан Оглобля? Простой криминальный авторитет? Или за ним стоит кто-то покруче? Похож на банального бандита, который не поделил территорию с бандой часовщика. А я кто получается сейчас? Киллер? Даже не мститель. Хотя, если пшек курировал Шныря, который нас с Наташей хотел порешить, то если подумать, то личные счеты у меня к этой таинственной личности имеются. Не просто же так они хотели кинуть партизан. Явно с одобрения этого самого пшека. Так что, не вижу ничего зазорного, чтобы очистить город еще от одной очередной мразоты. Много их сейчас развелось в Пскове. Кому война, а кому… Мать их за ногу.

Я нащупал за пазухой нож. Пистолет брать не стал, все-таки глушителя у меня нет, а дело надо было провернуть без шума и пыли, город все-таки, хотя и окраина. Да и Митька, если что на подхвате. Его отрядил Лазарь Иванович не только проводником побыть, но и в помощь. Сам он со Степаном мокрые дела не любил. Как говаривал часовщик, сила их не в руках и оружии, а в голове. А вот Митька, после того как его в подвале барака Шнырь с дружками пытал и голодом морил, зуб точил на всю эту шайку. Отомстить шибко хотел, вот только все его мучители уже отошли в мир иной без его участия, и единственный кто еще топтал грешную землю, был поляк, на которого Митька и сконцентрировал весь свой праведный гнев. И рукоятку ножа он стискивал так, что костяшки побелели.

— Не кипишуй, — я положил руку на плечо парня. — Я все сам сделаю…

— Нет, дядя Саш, — нахмурился парень. — Дозволь мне эту гниду прирезать. Я столько натерпелся, думал света белого больше не увижу. Грешным делом, хотел себе вены перегрызть, чтобы не мучиться, слава богу связан был так, что не достал. А потом ты пришел. Можно я его сам на тот свет отправлю?

— А ты когда-нибудь убивал?

Парень опустил голову.

— Не так-то это просто, — хмыкнул я. — Особенно в первый раз.

— Я много раз представлял себе этот момент, — процедил Митька. — У меня точно получится.

— А меня зачем тогда попросили это сделать? Смекаешь? Если бы все так просто было, то тебя Лазарь Иванович бы отправил. Сдается мне, что тип этот не совсем простой и так просто не дастся.

— Я самолично хочу его убить, дядь Саш, а ты прикроешь, — упрямо цедил Митька. — Можно, а?

— Черт с тобой, — выдохнул я. — Пошли. Первым пойдешь. Бей в горло. Если спиной будет, то все одно в шею бей. Ну, или куда достанешь. Удары наноси быстро и не останавливайся после первого. Человек скотина живучая. Понял?

— Уж я-то не остановлюсь, — ухмыльнулся Митька. — Уж, как пить, дать не остановлюсь. В фарш его искромсаю.

Плечи его подрагивали то ли от нетерпения, то ли от гнева, то ли от страха. А может от всего вместе разом. Все-таки идти убивать человека не так просто. Но будем надеяться, что это не человек вовсе, в узком смысле этого слова.

Мы выдвинулись из кустов по направлению к дому. Он кособочился на самой окраине города, где лесок вплотную подступал к Пскову. Место тихое и безлюдное. Можно было и с пистолетом сработать. Ну да ладно, я же с работы пришел сразу сюда. Все равно возможности не было за стволом домой сгонять. Там на чердаке дома Марфы я устроил тайник. Хранил Парабеллум и запасные снаряженные магазины, которыми затарился со склада Шныря. Обернул трофеи в промасленное тряпье и зарыл в опилки, а сверху набросал корки из голубиного помета.

Вошли во двор, который был огорожен сгнившим забором. Местами изгородь совсем развалилась, и мы просто перешагнули через пригнувшиеся к земле доски.

Заросли лебеды и крапивы стояли сплошной стеной, даже тропка заросла, будто здесь никто давно не живет. На то и расчёт у Оглобли. Дом выглядел абсолютно заброшенным, а забор постепенно растаскивали на дрова.

Продавленное крыльцо предательски скрипнуло, когда Митька шагнул на ступеньки. Он вздрогнул. По его виску катились капли. Я молча кивнул, мол, не робей, боец, я рядом, если что.

Митька осторожно толкнул дверь. Заперто. Я выглянул из-за его спины. Не то, что заперто, а заколочено. Щель между полотном двери и косяком перечеркивали ржавые гвозди. Как Митька этого не заметил? Явно тут никто давно не входил. Значит, у пшека есть другой вход. Вот блин!

Мы обошли дом с другой стороны. Ага! Вот трава примята возле одного из окон, но оно с виду тоже заколочено. Я осторожно взялся за перекрестие досок и потянул. Так и есть, бутафория! Доски не прибиты, а просто вставлены решеткой в проем. Я отставил конструкцию на землю и заглянул внутрь. Внутри дом оказался гораздо больше, чем выглядел снаружи. Комната, из нее коридор, дальше проглядывается еще одна комната. В ту, которую я заглянул — пустая. Судя по всему, поляк где-то в дальней. Или его вообще нет. Может, Митька просто не заметил, как он вышел с другой стороны двора? Ну, тогда здесь его подождем. А если он внутри, то действовать надо крайне тихо. Как назло, здесь глухо, как в могиле. Каждый шорох слышно будет.

Не дожидаясь моего приказа, Митька проворно перемахнул через подоконник. Бесшумно так, как кошка. Мягко приземлился на половицы, сжимая нож в руке, но вдруг пол под ним провернулся квадратным люком, и парень с громким охом исчез под ним, а крышка встала на место, будто и не было парня вовсе.

Твою мать! Вот так западня! Я перепрыгнул через подоконник и приземлился подальше от замаскированного люка-ловушки. Ноги с грохотом ударили о пол. Теперь скрываться уже нет смысла. Нас явно ждали и услышали. Где же ты, пан Оглобля? Раз, два, три четыре, пять, Вервольф идет искать…

Глава 17

Проморгался, чтобы лучше видеть в полумраке. Окна заколочены, жаль, что я не филин. Весь обратился в слух, вытащив из голенища сапога небольшой ножичек. Таким только сыр резать или карандаши точить, но все же лучше, чем ничего. Хороший клинок в сапог не спрячешь и на работу скрытно не пронесешь, а этот всегда был со мной в комендатуре.

Шаг, другой, третий. Остановился и снова прислушался. Тишина повисла клочьями темноты по углам комнаты. Даже Митьки не слышно. Жив он там, пострел? Надеюсь, что, жив. Наверное, отключился просто от падения. Разберусь с хозяином дома и вытащу парня из западни. Жаль, что фонарик не догадался взять, кто же знал, что дом, как пещера окажется.

Глаза совсем привыкли к темноте. Я вышел из комнаты в коридор. Из него вели еще два проема без дверей. Черные, как ворота в ад. Лабиринт, блин… Нащупал выключатель и щелкнул. Но свет, естественно, не зажегся. Это было бы слишком легко, но попробовать стоило. Только бы Оглобля без оружия был. Хотя, если бандит или кто он там, наверняка, ствол имеется.

От такого предположения по спине прошел холодок. На рожон лезть не надо. Будем предполагать, что враг вооружён огнестрелом. Я прижался спиной к стене и выждал еще немного. А может и нет здесь никого? Просто ловушка сработала и Митька провалился. Но нет… Нутром чую, что зверюга в логове. Где же ты, таинственный поляк?

Бочком приблизился к одной из комнат, борясь с желанием заглянуть внутрь. Потом кое-что придумал. Снял с себя куртку и вытянул ее на руке в проем. В темноте сойдет за силуэт. Ноль реакции. Ага. Щас следующую комнату так проверим.

На цыпочках прокрался к другой комнате. Под ногами предательски скрипнула половица. В полной тишине громко резанула по ушам. Твою мать! Как же не вовремя. Или вовремя? Если он там, пусть знает, что я иду, а я снова шмотьем потрясу в проеме.

Так и сделал. Снова вытянул руку с курткой. Расправил ее так пошире, чтобы смотрелась поплечистее и фигуру человека напоминала.

Бах! Бах! — выстрелы грянули один за другим, всколыхнув мою куртку. Я одернул руку, чуть не выронив шмотку. Нож не удержал, тот, жалобно звякнув, закатился куда-то. В куртке две дырки. Бл*дь! Хреново дело!

— А-а-а! — протяжно застонал я, будто меня подстрелили и громко топнул, изображая падение своей раненной тушки на пол.

А сам в это время скользнул к противоположной стене. И пригнулся в темном углу. Вот из черноты комнаты показалась рука с пистолетом. Длинная, как жердь, не зря ее обладатель Оглоблей зовется. За рукой показалась долговязая фигура. Вот только на оглоблю не очень похожая. Рост баскетболиста, но не тростинка вовсе. И в плечах, судя по силуэту, незнакомец широк. Не оглобля, а оглоблища целая.

Фигура осторожно направилась к тому месту, откуда я кричал. Там на полу валялась черным пятном лишь моя куртка. Противник понял, что его взяли на понт, но было поздно.

Р-раз! Я подскочил сзади и схватил руку с пистолетом. Вцепился, как бультерьер. Вывернул ее, пытаясь сбросить оружие. Отточенным движением крутанул захваченную кисть наружу, но… Что-то пошло не так. Враг был начеку и мгновенно среагировал. Резко развернулся ко мне, не давая выкрутить сустав, будто знал мой приемчик в совершенстве и как от него спасаться. Бам! Я тут же врезал ему коленом поддых, руки-то заняты, пистолет никак нельзя выпускать.

Но чертов долговяз оказался слишком высок. Колено ударило в середину бедра. Не то что до живота, даже до «фаберже» не достал. В ответ получил удар головой. Искры из глаз, будто ослеп на миг. Но пальцы не разжал, а висел на руке, как клещ, крутил, пытаясь заломить. Но чертов пшек оказался могуч и жилист. Приподнял меня и хряпнул о пол. В последний момент я успел сгруппироваться, чтобы не растерять почки. Приложился о доски чувствительно, но не смертельно. Зато получилось руку рвануть так, что пистолет все-таки выпал. Уже лежа на полу, я попытался схватить оружие, но противник пнул по пистолету, и тот улетел куда-то в черноту комнаты. Сам не успел поднять и мне не дал, сука!

Бам! Там, где только что была моя голова в половицу впечатался ботинок размера, как минимум сорок пятого. Но я успел откатиться и вскочить на ноги. Морды Оглобли не видно, лишь покачивающаяся, как мачта, несгибаемая фигура. Гад молчал, отчего казался еще более зловещим и мистическим. Франкенштейн, блин… Ну, тогда я Ван Хельсинг. Получи, нечисть! Я сходу зарядил ему ногой в живот. Прямым ударом, когда тот атаковал.

Бам! Удар получился отличный, но я сам отлетел чуть назад. Все-таки по массе значительно отставал. Оглобля тоже откатился и захрипел. Ага, сука! Не нравится. Но верзила все же устоял на ногах, а я прикидывал, как достать до его морды кулаком. Высоковато будет. Хорошего удара не выйдет, сначала на колени нужно его поставить.

Бам! Ударил боковым ногой ему в колено. Метил прямо в сустав, но Оглобля среагировал и чуть приподнял ногу, отбив мой удар стопой. Черт! А он знает толк в рукопашке. А как насчет борьбы? Я сделал вид, что снова собираюсь ударить ногой, но выбросив обманный шажок, тут же кинулся ему в ноги. Схватил за сапоги и рванул их вверх. Только пятки сверкнули. Оглобля с грохотом завалился на спину, а я сразу придавил его сверху, вколотив пару ударов кулаками в его морду, чуть костяшки не сбил. Череп, словно гранит.

Еще раз ударить не получилось. Пшек обхватил меня своими ручищами, вязал мои удары, прижимал к себе, и пытался подмять. Еще секунда, и он перевернется и задавит меня. Чертов поляк и бороться умеет.

Мы прокатились по полу, пыхтя и ломая друг друга. Я пытался накинуть удушающий на длинную шею, а противник, обвил меня ногами и сдавил так, что дыхнуть тяжело. Вот он уже сверху и вцепился в мое горло. Перед глазами поплыли красные круги. Хрен тебе, я не сдохну! Я извернулся и ударил его локтем в ухо. Он чуть замешкался и ослабил хватку, видно, чувствительно попал.

Воспользовавшись моментом, я скинул его руки с моего горла, снова вывернув одну из них рычагом. На этот раз получилось. Слышно, как скрипит его сустав, но сломать его не удалось. Я извернулся и накинул ноги ему на шею — борцовский удушающий. Такого бугая только ногами душить. Скрестил лодыжки и сдавил коленями его шею так, что позвонки его захрустели. Оглобля засипел, задергался. Пытался разорвать своими «когтями» мышцы на моих ногах, ткань брюк затрещала. Но через несколько секунд ослаб, и сопротивлялся все меньше и меньше.

— Сдохни, падла! — прорычал я, стискивая захват ногами сильнее.

От такого у обычного человека шея бы сломалась, а этот еще и дергаться умудрялся и тянулся своим ручищами ко мне. Но еще полминутки, и он точно труп.

Вдруг комнату залил свет. Я не понял откуда он взялся. Не слишком яркий и качающийся, будто от керосинки.

— Алекс, остановись! — раздался женский окрик от окна. Не сразу понял, что она говорит на русском. Замер, не сразу опознав голос. — Пожалуйста, не убивай его, прошу тебя!

Почувствовал, как Оглобля совсем обмяк и расслабился. Я ослабил захват и медленно оглянулся, опершись на локоть.

Доминика стояла посреди комнаты, прижав руки к груди. Щеки от волнения раскраснелись, волосы растрепаны, будто она бежала. Из-под распахнувшегося плаща алеет шелк платья.

— Алекс, что бы там между вами не случилось, это не стоит убийства, — волнующий голос Доминики звучал почти умоляюще.

— Это как сказать… — я посмотрел на Оглоблю. Не сказал бы, что он лучится дружелюбием. Он тяжело дышал, смотрел на меня с отчетливо читающейся ненавистью на багровом лице, но резких движений не делал. Все еще был у меня под контролем.

— Алекс, если ты честно и преданно работаешь на немцев, то нам конец, — сказала Доминика, присев на лавку у стены. — Но что-то мне подсказывает, что это не так. Верно? Я ведь права?

Я улыбнулся одними губами и ничего не ответил. Толкуй, как хочешь, дорогуша. Адреналин боя еще не отпустил, так что подожду пока с заявлениями.

— Я попробую тебе довериться, Алекс… Или, может быть, правильнее было бы называть тебя Саша? — уголки ее губ дрогнули, янтарные глаза потеплели. Да что там, ее взгляд стал просто обжигающим. Ух, какая она… Как у графа хватило силы воли оттолкнуть такую женщину! Кремень-человек!

— Хорошо, я слушаю, — я отпустли Оглоблю, подобрал его пистолет и сел на стул так, чтобы держать в поле зрения и Доминику, и пшека.

Рановато расслабляться. Впрочем, если бы она хотела меня убить, то убила бы. Я ведь даже не заметил, как она появилась в доме. А она ведь в туфлях на каблуках…

— Я родилась в Петрограде, — сказала она. — Незадолго до революции. А когда мне исполнилось двенадцать, мои родители тайно бежали из Советского Союза. Я не хотела, мне идеи коммунизма всегда были близки, но меня никто не спрашивал.

Она рассказывала про свою судьбу с отрешенным лицом. Про жизнь сначала в Париже среди белоэмигрантов, потом в Ливерпуле. Громкое имя сделало ее разменной картой, и отец ее старательно торговался, прикидывая, как бы так поудачнее разыграть свой «козырь» в виде красивой дочери, и выдать ее замуж так, чтобы восстановить прежнее богатство. Вот только Доминика оказалась девушкой строптивой и идейной. И ей все эти расклады на благосостояние семьи было плевать. Так что она сбежала при первом удобном случае. После долгих драматических приключений, она столкнулась с человеком, который завербовал ее в британскую разведку. Ее обучили и отправили в Европу. Но она с самого начала знала, что работать на Британию не будет. Англичане вместе с их интригами были ей ненавистны. Но из МИ-6 так просто не уйдешь. Пришлось скрываться и прятаться, и ей очень помогли друзья из польского сопротивления. Британская разведка курировала Армию Крайову, так что Доминика подружилась кое с кем, пока обучалась.

Но однажды ей не повезло. И она попала в руки немцев. Пришлось немедленно мимикрировать и прикидываться, что она всегда хотела переметнуться. Кроме того, втеревшись в доверие высоким чинам, можно достичь много большего, чем если проявить глупую стойкость в выкрикивании лозунгов.

— Ты ведь тоже так думаешь, Саша? — она наклонилась так, чтобы глубокий вырез продемонстрировал мне изящные очертания ее груди. Я не ответил, так что она продолжила свой монолог. — Я хочу вернуться в Советский Союз, когда война закончится. На свою Родину, откуда меня увезли практически силой. И я хочу вернуться в победившую страну. Поэтому я и здесь. Поэтому я делаю все, чтобы немцы проиграли.

Она встала и подошла ко мне. Наклонилась так низко, чтобы я почувствовал нежный запах ее духов. И чтобы декольте маячило перед моими глазами. Положила свою руку на мою. Сжала пальцы. Заглянула в глаза.

— Саша, я чувствую, что мы с тобой на одной стороне, — сказала она почти шепотом. — Почему бы нам не объединить усилия? Вместе мы сможем много больше…

Она врет. Шестым чувством, пятой точкой, шерстью на загривке, всей кожей я понимал, что она врет. Возможно, не обо всем. Запросто может оказаться, что МИ-6 и Армия Крайова — это правда. Но насчет ее целей здесь она лжет, сто процентов. Ну ладно, девяносто девять. Оставим один процент на чудо. Вдруг я сейчас ошибаюсь, и она на самом деле идеалистка-коммунистка.

Но вместо ответа я смотрел на ее сиськи. Благо, через вырез мне было видно их целиком, да и зрелище было весьма приятное.

— Саша… — ее вибрирующий голос прозвучал у самого моего уха. Щеку обожгло ее теплое дыхание. — Я вижу по твоему лицу, что ты хочешь сказать. Возможно, ты подозреваешь, что я работаю на Зиверса, и сейчас просто хочу спровоцировать тебя, чтобы потом уничтожить… Но это не так, я клянусь тебе!

— Ты не представляешь, как я рад твоему рассказу, — не отводя взгляд от ее декольте, проговорил я. Потом посмотрел, наконец, ей в лицо. — Думал, что я один здесь такой.

Доминика улыбнулась и облегченно вздохнула. Посмотрела на Оглоблю. Тот выглядел хмурым и наградил меня отнюдь не радостным взглядом, он с трудом поднялся на ноги. Изрядно я его потрепал.

— Теперь, когда мы выяснили все недоразумения, — Доминика выпрямилась, что меня даже немного расстроило. — Саша, это мой старый друг, почти брат, его зовут Анджей Заглоба. Не знаю, что между вами произошло, но уверена, когда вы узнаете друг друга получше, вы подружитесь.

Оглобля скривил мину, которая явно должна была изображать дружелюбную улыбку, но больше походила на оскал. Он шагнул ко мне и протянул руку. Я ее пожал. Друзьями, ну-ну… Сильно сомневаюсь.

— Анджей, что с тобой? — тон Доминики стал слегка игривым. — Неужели так себя ведут гостеприимные хозяева, когда к ним приходят гости? Саша ведь наверняка еще не ужинал, да и я голодна…

— У меня тут друг в подполе, — вспомнил я про Митьку. — Надо бы его освободить.

В подтверждение моим словам откуда-то снизу раздался стук и глухой крик:

— Дядя Саша! Помоги! Вытащи меня отсюда!

Бодренький такой крик, я аж выдохнул с облегчением. Жив, чертяка…

Оглобля хмыкнул и зажег еще одну керосинку. Прошел в комнату, где провалился Митька, и открыл люк. Хитрая дверца така усотроена, что переворачивалась, если на нее наступить. Доминика занла про нее, и прошла явно тоже через окно.

В проеме показалась исцарпанная морда Митьки. Он ошарашено хлопал на нас глазами.

— Все нормально, Митяй, — улыбнулся я, протягивая ему руку. — У нас переговоры.

Я вытащил парня и сказал:

— Обожди меня на улице.

Тем временем Оглобля спустился в этот самый подпол, достал несколько банок солений, шмат сала и здоровенную бутыль самогонки. Покромсал на газете хлеб, расставил стопки.

Доминика лихо замахнула стопку ядреной самогонки, глаза ее заблестели. Она умело и изящно вела разговор, как бы невзначай задавая вопросы про местные дела. Непринужденный треп, вроде как простое обсуждение сплетен. Я охотно отвечал, делая вид, что очень быстро пьянею.

Опа… Когда я упомянул имя жены Зигмунда Рашера, глаза ее зло сверкнули. Похоже, девочки уже знакомы и не очень хорошо поладили. Ну что ж, надо развить успех. Тем более, что про Каролину Диль знаю кое-что такое, что современникам пока что неизвестно.

— Между прочим… Ик… Она совсем даже не беременна! — заговорщическим шепотом заявил я.

— Не понимаю, — нахмурилась Доминика. — У нее такой огромный живот, как будто ей скоро рожать…

— Это подушка! — сказал я и осклабился. — Они с муженьком крутят хвост своему Гиммлеру, доказывая, что дамочка в ее возрасте может рожать, как из пулемета. На самом деле они просто выдают чужих детей за своих. Забирают у женщин в концлагере, и… Я бы этому Рашеру глотку перегрыз, если бы мог…

— Думаю, мы разберемся с этим… Рашером… — задумчиво сказала Доминика. Они с Оглоблей переглянулись. Им явно хотелось о чем-то посекретничать без лишних ушей.

— Хорошо с вами, ребята, но мне пора уже до дома, — сказал я. — Будем держать связь. Анджей, мое почтение. Доминика…

Я опять покачнулся, склонился к ее руке и коснулся губами тыльной стороны ладони.

Но домой я не пошел. Переговорил в кустах с негодующим Митькой. Он в своей ловушке частично слышал, что в доме Оглобли что-то пошло не так, и я почему-то его не убил. Пытался даже обвинить меня в предательстве. Правда возразить на «а зачем я тебя тогда освобождал бы?» не смог. Так что я отправил его домой с наказом передать лисьей морде и часовщику, что я сам с ними объяснюсь.

Сам же я углубился в лес и направился к сторожке Кузьмы Михалыча.

* * *

— Какашкина лысина? — я заржал. — Это что еще за название такое?

— Да грибы это такие, в навозе растут, — объяснил лесник. — Ежели их незаметно в еду твоему «отличнику» добавишь, то будет ему всякое мерещиться. Сразу сойдет за психа.

— Осталось придумать, как незаметно ему их подсунуть, — скривился я. — Я же говорю, он редкостный чистоплюй благородных кровей, не общается со всяким отребьем, вроде меня.

— Ну тут уж я тебе не помощник, — развел руками Михалыч. — Могу только отраву приготовить, как ей накормить твоего фрица, сам думай.

— Не-не, Михалыч, ты вообще голова! — я хлопнул его по плечу. — Я бы до такого сам не додумался. Да и про эту твою лысую какашку впервые слышу.

— Какашкину лысину! — поправил меня Михалыч, и мы оба засмеялись.

Его сторожка стала для меня чем-то вроде спа-курорта, куда измученные психологическими проблемами богатенькие домохозяйки едут нервы лечить. Его грубоватое почти дедовское покровительство действовало на меня умиротворяюще. Вот и сейчас тоже — замахнули по паре стопок самогонки, сжевали вареной картошечки с солью, я рассказал ему о своих делах, он выслушал. Это не было «военным советом». Просто иногда, чтобы у меня появилась более или менее стройная версия того, как действовать дальше, мне требовался собеседник. Злата и Рубин на эту роль не подходили, Яшке я пока что настолько не доверял, чтобы полностью свои дела и мысли вываливать. А вот Михалыч… Михалыч как раз был самой подходящей кандидатурой, так что ему приходилось терпеть.

— А чтобы повернее все получилось, я еще спорыньи в порошок добавлю! — сказал он, разливая по третьей. — Ядреная получится штука, кого хочешь проймет! Как раз вчера несколько рогатых колосков сорвал, в кармане где-то валяются. Я когда у Заовражино проходил… Ох. Да! Заовражино! Запамятовал совсем, сразу хотел сказать, но как-то недосуг было!

Глава 18

Я шагал по привычному маршруту через утреннюю рыночную площадь и обдумывал, что мне вчера рассказал Кузьма. Археологи, стало быть, в Заовражино. На том же самом месте, где они еще в тридцать девятом году копали. Ну то есть, еще до войны Советский Союз был с Германией в довольно близких и как бы дружественных отношениях, и немало немцев приезжали в эти края с мирными вроде бы делами. Потом уехали, ясное дело, а теперь вот снова вернулись. И эта самая новая-старая археологическая экспедиция от Аненербе снова обосновалась в Заовражино. Логическая цепочка снова подвела меня к моей бабушке и деду, про которого я знал только имя. Может быть, он был в той самой экспедиции? Ах, если бы я знал про него хотя бы чуть-чуть побольше… Например, все бы очень облегчилось, если бы нормально сохранились метрики, я я бы точно знал дату его рождения. Тогда, путем нехитрых вычислений, можно было бы определить примерное время зачатия, и… Вот только увы. Свидетельство о рождении деда перевыпускалось несколько раз, и там даже год рождения меняли, не то, что день. По одной версии, отец родился в октябре сорок второго, по другой — в ноябре сорок первого. По третьей вообще в сорок четвертом. А архив Заовражино не сохранился, не то пожар был, не то наводнение. Так что неясно, то ли баба Нюра скоро должна была родить, то ли это еще перспектива далекого будущего.

От этих мыслей стало как-то неуютно. Ведь не каждый человек не каждый день внезапно просыпается в сорок первом году на оккупированной врагами территории. Что-то же меня сюда отправило. И у этого «чего-то» могла быть какая-то цель. Миссия, можно сказать. Неслучайно ведь я оказался очень рядом со временем и местом рождения своего отца… А если неслучайно, то почему бы не подать мне какой-нибудь знак? Ну, хотя бы о том, что я не фигней занимаюсь и все правильно делаю. Или наоборот…

Я мысленно представил, как из-за низко нависшего над Псковом хмурого серого облака, обещавшего, что скоро зарядит дождь на весь день, выглянул благообразный бородатый дядька, протянул указующий перст и произнес через раскаты грома: «Туда смотри, дядя Саша!»

— Под ноги смотри, полоротый! — прикрикнул на меня плешивый бородатый мужик в сером ватнике, толкавший перед собой тележку, груженую репчатым луком.

— Прости, отец, задумался, — сказал я и посторонился.

Марта была уже на месте. Как всегда, впрочем, она всегда приходила пораньше. В ее обязанности входило приготовить графу утренний кофе и составить список дел на день по его хаотичным заметкам предыдущих дней. Граф приходил, когда ему заблагорассудится, но к официальному началу рабочего дня кофе и документы в любом случае должны быть готовы.

— Доброе утро, Марта! — сказал я. Но девушка не удостоила меня ответом. Понятно. Теперь на «доброе утро» она ответит, только когда я буду желать ей этого из ее постели. И никак иначе. Я незаметно потрогал бок. На самом деле, уже почти все зажило, и можно было и перейти к операции «примирение с Мартой». Не очень хотелось, правда. Но в таком нервном состоянии ее мариновать тоже нельзя, еще чуть-чуть, и она начнет вредить. Так что…

Тревожно звякнул телефон на столе у Марты. Она сняла трубку, выслушала указания графа. Посмотрела на меня и кивнула головой на его дверь. Даже словом не удостоила… Н-да, плохо дело…

Я открыл дверь в кабинет графа и вежливо замер на пороге.

— А, герр Алекс! — граф широко улыбнулся и приветливо махнул мне рукой. — Входи. Ты же уже знаешь герра Зигмунда?

— Разумеется, герр граф, — кивнул я. Бл*ха, конечно, я знаю герра Зигмунда! Мы же вместе ходили на его выступление в больницу. На стуле перед графом сидел Рашер собственной персоной. Открытый ясный взгляд, высокий лоб, серый гражданский костюм в тонкую полоску. До аристократичности графа Рашеру было далеко, хотя он очень стремился. Запонки, заколка для галстука, все дела.

— Я поспрашивал у людей, и мне сказали, что ты лучший переводчик, Алекс, — сказал он, смерив меня взглядом. — Это правда?

— Не мне судить, герр доктор, — я пожал плечами. — Немецкий — мой второй родной язык, мой отец родился и вырос в Германии.

— А мать — славянка? — взгляд Рашера стал еще более внимательным. — Да, определенно в тебе прослеживаются два чистых типа… Герр граф, так вы не против, если я воспользуюсь вашим слугой?

От слова «слуга» меня слегка покоробило, но возражать я не стал.

— При условии, что вы вернете герра Алекса до обеда, — прохладно отозвался граф.

— О, не извольте волноваться, — Рашер широко улыбнулся и вскочил. — Я не планирую общаться с ними долго.

Как оказалось, «с ними» — это с женщинами. Рашер не торопился удаляться из Пскова в Плескау-Шпиттель, который спешно достраивали к его прибытию. Вместо этого он развернул в городе довольно бурную деятельность, встречался с другими врачами, читал какие-то лекции, открытые и закрытые. И вот сегодня он устроил себе еще одну встречу. Вчера на досках объявлений он разместил сообщение, в котором приглашал на встречу беременных женщин. Слово «беременных» было дважды подчеркнуто. Мол, он, доктор Рашер, предлагает местным дамочкам, ждущим скорого появления потомства, комплексное медицинское обслуживание. Самое передовое и высоконаучное, разумеется. А я ему был нужен, чтобы переводить его выступление. И вопросы слушательниц, если таковые появятся. Если бы я не знал о нем ничего, то решил бы, что имею дело с добрым доктором, альтруистом и филантропом. Беда была в том, что я как раз ЗНАЛ, кто этот ясноглазый и улыбчивый энтузиаст.

Встречу он назначил в кинотеатре, предназначенном для русского населения — самом обшарпанном и убогом. Но псковичи в него все равно ходили, чтобы хоть как-то отвлечься от своего положения. На экране крутили немецкие новости, кинохронику и старые фильмы. А в свободное от сеансов время в небольшом зале устраивали разные беседы, дискуссии и прочие общественно-полезные сборища.

Рашер вышел на середину, встал перед белым экраном и поклонился.

— Доброго денечка, товарищи женщины! — сказал он, приветливо улыбнувшись. — Я доктор Зигмунд Рашер, а это моя возлюбленная супруга, которая, как и вы, готовится скоро стать матерью во второй раз.

Он указал на стоящую сбоку сцены Каролину. Ее строгое темно-бордовое платье туго обтягивало огромный круглый живот. Она тоже улыбнулась и помахала дамочкам рукой.

Я старательно переводил словесные кружева, которые плел перед русскими женщинами нацистский доктор. Собралось их, надо сказать, немало, не меньше семидесяти. Они слушали речь о передовых достижениях гинекологической мысли в Германии, о том, как в скором времени роды станут много проще и легче, так что каждая женщина сможет выносить и родить без риска для жизни по десять и более детей.

Женщины внимали. По началу их лица были тревожными и замкнутыми, но Рашер был такой веселый и жизнерадостный, что уже к середине выступления дамочки расслабились, начали смеяться над его шутками и даже хлопать периодически.

Освещена в зале была только сцена, так что по началу лиц собравшихся я не разбирал. Чуть позже, когда глаза привыкли к полумраку зала, я взялся их рассматривать. Они были разные. Совсем юные девчонки и полнотелые бабы в теле. Блондинки, брюнетки, рыженькие. У кого-то животы уже были большие и круглые, а по ком-то сходу не скажешь…

Опа… В четвертом ряду с дальнего от меня края сидела баба Нюра. Пальцы ее тревожно трепали перекинутую через плечо косу. Она что, тоже беременна? Когда я ее в прошлый раз видел, то не заметил… Хотя там было довольно далеко, можно было и не заметить… Но ведь тогда получается, что мой отец должен родиться этой осенью.

— …таким образом вы получаете возможность проживать в комфортных условиях, получать правильное и здоровое питание, а также находиться под моим неусыпным и самым передовым медицинским наблюдением, — торжественно закончил свою речь Рашер и раскинул в стороны руки.

В зале раздались несмелые аплодисменты.

— А можно уже идти домой? — спросила с крайнего ряда полная женщина с усталым лицом. — У меня еще и обед не приготовлен…

— Прошу вас организованно пройти за этими славными ребятами, — проигнорировав вопрос произнес Рашер, указав на кучкующихся в дверях эсэсовцев. — У выхода вас уже ожидает транспорт. Вас отвезут в Плескау-Шпиттель и разместят в только что построенных светлых и удобных жилых корпусах…

Глаза множества женщин уставились на меня, ожидая перевода. Я почувствовал, что в горле у меня зашевелился колючий комок, будто я только что проглотил ежа. Я открыл рот и охрипшим голосом перевел слова Рашера. Твою мать… Твою мать… Это что же получается? Всех женщин, включая мою бабушку, Рашер собрался увезти в концлагерь? И что потом? Я посмотрел на сцену. Доктор о чем-то шептался со своей женой, изредка бросая взгляды в зрительный зал.

— А кормить точно будут хорошо? — спросила молоденькая тоненькая девушка с первого ряда. Живот у нее был огромный, будто родить она собиралась не меньше, чем тройню.

— О, не сомневайтесь! — заверил Рашер с широкой улыбкой. — Меню составляли лучшие германские повара.

Несколько женщин встали и пошли к выходу. Грузовики, вспомнил я. Когда мы заходили в кинотеатр, ко входу подкатило несколько грузовиков.

— Я не хочу! — закричала вдруг одна из женщин. — Выпустите меня, мне надо домой! У меня трое детей!

Пара эсэсовцев бодро рванули к ней, подхватили под руки и выволокли из зала. На несколько секунд повисла тишина, потом раздался громкий всхлип.

— Вы не понимаете, товарищи женщины, — Рашер прижал руки к груди. — Я доктор! Вам не надо меня бояться. Я хочу вам только добра. И я не допущу, чтобы вы по собственной глупости и недомыслию отказались сейчас от шанса послужить Великому Рейху! Так что не разводите панику, а организованно и тихо погрузитесь в предоставленный транспорт…

Кто-то зарыдал, теперь уже не скрываясь. Некоторые женщины повскакивали со своих мест и попытались прорваться через стоящих на их пути эсэсовцев. Но те с шутками и прибаутками хватали их за руки и выволакивали наружу.

Жуть, как хотелось броситься на Рашера и перегрызть ему глотку. Сводило скулы от ненависти, руки сами собой сжимались в кулаки. Но броситься на него сейчас было бы чистейшим самоубийством. И даже не факт, что я успею свернуть ему шею до того, как меня изрешетят пулями. И тогда у меня не останется никаких шансов вытащить из концлагеря мою бабушку. И вообще кого бы то ни было. Да уж, охрану он пригнал внушительную. А я-то еще недоумевал, зачем ему столько. Мол, он что, думает, что для его нежной персоны беременные женщины представляют такую грозную опасность?

Я поискал глазами свою бабушку. Она не истерила, не плакала и не металась. Стояла прямо, подбородок гордо вздернут… И да, вот сейчас я видел под летним платьем ее округлившийся живот. Правда, если не присматриваться, то все еще незаметно.

Перевел взгляд на Рашера, который возбужденно ходил по сцене взад вперед и командовал эсэсовцам быть осторожнее, чтобы не попортить раньше времени экспериментальный материал.

Через десять минут зал был пуст. Снаружи взревели двигатели грузовиков, заглушив женские крики и плач. В зале остались только я, Рашер и его супруга. Нацистский доктор, не обращая на меня внимания, обнял свою жену и погладил ее по круглому животу.

— Ну как, ты довольна, дорогая? — спросил он.

— Мне понравилась та блондинка с косой, — сказала Каролина, махнув рукой примерно в ту сторону, где сидела моя бабушка. — Только вот…

— Это ничего, ничего, — успокоил ее Рашер. — В конце концов, я же доктор. И могу обосновать любой… Гм… Феномен.

* * *

Весь оставшийся день я ходил мрачнее грозовой тучи, даже служебно-дежурную улыбку не получалось натянуть на морду. Марта почувствовала мое настроение, и бросала искоса на меня испытывающие взгляды, будто в тайне сочувствовала, но ни о чем не спрашивала — держала марку и строила из себя обиженку.

Мысль о том, что Нюру увезли в новоявленный концлагерь, никак не отпускала. Вместе с моей молоденькой бабушкой много советских женщин попали в западню Рашера. Я пока не придумал, как им помочь, слишком все навалилось разом, но с доктором определенно надо расправиться. А еще с «отличником». Гауптштурмфюрер Клаус фон Мансфельд, будучи голубых кровей, психиатром и этнографом одновременно, мог бы занимать вторую по значимости должность в Плескау-Шпиттель и быть правой руку Рашера. Но почему-то был прикомандирован руководством Аненербе непосредственно к Пскову. От Клауса за версту сквозило презрением к всему славянскому роду. Такой не должен ходить по нашей Земле, однозначно. До Рашера, пока мне не добраться, а вот гауптштурмфюрер явно обитает где-то здесь в городе. Я уже нарезал задачи Рубину, он сказал, что частенько видит этого хмыря на городской площади. Оставалось только ждать.

С работы ушел сегодня чуть пораньше, отпросился у графа, сославшись на мигрень. Слово «красивое» и графу знакомое не понаслышке. Он сочувственно кивнул, и отпустил меня, посоветовав на шею и лоб приложить мокрое холодное полотенце, зашторить окна и слушать музыку.

Ага, у меня в каморке патефон, блин, есть, и граммофон впридачу. Но я возражать не стал. Морщился, тер виски и послушно кивал.

Домой, естественно, я не пошел, а направился на городскую площадь. Деловито подошел к цыгану, и поставил на деревянный приступок свой сапог. Тот усердно стал начищать его щетками, приветственно одарив улыбкой «очередного клиента».

— А погодка-то сегодня неплохая! Да, дядя? — громко воскликнул Рубин, орудуя щетками.

— Бывало и лучше, — громко буркнул я, изображая неприветливого клиента.

Мы громко перебросились еще парой фраз на публику, а затем перешли на шепот. При этом, цыган научился разговаривать так, что даже губы не шевелились. Молоток!

— Этот гауптштурмфюрер молодой и светловолосый был сегодня, — еле слышно проговорил Рубин. — Подходил обувку свою чистить ко мне.

— Ты уверен, что это был тот, кто нам нужен?

— Ну, как ты и описывал, дядь Саш. В плечах широк, на вид три десятка годков. Морда надменная и презрением пышет, будто ему башмаки не человек чистит, а таракан какой-то. Эмблемки эти на форме у него хитрые Аненербе. Он это… Других таких павлинов в таком звании не припомню я здесь. А бдю я каждый день. Помню, что ты велел мне все подмечать и запоминать.

— Хорошо, — я одобрительно щелкнул языком. — Ты проследил за ним?

— А то…

— Я сейчас отойду к тому дому. Ты минут через пять сворачивай лавочку и давай за мной. Покажешь, где этот перец арийский обитает. Как раз его дома пока нет, посмотрим его берлогу и прикинем, как с ним расправиться.

— А что тут думать? Дядя Саша! Заточку под ребро и в канаву.

— Это слишком просто и для горожан опасно. Если в городе пришить, то репрессии начнутся для мирного населения. Тут головой подумать надо.

Так и сделали. Рубин обслужил напоследок сапоги последнего клиента. Пузатого ефрейтора. Тот не удосужился даже заплатить, лишь похлопал по плечу цыгана с гаденькой улыбкой, дескать «арбайтен, мой друг, бесплатно на благо Германской армии». Развернулся и зашагал прочь, но ушлый цыган успел-таки бесшумно плюнуть ему на спину. После собрал сапожные манатки и догнал меня в условленном месте.

Мы шли чуть поодаль друг от друга. Морда моя теперь слишком известная, лишний раз не стоит светить ей в компании городского чистильщика обуви, который тоже в определенных кругах был известен.

Так прошли до неприметной трехэтажки, вросшей в землю до окон первого этажа.

— Здесь он обитает, — Рубин кивнул на окно с белыми занавесками.

— Отлично, — я огляделся, запоминая двор и прилегающую местность. — Осталось придумать как ему зелье подмешать.

— Какое зелье?

— Пошли ко мне, расскажу, — хитро подмигнул я. — Михалыч рецептик знает. Заодно и подумаем, как все провернуть.

— А у тебя пожрать дядя Саша найдется чего? Не обедал я сегодня. Треклятые фрицы взяли за правило — не платить мне вовсе за услуги. Всю слюну сегодня извел на их спины, только плевками сыт не будешь.

— К Злате наведаемся, — кивнул я. — Она картошечки пожарит. И вообще… Надо нам с тобой «разживочную» вылазку сделать.

— Это какую-такую «разживочную»?

— Добра нахомячить или денег добыть. Грабануть награбленное, так сказать. Ведь известно, что сытый боец — хороший боец.

— Ага, — воодушевился цыган. — Когда живот к хребту прилипает, много не навоюешь. Сам тебе такое хотел предложить.

Мы пришли в дом Марфы и направились прямиком в комнату Златы. Рассказали ей о наших планах насчет «отличника».

— Клаус фон Мансфельд? — всплеснула руками девушка, когда услышала его имя. — Так я его знаю…

Глава 19

— Последние дни в бордельхауз ходит, — усмехнулась Злата. — Правда, ни с кем пока не уединялся, пьет шнапс и музыку слушает. На меня заглядывается, но кажется ему гонор благородный мешает подойти. И хочется, и колется. Я правильно понимаю, что нам нужно, чтобы он дома не ночевал?

На губах Златы заиграла такая улыбка, что воздух в комнате стал горячее на десяток-другой градусов.

— Какая ты у нас умница, — я подмигнул. — Тогда делаем так…

Рубин ужом выскользнул из кустов.

— Сделано! — прошептал он. — Она поставила на окно горшок с цветком!

— Отлично, тогда пошли! — я двинулся, было, вперед, но Рубин подергал меня за рукав. — Что?

— Давай я, дядя Саша! — глаза Рубина азартно и отчаянно блестели в темноте. Я выглянул из-за угла. Патруль топтался на том же самом месте. В темноте вспыхивали огоньки сигарет, троица фрицев расслабленно болтала, обсуждая вчерашний футбольный матч. Как и вся комендатура сегодня, впрочем.

— Вместе и пойдем, — сказал я, повернувшись обратно к цыгану.

— Двоих легче заметить, — резонно возразил Рубин. — Я маленький и юркий. Проскользну, никто даже не шевельнется. А ты…

— Большой и неповоротливый? — криво усмехнулся я.

— Не… — Рубин мотнул головой. — Ты командир. Если тебя сцапают, то всем нам конец. Не в смысле, что ты нас выдашь сразу же, а… Ну просто тогда мы…

Рубин замялся и спрятал глаза.

— Я понял, не продолжай, — я кивнул. Прав ведь он, чертяка мелкий. Ткнул в самое больное почти. Боюсь я кем-то рисковать, сам собой норовлю каждую дыру заткнуть. Сунул руку в карман, достал сверток. — Вот, держи. Михалыч намешал отравы, только надо еще понять, куда ее всыпать так, чтобы незаметно было… Темный такой порошок, получается… И главное — ничего из квартиры его не бери, чтобы он не обнаружил, что…

— Да понимаю я все, дядя Саша! — Рубин сверкнул зубами в темноте. — Все сделаю в лучшем виде!

Он проворно выхватил у меня сверточек и растворился в темноте. Потянулись минуты ожидания. Патруль докурил и утопал куда-то. Подвыпившая семейная пара зашла в тот же подъезд. Было слышно, как они поднимаются по лестнице, громко разговаривая и переругиваясь. Обычное дело — кто-то выпил больше, чем следовало, надо было идти домой еще час назад. Некоторые вещи не меняются.

Где-то вдалеке раздалось громкое «Хальт!» Потом топот, звуки потасовки, чей-то оборвавшийся крик.

Громко захлопали над самой головой крылья большой птицы. Ф-ух. Чуть не шарахнулся, вот ведь нервишки-то пошаливают! Причем был бы сам «на деле», вообще бы не психовал. А за Рубина переживаю. Вслушиваюсь в звуки ночного города до боли в ушах, пялюсь на окна «отличника» так, что кажется глаза скоро выпадут.

Даже закурить захотелось.

Мысленно сосчитал до десяти. Потом откуда-то из глубин памяти всплыла считалочка.

Это было в воскресенье,

Двадцать первого числа.

Немцы прыгали с балкона

Со второго этажа.

Первый прыгнул неудачно,

Второй голову сломал,

Третий прыгнул на девчонку

И ее поцеловал.

А девчонка не стерпела,

Кочергой его огрела…

— Дядя Саша! — раздался над ухом громкий шепот Рубина. Я аж подскочил на месте. Как он выбрался из дома так, что я не заметил⁈ — Сделал все! Ф-ух, думал заметят, но нет, проскочил!

— Отлично! — я поддался порыву и обнял его тощие плечи. Облегчение невероятное. — Ты молодец! Рассказывай, что там!

— Ну, значит, там, замок хитрый такой, новый врезали совсем недавно, но я трогать его не стал, — торопливо зашептал Рубин. — Там с площадки есть ход на пожарную лестницу, а сверху, с крыши, можно забраться в квартиру этого нашего фона очень даже легко. Он окна всегда открытыми держит. А еще к нему по утрам приходит служанка, чтобы обед готовить. И он для нее записочки оставляет. Наверное, чтобы не разговаривать с недостойными, псиладо…

— Что? — переспросил я.

— Ой, прости, дядя Саша, это… Ну, просто одно неприличное выражение, — он смущенно ухмыльнулся и продолжил. — В общем, там в записочке написано, что на завтрак он непременно хочет кофе и… И еще какое-то слово…

— Подожди, а как ты прочитал, он же по-немецки должен был писать… — нахмурился я.

— Так по-русски записочка-то была, — развел руками Рубин. — Видать, горничная немецкого не знает. В общем, про кофе я понял и кинулся искать в его шкафчиках банку кофе. Твой наказ я помнил, ничего не переставлял и не трогал. Да там и не надо было! Дядя Саша, у него там такой порядок, закачаешься! На каждой баночке — наклейка. А на наклейке написано, что в баночке. На немецком и на русском. Ну, значит, хватаю я банку, где кофе. Там где-то полбанки еще точно есть. Я вытряхнул порошок и пальцем размешал. Чуть палец не облизал потом, остолоп! Вовремя вспомнил!

Глаза Рубина горели, пальцы подрагивали.

— А потом я сунулся вылезать, а там фрицы! На балкончик вышли и курят стоят! Они с той стороны дома, тебе отсюда не видно должно быть. А говорили они совсем тихо, я едва услышал. Хорошо, что не успел вылезти, вовремя огоньки сигарет заметил.

Бл*ха, как же хорошо! Я слушал сбивчивый от волнения рассказ Рубина, а в душе прямо-таки фанфары пели. И вроде не самое опасное поручение было… Нет, ясно, что поймали — убили бы. Но здесь везде так. Не грудью на гранату и не против взвода автоматчиков — уже безопасно.

— Ну я тогда шасть — к двери, — продолжил Рубин. — Замок-то изнутри я открыть могу! А он как раз из таких, что снаружи захлопываются. Я, значит, в подъезд высунулся и стою. Слушаю, есть ли кто. Ясно ведь, что если захлопну, назад хода не будет. И вроде никого. Ну я тихонько так щелкнул, и вниз. А тут — бабах! — дверь подъездная открывается и парочка эта… Ну да ты их видел, наверное. Я в угол вжался, слушаю, как они поднимаются, а сам молюсь: «Сверните уже! Сверните!» А они все идут и идут. Сейчас повернут, и тут-то как раз об мои ноги и споткнутся! Я тогда — вжух! — на самый верх. А там еще лестница на чердак. Я туда! А чердак закрыт! Тогда я повис прямо наверху лестницы, там тень густая, авось не заметят! Так эта парочка, ты представляешь, подошла к двери прямо подо мной. И мужик начал дверь открывать, а он пьяный, пальцы не слушаются, ключи уронил. А его супружница давай его костерить на чем свет стоит. Говорят по-немецки, а я как будто каждое слово понимаю. Потом они дверь открыли и ушли. А я тогда подумал, что замок этот на чердаке — это не дело, вдруг этого зелья мало будет, и нам понадобится снова к этому фону залезать. Ну я замочек-то этот вскрыл по-быстрому, на чердак залез и по пожарной лестнице спустился. Вот!

— Молодец, Рубин! — мне снова захотелось его обнять, как чудесным образом спасшегося сына, но я эту ванильную чушь безжалостно подавил и просто похлопал его по плечу. — Зря не рисковал, инициативу проявил, где надо. Хвалю! Кстати, а обитаешь-то ты где? Может тебе жилье устроить легальное нужно?

— Не нужно, я привык уже, что могу, как перекати-поле, — решительно мотнул головой Рубин. — Не могу я под одной крышей, душно мне… Вот только с едой бы чего придумать. Мне раньше-то хватало грошиков, что я на чистке обуви зарабатываю. Но сейчас все торговцы цены взодрали, жуть.

— Понял, решим вопрос, — я кивнул, и мы выбрались из своего убежища и молчком двинули в сторону улицы Детская. Судя по всему, нынешнее укрытие Рубина было где-то неподалеку от дома Марфы.

Бл*ха, это еще кто такие? Расслабился, даже внимания не обратил, что в тени кустов стоит машина. И от нее в нашу сторону расслабленно двинулись две фигуры.

— Хальт, — лениво, почти шепотом проговорил один. — Алекс Вол-кофф, не так ли?

Рубин рванулся, было, в сторону, но второй, который вроде бы только что скалился, подбоченясь, ловко перехватил его за локоть. Обругав себя последними словами за беспечность, я моментально оценил обстановку. Двое. На рукаве одного блеснули серебром буквы «SD». Скорее всего, у второго тоже, просто мне сейчас было не видно. Стоявший напротив меня — гауптштурмфюрер СС, сухощавый, с длинным лошадиным лицом «истинного арийца». Второй — гауптшарфюрер. Здоровый, как медведь. Кажется, что если чуть сильнее сожмет локоть цыгана, то кости его раскрошатся в труху.

Оружие не достали.

— Ну что вы так волнуетесь, герр Алекс? — снова оскалился главный. — Мы всего-то хотели задать вам пару вопросов. Вам и вашему приятелю Евдоксию… Или тебя все-таки зовут как-то иначе, мальчик, а?

— А кто бы на моем месте не волновался? — я постарался придать своему лицу растерянно-простодушное интеллигентское выражение, стащил с носа очечки, подслеповато прищурился, вытащил платок из кармана, начал их суетливо протирать. — Мало ли, кто по улицам может ходить в такое время.

— Так вы Алекс Волкофф? — с нажимом спросил главный. Громила оскалил зубы в подобии улыбки.

— Сейчас покажу аусвайс! — я суетливо вернул очки на место, скомкал и сунул в карман платок. Изобразил бегающие глазки, опустил взгляд и сунул руку в карман.

— Не двигаться! — тихо скомандовал мне гауптштурмфюрер, и направил в мою сторону вальтер. Я быстро вскинул руки вверх, по ходу дела попытался поправить очки на носу, сбил их так, что они сели криво. Медведь гоготнул. Я намеренно затягивал разговор, сутулился, суетился, бросая короткие взгляды по сторонам. Рядом с борделем на ветру качается фонарь, рядом с ним кучкуется еще четверо фрицев. Что-то обсуждают увлеченно, почти сомкнув головы, кажется, считают деньги. В тени здания слышны нетрезвые выкрики и хохот. Там скамейка, на которой клиенты борделя любят сидеть и горланить песни. И курить. На перекрестке мы видели патруль эстонских карателей. Н-да, ситуация аховая. В машину к ним садиться никак нельзя, потасовку устраивать прямо здесь — самоубийство.

— Дяденька, отпустите… — заныл Рубин по-русски. — Я же ничего не сделал! Вы разве не помните, я вчера вам сапоги бесплатно почистил…

Молодец, цыган, уловил мою тактику! На лице гауптштурмфюрера появилось брезгливое выражение.

— Так можно я достану аусвайс? — пробормотал я, все еще держа руки над головой.

— Без резких движений, — скомандовал фриц и дернул стволом. Я медленно сунул руку в карман, потянул оттуда документы, прихватив пальцами еще несколько бумажек, пару купюр, ключ. Уронил все это на землю, плюхнулся на четвереньки, принялся торопливо собирать.

— Шайсе… — сквозь зубы процедил СД-шник, а его медведеподобный напарник снова загоготал.

— Простите мою неловкость, — залепетал я, поднимаясь. Сделал шаг вперед, приблизившись почти вплотную, протянул корочки фрицу. — Вот здесь у меня, значит, аусвайс, а вот это — рабочая книжка, и вот еще пропуск на две персоны, мне часто приходится задерживаться допоздна на работе, так что герр граф мне дает разрешение…

— Заткнись, Волкофф, — гауптштурмфюрер выхватил документы из моих рук, а пистолет сунул обратно в кобуру.

— Интересно… — протянул он, потом глянул на меня, смерив взглядом. Я старательно сутулился и суетливо шевелил пальцами. — Скажите, герр Волкофф, а вы хорошо знали штандартенфюрера Вользе?

Бл*ха, я даже не сразу вспомнил, кто это такой! Похлопал глазами. Его убийство, можно сказать, сошло нам с рук. В комендатуре из этого дела запретили делать шумиху, шепотки по углам, конечно, были, но быстро завяли. Общественному мнению приказали считать, что Алоиза убили партизаны. А оно вон как, оказывается… Шепотки-то заткнули, но следствие не прекратили. Что ж, этого следовало ожидать, все-таки не часовой погиб, а целый эсэсовский полковник…

— Ну… Эээ… — замялся я. — Герр Вользе приятельствовал с герром графом и часто заходил. Последнее время я его не видел, наверное, он уехал или еще что-то такое…

— Да что вы говорите… — хмыкнул фриц.

— Послушайте, не знаю, что вам обо мне наговорили, наверняка это какое-то недоразумение все, — я простодушно развел руками. — На улице неудобно разговаривать, может быть, пройдем ко мне домой? Мне нечего скрывать, но на улице становится как-то прохладно, а у меня есть примус, я могу чаю заварить…

Я умоляюще сложил руки, заискивающе посмотрел сначала на главного, потом перевел глаза на «медведя». Интересно, хватило им моего «шоу», чтобы они решили, что я безопасный трусливый хрен?

Хватило.

— Пойдемте, герр Волкофф, — уголок губ гауптштурмфюрера дернулся, он едва заметно мотнул головой, мол, иди вперед. — Мы с удовольствием послушаем вашу увлекательную историю про вервольфа.

Опа… Получается, и до этого докопались уже? Я шагнул в глубокую тень кустов. Но не во двор, а с другой стороны дома.

— Куда? — насторожился, было, фриц.

— Поздно уже, ко мне можно с внешней лестницы войти, так короче, — сказал я, уверенно делая еще шаг. — Идите за мной, я покажу. Так. Сейчас будут два развесистых клена, потом полусгоревшие сарайки и угол кирпичной стены, который хоть как-то скроет нас от тех, кто на улице.

Я быстро шагнул в сторону.

— Сюда-сюда, — сказал я. — Осторожно, тут корни, не споткнитесь!

СД-шник беспечно шагнул за мной. И оказался ко мне левым боком.

Пора!

Тонкое лезвие ножа-заточки легко скользнуло между его ребрами и снова исчезло у меня в рукаве. Чисто! Он даже удивиться не успел, не то, что вякнуть хоть что-то! Я подхватил его тело на руки.

— Герр гауптштурмфюрер, я же предупреждал, что тут корни… — я толкнул его тело вбок, и оно мешком повалилось за стену. Теперь очередь медведя, который все еще держал цыгана за локоть, хотя уже не очень чтобы крепко. Тоже расслабился. По его лицу последнюю часть разговора было заметно, что он ни на грош не верит в то, что я могу быть опасным. Ну что ж… Медведь сделал шаг, получил удар в колено и повалился на бок. Попытался что-то сказать, но я уже навалился на него и всадил несколько раз заточку в его бычью шею. Цыган, которого медведь придавил, когда падал, сдавленно пискнул.

— Готов, — прошептал я, помогая Рубину выбраться. — Давай, взяли его за ноги, надо оттащить тело чуть дальше…

— Тяжелый, гад… — свистящим шепотом пробормотал Рубин, чуть не выпустив из цепких пальцев сапог «медведя». — Далеко надо его оттащить, дядя Саша?

— Чуть-чуть осталось, — перехватив покрепче тело, ответил я. — Как твоя рука?

— Нормально, — сжав зубы, ответил Рубин. По голосу слышно, что врет. Проверить бы, не сломана ли… Но времени совсем нет. В любой момент сюда может сунуться очередной пьяный фриц.

Ох, как велик был соблазн по-быстрому накалякать на лбах этих СД-шников вольфсангели и бросить так! Я снова себя обругал мысленно и приступил к работе тщательно. Эти двое меня выследили или вычислили. Значит могут быть и другие. И еще это значит, что где-то я наследил. И небрежность теперь категорически недопустима. Тело «медведя» распласталось на кирпичном постаменте за обломком стены дома, готовое к манипуляциям. Сделать все надо быстро, но тщательно. Соберись, дядя Саша…

Следы от когтей на голой безволосой груди фрица — есть. Угловатые руны на ладонях — есть. Вольфсангель на лбу… Я сунул руку в карман, нащупал плоский камешек. Теперь все время их с собой таскаю, на такой вот как раз случай. Рот «медведя» приоткрыт, очень удачненько. Эх, Златы со мной нет, какие она плетеные короны жертвам «вервольфа» плела! Но не бежать же сейчас за ней. Недалеко, конечно, но затея дурацкая.

Так, теперь второй. Привет, герр слишком умный бывший гауптштурмфюрер… Сейчас мы вас тоже разукрасим под хохлому…

— Дядя Саша… — раздался над самым ухом шепот Рубина. — Там этот…

Я замер и прислушался. Со стороны бордельхауза нетвердые шаги, песенку какую-то бормочет… Опа. Остановился прямо за стенкой, где мы притаились. Раздалось бодрое журчание и вздох облегчения. Блин, другого места поссать он не нашел, что ли? В борделе точно есть сортир, и не один!

Скрипнул под сапогом обломок кирпича. В темноте тревожно блеснули глаза Рубина.

— Кто здесь? — невнятно спросил бухой фриц с той стороны стены. — Есть здесь кто? А… Шайсе…

Глава 20

Если он сделает еще шаг, то увидит весь натюрморт, который мы тут устроили! Немедленно протрезвеет и поднимет тревогу, и тогда…

Я бросил взгляд на Рубина. Тот замер на одной ноге, на лице — напряженный оскал, глаза дикие. Рука яростно сжимает нож.

— Шайсе… — повторил фриц. Потоптался на месте, пробормотал что-то неразборчивое. Кирпичная крошка громко хрустнула под его ногами. — …с тобой, Лили Марлен…

Фальшиво напевая, немец удалился в сторону борделя.

Ф-ух… Сука… Повезло ему. Да и нам тоже. Я опустился на обломок кирпичной стены.

— Дядя Саша, они же, получается, нас как-то вычислили? — прошептал Рубин. — И они знают, что вервольф… Это получается, что еще кто может в любой момент…

— Не в городки на детской площадке играем, — криво ухмыльнулся я. — Где-то могли и проколоться. Эти… — я мотнул головой в сторону распластавшихся в живописных позах «жертв вервольфа». — …тоже, знаешь ли, не за красивые глаза свои кресты, да награды получали. Ладно, не место и не время военный совет устраивать. Расходимся. Поспать еще надо бы успеть…

* * *

Народу на «умные лекции» собралось не особенно много, может треть зала была заполнена. Я пришел не к самому началу, присел на свободный стул возле двери в заднем ряду и огляделся. С кафедры выступал гнусавящий лектор со скучным лицом. Вещал что-то про исторические предпосылки расовой теории, народ в зале его не особо слушал — перешептывался, шуршал конфетными обертками, в общем, вел себя так, будто повинность тут отрабатывает. Отметились, посидели, разошлись.

От нечего делать, прислушался к разговору компашки эсэсовцев с правой стороны зала. Среди них было двое СД-шников, вдруг мелькнет что-то про вервольфа в разговоре. После ночного происшествия стало ясно, что следствие по этому делу все-таки ведется, и мне неплохо бы быть хоть чуть-чуть в курсе.

Но говорили не обо мне и не о вервольфе, а про семейную драму какого-то Гюнтера. Вникнуть в тему я не успел, потому что на сцене случилась какая-то заминка. Скучно бубнящий лектор вдруг прервался и с удивлением уставился куда-то вбок. Там что-то стукнулось об деревянный пол, кто-то протестующе вскрикнул, и в середину зала вышел «отличник». С видом гордыми и презрительным. Отряхнул пыль с серой штанины, поправил крест на шее и откашлялся.

— Герр гауптштурмфюрер, что вы такое делаете? — пробубнил лектор, поправив очки. — Дождитесь своей очереди, мое выступление еще не закончено…

— Да кому оно нужно, ваше выступление! — насмешливо заявил «отличник», махнув рукой в зал. — Пора бы уже понять, что никто вас не слушает, и освободить место для действительно важных сообщений!

— Герр гауптштурмфюрер… — от возмущения у лектора даже уши зашевелились. — Да что вы…

— Да уйдите вы уже! — «отличник» стремительно шагнул к кафедре и с силой толкнул толстячка. Тот не удержался на ногах и с грохотом обрушился на пол. Кафедра закачалась, но устрояла. В зале воцарилась тишина. Я сделал протокольное лицо, всеми силами стараясь подавить выползающую на него лыбу. А «отличник», похоже, попил кофейку… Что ж, посмотрим, что из этого вышло.

— Волчье племя! — громко сказал он и со значением поднял указательный палец вверх. Оглядел публику, будто ждал, что она разразится аплодисментами. Но зал пришибленно молчал.

— Волчье племя! — снова повторил он и поднялся на кафедру. — Вы даже не представляете, что ответ на загадку прямо у вас под носом! Слепошарые и глухонемые, это же так просто! Вервольфа красного они боятся! Шушукаются! Трусливые свиньи!

Из зала раздались возмущенные возгласы.

— А ну молчать! — рявнул «отличник». Губы скривились презрительно, но эффектное выражение лица испортила повисшая в уголке рта капелька слюны. — Я еще не закончил! А это важно! Много важнее, чем все, о чем тут говорил этот… Этот…

Лоб «отличника» покрылся «морщинами тугодума», блуждающий взгляд остановился на все еще не успевшем подняться с пола толстеньком лекторе.

— Вот! Вы видите? Видите⁈ — заорал он, тыкая в него пальцем. — Шерсть торчит из его ботинок! И волчьи уши… Он точно прячет в кармане волчьи уши!

«Отличик» напрыгнул на толстячка, почти сумевшего подняться, снова повалил его на пол, сел верхом и принялся расстегивать пуговицы на его пиджаке.

— Да помогите же! — заверещал тот. — Вы что, не видите, что он не в себе?!!

Компашка эсэсовцев перестала удивленно глазеть и тоже рванулась к кафедре. Завязалась потасовка, отличник отвесил кому-то неслабую плюху, продолжая голосить что-то про волков, вервольфов, волчье племя, шерсть на ушах и прочих частях тела. Досматривать шоу до конца я не стал, ясно уже было, что зелье Кузьмы сработало на все сто. Или даже больше. Как он там его назвал? «Какашкина лысина»?

Я тихонько выбрался из зала и пошел к выходу. Интересно было, чем там все закончится, но во-первых, у меня есть еще парочка дел, а во-вторых — лучше мне поменьше маячить в местах, где активно поминают всуе вервольфа. Шут его знает, как те двое докопались почти до истины, но раз они смогли, значит и кто-то еще может…

* * *

Яшка изучил новую ксиву, беззвучно шевеля губами, потом удовлетворенно хмыкнул и принялся деловито переодеваться. Рассовал по карманам свое барахло и нахмурился. Снова полез в карман и развернул свой аусвайс.

— Семен Панфилович Загузьев, — вслух произнес он. — Вот ведь имечко, не враз и запомнишь. Слушай, Борисыч, а тебя как назвали?

— Вы лучше не трудитесь запоминать, — меланхолично ответил доктор, в новой одежде сразу же ставший неотличимым от типичного псковского селянина. — Вряд ли мы встретимся после того, как покинем этот… Гм… Гостеприимный дом.

Я фыркнул. Похоже, деликатному Льву Борисовичу Яшка за время их вынужденного заточения надоел до икоты, но тот, в силу воспитанности, изо всех сил это скрывал. И прочитав записку от «лисьей морды», которую мои жуликоватые соседи передали вместе с одеждой и новыми документами, прямо-таки просиял. Я знал, что там написано, что сегодня ночью его из Пскова вывезут и доставят в какое-то «безопасное место». Хотя где они тут в принципе нашли безопасные месте, на оккупированных-то территориях? Впрочем, это уже не моя забота…

— А! Точно! — Яшка хлопнул себя по лбу. — Совсем забыл, что хотел рассказать! Сюда же вчера гость приходил! Мы едва успели в подвал схорониться.

— Что за гость? — насторожился я.

— Видеть мы его не видели, только слышали, — Яшка одернул потертый серый пиджачок, чуть маловат был костюмчик, на животе топорщился. — Но говор приметный такой, ни с кем не перепутаешь.

— Пшекает? — быстро спросил я.

— Чего? — встрепенулся Яшка, потом просиял пониманием. — Ага! Точно! Пшекает! Так ты знаешь, сталбыть, кто это, дядя Саша?

— Может и знаю, — хмыкнул я. — Но ты все равно рассказывай, что здесь случилось.

— Дак это… — Яшка запустил пальцы в свою отросшую как попало шевелюру. — Значит, вчера вечером, уже темно почти было, слышим какую-то возню во дворе. Кто-то будто кого-то тащит, а тот упирается и скулит, как собака. Мы с Борисычем юркнули в подвал и засели там, как мыши. А этот, сталбыть, пшек затащил в дом какого-то мужичонку. И давай его пытать с пристрастием…

— Пытать? — переспросил я. — Иголки под ногти загонять и паяльник запихивать… Гм… В рот?

— Да не, без такого всего, — отмахнулся Яшка. — мужичок тот трусоват явно, ужом изворачивался, только бы пшека не злить. И вот этот самый пшек спрашивает, куда, мол, делись некий Шнырь и некий товар? Ты, мол, сосед, у тебя окна в эту сторону выходят, ты все должен был видеть, гнида, так что рассказывай. А тот ноет. Мол, как услышал, что стреляют, думал немцы пришли, в подполе укрылся, а потом как граната взорвалась, его вообще картошкой засыпало и консервными банками. Пшек тогда ему пару плюх выдал, и он вообще расклеился, запричитал, начал умолять не трогать, детишек приплел…

— Сроду у Вяза никаких детишек не было, — меланхолично вставил Лев Борисович. — Женщина была одна, но сбежала.

— Это который Вяз? — оживился Яшка.

— Вязовкин, Андрюшка Степанович, — в монотонной речи доктора мелькнуло что-то… Ирония? Сарказм?

— Вяз-вяз, в говне увяз? — хохотнул Яшка. — Так это этот Вяз что ли?

— Что еще за Вяз? — полюбопытствовал я.

— Да есть у нас один, — губы доктора брезгливо дернулись. — После революции тушенку и муку за золото продавал. Тут неразбериха творилась, а он, сучий потрох, склад продовольственный себе в подпол перетащил. На него чекисты облаву устроили, а он от них в сортир спрятался, прямо в очко щучкой нырнул, думали, он там утоп, а он, смотри-ка, выбрался.

— А что же его потом не арестовали? — спросил я. — Когда поняли, что выжил?

— Откупился, видать, — доктор пожал плечами, как будто теряя к разговору интерес.

— Да вонял он так, что ни один чекист к нему подходить не стал! — захохотал Яшка.

— Тихо ты, — цыкнул я. — Голосишь так, что в комендатуре услышать можно.

— Ох, прости, дядя Саша, забылся что-то… — Яшка снова хлопнул себя по лбу и голос понизил. — Так вот, значит, пшек этот спрашивает… А, я это уже говорил! В общем, мужичонка этот, Вяз который, долго вилял и ныл, потом сказал, что, мол, видел, как рядом с домом Шныря шныряли… Хе-хе… ребята Ухвата. И что, видать, они тут пальбу и устроили.

— Ухвата? — я приподнял бровь. — А это еще кто?

— А я почем знаю? — Яшка дернул плечом. — Может Вяз его придумал просто.

— А потом что? — нетерпеливо поторопил я, а то Яшка опять принялся поправлять свой куцый пиджачок.

— Да ничего потом, — Яшка всплеснул руками. — Пшек сунул Вязу в морду пару раз для острастки и выволок наружу.

— Дом не обыскивал? — на всякий случай уточнил я.

— Не-а, — мотнул головой Яшка. — Выволок Вяза… А, я уже это тоже говорил. В общем, он ушел и больше не приходил. И вроде как, историю про Ухвата он проглотил. Видать, поспешил этого самого Ухвата искать.

— Ладно, пес с ним, с пшеком пока что… — сказал я. — Сам-то ты что думаешь? Из города тикать будешь?

— Вот уж нет! — Яшка тут же надулся от возмущения. — Партизан из меня никакой, я в лесу или заблужусь сразу, или ногу в первой же яме поломаю. Да и потом, куда бежать-то? Везде фрицы одни, а в городе затеряться проще, усы наклею, картуз нацеплю, и вот уже другой человек!

— Отчаянный ты мужик, Яшка… — я покачал головой.

— Пааапрашу! — приосанился тот. — И вовсе я теперь не Яшка, а… — он похлопал глазами, наморщил лоб, дернул себя за ухо. Чертыхнулся, полез в карман за аусвайсом. — Семен Панфилович Загузьев. Вот!

— Ладно, Семен Панфилович, — усмехнулся я. — Жить-то ты где собираешься?

— Так это… — Яшка поскреб затылок.

— Да ладно ты, не ссы, я про тебя уже договорился, — я ободряюще похлопал его по плечу, скрыв, что на самом деле я рад, что он никуда бежать не собирается. Яшка с его языком, как помело, кадром был тем еще, конечно, но его умение без мыла из любой жопы вывернуться — в этом он был прямо-таки неподражаем. И машину водить умеет опять же…

— Дядя Саша… — Яшка тронул меня за рукав.

— Прости, задумался, — я подмигнул ему и повернулся к доктору. — Степан просил на словах вам передать, что завтра он с вами встретится близ того места, где коза на выпасе мочало съела, а два петуха пели хором. Надеюсь, вы понимаете, что это значит.

— Конечно, Александр… Как вас по батюшке? — Лев Борисович кивнул.

— Можно просто Саша, — усмехнулся я. Подмигнул — Да и вряд ли мы встретимся после того, как покинем этот дом, разве нет?

* * *

Вопреки опасениям, Яшка вовсе не балагурил, пока мы шли к дому Марфы. Не размахивал руками, не трепался. Крался за мной, как кот, неслышной тенью. В принципе, мы могли не скрываться, у меня был ночной пропуск, но мне хотелось посмотреть на «новое приобретение» в команде, так сказать, в дикой природе. Нет, я, конечно, понимал, что выживаемость у Яшки невероятная. Что он ухитряется выкрутиться из самых безнадежных ситуаций. А это значит, что мозги у него в голове все-таки имеются. И он не станет привлекать к нам лишнего внимания, когда не требуется.

До дома Марфы мы добрались без приключений. Проскользнули вдоль кустов у берега, потом дворами. Один раз пришлось замереть в тени, пропуская патруль. Фрицы нас не заметили, увлеченно обсуждая недавнюю вечеринку на квартире у какого-то их дружка.

— Значит так, сегодня поспишь у меня, а завтра Марфа выдаст тебе ключи от комнаты, — сказал я, поднимаясь по лестнице. — Как король будешь жить практически. Большая комната на днях освободилась.

— А что случилось с прежним обитателем? — деревянным каким-то голосом спросил Яшка.

— Обитательницей, — сказал я. — Ее в Германию отправили вместе с другими женщинами.

— Не расстреляли? — тревожно спросил Яшка.

— Насколько я знаю, нет, — ответил я. — И не в концлагерь угнали. Она портниха, вот фрицы и решили, что от нее в Германии больше пользы будет. А что, если бы расстреляли, то ты бы не согласился на такое жилье?

— Да я… Это… — Яшка замялся, но ответить не успел. Мы как раз поднялись на второй этаж, и с лестницы стало видно, что дверь в комнату Златы распахнута. А на полу у порога сидит Фима, раскачивается вперед-назад и подвывает тоненько.

Я бросился к нему и заглянул в лицо. Взгляд его блуждал из стороны в сторону, избегая моего.

— Фима, — я легонько тряхнул его за плечи. — Фима, что случилось? Где твоя мама?

Никакой реакции. Продолжает раскачиваться и подвывать. Я вскочил и заглянул в комнату. Там царил разгром. Не в том смысле, что комнату как-то прицельно крушили, но наблюдались явные следы борьбы. Рядом с окном валялся разбитый цветочный горшок. Всякие женские штучки сброшены с подзеркального столика на пол. На кровати все перевернуто, зеркало треснуло, будто в него чем-то бросили…

— Фима, — я присел напротив мальчишки и снова попытался заглянуть в его глаза. — Фима, здесь кто-то был, да? Кто-то приходил сюда и забрал твою маму?

Никакой реакции… Бл*ха! Что же тут случилось? Руки затряслись от тревоги за Злату. Ее арестовали? Подобрались ко мне вплотную, забрали Злату и сейчас допрашивают в подвале?

— Фима… — почти шепотом сказал я, снова попытавшись безуспешно поймать его блуждающий взгляд. Так, сидеть прямо в коридоре — это тупо. Я подхватил ребенка на руки, махнул рукой Яшке, и мы быстро заперлись в комнате Златы. Я усадил ребенка перед собой на кровать. Все тот же отрешенный бездумный взгляд. Как бы его разговорить? Он же явно все видел, поэтому так и замкнулся. Я еще раз осмотрелся. Следов крови нет, значит по крайней мере, ее не убили прямо здесь. Книги стоят на книжной полке. Ящики трюмо на месте — не обыскивали. Тот, кто ее забрал, пришел только за ней.

Выдохни, дядя Саша. Есть шанс, что ее увел какой-нибудь из клиентов, возжелавший заполучить ее в эксклюзивное пользование. Но кто? КТО? И где ее теперь искать? Может, часовщик что-то слышал?

Комната Златы была расположена так, что звуки из нее доносились только до моего чердака. В остальном доме всех этих ахов-стонов слышно не было. А значит и криков тоже…

Заррраза!

Взгляд мой снова вернулся к мальчику. Как бы тебя разговорить, особенный ты ребенок?..

— А кто это рисовал? — вдруг спросил из-за моей спины Яшка. Я быстро обернулся. Тот разглядывал рисунки, закрепленные на зеркале. Умелыми штрихами изображенный дом с зеленым крыльцом. Портрет смеющейся Златы. Спящий на траве рыжий кот. Точно же!

Я прыгнул к шкафу, с грохотом распахнул дверцу. Где-то здесь в ящиках должен быть альбом. И карандаши. Ага, вот они. Я схватил жестянку с карандашами и наполовину изрисованный альбом с желтоватыми страницами. Открыл на чистом листе. Положил перед Фимой. Вложил в его дрожащие пальцы карандаш. Снова заглянул в его лицо.

— Фима, сюда кто-то пришел и увел твою маму, — сказал я. — Можешь нарисовать, кто это был?

Мальчик продолжал раскачиваться. Потом взгляд его остановился на пустой странице. Он задумчиво перевел его на карандаш. И начал быстрыми и уверенными штрихами рисовать лицо.

Глава 21

Рука Фимы безвольно опустилась. Он сгорбился, сжался в комочек и тихонько заскулил. Я выхватил из под его рук альбомный лист и жадно уставился на лицо.

Крякнул в некотором офигении. Большую часть времени отстраненный Фима выглядел слабоумным. Он даже поесть самостоятельно не всегда мог, иногда Злате приходилось его с ложечки кормить. Но когда он брал в руки карандаши, то преображался до неузнаваемости. Движения его становились скупыми и уверенными. А рисунки…

Мне даже не по себе стало.

И от лица, которое я увидел. И от четкости линий, которыми оно было изображено.

Вытянутое лицо, недобрый прищур, тяжелый подбородок.

Козлиная бородка.

Бл*ха, никаких сомнений в том, кого малец нарисовал.

С сероватой бумаги на меня злобным взглядом смотрел пан Анджей Заглоба. Он же пшек Оглобля собственной персоной.

Кого угодно ожидал увидеть, но только не его. Какого хрена ему понадобилось от Златы? Я перевел взгляд на Фиму, лицо которого снова стало замкнутым и отрешенным. Так, ясно. От него я ничего больше не добьюсь. Пацан и так сделал явно больше, чем мог. Теперь моя очередь.

— Дядя Саша… — подал голос Яшка. С этим всем я даже забыл, что он тут рядом стоит. Резко повернулся к нему.

— Так, Яшка, — сказал я. — То есть, Семен Панфилович. Ложись спать, лучше прямо здесь, за парнем присмотришь, испугался ребенок… А я…

— Может я… Того, — Яшка мотнул головой в сторону двери. — Лучше с тобой? Подсоблю чем или еще его. Я как-то не очень с детями-то понимаю…

— Подсобишь, если останешься здесь и не будешь спорить и путаться под ногами, — ответил я. Чуть резче, чем мне хотелось.

— Все понял, командир, — тихо отозвался Яшка. Лицо его стало серьезным. Он слегка растерянно посмотрел на Фиму.

— Ничего особенного не надо делать, просто закройся изнутри на щеколду, чтобы пацан не пошел по дому бродить, — сказал я. — А я пока…

Вдох-выдох.

Время позднее, конечно. Но, прости, лисья морда, придется мне тебя разбудить.

Я выскочил из комнаты Златы и помчался на первый этаж. По коридору мимо кухни, дверь в самой дальней нише. Раньше я в его комнате не был, просто знал, что он там живет. Постучал тихонечко. Потом еще разок, чуть громче. Да просыпайся же ты! Не хватало еще, чтобы все соседи попросыпались и начали мне предъявы кидать!

Дверь без малейшего скрипа открылась как раз в тот момент, когда я занес руку, чтобы постучать в третий раз.

— Саша? — хрипловатым от сна голосом проговорил Степан. Одет он был в полосатую пижаму, на голове — потешный такой островерхий колпак. Я такие только в кино видел. Не удивлюсь, если под ним еще на волосах сеточка. — Что-то случилось?

— Надо поговорить, — я бесцеремонно оттер его плечом и вошел в комнату. Подумалось, что неудобно будет, если у него там женщина. Но мне повезло. Он был один.

Оглядевшись, я едва сдержал смешок. Кажется, лисья морда слегка двинулся на коврах. Они были на всех стенах, один полностью закрывал окно, а на полу их было вообще три — один застилал всю площадь комнаты, а два других лежали поверх. Спал он на низкой широкой тахте за китайской ширмой. Еще имелся комод темного дерева, над ним висело овальное зеркало в замысловатой раме, а в нише рядом с дверью прятался небольшой столик.

— Скоро зима, — развел руками Степан. — Мои суставы плохо переносят холод, вот и приходится утепляться по возможности.

«Зима, и впрямь…» — подумал я и мне даже стало немного стыдно за свой смешок. Сам-то я прибыл из времени, где центральное отопление — это норма, так что мне как-то не приходило в голову, что неплохо бы действительно к ней как-то подготовиться. А то вымерзну, как те динозавры…

— Случилось-то что? — повторил лисья морда.

— Злату похитили, — сказал я. — Оглобля. У пшека явно здесь не одна лежка, мне нужно знать остальные. Вы ведь их вычислили?

Лисья морда подобрался, светлые брови, нахмурившись, сошлись на переносице. Задавать тупых вопросов про то, уверен ли я, что это именно он, и точно ли Злату похитили, может она просто ночует у одного из клиентов, он не стал. Двинул сразу к комоду и достал из верхнего ящика свернутый в несколько раз лист бумаги.

Включил яркую лампу на комоде. Что снаружи заметят, можно было не опасаться, единственное окно его небольшой комнаты было плотно закрыто одним из ковров. Разложил бумагу прямо на полу.

Я опустился на корточки рядом с ним. Карта Пскова. Самодельная, испещренная массой каких-то значков.

— Вот, смотри… — палец Степана проскользил вдоль линий и значков. — Вот тут он чаще всего бывает.

— Да, я там был, — кивнул я. — Но он знает, что я знаю про этот дом, вряд ли он Злату потащил именно туда.

— Резонно, — кивнул Степан и повел пальцем за широкую полосу голубого цвета. — Вот тут вторая лежка. Там раньше была школа, в нее попала бомба, а потом еще из танков добавили. Но домик сторожа остался нетронутым. Его с одной стороны завалило, так что можно сначала не приметить. Обойдешь руины, потом будет куст черемухи разросшийся, так вот за ним вход.

— Есть еще лежки или это все? — я жадно всматривался в карту, стараясь запомнить как можно больше непонятных значков. Шут его знает, зачем это все, но время и место такое, что пригодиться может любое знание…

— Есть еще одна, — Степан задумчиво кивнул. — Вот здесь.

— Но это же центр города! — недоуменно сказал я.

— Две лежки на задворках, одна в центре, все как раз логично, — пожал плечами Степан. — Это дом Никиты Полякова, сам он в армию ушел уже давно, его жена Клава там заправляет. Сдает комнаты внаем. Партизан иногда прячет и евреев. Но она ненадежная и ветренная дамочка, если будет выгоднее сдать — сдаст.

— Вряд ли Оглобля Злату к ней приволок, — хмыкнул я. — Значит остается Завеличье. Эх, придется в воду лезть…

* * *

Река Великая не то, чтобы очень широкая, конечно. Это я стоял, прилипнув к нависающей почти над берегом стене псковского Крома и убеждал себя, что за один заплыв не заработаю воспаление легких. Через мост я пройти, конечно, мог. Но там на посту имена всех проходящих во время комендантского часа записывали, а мне как-то не с руки сейчас привлекать к своей персоне лишнее внимание. Так что…

Я разделся, свернул всю одежду в тугой тючок. Подождал, когда прожектор с вышки повернется в другую сторону и тихо без плеска вошел в воду. Вода обожгла холодом, но я уже не очень обращал внимание на такие неудобства. Мне нужно было переплыть реку максимально быстро. До того, как луч снова вернется в эту сторону. Так что я держал тюк над водой в одной руке, другой бешено загребал.

Ф-ух.

Успел. Я выскочил из воды и укрылся за жухлым кустом. Луч прожектора скользнул по серой морщинистой поверхности воды в том месте, где я только что был.

А может я зря это, кстати? Пшеку же, получается, тоже нужно было утащить Злату в Завеличье, как он мост-то преодолел?

Я отогнал к чертям все эти сомнения. Не найду там, пойду искать в другое место.

Торопливо натянул на себя одежду и вскарабкался на высокий берег.

Так, прикинем.

Я мысленно представил карту Степана. Получается, что сейчас мне надо забирать южнее по возможности. А потом…

Описание лисьей морды оказалось четким. Развалины школы, куст черемухи, присыпанный с одного боку домик. Со стороны кажется, что он просто часть этих самых развалин.

Я остановился у двери, прислушался. Внутри вроде тихо. Дверь, обитая снаружи полосками жести, была покрыта слоем кирпичной пыли. Но, если присмотреться, заметно, что ее открывают время от времени. Мусор от порога тщательно убран, но так, чтобы не казалось, что кто-то тут наводит порядок. Если случайный взгляд на этот домик бросить, то даже не подумаешь, что кто-то тут скрываться может.

Ладно, время — деньги!

Я подергал дверь, и она неожиданно легко открылась.

Быстро скользнул во мрак, напряг все свои органы чувств, чтобы не пропустить удара. Но по ощущениям внутри было пусто.

Неужели мимо?

Я поморгал, привыкая к темноте, но куда там! Мрак стоял, как в известном месте, известно у кого. Сунул руку в карман, достал фонарик. Обежал тусклым лучом домик сторожа.

Топчан, верстак, кривоватый шкаф.

Люк в полу. Типичный такой квадратный ход в погреб, как в любом практически деревенском доме.

Я бросился туда, но замер. Лучик фонаря еще раз осветил квадратный лаз в деревянном полу. Такое впечатление, что кто-то специально сделал все так, чтобы пришедший в домик этот люк точно не пропустил. Коврик с пола был убран вбок, а в щель между полом и деревянной крышкой просунут небольшой сучок. И от этого крышка люка слегка возвышается над уровнем пола. Ну да, наступишь — хрустнет, поневоле обратишь внимание.

Значит Оглобля меня заманивает в ловушку…

Ладно, хрен с тобой, жопа пшекающая! Посмотрим еще, кто кому ловушку устроил!

Я распахнул люк, вырвал хлипкие петли, на которых он держался и выставил крышку за дверь. Чтобы, если идея в том, чтобы запереть меня внизу, она не сработала. Ну или во всяком случае, ее не получилось реализовать быстро.

Практически спрыгнул в подпол, благо тот оказался неглубоким.

Ага. Наклонная дверь в дальнем углу. Ход в подвал школы? Может быть…

А за деревянной загородкой, какие обычно делают для картошки, лежит что-то темное, размером с некрупного человека, укрытое рогожкой.

Никого.

Отлично. Я перегнулся через невысокий бортик и потянул на себя рогожку. Из-под нее показались спутанные рыжие волосы и бледное лицо. Злата!

Слава богу, она здесь…

И тут дверь с грохотом распахнулась. Я инстинктивно повернулся туда, успев прикрыть лицо ладонью от света фонаря.

— Добро пожаловать, хренов герр… — раздался из темноты язвительный голос Оглобли. — Эээ… Это ты? Что ты тут делаешь?

Его рука с пистолетом дернулась в сторону, будто искала кого-то еще. Он явно не ожидал меня здесь увидеть. Очевидно, наживка из Златы предназначалась для кого-то другого.

В сапоге моем нож, я сто раз пожалел, что не вытащил его заблаговременно, хотя против пистолета и заточка не поможет.

Злата смотрела на меня испуганными глазами. Она лежала со связанными руками, в глазах слезы, во рту кляп. Я незаметно кивнул ей, мол, потерпи, родная, ты же видишь, я уже здесь. И вообще, пока я тут ему зубы заговариваю, попытайся растянуть узлы и освободить руки. Не знаю, поняла меня она или нет, но вроде успокоилась и заерзала локтями, незаметно растягивая веревки.

— Что ты здесь делаешь, Волкофф? — настойчиво проговорил Оглобля, тыча в меня стволом.

— Мимо шел, — пожал я плечами, — дернул дверцу, а она и открылась.

— Ты понимаешь, что теперь ты отсюда можешь не выйти? — судя по металлу в его голосе, шутка моя ему совсем не понравилась.

— Уважаемый, — я сквасил миролюбивую лыбу, — Я пришел за этой женщиной… Она моя… Нужна мне. Ну, ты понимаешь?

Оглобля ухмыльнулся, а я продолжал накидывать лапши:

— Мне все равно на ее занятие, у меня к ней особые чувства, ты как мужик поймешь. Глянь, какая она распригожая. Так что предлагаю разойтись мирно и чинно. Как в прошлый раз, только без драки. Идет?

Оглобля прищурился, испытывающе сканировал меня въедливым взглядом, а затем проговорил:

— Ты можешь идти, герр Волков…

— Отлично, — я шагнул к связанной Злате.

— Один! — неожиданно взвизгнул Оглобля. — Эта женщина останется здесь. Она мне нужна для одного важного дела.

— Пане не понял? — развел я руками. — Люблю я девку и без нее не уйду.

— Думаешь я поверю в этот бред? — Оглобля презрительно фыркнул. — Ты умело ведешь переговоры, герр Волков. Даже между делом приблизился ко мне на расстояние броска. Встал на удобную позицию, пока втирал мне про любовь к шлюхе. Ты даже не смотришь на тот штырь, что торчит из земли в шаге от тебя, но ты явно уже приготовился его схватить и проломить мне голову. Выжидаешь, когда я опущу оружие. Ты разговариваешь миролюбиво, но в голосе твоем холод и расчет. И эта стойка… Она выдает бойца. Твое тело будто расслаблено, но в то же время, ты словно сжатая пружина. Как хищник готовый к прыжку. Нет, дорогой герр Волков! Меня ты не проведешь. Знаешь, я передумал тебя отпускать! Ты явно не тот, за кого себя выдаешь. Только сейчас я это понял. Ты хорошо обучен… Жаль убивать такого специалиста, но ты знаешь меня и Доминику. Так что прощай, герр Волков…

С этими словами пшек вытянул вперед руку направив дуло прямо мне в грудь, явно намереваясь выстрелить.

— А ты догадливый, — оскалился я и неожиданно выпалил. — Я знаю кто увел хабар Шныря.

— Что? — рука с пистолетом застыла в раздумье

— Ты ведь его ищешь? — мне пришлось выдать первое, что придет в голову, лишь бы потянуть время. Умереть всегда успеется, сейчас каждая секунда на счету.

— Кто их устранил? — глаза Оглобли сузились. — Людей Шныря?

— Убери ствол и поговорим.

Пшек играл желваками, морщил лоб, было видно, как кипят его мозги, но Оглобля далеко не дурак, такого на понт не возьмешь. Немного поразмыслив и сопоставив факты, он торжественно выдал:

— Это был ты? Так?

Пока он раскидывал мозгами я успел незаметно переглянуться со Златой. Та, хоть и связанная, но смогла чуть переместиться и подогнуть ноги. Притянула колени к себе. Молодец! Смышлёная девчонка! Поняла, что от нее требуется. Теперь ее стопы смотрели прямо на пшека. Давай! Мысленно выдохнул я. Пора…

Р-раз! Злата резко распрямила ноги и ударила по гнилому борту ограждения. Черная доска, покрытая слизью, легко поддалась. Слетела с гвоздей и ударила пана по ногам. В ту же секунду я метнулся вниз в сторону, одновременно швырнув горсть земли в морду Оглобли.

Бах! Бах! Пули просвистели совсем близко, казалось я почувствовал, как они всколыхнули мои волосы.

Я вскочил на ноги и выдернул из земли металлический штырь. Пшек продирал глаза от земли и выронил фонарь. Его луч бил в бок, и я на мгновение оказался почти невидим. Но еще секунда, и противник проморгается. Я не стал медлить. Добраться до него не успею, а вот арматурина сможет. Я швырнул ее как в игре городки. Прицельно и с замахом. Ржавая палка ударила его по руке с пистолетом. В яблочко! Поляк вскрикнул и выронил оружие. Хорошо припечатал, дай бог перелом.

В это время Злата отшвырнула ногами упавший на землю пистолет в дальний угол. Он утонул где-то в темноте. Нырнуть за ним ни я, ни пшек не рискнули. Долговязый здоровой рукой подобрал стальной прут и оскалился:

— Хорошая попытка, герр Волков… Или как там тебя? Товарищ Волков?

Черт! Смышленый малый. Думает, что раскусил меня. Но при этом убивать советского разведчика он явно не передумал. На кого же вы с Доминикой работаете? Если и немцы, и Советы вам враги.

Я сделал полшага вперед, примериваясь к противнику. Тот махнул прутом по дуге. Длинная рука, плюс палка — чуть не достал мне по черепушке. Еле успел отпрянуть назад.

Обманный выпад и снова назад. Пшек не торопится, чувствует, что преимущество на его стороне, хоть и с одной рукой, но с оружием. Палка, будто булава, увесистая.

Я в очередной раз пригнулся, пропуская прут над головой. Руками его не схватить. Бьет грамотно, по короткой и хлесткой дуге, удар самым кончиком наносит, и не схватить никак. Ну и ладно. В момент когда я пригнулся, сунул руку за голенище и отточенным движением выхватил неказистый нож (большой в сапог не засунешь). Пшек даже не понял, что я что-то достал. Сделал это быстро, много раз в своей комнатенке тренировал такой приемчик. И сразу бросок.

Ножи я и раньше метать умел, а к этому дополнительно приноровился. Всю стену в каморке истыкал, бросая его на короткое расстояние. И тут дистанция небольшая, прям как в каморке моей.

Вжик! И нож вонзился в живот пана. Черт, метил в грудь, но он слишком высок. Клинок узкий, как пинцет, вошел наполовину. Оглобля скрючился и застонал. Упал на колени, опираясь на «булаву». Не выпустил, гад, оружие. Даже сейчас он опасен. Стоит приблизиться — размозжит голову прутом. Но приближаться мне не пришлось.

Бам! По его голове ударила доска. Прилетела размашисто, откуда-то сзади из темноты. Череп всхлипнул, будто доска его пробила. По лбу ошарашенного пшека потекла струйка. Он выпучил глаза и что-то пытался сказать, но через секунду упал замертво, напоследок выдохнув с шумом.

Доска же будто прилипла к его голове. Что за хрень? Ко мне подскочила Злата и повисла на шее.

— Хорошо ты его приложила, — удивленно пробормотал я, обнимая ее. — Доской с одного удара на тот свет отправила.

— Там гвоздь был, — ухмыльнулась Злата стараясь держаться молодцом, но по дрожащему голосу и по трясущимся рукам, все же было видно ее состояние. Не каждый день человека убиваешь. Да еще доской с гвоздем.

Глава 22

«Хрен знает, на кого ты работал, Оглобля, но заметно, что к порядку ты был не склонен…» — подумал я, осматривая подземное жилище безвременно почившего пшека. Очень надеялся, что подвал сообщается с системой подземелий, но увы. Метров через десять коридор школьного подвала был наглухо завален. Да и вообще не был похож на те старые туннели.

Вот в этом остатке коридора Оглобля и устроил себе спальню. Ну, если можно так выразиться… Матрас тут, во всяком случае, был. И еще стояли вещи в нескольких коробках. И просто валялись на полу. Мусор и всякая кирпичная крошка были небрежно сметены к одной стене. По принципу «убирал, убирал и устал». Был бы тут на полу ковер, под ковер бы явно замел. В общем, не склонен был пан Оглобля к порядку, что ж… А жаль, бл*ха! В порядке как-то обыск проще проводить, чем среди сплошного хаоса. И как тут вообще что-то искать?

— Будем этого тоже… Разрисовывать? — спросила Злата, не глядя в сторону завалившегося на бок мертвого поляка. Глаза уже остекленели, пустой взгляд уставился на стену. Один мой приятель считал, что перед тем, как умереть, мертвец старается выдать свои тайны, чтобы не унести их с собой в могилу. Поэтому всячески старается давать знаки, нужно только уметь их толковать. Я скользнул лучом фонаря в ту сторону, куда был направлен взгляд мертвого Оглобли.

Сплюнул зло. Я серьезно, вообще⁈ Гришка Протопопов был известный дурак и провокатор, наверняка всю эту чушь, что он вещал нам с таинственным видом, он просто выдумал из головы. И ржал мысленно, когда мы с ним спорили или слушали, развесив уши.

Ясен пень, на стене ничего не было особенного. Черные пятна плесени, следы облупившейся краски, шляпка гвоздя, наполовину вылезшего из доски. Давай, дядя Саша, развали стену еще в этом месте в поисках тайного хода, ага… Так и скажи, что тебе просто среди срача, который тут Оглобля развел, копаться не хочется.

А надо…

Я вздохнул. И времени, на самом деле, совсем нет. Потому что нам со Златой еще как-то надо на ту сторону перебраться до рассвета. Иначе…

— Злата, а как пшек тебя сюда привез? — спросил я. — Как вы перебирались через реку, на мосту ведь блокпост…

— На лодке, — отозвалась девушка. — На берегу ведь толкучий рынок открыли, туда рыбачки свой улов свозят. А у них у всех лодки.

— Что-то вроде слышал такое смутно… — я почесал в затылке. Незачет тебе, дядя Саша, руку на пульсе не держишь совсем!

— У рыбаков есть разрешения выходить на воду, — объяснила Злата. — У кого на какое денег хватило. Кому-то можно только ранним утром, кому-то только когда в городе нет комендантского часа. Кому-то круглые сутки. Там на борту лодки намалеван номер и знак…

— Да-да, я понял, — я покивал. Понять немецкую логику в таких вопросах довольно просто. — И рыбачки, разумеется, подрабатывают нелегальным извозом и прочими способами получить прибыль.

— Ага, — кивнула Злата.

— Значит одной проблемой меньше, — хмыкнул я. И снова повернулся к бардаку, который надо было по-быстрому исследовать. И без того тусклый луч фонарика мигнул, как бы намекая, что времени у нас не то, чтобы до хрена. Батарейки в сорок первом были, прямо скажем, такие себе. Да и лампочки то и дело норовили перегореть, так что…

В карманах пшека обнаружился смятый ком денег, пересчитывать не стал, некогда. Потом, все потом. Горсть патронов вперемешку с монетами. Документы… Аусвайс на имя Кирилла Прилуцкого… Рабочая книжка… Повязка с вензелем Тодта. Нормально, в общем, пшек приспособился, прикрылся не то, чтобы со всех сторон, но подготовленным приехал.

Картонную коробку с бумагами я нашел далеко не сразу. Чуть не пропустил вообще. Впрочем, неудивительно, в этом его убежище каждая вторая вещь кажется мусором. Не считая каждой первой.

Я посветил на вывалившиеся бумаги тускнеющим лучом фонарика. Опа, знакомые какие вещицы! Вот это небрежно скопированный кусок плана Екатерининского дворца. А вот это — технический перечень предметов Янтарной комнаты. На немецком. Будто кто-то взял переведенные мной документы и скопировал вручную. Доминика? Или у пана Оглобли были какие-то свои источники в немецкой комендатуре Пскова? Сейчас не узнаю, да и неважно это уже. Все равно он уже никому ничего не расскажет.

Потом я вспомнил про отлетевший в какой-то дальний угол пистолет. В темноте не разобрал, что был за ствол, но патроны в карманах напомнили, что он был. Нашел, конечно. Хм, надо же, какой модник у нас был пан Оглобля! Я взвесил на ладони хищно-изящную «Беретту-1934». В музее каком-то такую видел. Сунул в карман. Надо будет почистить и смазать. Если поляк оружие содержал в таком же порядке, как жилище, то итальянская машинка недолго проживет.

— Так мы будем что-то делать с… Этим? — снова спросила Злата.

Я задумчиво осмотрел еще раз убогий подвал, превращенный Оглоблей в настоящую помойку.

— Нет, — я решительно покачал головой. — Много чести будет. Вервольф на кого попало не охотится. Кстати, расскажешь, что он от тебя хотел?

— Конечно, — кивнула Злата. — Прямо здесь и сейчас?

— Нет, конечно, — я помотал головой. — На здесь и сейчас у нас фонарика не хватит. Давай убираться отсюда. Скоро уже рассвет, а нам надо еще рыбачка с ночной лицензией найти, чтобы он нас на тот берег перевез.

* * *

— Герр Алекс? — граф удивленно посмотрел на меня поверх очков для чтения. — Вам что-то от меня нужно?

— Нет-нет, герр граф, — я суетливо перебирал пальцами, изо всех сил демонстрируя волнение и нервозность. Мне, кровь из носу, нужно было, чтобы граф сам догадался, что я смущаюсь у него что-то просить и почувствовал прилив великодушия.

— Алекс! — строго сказал граф, снимая очки и захлопнув книжку. Хм, «Вервольфа» перечитывает его светлость! Кажется, я устроил этой книжке некоторый ренессанс популярности. — Вы совершенно не умеете врать. По вашему лицу отлично видно, что вам ужасно хочется попросить меня о чем-то, но вы смущаетесь. Ну же, не стесняйтесь! Вы отлично поработали и заслужили поощрение!

— Я не смею, герр граф… — промямлил я.

— Алекс, я тебя накажу! — граф повысил голос и в притворном гневе свел брови на переносице. — Немедленно говори мне, в чем дело!

— Мне ужасно неудобно… — замялся я. — Понимаете, герр граф, я большой поклонник Каролины Диль. Нет-нет, ничего такого! Ее таланта, конечно же, не подумайте, что я… Ох, как неудобно вышло…

— Я ничуть не сомневаюсь, что вы не имели в виду ничего непристойного, герр Алекс, — кивнул граф. — Продолжайте!

— Когда она приехала в Плескау, я надеялся, что она даст концерт для всех, — смущенно потупив глаза, сказал я. — Я не знал, что она в положении… И на большую публику выходить не намерена. Меня это очень печалит, потому что я надеялся, что смогу услышать ее голос вживую, а не на пластинке.

— Ах, вот оно что! — граф с пониманием покивал и улыбнулся. Отечески так, тепло. — Я не разделяю здесь вашего вкуса, все-таки мне более по душе чистые оперные голоса, а не… Такое… Но понимаю. И понимаю, о чем вы говорите. О сегодняшнем приеме, так?

— Я слышал, что фрау Каролина собирается дать там небольшой концерт, — сказал я. Самым слабым местом в этой моей легенде было то, что я понятия не имел, что и как поет супруга Зигмунда Рашера. Сам я про нее знал только какие-то мутные слухи — то ли она актриса, то ли бывшая жена театрального режиссера, то ли пела, то ли танцевала. Но сегодня утром в коридоре я подслушал разговор, в котором два эсэсовца обсуждали этот самый прием. Что-то вроде закрытой вечеринки. Где Каролина собирается петь. И еще, что у нее были пластинки. Так что, если граф спросит меня про любимую песню в исполнении Каролины, мне придется импровизировать на ходу, придумывая несуществующие шлягеры.

— Признаться, я не собирался туда идти, — сказал граф. — Думал, просто посидеть дома, в тишине… Но раз уж мне выпала возможность оказать тебе, наконец, хоть какую-то услугу, то не воспользоваться этим шансом я просто не могу!

— Я не смею… — промямлил я.

— Герр Алекс, вы спасли мне жизнь, — укоризненно напомнил мне граф. — Неужели я откажу вам в такой мелочи, как провести на концерт дешевой опереточной певички? Не уверен, что останусь на собрании до самого конца, но вас никто не заставит уйти вместе со мной.

* * *

Было заметно, что офицерский клуб сегодня готовили специально. Гирлянды цветов, на столах — подсвечники и чаши с фруктами. Кажется, эти канделябры со всего города собрали. Из всех запасников музеев вытащили. Для создания еще более «будуарной» атмосферы в самых разных местах с высокого потолка бывшей кирхи свисали тончайшие газовые полотнища. Все это было очень красиво, конечно, но меня все равно не оставляла мысль о том, что будет, когда подхваченное очередным сквознячком тончайшее полотно занавески попадет в пламя свечей. И как быстро вся эта красота из газа и бумажных цветов превратится в пепел.

Но никого, кроме меня, вопросы противопожарной безопасности не интересовали. Офицеры в форме и при параде и высшие гражданские чины фланировали по залу, сбиваясь в компашки, подходили к столу с выпивкой и закуской, сплетничали, смеялись. Мое присутствие, к счастью, никого не напрягло. Привыкли уже ко мне, примелькался.

Виновница этой вечеринки, вопреки вроде бы сложившейся традиции, присутствовала в зале с самого начала, а вовсе не появилась во всем блеске, когда публика уже собралась. Каролина Диль-Рашер восседала на высоком стуле рядом с роялем, одетая в блестящее платье, обтягивающее ее огромный живот. Она то и дело его поглаживала, как будто стараясь привлечь к нему побольше внимания.

Но интересовала меня не она, а совсем другая женщина. Которая появилась на этой вечеринке как раз в тот момент, когда я уже почти отчаялся ее увидеть и принялся сочинять очередной план Б.

Доминика пришла с опозданием. С напускной скромностью проскользнула в зал офицерского клуба, шелестя юбками умопомрочительного какого-то платья пронзительного синего цвета. Оно переливалось при каждом шаге, не обратить на него внимание было просто невозможно. Она подошла к восседающей на своем троне Каролине, изобразила на лице раскаяние за опоздание, чем, разумеется, только привлекла к себе еще больше внимания, чем когда только появилась.

Я не приближался к ней, просто не выпускал из бокового зрения. Для столкновения с ней нужен подходящий момент.

Сначала она прилежно заняла место рядом с франтоватым Зиверсом, но тот довольно быстро устроился за столиком для игры в карты в компании еще нескольких фрицев. А Доминика со скучающим видом принялась бродить по залу, присоединяясь то к одной, то к другой компании.

Концерт Каролины не был именно концертом. Она в какой-то момент привлекла к себе внимание, похлопав в ладоши. Спустилась со своего стула обратилась к собравшимся с небольшим выступлением. Мол, я в таком положении (погладила себя по животу), что не смогу выступать непрерывно, но хочу, все же, чтобы вы порадовались. Так что ешьте фрукты, пейте напитки, а я иногда буду вам петь. Граф покинул собрание после первой же ее песенки. Она только начала петь «моя Лили Марлен», а граф уже подошел ко мне, шепотом извинился и сказал, что уходит. Веселись, мол, герр Алекс, все для тебя!

Руки у меня были развязаны, и можно было открывать охоту на Доминику. Уверен, что довольно скоро она узнает, что Оглобля мертв. И пока был жив, он явно нацелился на янтарную комнату. Цель такого масштаба вряд ли частная инициатива, а значит у погибшего пана и все еще живой пани Радзивилл есть заказчик. Способный как заплатить за такое громоздкое сокровище, как янтарная комната, так и обеспечить возможность его транспортировки. А поскольку это пока что было самым слабым местом моей намеченной цели, то мне надо сблизиться с Доминикой.

Ну ладно, себе-то могу не врать.

Помимо того, что на этом этапе моя цель и цель Доминики совпадают, я в целом не против некоторого… Сближения.

Зиверс самозабвенно играл в карты, Рашер крутился неподалеку от супруги, время от времени изображая то заботливого мужа, то внимательного врача. Эти двое так старательно «танцуют» вокруг ее огромного живота, что я даже начал сомневаться в том, что мои сведения насчет поддельной беременности верны. Кто их знает, этих фашистов, может вся эта история с похищением детей в концлагерях была выдумана и сфабрикована, а на самом деле Каролина и впрямь ждет ребенка, несмотря на свой не очень подходящий для этого возраст. Во всяком случае, не в середине двадцатого века…

Я тряхнул головой, вспомнив лица девушек, которых Рашер отправил в Плескау-Шпиттель. А ну соберись, дядя Саша! Это он здесь на уютной вечеринке кажется обаятельным и милым парнем. Расскажи про его обаяние тем людям, на которых он ставил эксперименты…

Я поискал глазами Доминику и обнаружил ее гораздо ближе к выходу, чем хотелось бы. Я двинулся в ее направлении. Старательно делая вид, что на самом деле у меня какие-то другие дела.

— Фрау Радзивилл, — сказал я, едва улыбнувшись и вежливо кивнул. — Уже уходите?

— Собиралась подышать воздухом, здесь душно, — промурлыкал волнующий голос Доминики. — Уходить в середине вечеринки было бы невежливо, верно?

— Согласен с вами, здесь стало жарко, — я как бы случайно коснулся ее руки. Ее янтарные глаза испытующе посмотрели на меня.

— Не знала, что вы любите творчество Каролины, — красотка жеманно улыбнулась, сверкнув безупречными жемчужинками.

— Возможно, я пришел сюда из-за другой прекрасной женщины, — я галантно склонился и, взяв изящные пальчики с отточенными коготками, поцеловал ей руку.

— Как интересно… — хохотнула Доминика. — А вы умеете быть любезным, Алекс, вы совсем не похожи на этих русских.

— Может потому, что я наполовину немец? Мой отец передал мне все лучшее.

— Ой, а расскажите о себе, я так мало о вас знаю, — мы вышли на улицу.

Доминика неторопливо изящным жестом извлекла из крокодилового клатча, что висел на ее плече на тонкой цепочке, серебристый портсигар, вытащила из него тонкую сигарету и замерла в ожидании.

— Ох, простите! — я демонстративно похлопал себя по карманам, будто в поисках спичек, которых у меня отродясь не было. — Я не курю…

Дама протянула мне причудливую зажигалку и позволила помочь ей прикурить сигарету.

— Ну так, что? Вы расскажете о себе? — в ее глазах сверкнули бесенята.

Ага… Заинтересовалась. Кто же ты, Доминика, на самом деле? Разведчица? Охотница за богатствами? Аферистка? Под видом флирта, решила вывести меня на «исповедь». Неужели она думает, что я ей все так просто выложу? Наверное, да. Ведь для нее я обычный служака, который переметнулся к новой власти в поисках справедливости и высокой культуры.

Лады… Будем поддерживать эту легенду. Хотя она видела меня в деле, когда я «Бонда» ликвидировал прямо у нее на глазах. Девка — не дура, должна понять, что подготовка у меня особая боевая имеется. Но в то же время она меня не выдала контрразведке. Хоть и допрашивать меня пришел свой — Шалтай, она же не знала, что мы играем на одной стороне, и не выдала. А это значит, что? Что у чертовки свои планы на всё, и чихать ей на СД, Аненербе и прочую контрразведку.

Ну вообще, так-то и я ее не выдал. Не просто же так по ее душу английский шпион приходил. Присматриваюсь пока, и она похоже присматривается. Губки сложила лодочкой и облизнула кончиком языка, будто пересохли. Знает, как мужика зацепить. Хороша чертовка, этого у нее не отнять…

Мы болтали ни о чем, я в сотый раз толкал легенду про своего отца, про прозябания моей интеллигентной души в «казематах» Ленинградской школы, где мне пришлось простым учителем выживать и противостоять государственной машине Советов, про мысли о свободе, которые я лелеял чуть ли ни с самого первого дня своего детства и осознания себя как личности, про то, что наконец, я вздохнул полной грудью и, вообще, я благодарен судьбе, что позволила в этот чудесный осенний вечер лицезреть такую небесную красоту в лице моей спутницы.

Я сам не заметил, как мы пришли к какому-то дому. Солнце ушло в закат и бросало багровые отблески на незажженные уличные фонари, отчего те, казалось, светятся красным.

— Мы пришли, — девушка деликатно высвободило локоток из моей руки и отставила ножку назад, обозначив легкий реверанс. — Спасибо, что проводили меня, герр Алекс, а то в последнее время столько слухов ходит об этом ужасном Вервольфе. Говорят, он нападает на людей даже в городе, — Доминика деланно передернула плечами и прижала кулачки к вырезу на груди. Он уходил так глубоко, что в нем можно было утонуть.

— Фрау, если этот чертов оборотень соизволит появиться, я вас непременно защищу! — я хлопнул себя ладонью в грудь и браво щелкнул каблуками.

Девушка хохотнула:

— А вы забавный, Алекс, мне с вами легко и интересно. Не хотите ли чашечку кофе? Я не могу заснуть без чашечки хорошего кофе. Представляете?

— Вы не поверите, я тоже…

— Вот и замечательно, прошу за мной, — Доминика схватила мою руку кончиками пальцев и легонько потянула в подъезд.

— Хм… Мне право неловко, а как же герр Зиверс? — как бы случайно вспомнил я про того, к чьей роскошной квартире она меня привела.

— Герр Зиверс настолько увлечен покером, что вернется домой только с рассветом. Сегодня пятница и ему совсем не до меня. Не волнуйтесь, Алекс. Мы же ничего предосудительного не собираемся делать. Я вас просто угощу кофе, и мы немного поболтаем.

— Ну, если немного, и я вас не стесню, то с радостью приму ваше приглашение.

— Вот и замечательно, — мы стали подниматься по ступенькам темного подъезда.

Черт… Это, что получается? Меня сняли? Ну и ладно, иногда надо передать оппоненту инициативу, чтобы почувствовал себя хозяином положения.

— Ой, — Доминика чуть присела, будто споткнулась. — Здесь ужасно темно!

Я подхватил ее за талию, удерживая на ступеньках. Она крепче сжала мою руку. На своей щеке я почувствовал ее горячее дыхание. Оно смешалось с цветочным запахом ее духов, помады и еле уловимым ароматом молодого девичьего тела.

Я развернул ее и прижал к стене. Секунду мы смотрели друг другу в глаза, а затем ее губы впились в мои. Я ответил на поцелуй.

Прижал ее сильнее, и опустил руки на упругие ягодицы. Ее тело чуть выгнулось, она издала легкий стон, когда мои ладони скользнули ниже, путаясь в ворохе платья. Ее пальчики стали ловко расстегивать гимнастерку на моей груди. Я в это время покрывал ее шею поцелуями.

— Сюда, — выдохнула девушка и увлекла меня на лестничную площадку, до которой мы не дошли буквально пару шагов.

Она спешно вытащила из сумочки ключ и почти наощупь отперла дверь. Не расцепляясь, мы буквально ввалились в квартиру. Я толкнул дверь, та захлопнулась за нами, а Доминика снова наощупь замкнулась изнутри.

Глава 23

Я смотрел в окно и думал о том, что самое время сейчас глубокомысленно закурить. В каком-то смысле я зауважал Доминику еще больше после того, что между нами произошло. Хотя, конечно, осознание, что никакая это не внезапно вспыхнувшая страсть, а холодный расчет — это так себе открытие. Был бы я моложе и импульсивнее, то этот факт меня бы сильнее расстроил. Но сейчас я скорее просто взял это на заметку. Пани Радзивилл вовсе не стала жертвой внезапной страсти, но при этом выбрала меня вполне сознательно. Потому что…

Потому что Оглобля вовсе не был ее марионеткой. Он преследовал свои интересы. И интересы кого-то еще. Просто она собиралась им воспользоваться, чтобы в определенный момент сбросить с шахматной доски своей партии, как отыгравшую свое фигуру. Только она явно собиралась это сделать позже, но вмешался я, и у Оглобли в Пскове внезапно стало меньше агентов. О том, что Оглобля мертв, она еще не знает. И, надеюсь, узнает далеко не сразу.

Я оглянулся в полумрак комнаты. На широченной кровати Зиверса, безмятежно разметавшись, спала Доминика. На лице — сладкое умиротворение. Безупречная кожа, посеребренная лунным светом. Волна русых волос. Изящные черты лица. Я усмехнулся. Ну что ж, девочка, давай сыграем в твою игру. Хоть ты и не сказала мне больше, чем собиралась, кое-какие выводы сделать я смог.

За Доминикой не стояла ни одна из разведок. Пани Радзивилл признавала только один авторитет — деньги. Но при этом ей было недостаточно просто выскочить замуж за какого-нибудь денежного мешка. Слишком уж деятельная она натура, изощренный ум требовал нетривиальных задач. И вот на этой самой почве она и сошлась со своим загадочным покровителем. Нет, имени его она не сказала. Но личностей такого масштаба в мире всегда единицы. Так что, сложив два плюс два, я пришел к выводу, что она работает на восходящую звезду среди мировых воротил — Аристотеля Онассиса. Генри Форд староват, Рокфеллеры — слишком плотно сбившаяся кучка, а в намеках Доминики фигурировал одиночка. Молодой, связан с крупными транспортными перевозками и торговлей табаком, до умопомрачения любит красивых женщин. Девяносто девять процентов, что это именно будущий муж вдовы одного из американских президентов. Ну и один процент на то, что это какой-то неизвестный хрен, которого я из своего двадцать первого века мог и не вспомнить. Впрочем, на самом деле, кто именно решил заполучить через Доминику янтарную комнату — совершенно неважно. Главное, что у этого «кого-то» есть ресурсы, которых нет пока что у меня — транспорт, деньги и связи. Разумеется, посвящать в подробности своего плана Доминика меня не стала. Вербовала она меня мягко и осторожно. И профессионально. Возможно, что и сейчас она на самом деле не спит, и в ее хорошенькой головке щелкает арифмометр, прикидывающий, во сколько именно ей обойдется моя помощь, и не дешевле ли будет на определенном этапе заплатить наемному убийце. Во всяком случае, именно такая участь, как я понял, ждала бы Оглоблю. Который, с ее слов, кажется начал подозревать, что Доминика вовсе не страдает великопольским патриотизмом и не намерена до самого конца служить тем людям, кто стоит за спиной пана Заглобы.

Я снова посмотрел на улицу. Под одиноким фонарем стояла троица фрицев и что-то обсуждала, активно жестикулируя. Рядом с одним из них скучала на поводке немецкая овчарка. Пытаются с собакой вервольфа выследить?

Я фыркнул и тряхнул головой. Так, дядя Саша, не расслабляться! План с янтарной комнатой обретал все более реальные очертания. Но это была не самая животрепещущая моя проблема. Про Рашера и Каролину Диль я рассказал Доминике еще в прошлый наш откровенный разговор. Когда она еще делала вид, что изо всех сил мечтает вернуться в Советский Союз. В этот раз наш разговор никак не коснулся фальшиво беременной супруги доктора-живодера. А я ведь теперь оказался более чем заинтересованной стороной этой истории. Моя бабушка оказалась среди тех, кого Рашер угнал в Плескау-Шпиттель. И мой отец рискует или не родиться вовсе, или оказаться подопытным мясом для экспериментов, или стать тем ребенком, которого выберет в свои родные сыновья Каролина.

И Доминике, сдается мне, никакого дела нет ни до изуверских экспериментов над людьми, которые устроит тут Рашер в псковском филиале Дахау, ни до судьбы какой-то там беременной без мужа деревенской девки.

Я посмотрел на часы. Без двадцати четыре. Нужно было еще успеть поспать до начала рабочего дня, а делать это в постели Зиверса — так себе идея. Я отлип от подоконника и подошел к постели. Склонился над Доминикой и нежно коснулся губами ее уха.

— Сладких снов, дорогая, — прошептал я. Она пошевелилась, пробормотала что-то нежное, и ее рука скользнула по моей щеке. Стопудово она не спит! И не спала, просто прикидывалась, похоже, хотела знать, как я себя поведу в такой неоднозначной ситуации. Я еще раз оглядел комнату, чтобы проверить, не осталось ли тут чего-нибудь из моих вещей, и тихонько выскользнул из квартиры Зиверса, убедившись предварительно, что троица с собакой от фонаря куда-то откочевала.

* * *

Марта вошла в наш с ней кабинет с каменным выражением лица. Как и почти все время в последние дни. Резко остановилась, увидев на своем столе букет цветов в вазе. Бросила на меня подозрительный взгляд, невозмутимо прошла к своему месту и села, гордо вздернув подбородок. Понятно, цветочков для извинений маловато. Но я и не рассчитывал, что, увидев розы, она немедленно растает и кинется мне на шею со слезами и воплем: «Саша, я ваша навеки!» Просто надо же было с чего-то начать… А цветы, надо заметить, обошлись мне весьма недешево. Потому что просто нарвать их в уютном палисаднике мне совесть не позволила, так что я принялся уговаривать хозяйку срезать мне букетик. Рассказал слезную историю безнадежной любви, и бабушка прониклась. Правда только после того, как я подкрепил свои слова несколькими купюрами. Но розы в ее садике и впрямь были хороши, я уже не первый день на них заглядывался.

— Марта, милая, ну неужели ты настолько на меня разозлилась, что я не удостоюсь даже твоего взгляда? — спросил я, стараясь, чтобы в моем голосе не было даже тени иронии.

В ответ — ожидаемое холодное молчание.

Я встал и подошел к ее столу. Она старательно не смотрела в мою сторону.

— Марта, мне очень грустно, что мы поссорились, — сказал я проникновенно. — Я каждый день корю себя, что не смог себя переломить, а ты обиделась. Надеюсь, этот маленький подарок сойдет за извинения…

Я положил перед ней бархатную коробочку, которой снабдила меня Злата. Пришлось для этого разбудить ее пораньше. Открыл крышечку. На атласной подложке сверкнула зеленым изумрудная подвеска.

— Я хотел бы подарить тебе сапфиры, под цвет твоих глаз, милая, — проворковал я. — И я обязательно это сделаю. А пока пусть этот изумруд напоминает тебе об этом лете, когда мы встретились.

Рука Марты двинулась к коробочке, но замерла на полпути.

— Даже если я все испортил окончательно, и ты больше не дашь мне ни единого шанса, я все равно хочу, чтобы ты взяла этот подарок, — сказал я. — Просто как знак всего того хорошего, что между нами было…

И тут она наконец-то на меня посмотрела. В глубине ее холодных арийских глаз появились теплые искры. Уголки губ дрогнули в намеке на улыбку.

— Милая, я… — я смущенно опустил глаза. — Я должен сказать тебе кое-что… Я не переехал к тебе, потому что… Как бы это объяснить? Потому что мне важно считать себя достойным, понимаешь?

Я замолчал, будто подбирая слова. В этот момент руки Марты обвили мою шею, притянули к себе, и ее губы впились в мои в страстном поцелуе.

Я изо всех сил постарался ответить на поцелуй так, чтобы она ни на секунду не усомнилась в моей искренности. На краю сознания замаячил образ Наташи. К щекам прилила краска стыда. Бл*ха, как подросток, право слово! Я мысленно ругнулся, понадеявшись, что Марта примет непрошенный румянец за вспыхнувшую страсть.

Да, разъетить их, эти чувства на старости лет! Мозгом я понимаю, что и Доминика, и Марта мне нужны только для дела. И что траху с любой из них я бы предпочел невинную прогулку по лесу с Наташей, просто держась за руки. Но выбора у меня особого не было. То есть, выбор был, конечно же. Можно было сыграть в ниндзя-одиночку, пробраться в спальню Рашера и перерезать тому глотку. Только Можно было устроить налет на Плескау-Шпиттель, взорвать там все вдребезги и пополам. Можно… Да много всего можно. Только вряд ли лихие налеты всерьез смогут что-то изменить. Смерть Рашера от рук убийцы может и не спасти беременных женщин от бесчеловечных опытов. Рашер вовсе не единственный изувер, а просто один из многих. Нужно было… Другое… Мне была нужна Марта с ее многочисленными связями, друзьями и подружками, сплетнями и слухами.

— Алекс… — Марта, наконец, оторвалась от моих губ и посмотрела мне в глаза сияющим от самодовольства взглядом. — А пойти сегодня ко мне в гости тебе твое достоинство не помешает?

— Ни капельки, — нежно ответил я. — Я мечтал, что ты мне это предложишь…

В этот момент на столе Марты затрезвонил телефон. Она отпрянула от меня, выпрямила спину и сняла трубку. Внимательно выслушала указания и встала.

— Пойдем, Алекс, — сказала она. — Его светлость требует к себе нас обоих. Будет много работы сегодня.

Весь день прошел под знаком многозначительных переглядываний и случайных касаний. Окрыленная Марта норовила то задеть меня бедром, то фривольно распустить руки под столом в столовой, то обжечь страстным взглядом прямо посреди серьезного совещания. Впрочем, я тоже как мог ей подыгрывал. Мне нужно было разжечь ее настолько, чтобы к вечеру у нее крышу снесло. Чтобы моя реабилитация прошла со стопроцентным успехом.

В конце рабочего дня Марта схватила свое пальтишко и буквально вытащила меня за руку из кабинета. Спешно заперла дверь на ключ, чтобы я, не дай бог, не посмел задержаться на работе ни на секунду.

Уже через несколько минут мы были у нее на квартире. Изголодавшаяся девчонка сдернула с меня рубашку, в пылу накатившей страсти оторвав пару пуговиц.

— Ничего, я пришью! — выдохнула она, покрывая меня поцелуями.

Я даже не успевал ответить на них. Только ее губы коснулись моего уха, шеи и вот уже они целуют плечи.

— Я так скучала, Алекс, — шептала она. — Что ты со мной делаешь? Плохой, плохой мальчик! Марта тебя накажет.

Вот уж хреночки. Возраст, когда меня наказывали давно прошел, а в делах любовных, да и не только в них, я подчиняться совсем не привык. Раз я плохой, будем соответствовать. Я схватил ее за волосы, чуть намотав на руку ее роскошные пряди. Второй рукой подхватил ее под бедра и швырнул на кровать.

* * *

— Не понимаю, — я отхлебывал из горячей кружки и делал вид, что впервые вижу такой диковинный напиток. — Для чего варить вино? Но получилось неплохо… Мне определенно нравится.

— Алекс, милый, Алекс! — хохотнула Марта, закинув на меня обнаженные ноги и устроившись рядом на диванчике. Из одежды на ней были только сережки. — Если бы ты жил в Германии, то давно бы полюбил глинтвейн. Это божественный и благородный напиток. Мой отец обожает его, особенно он хорош после катания на лыжах в Адельбоден.

— Не знал, что в Германии есть такой город, — пожал я плечами.

— Какой ты дремучий, Алекс, тебе непременно надо переехать в Европу. — Адельбоден — это горнолыжный курорт в Швейцарии. Меня с детства туда возили. Обожаю кататься на горных лыжах. А ты?

— А я обожаю слушать твои рассказы о Европе и…

— И?..

— И обожаю тебя!

Я оставил кружку с «вареным» вином и притянул к себе Марту.

Отрабатывать, так по полной, чтобы ей и в голову никогда не приходило на меня дуться. Такой ценный информатор под боком — клад для диверсанта. Так я себя убеждал и оправдывал свои сегодняшние любовные похождения. Как говорится, все ради работы. Но почему-то именно сегодня мне так нравится работать. А пофиг… Главное не сгореть на работе.

Вот мы уже прикончили кастрюльку глинтвейна. Сидели на диванчике и слушали музыку.

— Переключи пластинку, Алекс, — капризно протянула Марта, вытянув губки. — Тембр этой певички мне напоминает блеяние Каролины Диль.

— Ты не слишком жалуешь супругу доктора Рашера, — издалека начал прощупывать я почву.

— Пф-ф… Мне абсолютно на нее наплевать! Просто меня несказанно бесит ее манера выставлять свое положение на люди. Как-будто мир должен вертеться вокруг нее и ее беременности. Скажи, Алекс, а сколько бы ты хотел иметь детей?

Вот так поворот… А девчонка серьезно на меня запала. Такие разговоры жизненные пошли. У меня у самого, признаться, в голове приятная эйфория, горячее винцо нормально так в голову дало. А Марта так вообще расслабилась.

— Сначала мы должны выиграть войну, а потом я об этом подумаю… — уклончиво ответил я.

— Ну, н-е-е… Это долго. Ты сейчас скажи. А ты кого хочешь первым? Девочку или мальчика?

— Хоть кого, лишь бы настоящего, а не бутафорию, как у фрау Диль.

— В каком смысле бутафорию? — Марта вскинула на меня изящную бровь и пристально посмотрела, стараясь не косить взглядом, но под действием горячительного, это ей не особо удавалось и выглядела она немного комично и мило одновременно.

— А я разве тебе не рассказывал? — понизив голос, заговорщически проговорил я. — Вместо хваленого живота, Каролина носит подушку.

— Подушку?

— Ну, или мяч, я точно не знаю.

— Это правда? — выдохнула с облегчением Марта, будто видела в беременной личную обиду. — Тебе откуда это известно?

— Да весь город гудит, слухами полнится.

— Неужели это правда? — Марта задумчиво закусила нижнюю губу. — Я наведу справки, спрошу кое у кого.

Отлично… Я мысленно похвалил себя и Марту. Чем больше слухов, тем ближе я к своей цели. Прежде чем сразить Рашера, нужно маленечко расшатать его положение. Выкорчевывать потом будет проще…

— Только я тебе ничего не говорил, ладно? — подмигнул я девушке. — Не хочу участвовать в сплетнях.

— Конечно, мой милый Алекс, — Марта взяла меня за щеки и потрепала как ребенка, вытянув губы трубочкой. — Но если это подтвердится, ты представляешь, что сделают с Рашером и его мадам?

— Мне все равно, иди лучше ко мне…

— Щекотно, Алекс, щекотно! — смеялась Марта, извиваясь у меня на коленях.

* * *

«Комендантский час — это как замок, который помогает только от честного человека», — подумал я, провожая взглядом патруль эстонских карателей. За дело патрулирования улиц и наведения порядка они взялись с недюжинным энтузиазмом. Таким, что хотелось каждому второму из них башку разбивать об остатки псковской брусчатки. Впрочем, каждому первому тоже. Ссучье племя… Я даже особенно не прятался, просто услышал их загодя и шагнул в густую тень за угол дома. Если бы курил, то еще и закурил бы, пока они мимо проходили. Все равно бы не заметили. До трясучки хотелось этих тварей перебить. Шандарахнуть полтонны взрывчатки прямо в казарму, чтобы разнесло в клочья… Новые полицаи вели себя на улицах хуже фрицев. Стреляли за малейшее неповиновение, волокли в застенки якобы за преступления. Пытали. Истязали. И просто задирали местных на улицах, чтобы повод был применить меры, так сказать, воздействия.

Я зло сплюнул. Ладно, как-нибудь разберусь еще с вами, пожалеете, отродье чухонское, что приехали…

Я бесшумной тенью скользнул к своему дому. Поднялся по лестнице и снова заметил мыкающегося возле окна Фиму. Только на этот раз дверь в комнату Златы была плотно закрыта. И оттуда доносились весьма недвусмысленные звуки.

Понятно, работает моя красота. Я тихонько свистнул, привлекая внимание пацана.

— Эй, Фима! — прошептал я. — Пойдем ко мне, посидишь, порисуешь чего-нибудь, конфетами тебя угощу.

На меня он, как обычно, не посмотрел, но двинул в мою сторону. И то хорошо. Эх, жаль пацана все-таки… Как его жизнь потом сложится? Получится ли у него такого до конца войны дожить?

Я усадил Фиму на свое «ложе», вручил ему карандаш и лист бумаги, а сам приготовился задремать. Но не успел.

Потому что снизу раздался отчаянный крик Златы. Я вскочил и бросился вниз. Рванул дверь, готовый выломать ее в случае чего. Замер на пороге.

Рядом с кроватью стояла, зажав рот руками, Злата. Глаза широко распахнуты, но смотрит она не на меня. А на скрючившегося в углу голого парня. Он сжался в комок, вращал дикими глазами и размахивал перед собой правой рукой с растопыренными пальцами. Я даже не сразу признал его в таком виде.

Глава 24

— Он уже пришел какой-то дерганный, — под топот ног снаружи дома шепотом рассказывала Злата, кивая в сторону растерявшего всю свою спесь «отличника» — Клауса фон Мансфельда. — Оглядывался на тени в углах, бормотал что-то иногда. Я предложила сначала попить чаю.

Слово «чай» она выделила голосом. И губы ее сложились в ехидную улыбочку.

— Но в чай я добавила той штуки… Ну, которую ты мне оставил, — она снова хихикнула. — После твоего рассказа о его выступлении, очень хотелось посмотреть, как это работает. Он начал срывать с себя одежду, пуговицы по комнате разлетелись, а потом давай орать что-то про волков, чтобы я немедленно бежала за подмогой, потому что они наступают… А я услышала патрульных рядом с домом и закричала.

По лестнице уже грохотали тяжелые шаги и слышалась эстонская речь. Злата замолчала, распахнула халатик поживописнее, чтобы все ее прелести было получше видно и сделала испуганное лицо.

— Что это тут? — с сильным акцентом спросил главный из трех карателей. — Почему в непристойном виде?

— Господин полицай, он кажется сошел с ума… — пролепетала Злата испуганным тоном.

— Какое мне дело до твоих шашней, русская шлюха? — рыкнул полицай нависая над девушкой. Двое других топтались в дверях, скорчив презрительные рожи, но пялились при этом на сиськи Златы, естественно. Я и сам бы, честно говоря, на них с удовольствием бы пялился.

— Эй ты, убогий! — рявкнул эстонец в сторону «отличника». — А ну встать! Что ты тут устроил, урод?

Он грубо схватил «отличника» за правую руку, которой тот все еще отрешенно размахивал, и дернул.

— Осторожнее! — предостерегающе вскрикнула Злата. Кажется, она намеренно замешкалась, чтобы дать эстонским карателям чуток накосячить. «Отличник» не удержал равновесие, рухнул вперед, стукнувшись лбом об угол кровати.

— Ты еще будешь мне указывать, шлюха? — ощерися на нее полицай. В этот момент пришедший в себя фон Мансфельд одним прыжком поднялся на ноги и гордо выпрямил спину. Явив всем присутствующим на обозрение свое «хозяйство» в полной боевой готовности.

— Молчать! — рявкнул он, брызнув слюной в сторону полицая. Взгляд его как будто прояснился, он зафиксировал его на знаках отличия, потом перевел глаза на испуганную Злату, потом снова вернулся к полицаю. Меня он взглядом не удостоил. Из его рассеченной брови сочилась кровь. Набухшая капля уже почти залила правый глаз.

— Молчать! — снова повоторил он. — Что ты себе позволяешь, быдло⁈

Тут, кажется, до эстонца начало доходить, что ворох серых тряпок на полу рядом с кроватью — это форма. На которую он сначала не обратил внимания. А зря!

— Герр офицер, — тон его сменился на подобострастный. Но на немецком он говорил еще хуже, чем на русском. — Прошу прощения… Эта шлюха орала и сбить нас с толку. Хотеть мы проводить вас до дома?

— Не смей ко мне прикасаться, свиное рыло! — глаза «отличника» снова остекленели, взгляд вильнул в сторону. — Этот тоже предатель, вижу волчью шерсть на его ушах… Все! Все предатели!

Он оскалился, как хищный зверь, и задержал взгляд на зеркале, стоявшем как раз напротив него. Затем неожиданно замахнулся и засветил полицаю кулаком в ухо. Тот охнул и отшатнулся.

— Увести меня собрались, гады, да? — заорал «отличник», подскакивая на месте, как боксер и размахивая хаотично кулаками. Я чуть оттащил Злату в сторонку, чтобы по ней случайно не прилетело. Почему-то на меня и нее «отличник» внимания вообще не обращал, будто нас здесь не было. — В волчье логово свое утащить, да⁈ Тогда попробуйте меня взять, попробуйте!

Он снова попытался нанести удар по полицаю, но тот увернулся и что-то заговорил на эстонском. Один из эстонцев, топтавшихся у двери двинул в сторону лестницы.

— Герр гауптштурмфюрер… — полицай разглядел наконец на лежащей кучей форме знаки отличия. — Вы только не волнуйтесь, никто никуда не идти.

Отличник снова забился в свой угол в прежней позе. Только теперь у него лицо было окровавленным, так что выглядел он еще более дико.

— Может тебе уйти к себе? — тихо спросила Злата. — Сейчас ведь они еще кого-то позовут…

— Поздно, меня уже видели, — прошептал я. — Так что досмотрю представление до конца.

Полицаи заняли стратегическую позицию у распахнутой двери комнаты. На лестнице мелькнуло на пару секунд любопытное лицо Марфы, но быстро скрылось. Злата присела на кровать, не потрудившись принять более пристойный вид. Отчего полицаи то и дело поглядывали в ее сторону, роняя слюни. «Отличник» бормотал что-то неразборчивое, сидя в своем углу.

За приоткрытым окном послышалась немецкая речь. Судя по голосам и шагам, там торопливо шло несколько человек. Один задавал требовательные вопросы, а другой пытался отвечать на очень ломаном немецком. Наши полицаи встрепенулись и приободрились. Главный отлип от дверного косяка, поправил воротник и приосанился. Бормочущий в углу «отличник» не отреагировал на голоса никак. Я подумал, что вряд ли это только зелье его привело в такое жалкое состояние. Скорее уж сработало чем-то вроде спускового крючка, потому что он и сам был где-то на грани. Баба Яга его тогда вербанул, он согласился и даже принялся в этом направлении работать. А внутри черепушки забурлил коктейль из пропаганды, дворянской чести, потревоженной совести и еще массы всякого разного. Другой человек схватил бы «приход» разок, потом очухался и принялся бы последствия устранять. А нашего дворянчика перекрыло жестко. И Злата еще добавила. Как сказал бы мой знакомый психиатр, у него типичная манифестация шизофрении. Случилась бы она или нет, если бы мы ему отравы не подкинули — сложно сказать.

Шаги на лестнице, дубль два. В тусклом свете лампы блеснул лысый череп и очки. Надо же! Юрген! Ничего себе, сбегал эстонец за помощью! Хотя, наверное, дело не в нем, а в адресе происшествия. Как бы я поступил на месте этого эстонца в случае неприличной и щекотливой ситуации? Примчался бы в бар, где наверняка заседают какие-нибудь эсэсовцы и какие-нибудь СД-шники. Объяснил бы на пальцах, что их друг попал в неприятности, а Шалтай мог навязаться, когда адрес происшествия услышал.

Разведчик скользнул по мне равнодушным взглядом и присел напротив «отличника». Потом повернул голову к полицаям.

— Какая сволочь его ударила? — грозно прорычал он. Эстонцы резко стали казаться меньше ростом. И по глазам было видно, что они бы вообще предпочли стать размером с тараканов и расползтись по щелям. Двое подручных отодвинулись от своего главного. Хорошо хоть в его сторону пальцами тыкать не стали, твари.

— Вышел нелепая случайность, — прокашлял главный. — Он упасть и удариться.

— Герр Клаус! — Юрген заглянул в лицо «отличника». — Герр Клаус, вы меня слышите?

— Кто здесь? — почти завизжал тот. — Кто опять за мной пришел⁈ Это ты, вервольф? Но ты опоздал! Да! Опоздал! У меня уже есть от тебя защита! Вот она, горит на моей ладони!

На руке фон Мансфельда и правда было что-то нацарапано. Но я думал, это он просто поранился. Хотя, кто знает, что там происходит в его воображаемом мире?

— Принесите кто-нибудь воды! — скомандовал Юрген. Злата вскочила с кровати и схватила со столика графин с водой. Протянула Юргену. Тот, недолго думая, выплеснул все его содержимое в лицо «отличника». Тот резко отпрянул, голова его с глухим стуком грянулась о стену. Взгляд опять прояснился и сфокусировался на поблескивающей лысой макушке Юргена.

— Это все ложь, — вдруг отчетливо проговорил он. — Никакого вервольфа не существует, я его придумал. Вервольф только в моей голове…

Он качнулся вперед, потом назад. Нижняя челюсть у него отвисла, и всей фигурой он стал напоминать Фиму, когда тот испуган или растерян.

— Вервольф просто всем выгоден, поэтому никто его и не ловит! — заявил «отличник», со значением подняв указательный палец вверх.

— Герр Клаус, вы понимаете, с кем разговариваете? — спросил Юрген. «Отличник» похлопал глазами, будто пытаясь проморгаться, потом уставился на Шалтая. На лбу его зашевелились длинные морщины. Будто вспомнить он пытается, но не выходит. Потом он опять уставился куда-то в сторону.

— О, а вот и ты, друг мой Генрих, — просиял он. — Или может мне будет правильнее называть тебя Хенри? А, ты думал, я не знаю, на кого ты работаешь, хитрован! Думал, я просто дурачок, которым можно воспользоваться, да? Нет, дружочек, я разгадал твои планы!

— Герр штурмбаннфюрер! — подал голос один из сопровождающих Юргена. Знакомое что-то лицо… Где я его видел? А, точно! Это же тот самый парень, который сидел на бирже труда, когда я пришел аусвайс получать! Как его там? Шульц, кажестя. Судя по тому, что от него отчетливо пахло шнапсом, эстонский полицай и впрямь за помощью в бар побежал.

— Чего тебе, Шульц! — прорычал Юрген.

— Я думаю, что здесь не место для гауптштурмфюрера СС, — проговорил он, слегка смутившись и стараясь не смотреть на сиськи Златы. — Я могу сходить за машиной, мы доставим его… Ик… Увезем и там допросим. А этих… — он мотнул головой с нашу сторону и провел ладонью по своему горлу в весьма недвусмысленном жесте.

— Ай-яй-яй, как же тебе не стыдно, Хенри! — тонким голосом рассерженной домохозяйки проговорил «отличник» и покачал головой. — Неужели ты не понимаешь, что есть вещи, которые за деньги не купишь?

— Герр штурмбаннфюрер… — снова повторил Шульц.

— Заткнитесь, шарфюрер, — спокойно произнес Юрген и поднялся. — Я без ваших советов решу, что мне делать.

— Я знаю, кто дал тебе те деньги, Хенри, которыми ты меня соблазнил! — «отличник» завозился, пытаясь встать. Но не преуспел в этом, почти завалившись на бок. — Скажи, а твой начальник, этот сэр Стюарт Грэм Мензис, он вообще знает, что тут происходит? Он знает, что пока ты суешь руки в карманы Великого Рейха… Да, ты опять мне ничего не скажешь, но я и так знаю!

«Какое-то знакомое имя… — подумал я. — Мензис… Мензис… Где же я это слышал?»

Похоже, озарение вспыхнуло у нас с Юргеном одновременно. Я вспомнил, что именно так звали главу МИ6, британской разведки. Взгляд Юргена моментально стал колючим, он резко встал и шагнул в сторону троицы эстонских карателей.

— Вы можете идти, — сухо сказал он. — И если посмеете болтать о том, что видели, я лично приду и вырву ваши языки. Я понятно сказал или нужно повторить помедленнее?

— Мы уже уходить! — ответил главный, изрядно сбледнувший от страха. И троица сдристнула с такой скоростью, какой я в эстонцах никогда раньше даже не подозревал.

— Шульц… — очки Юргена сверкнули в сторону шарфюрера. — Немедленно беги в управление Абвера и сообщи, что мне нужен конвой и машина.

— Яволь, герр штурмбаннфюрер! — отчеканил Шульц и лихо развернулся на каблуках. Это выглядело бы куда эффектнее, если бы он не покачнулся.

— Эй, Шульц! — окликнул его Юрген.

— Да, герр штурмбаннфюрер? — обернулся тот. Бл*ха, как ему удается даже бухим выговаривать все эти звания?

— Распоряжение не болтать тебя тоже касается, — недобро усмехнувшись, сказал Юрген.

Шульц умчался. Третий унтер-офицер с нашивками подразделения снабжения и перевозок, молча икнул, кивнул и тоже вышел из комнаты вслед за Шульцем.

Все это время «отличник» не переставал говорить. Торопливо, съедая окончания и целые слова, он выкладывал все как на духу. Что этот Хенри его подловил в неудачный момент, и что согласился он исключительно из-за момента моральной слабости. Что сейчас он тверд, как скала. Что доклады о ликантропии, которые он отправлял Гиммлеру, были одной сплошной липой и, что как только он выйдет из этой комнаты, он немедленно свяжется с рейхсфюрером и доложит ему настоящую обстановку. Что вервольф — это не более, чем ловкий авантюрист, на истории которого вознамерились нагреть руки самые разные упыри как из Аненербе, так и из враждебных государств. Еще раз повторил, что Хенри работает на Британию, а возможно и сам является англичанином, а вовсе никаким не германцем.

— Саша, у тебя есть пропуск? — шепотом спросил Юрген.

— Конечно, — кивнул я.

— Тогда дуй в бар, — он кивнул головой в сторону выхода. — Возьми пива и жди меня. Понял?

Я кивнул и выскользнул из дома. Твою мать, выспаться же хотел… Не судьба, видать.

Улицы оккупированного Пскова стали уже как родные. В этой его части я давно уже знал почти все заклулки, кусты и подворотни. И пробраться незамеченным мог даже с закрытыми глазами. Со своим пропуском я мог ходить, не опасаясь патрулей, но практически каждый раз я предпочитал ходить крадучись. Чтобы форму не терять. Уверен, что медвежатники замки вскрывают не только на деле, но и просто так, в свободное время. Чтобы пальцы не забывали.

Я перемахнул через невысокий забор, нырнул в проходной подъезд и вывернул из подворотни на рыночную площадь. Вообще-то, баров в Пскове было несколько, но в это время был открыт только один. Остальные обязаны были закрыться до девяти вечера.

Я открыл дверь, спустился на несколько ступенек вниз и оказался в длинном полуподвале со сводчатым потолком. Воздух был сизым от табачного дыма, за стоящим в ряд возле стены столиками восседали фрицы разных чинов и званий, скрипуче играла музычка на патефоне.

— Я думал, русских сюда не пускают, — процедил тип с крайнего столика, проследить «истинноарийскость» которого можно было только с крайним трудом. Толстый, форма натянута так, что кажется, скро треснет по швам.

— Эй, это же Алекс! — заорали из утопающих в клубах табачного дыма недр бара. — Алекс, иди к нам!

Я подмигнул толстяку-чистоплюю. Кстати, на двери конкретно этого бара не было надписи «Только для немцев». Большинство русских все равно не имело права выходить из домов после семи вечера. А вот на одном из двух других такая надпись была.

Вспомнить, как зовут моих изрядно уже набравшихся знакомцев я не смог. Но разумеется, сделал вид, что их помню. И что ужасно соскучился. Передо мной немедленно возникла кружка пива, которую бухнула на стол хмурая некрасивая девица. Зыркнула на меня еще зло так. Понятно, русская барышня с щедрой порцией двойных стандартов в голове. Понятное дело, я для нее предатель, а она тут пиво разносит, потому что ей же семью кормить надо. Эх… Поболтал бы я с тобой по душам, девка, чтобы мозги вправить, конечно. Но вряд ли придется.

Поддерживать дружеский треп с пьяной компанией мне пришлось не меньше часа. Или даже больше. Часов в это заведении не водилось, чтобы время посмотреть.

Юрген пришел не один. С ним был какой-то пожилой хмырь в штатском. Вид он имел заспанный, недовольный и встревоженный.

— Господа, с вашего позволения я отниму у вас Алекса, — широко улыбнувшись, заявил Юрген, упираясь кулаками в стол. — Не переживайте, я верну его вам в целости и сохранности через полчаса.

Я с облегчением поднялся и вылез из-за стола. Бросив свое недопитое пиво, как будто и правда планирую вернуться, хотя я и не собирался.

— Прошу садиться, — Юрген махнул в сторону одного из свободных столов. Час был поздний, так что народу было на самом деле не очень много.

— Вы ради этого подняли меня с постели, герр Юрген? — недовольно спросил хмырь. — Вам просто не с кем было выпить? Могли бы присоединиться к…

— Заткнитесь, Генрих или как вас там на самом деле зовут, — губы Юргена изогнулись. Не то улыбается, не то презрительную мину корчит.

— Я не понимаю, — бросил хмырь. — Если это какая-то шутка, то…

— Заткнитесь и слушайте меня, — немигающий взгляд Юргена вцепился в лицо хмыря, как два рыболовных крючка.

А я вдруг понял, почему его голос показался мне таким знакомым, хотя лица его я точно никогда не видел. Скрипучий, как рассохшаяся калитка. Это был «Баба Яга». Тот самый тип, который вербовал «отличника» ночью в архиве комендатуры.

Глава 25

И вечер как-то сразу перестал быть томным. До этого я скорее делал вид, что мне безумно интересно. Расточал поддельное, но достоверное дружелюбие к соседям по столу, которые искренне считали себя моими приятелями. Делал вид, что помню, кто они такие. Потом сделал серьезное лицо, когда увидел Шалтая и этого вот… Но теперь мой дремавший мозг проснулся. Шалтай и Баба Яга перекидывались короткими фразами. Баба Яга так старательно делал вид, что он не в теме и не понимает, о чем говорит Юрген, что у меня даже мелькнула шальная мысль о том, что все это могло быть ловушкой на Шалтая, и он только что обеими ногами в нее въехал. И что ему надо бы думать, не как британского шпиона из-под удара выводить, а самому спасаться. Но эту мысль я быстро забраковал, как воспаленный плод воображения сонного мозга.

Я молча слушал профессиональную перебранку двух резидентов, иногда оглядываясь на соседей по бару. В принципе, место встречи Шалтай выбрал вполне безопасное. Посетителей было уже немного, и они находились в такой кондиции, что всерьез прислушиваться к происходящему за соседним столиком они бы стали только в том случае, если там происходит что-то интересное. Ну, там, драка или, скажем, наливают всем от щедрот. Простой треп не вызывал в лицах барных выпивох даже тусклой искорки интереса. Это хорошо.

Сдался Баба Яга как-то неожиданно. Вдруг. Только что кривил губы и отвечал односложными угрозами, а вот из него будто невидимый стержень выдернули. Обмяк, как сдувшийся мяч, стал резко похож на уставшего старика. Он потер виски и сморщился, будто голова его раскалывалась от боли.

— Ладно, допустим, я вам верю, — сказал он. Уголки губ опустились вниз. Лицо как-будто стало черно-белым и плоским. Только что за столом сидел заносчивый аристократ, сделавший отличную карьеру в Третьем Рейхе, с респектабельным настоящим и светлым будущим. И вот вместо человека за столом осталась только бледная тень. Вслух он еще это не признал, но в голове и в душе понял, что Шалтай целиком прав, что пара часов у него есть, чтобы сбежать, но это все. Финита. Поражение. Поджав хвост, улепетывать назад под крылышко короля Георга VI, а потом на заслуженную пенсию.

Интересно, почему Шалтай вообще его спасает? Хотя почему именно спасает… Юрген глубоко внедренный резидент, вряд ли хоть одно из его действий имеет простую общечеловеческую мотивацию. Может быть, раскрытие Бабы Яги так или иначе приведет к нему, а может еще что-то… Может даже что-то вообще дикое, типа, нужно, чтобы Британия получила какие-то сведения и посчитала их достоверными.

Короче, не лезь, дядя Саша. Шпионаж — искусство хрупкое, и лезть в него неуемным своим любопытством не стоит. Работает человек. А я в меру сил помогаю.

— Алекс, ты знаешь, где улица Рябиновая? — Шалтай, до этого момента делавший вид, что меня за столиком вообще нет, вдруг обратился ко мне.

— Эээ… — я ненадолго завис. — Вроде где-то на юге, да?

— Я знаю, — буркнул Баба Яга. — И мне не нужны провожатые, я смогу и сам выбраться.

— Думаю, что время вашей импровизации закончилось, — жестко сказал Юрген. И снова повернулся ко мне. — Рядом с бывшим домом по Рябиновой, четырнадцать стоит каменный остов колодца с журавлем. И груда досок. Под досками, если подойти пять часов от колодца, есть проход вниз. Доставь этого человека к… Нашему общему знакомцу в лесах. И проследи, чтобы он себе пулю в башку не пустил.

— Даже в мыслях не было, — Баба Яга гордо приосанился. Точнее, попытался, потому что вышло неубедительно.

— Хорошо, если мне показалось, — холодно произнес Юрген. — Ключи от машины под совой. Просто запомни, на месте поймешь. Все, выметайтесь, у вас чертовски мало времени.

Баба Яга тяжело поднялся. Бл*ха, как же он поменялся за этот разговор! Из пожилого, но крепкого дядьки в старую развалину, скрипучую, как его голос. Сколько ему по-настоящему лет, интересно? Пятьдесят? Семьдесят?

Я приобнял нежданного подопечного за плечи и принялся невнятно рассуждать о поэзии Гейне, сбиваясь на рассказывание какого-то анекдота без начала и конца. Баба Яга показал, что он, все-таки профи. Разговор подхватил, спорил со мной заплетающимся языком, покачивался. Так что со стороны мы выглядели очень органично — просто подвыпившая пара приятелей идет домой из бара.

Эту маску мы скинули тотчас же, как только свернули с более или менее освещенной Плаунер в тенистый запущенный сквер, до которого пока что не добрались вырубщики — Псков готовился к зиме.

Баба Яга сбросил брезгливо мою руку с плеча и процедил сквозь зубы непристойное ругательство на немецком. Я не стал с ним спорить. Не могу сказать, что пылал к нему приязнью и доверием. Честно говоря, я был бы как раз рад, если бы он пустил себе пулю в голову. Но Шалтаю он зачем-то нужен живым. Так что придется сквозь ночь тащиться к лежке Слободского и надеяться, что они в очередной раз не поменяли дислокацию. Сомнительная радость — таскаться по ночному лесу. Впрочем, до леса еще добраться надо.

До Рябиновой мы добрались практически без приключений. Переждали столкновение патруля с какими-то неудачливыми темными личностями. Явно вышли на промысел, но что-то пошло не так, и эстонские каратели ухватили недорослей за мягкие части тела. Парней было жалко, на самом деле. Скорее всего, судя по быстрому и жестокому допросу, до утра они не доживут. Но спасать их у меня даже душевного порыва не возникло. Они представляли, на что шли. Кроме того, грабить они явно собирались своих же соседей. А за такое…

А ну отставить эти мысли, дядя Саша! А то я эдак до оправдания концлагерей логическими выкладками дошагаю. Нельзя так. Не по-человечески это.

Ага, а вот и нужное место.

Колодец с торчащими вверх останками журавля. Доски. Кусты. С указанной Шалтаем стороны нашелся вход в погреб, который тоже снаружи выглядел подгнившими досками.

Схрон оказался очень практичным и утилитарным. Вещмешок с несколькими консервами и теплыми шмотками. Немного денег. Фонарь. Это явно не запасная база, просто точка на случай внезапного бегства из города. Наверняка у Шалтая должно быть несколько таких. Один вот пригодился…

Я взвесил в руке вещмешок, повернулся к Бабе Яге и сунул ему. Мне все это богатство сейчас явно ни к чему. Это ему надо будет по лесам ныкаться и границы переходить.

— Не знаю, кто ты такой, парень, но зря ты это все, — устало сказал Баба Яга, вцепившись глазами в пистолет. Н-да, хреново когда доставлять живым надо человека, мечты о самоубийстве у которого на лбу аршинными буквами написаны.

— Зачем я вам сдался живой? — продолжил гнуть свою линию Баба Яга. — Захватят меня, так я же сдам вас всех с потрохами, пыток дожидаться не стану.

Я аккуратно поставил фонарь на полку, где когда-то явно стояли банки с соленьями. Развернулся, шагнул к Бабе Яге и засветил ему парочку оглушительных затрещин.

— Слушай ты, баба яга в тылу врага, — сказал я, ухватив британского шпиона за воротник и притянув поближе к лицу. Чтобы слышал лучше, обмудок такой. — Думаешь, сучий потрох, мне есть дело до твоей сраной жизни? И других дел у меня нет, кроме как твою жопу из Пскова вытаскивать? Хочешь стреляться? Вперед. Я даже зраядить помогу, чтобы ты своими трясущимися пальцами патроны не рассыпал.

В глазах Бабы Яги мелькнула злость. Ага, значит понимает он по-русски, бриташка трусливый! Ожившим взглядом он наблюдал, как я резкими движениями вбиваю патроны в магазин пистолета.

— Давай, стреляйся, — я криво ухмыльнулся и протянул ему заряженный ТТ рукояткой вперед. — Скажу, что не уследил. Что ты, трусливое говно, предпочел вот так соскочить, а не сделать все возможное, чтобы работу закончить.

— Да что ты знаешь о моей работе, мальчишка⁈ — взвился Баба Яга. К пистолету руку не протянул, даже наоборот — за спину спрятал. Щеки порозовели. Ага, зацепил я тебя, сволота…

— Достаточно, чтобы понимать, насколько ты облажался, — холодно сказал я. — Так что, передумал стреляться?

Баба Яга сжал губы в ниточку и отвел взгляд.

— Приступ малодушия, — сказал Баба Яга, снова переходя на немецкий. — Что за сова имелась в виду?

Я сунул ТТ за пояс и снова взял с полки фонарь. Поднял его над головой, оглядываясь. Ага, вот она, сова. Нарисована углем на дощатой стене. Я легонько постучал костяшками пальцев по доскам. На той стороне пусто. Значит доски только выглядят крепко сидящими. И если подцепить пальцами ту, что с совой…

Опа… Из темной щели пахнуло запахом земли и прелой травы. Надеюсь, это не мина с фосгеном, а просто тюфяк из соломы отсырел…

Ход, похожий на благоустроенный окоп времен первой мировой, был недлинным и вывел нас к заросшему оврагу с почти пересохшим ручейком на дне.

— Еще одна сова, — сказал Баба Яга, ткнув пальцем на толстое корявое дерево. Сова была вырезана на коре.

Все у Шалтая какими-то шарадами…

Ключи нашлись в дупле этого самого дерева. Осталось теперь найти машину.

Пролесок негустой, а впереди шагах в двадцати, подозрительно чернеет чаща. Двинулись туда. Так и знал, не чаща это вовсе, а наваленная куча хвороста, будто кто-то заготовками дров занимался, да бросил все и убежал. Я протиснулся сквозь сухостой и уперся в серый невзрачный «Опель». Ого! Несмотря на его непритязательность, это все-таки полноценное авто с крышей и дверями, не то, что упрощенная «лоханка».

— Что встал? — повернулся я к Генриху.

Конечно, его настоящее имя совсем не такое. Но британский шпион вряд ли поведает мне его, поэтому для меня он, как и для фрицев, Генри.

— Помогай! — я первым начал разгребать завал.

Мой попутчик тяжко вздохнул, и принялся оттаскивать ветки от машины.

Я попробовал завести «Опель». Мотор на удивление «схватился» почти сразу и бодро затарахтел. Ф-ух… Одной проблемой меньше.

Дороги окрестные я уже хорошо выучил, сейчас доберемся на автомобиле до леса, перепрячем машину, а дальше пешком до отряда Слободского. При этой мысли сердце приятно екнуло. Я скоро увижу Наташу. Надеюсь с ней все в порядке.

Я сел за руль, и мы тронулись. Как назло, небо затянуто тучами и ничего не видно. Пришлось включать фары — маскировки ноль. Надеюсь проскочим.

Но по закону подлости, если есть малейший шанс, что приключится какая-нибудь гадостная пакость, то она непременно произойдет. Здесь и сейчас.

Проехав километров пять по направлению к лесу и уже углубившись в редколесье, мы неожиданно напоролись на отделение мотоциклистов. Три экипажа по два человека стояли на обочине с заглушенными двигателями и курили. Мы выехали прямо на них. Япона-матрёна! Какого хрена им тут надо? Очевидно двигались по направлению к Пскову со стороны железнодорожной станции Заовражино и остановились на перекур.

Завидев «Опель», один из автоматчиков вальяжно вышел на середину дороги, перегородив нам путь и властно подняв руку вверх.

Я спешно пробежал глазами по обочине и прикинул расклад сил. Можно расстрелять автоматчика (хотя из «Опеля» это сделать проблематично, это не «лоханка» надо в окно высовываться), но остальные фашики уже держали руки на стволах. Не успеем мы смыться, как нас закидают ливнем пуль. Твою дивизию! Придется останавливаться.

— Давай, Генрих… Выручай наши жопы! — я положил пистолет на колени и начал притормаживать перед отделением. — Разберись с ними. Скажи, что у тебя особое поручение, придумай что-нибудь.

— Нет у нас пропуска и утвержденного маршрута, — британец приуныл, послал бог напарничка, блин…

И пистолет только у меня.

Я опустил стекло, в ночном воздухе повисла звенящая тишина. Фрицы, которые до этого галдели и обоссывали кусты, даже перестали курить, уставившись на приближающийся автомобиль. Я остановился. Старший из них подошел со стороны пассажира и постучал по окну. С водилой, то есть со мной, не стал разговаривать. Судя по машине, понял, что везу чин явно офицерского пошиба.

— В чем дело? — недовольно спросил Генрих, опустив стекло и состряпал важную мину.

— Ваши документы, — вежливо спросил унтрер.

Тот протянул ему свое удостоверение, проверяющий посветил фонариком и вытянулся по струнке, но не отстал. Вот падла. — Простите герр Миллер, но нужно разрешение на выезд из города и…

— Послушайте, унтер-офицер, как вас там?

— Ганс, Ганс Бахман.

— У меня особое секретное задание санкционированное…КЕЕМ???… — при этих словах Генри многозначительно поднял палец вверх, — вы нас задерживаете. — Если вы не хотите неприятностей, немедленно пропустите нас. И я не буду сообщать руководству о вашей выходке.

— Еще раз прошу прощения, герр Миллер, но мы не можем вас пропустить. У нас приказ, проверять все транспортные средства. Пожалуйста, предъявите требуемые документы и проезжайте.

Вот, бляха! Какой настырный. Во время разговора я лихорадочно прокручивал в мозгу возможные варианты дальнейших событий, но исход ни одного из них меня категорически не устраивал. Попутно, я незаметно обшаривал машину. Вдруг старина Юрген позаботился и о пропуске, и я наткнусь сейчас на спасительную бумажку.

Хреночки! Никаких бумажек и пропусков! Только холщевый мешочек на заднем сиденье. Я повернулся и стянул его к себе. Унтер на меня покосился, но ничего не сказал. В темноте он не особо разглядел, что я там химичу, а светануть еще раз фонариком в машину Миллера он не решился.

Мешок увесистый, внутри что-то твердое на ощупь. Незаметно запустил туда руку… Гранаты! Родные эфки, а в просторечье «фенюша» или «лимонка». Спасибо, Шалтай, и на этом…

Пока Генрих пререкался с фрицем, к нам уже стали подтягиваться остальные мотоциклисты. Я незаметно разогнул усики предохранительной чеки гранаты, прижимая рычаг к корпусу. Затем вторую «расчехлил». Это оказалось не просто, так как нужно было еще и удерживать рычаг первой лимонки, чтобы не рванула. Но таким упражнением я частенько баловался в прошлой жизни.

— Я вас попрошу выйти из машины, герр Миллер! — унтер уже перешел на командный тон, просек, что Генрих ездит ему по оттопыренным арийским ушам.

Медлить нельзя. Сдохните, твари! Я швырнул сразу две гранаты через окошко в приближающихся фрицев. Те в темноте даже не сообразили сразу, что упало им под ноги, только услышали звук бухающих о землю каких-то увесистых предметов.

— Ложись! — крикнул я и нырнул на пол.

Ф-1 оборонительная граната, швырять надо из-за укрытия, иначе сам встрянешь.

Британец среагировал на удивление быстро (сработала таки шпионская выучка) и вжался между сиденьем и доской приборов.

Унтер вскинул автомат, но я оказался быстрее, всадил ему в живот пулю прямо через дверь. Спустя долю секунды грянули два взрыва. Брошенные мной гранаты бахнули почти одновременно и разметали солдат, которые уже готовились нас покрошить.

Осколками посекло машину. Стекла посыпались звенящим дождем мне на хребет. Железо не пробило. Осколки, благо, не пули.

— Жив? — я распрямился на сиденье и, хрустнув передачей, надвил на газ.

Машина споткнулась о труп унтера и переехала его, набирая скорость.

— Да, — ответил Генрих, перехватывая с моих колен пистолет.

Вдогонку нам уже строчил автомат, кто-то из гадов все-таки выжил.

Бах! Бах! Бах! Не жалея патронов, отстреливался шпион. Я не видел, попал он или нет, только автомат после его выстрелов заткнулся.

— Что там? — спросил я, сворачивая на боковую дорогу, чтобы уйти с линии возможного огня.

— Тишина… Погони нет.

— Пронесло, — выдохнул я, выискивая знакомый маршрут.

Но машина вдруг обессилела и движок никак не хотел набирать обороты. Черт! Я остановился и оббежал вокруг авто.

— Все! Приехали. Радиатор пробит! Дальше пешком.

Сзади раздалось характерное тарахтение мотоциклетного двигателя. Твою дивизию! Все-таки погоня за нами образовалась…

Глава 26

Я спешно обшарил сдохший «Опель», но ничего полезного не нашел. Жаль… Один ТТ на двоих — так себе вооружение.

— Уходим! — скомандовал я, но тут же услышал приглушенные расстоянием выстрелы.

Они доносились откуда-то слева, совсем не там, где мы напоролись на отделение мотоциклистов. Обложили! Промелькнула поганая мысль, но потом понял, что стреляют явно не по нам. Где-то идет бой. План в моей голове сразу круто поменялся. Если недалеко замес, то вряд ли нас будут преследовать по ночному лесу. Получается, что приближающийся звук мотоциклетного двигателя — не по нашу душу. Сколько там осталось в живых после работы гранатами? Максимум пара-тройка человек. Их можно попробовать и с одним пистолетом ликвидировать.

— Прячься, — махнул я Генриху и сам залег в кусты на обочине.

Через минуту из леса показался луч фары. Мотоцикл поравнялся с нами. Один! Он один и даже коляска пустая. Удачно-таки я лимонки швырнул.

Вот фриц уже почти проехал мимо. Я вскочил на ноги и, уже не прячась, расстрелял его в спину.

Мотоцикл крутанулся и зарюхался в кусты, а седок охнул и свалился в траву. Мы подбежали к убитому, но он оказался еще жив. Пытался схватится за висевший за спиной автомат, но я мигом наступил ему на горло и выдернул из рук оружие.

— Куда направляешься? — спросил я по-немецки. — Что там находится? — махнул я в сторону доносящихся выстрелов.

Фриц хрипел, истекая кровью. Вот-вот коньки отбросит. Я убрал ногу с горла и повторил вопрос.

Фашист испуганно таращился и лепетал какую-то молитву. Для разговорчивости, я ткнул стволом автомата ему по зубам.

— Я из отделения охраны лагеря Аненербе, — проскрежетал пленный. — Там мы ведем раскопки.

— Ясно… Спокойной ночи.

Хрясь! Я размозжил ему голову тыльной частью автомата, метясь сразу под каску. Уже и так нашумели, не стал больше стрелять. Спешно обыскал, забрал документы, русские рубли, запасной магазин, фляжку.

Пистолет вручил Яге, а сам вооружился автоматом. Вот так-то веселее будет.

— Ты куда? — встрепенулся напарник, увидев, как я углубляюсь в чащу, откуда доносилась канонада. — Там опасно…

— Ясен пень, что не светский прием, — буркнул я. — Пойдем проверим. Кажись, наши тоже там. Может, помощь потребуется.

— Тебе сказали доставить меня в отряд, — проблеял шпион.

— Не ссы, прорвемся. Шевели колготками, — с этими словами я нырнул в чащу.

Через минут десять быстрого хода мы выбрались на поляну. Картина маслом. Кругом траншеи и странного вида квадратные ямы, но не окопы. Горящие брезентовые палатки. Грохот выстрелов. По фрицам палят из леса. Их немногочисленные остатки залегли в одной из траншей. Кто-то пытался обойти немцев с фланга, но фрицы подавляли такие поползновения на корню огнем из пулемета.

У меня они, как на ладони. Добрый вечер, к вам в гости дядя Саша пришел. Тра-та-та-та! Я полоснул очередью пулеметчика и его помощника, который готовил ленту. Бах! Бах! Рядом мне в поддержку загавкал «ТТ» Яги.

Пока немцы сообразили, что по ним стреляют со спины, мы успели положить с десяток фрицев. Остальные три калеки бросили оружие и вскинули руки.

— Не стреляйте! Не стреляйте! — голосили они вразнобой. — Мы сдаемся!

Герои, блин. Не хотят умирать за дело великой Германии, а жаль.

— Мордой в землю, руки за головы! — скомандовал я на немецком. — Шевельнетесь — убью!

Фашики послушно попадали и сцепили руки на затылке.

— Эй! Землячки! — я сложил руки рупором и прокричал в темноту, откуда стихли выстрелы. — Свои! Не стреляй! Немчура сдается!

На всякий пожарный я не выходил из кустов. Свои тоже пристрелить сгоряча могут.

— Кто говорит? — раздался окрик, голос показался мне до боли знакомым.

— Капитан Волков!

— Александр Николаевич! Ты ли это?

— Он самый, с кем имею честь?

— Капитан Слободский!

— Федор Ильич! Прикажи своим архаровцам не стрелять. Я выхожу. Фрицы здесь в траншее. Сдались, паскуды!

— Не стрелять! — гаркнул командир партизанского отряда, и из темноты в нашу сторону потянулась цепочка бойцов.

— Ну здравствуй, дорогой! — Слободский хотел пожать руку, но махнув, крепко обнял и похлопал меня по спине. — Ты всегда появляешься неожиданно, но так вовремя.

— Работа такая, — улыбнулся я, пожимая руки еще и бородатым мордам, что вылезли за командиром из леса.

Только одному не пожал. Хорек-особист таращился на меня, как на приведение. Видно, что натерпелось Хайдарову задать пару колких вопросов, но придраться не к чему. Вот трупы фашистов. Вот пленные рылом в песок. Все чин по чину…

— Что за войнушку вы тут затеяли? — спросил я командира, отведя его в сторонку.

— Приказ из Центра получили взять полевой лагерь. Сам не знаю, что в нем ценного, — пожал тот плечами. — Местность стратегически пустая, ни складов, ни огневых рубежей. Шут его знает, что за птиц мы накрыли. Спасибо за помощь, Саша. А это кто с тобой? — кивнул он на Генриха.

Я в двух словах объяснил ситуацию Слободскому, но проныра особист тоже уши рядом грел.

Слободский и Хайдаров потеряли ко мне интерес в тот же момент, когда поняли, что за старика я приволок с собой. Командир махнул рукой ребятам, мол, действуйте, как запланировано, и они с особистом оттеснили Бабу Ягу к ближайшей палатке, и полог за ними закрылся. А я от нечего делать, пошел бродить по разоренному лагерю. Партизаны деловито занимались кто чем. Довольно слаженно, будто имели на этот счет четкие указания. Тела убитых фрицев стаскивали к квадратным ямам археологического раскопа, лучи фонарей выхватывали из мрака стройные ряды квадратных палаток, тенты, красные флаги с черными свастиками.

— Вот тебе, погань фашистская! — бородатый партизан в телогрейке сорвал ближайший свастон и принялся яростно его топтать.

«Что они тут искали, интересно?» — подумал я, направляясь к самому большому тенту. В свете фонарей было видно, что там топчется довольно много народу.

— Я нашел! — закричал кто-то. — Вот же он, вот!

Под тентом был склад или что-то вроде. Возвышались полки деревянных стеллажей, заставленные бутылями, коробочками и коробами для бумаг. Рядом лежали длинные ящики вроде оружейных. Предмет, вокруг которого поднялась шумиха, тоже выглядел как ящик. Или как гроб, разве что побольше. Метра три в длину, полтора в ширину и метр в высоту. Распанкован всякими знаками он тоже был по самое не могу. Крышка закрыта на внушительный замок, четыре бумажных пломбы с символами «Аненербе». Надписи «Не вскрывать!» со всех сторон, череп с костями, свастики, еще какие-то буквы — не успел прочитать. В руках одного из партизан появился фомка, которой он и принялся вскрывать один из длинных ящиков. Не тот, который явно был главным на этом складе, а типа оружейного. С треском крышка поддалась.

— Что это еще тут такое? — парень посветил вниз фонарем и задумчиво почесал в затылке. В длинном ящике рядком были выложены черепа не то волков, не то больших собак.

— Не двигаться! — раздался из темноты окрик. Авторитетным таким голосом. Не терпящим возражений. Хм, интересно. Кто это у них тут командует? Вроде и Слободский, и Хайдаров сейчас заняты.

Из тени выступила весьма колоритная троица. В центре — невысокий худощавый типчик в круглых очках, защитной форме со знаками различия майора госбезопасности. Нарукавная нашивка только у этого НКВД-шника была странная. Не то змея к конвульсиях вокруг шестиугольника, не то неровная модель атома, в темноте было не разобрать. Что за хрень? Впервые вижу вообще такую эмблему! Двое других — здоровые такие амбалы. Тоже в НКВД-шной форме. На фоне мелкого они смотрелись еще огромнее — мордовороты с бычьими шеями.

— Приказ был не вскрывать ящики! — глаза очкастого сверлили проштрафившегося партизана. Тот был на голову выше майора, но под его взглядом скукожился до размеров нашкодившего ребенка. Даже фомку за спину спрятал.

— Так это… Я думал, что только тот ящик… Думал, что тут патроны или консервы… — залепетал он, оглядываясь в поисках поддержки. Но остальных тоже как будто придавило тяжелым взглядом субтильного очкарика. Опа, а судя по движению в темноте, НКВД-шники пришли не втроем, кто-то там еще копошится с той стороны.

— Ты понимаешь, солдат, что только что нарушил четкий приказ? — отчеканил очкарик. — Во время совершенно секретной операции?

Парень, щеки которого только что горели от стыда, резко побледнел. Даже губы побелели. И затряслись. Фомка выпала из ослабевших пальцев и стукнулась с громким лязгом об камень.

— Товарищ майор, я ничего не видел… — залепетал он.

— Построиться всем! — рявкнул майор.

В этот момент мою руку сжала чья-то ладонь и потащила назад. Еще не обернувшись, я понял, что это Наташа. Не знаю уж, как. Чутье. Теплая волна нежности, прокатившаяся по телу от макушки до пяток. Я послушно шагнул назад, в проход между двумя брезентовыми стенами квадратных палаток. Развернулся и сжал Наташку в объятиях. Зарылся носом в ее волосы.

— Наташка… — прошептал я. — Живая!

— Ты что делаешь, дурак! — возмущенным шепотом проговорила она. Но не оттолкнула меня, а наоборот, обняла крепче. — Тебе нельзя им на глаза попадаться, прицепятся же!

— А кто они и откуда взялись? — спросил я, чуть отстранившись и заглянув Наташе в лицо. Похудела, щеки ввалились. На скуле — свежая царапина с засохшей каплей крови. Пятна гари на воротнике. Сердце забилось сильнее. Как же я был рад ее видеть! Даже не хотелось в этот момент думать, что за хмыри с краповыми петлицами принялись тут распоряжаться.

— Неделю назад приехали, — прошептала Наташа. — С заданием провести операцию в Заовражино и захватить лагерь. Командир приказал никаких вопросов не задавать и подчиняться беспрекословно.

— А что за эмблемы у них? — спросил я. — Не видел таких раньше…

— Я тоже не видела, — Наташа отстранилась и потащила меня дальше, за палатки. — Отойдем, а то услышат еще.

На складе тем временем очкарик по очереди задавал вопросы тем, кто оказался в зоне его видимости и сейчас стоял в строю. Партизаны отвечали односложно, голоса у некоторых явно подрагивали, когда те пытались убедить НКВД-шника, что даже одним глазом не успели увидеть содержимое этого дурацкого вскрытого ящика. А вокруг деловито топали сапогами рослые ребята в защитной форме и синих фуражках.

— Командир сказал, что сегодня они уедут после операции, — с облегчением сказала Наташа. — У них там два грузовика. Заберут все и уедут.

— Да и пес с ними, — я махнул рукой и снова обнял Наташу. Нашел ее губы своими. И на несколько мгновений мир вокруг буквально перестал существовать. Реальными были только мы двое.

— Ужасно нервно было, — сказала Наташа, когда отдышалась. — Мы по лагерю на цыпочках ходили. Все, даже командир. Вопросов не задавали, но что-то все равно просочилось. Фрицы под Заовражино нашли какое-то особенное захоронение или что-то в таком духе. И им ни в коем случае нельзя было позволить вывезти находки из СССР. Нам так сразу и сказали, что штурм будет до победы, не считаясь с потерями.

— Из-за каких-то коробок с черепами? — хмыкнул я.

— Тссс! — Наташа прижала палец к моим губам. — Не знаю, что там, и знать не хочу. Лишь бы они побыстрее уехали. У нас и так тут дела непростые, третий раз пришлось дислокацию менять. Смирнов и Поленов погибли… Мы собирались мост подорвать, а тут эта операция… — Наташа шмыгнула носом. — На самом деле, нам очень повезло, что вы шуму наделали. Взрывы и выстрелы твоих рук дело?

— Напоролись на отделение мотоциклистов, — кивнул я.

— Караул на вас отвлекся, тревога поднялась, но не в нашу сторону. Получается, мы им поначалу в спину ударили. А потом и вы подмогли. Прохора только осколками поранило, но он сам дурак, что высунулся.

Наташа говорила торопливым шепотом. Я слушал ее, обмирая от накатывающей нежности. Главное, что она жива. Она здесь, рядом со мной. Ее тонкие пальчики нежно рисуют узоры на моей ладони.

По ту сторону палаток зафырчал двигатель машины. Потом скрипнули тормоза. Что-то стукнуло, что-то лязгнуло. Похоже, разборка закончилась, и теперь добычу грузили на грузовики, чтобы успеть вывезти до рассвета.

Бл*ха, до рассвета! Мне же нужно еще успеть вернуться в город и, как ни в чем не бывало, выйти утром на работу. Перед мысленным взором появилась Марта, капризно морщившая носик. Совесть немедленно кольнула в пятую точку, и я снова порывисто обнял Наташку. Мою Наташку. Ни одна шпионская фифа-аристократка или немецкая вертихвостка никогда с ней не сравнится.

— Ну ты чего? — Наташа хихикнула и прильнула головой к моему плечу. — Живы ведь остались, значит все хорошо!

— Все хорошо, милая! — я уткнулся носом в ее ухо. — Только идти мне пора уже, вот что. В город надо вернуться до того, как рассветет. А значит я еще неизвестно когда тебя увижу.

— Известно когда, — Наташа снова хихикнула. — У меня задание в Пскове, я там целую неделю пробуду с завтрашнего дня. Можем прямо сейчас вместе пойти, раз такая оказия.

Глава 27

Комендатура с утра жужжала, как растревоженный улей. Всех растревожили две новости. Во-первых, вчера, оказывается, немцы взяли Царское Село. А во-вторых, сегодня после обеда на вокзал Пскова оттуда прибудет первый торжественный поезд. То есть, железнодорожные пути, которые компания Тодта с усердием кротов чинила последние недели, восстановлены. Плюс были еще какие-то фронтовые успехи, но в нашей части комендатуры в основном обсуждались эти две новости. Предвкушали фрицы праздник, который будет на вокзале. Там прямо на перроне, говорят, возвели сцену, артисты будут выступать. Всякие певички и танцоры. И даже на рыночной площади местным жителям пообещали от щедрот какое-то угощение выкатить.

Марта встретила меня ослепительной улыбкой и игриво погладила себя по груди. Пара пуговок на гимнастерке была расстегнута, в ложбинке между ее массивных грудей покоилась подвеска с изумрудом, мой подарок. Я прикрыл глаза ладонью, типа ослеплен ее красотой. На самом деле мысленно считал до пяти, чтобы подготовиться к тому, что придется сейчас играть восторженно-влюбленного.

— Сногсшибательно выглядишь! — сказал я, подошел и чмокнул ее в щеку. Скользнул губами по коже, легонько куснул за ухо.

— Я приготовила сегодня кое-что особенное, — прошептала она. — После праздника мы идем ко мне!

— Обязательно, — я с трудом растянул губы в улыбке. В голове лихорадочно закрутились мысли. Праздник. Большой праздник на вокзале. Все шишки будут там, не считая всех других-прочих. Идеальное место и время, чтобы устроить Рашеру и его жене разоблачение. Только вот как это сделать…

— Милый, мне надо успеть переодеться к празднику, так что сейчас нам нужно ударно поработать, — промурлыкала Марта, поглаживая мои штаны спереди. — Я положила тебе на стол документы, все должно быть сделано до обеда. Ты ведь справишься, мой волк?

— Обязательно! — снова повторил я, и с облегчением бросился к своему столу. Надеюсь, я не слишком стремительно от нее отпрянул. Но каждый раз после встречи с Наташей, приближаться к Марте было все труднее. Пачка доков была внушительной, но не запредельной. Я взял ручку, чистый лист и приступил. И поскольку перевод на немецкий не требовал от меня никакого напряжения мозгов, принялся обдумывать план. В принципе, все могло сложиться, вот только всяких «но» и «если» набегало как-то многовато. Никто из моих сподвижников не умеет так метко стрелять, чтобы легко ранить, но не убить. Значит нужно кровь из носа до праздника успеть увидеться с Наташей. Выполнимо. Просто вместо обеда сбегаю по-быстрому до партизанской конспиративки. Либо застану ее там, либо оставлю сообщение. Задача несложная… надо только программу праздника до этого момента найти…

Так, дядя Саша, ты отвлекся! Куча документов меньше не становится, так что отставить повторять в голове план на все лады!

Я погрузился обратно в переводы. Марта за столом напротив, стрекотала на печатной своей машинке со скоростью пулемета.

— А, шайсе… — прошипела она, с жужжанием выдернула лист из машинки, смяла его, бросила в корзину и заправила новый. Нахмурила свой гладкий лобик, видимо, чтобы получше сосредоточиться и снова принялась бить по клавишам. Торопится, вот и косячит. Я опустил глаза на свой стол, перечитал написанное. Чертыхнулся мысленно. Тоже фигни написал, пока об отвлеченном думал. Смял лист и бросил его в мусорную корзину. Марта хихикнула и подмигнула. Я развел руками.

За дверью графа зазвучала торжественная музыка. Прислушался. Это опять был Вагнер. Граф всегда включает Вагнера в особо волнующие моменты. Насколько я успел услышать, у него там трое посетителей, совещание по поводу логистики какое-то. Видимо, стало очень нервно, вот он и решил разрядить обстановку, врубив во всю мощь своего патефона арию из «Гибели богов». Я хмыкнул. Ну, удачи вам, ребята. Особенно если кто-то подумает вякнуть, что они зря теряют время на всякую там музычку.

* * *

Нда, антураж, конечно, уровня «потемкинская деревня»… Особенно зияющие дыры прикрыли полотнищами со свастикой, мусор и кирпичную крошку с площади убрали, поставили несколько лотков — с самоварами с горячим чаем для тех, кто осенью мерзнет. И с прохладительными напитками для тех, кому все еще жарко. Оркестр играл бравурный марш. Народ потихоньку собирался. Благодаря графу, я оказался среди «благородной» публики. На наспех, но вполне добротно сколоченной трибуне. Я крутил головой. Ага, правее и выше — Зиверс и Доминика. Пани Радзивилл блистала в каком-то умопомрачительно-сверкающем платье и золотой шляпке с вуалеткой. Рядом с ними — Зигмунд Рашер и Каролина Диль. Согласно программер, Рашер будет выступать третьим. Сразу после Черепенькина. Как этот рябой тип ухитрился пролезть в первую тройку — ума не приложу. Похоже, он тот еще ушлый тип.

Я покрутил головой. Ага, кажется, Наташа засела вон в той купе высоких деревьев с той стороны путей. Обзор должен быть отличный, прямо напротив трибуны. Ну, я так подумал. На самом деле, я ее там не видел.

Первым на трибуну выступать вышел Зиверс. Помахал публике руками, зиганул, как водится. Все вскочили, вскинув руки в ответном приветствии. Я подавил смешок, вспомнив знаменитое фото, где толпа зигует, и только один парень стоит и лыбится. Велик соблазн был поступить так же, но не тот случай. Вокруг шныряло множество фотографов, а я планировал пожить подольше, чем до момента, когда будут проявлены негативы. Потом Зиверс заговорил. И тут же к моему уху склонился граф.

— Герр Алекс, надеюсь, вы понимаете, что сейчас для нас с вами начинается очень ответственная работа, да?

— Вы собираетесь взять меня с собой в Царское Село? — шепотом спросил я.

— Разумеется! — серьезно ответил граф. — Мне докладывают, что сотрудники музея очень много ценных экспонатов уже спрятали. И нашей с вами задачей будет непременно их найти. Они представляют собой очень большую ценность, чтобы гнить закопанными где-то в земле.

— И когда мы выдвигаемся? — я бросил взгляд в сторону Рашера и его супруги. Рашер что-то шептал ей на ухо, она жеманно хихикала.

— Думаю, через три дня, — ответил граф.

— Залы для новой экспозиции уже подготовлены, — вполголоса сказала Марта. — Так что можно и раньше.

— Три дня, — твердо сказал граф. — Наши солдаты должны сначала провести зачистку от партизан. Нам с вами незачем путаться у них под ногами, — граф вздохнул. — Надеюсь, что за это время они не разрушат невозвратно… многое…

Публика громко засмеялась какой-то удачной шутке Зиверса. Раздались аплодисменты. Граф недовольно поджал губы и замолчал. Зиверс подкрутил свои щеголеватые усы и спустился с трибуны. Вместо него на место оратора забрался Черепенькин. Ну и рожа у него все-таки… Видал я многих уродцев, но псковский бургомистр на чемпионате по уродству занял бы второе место. Потому что урод.

Он надулся важностью и открыл рот.

Но в этот момент раздался оглушительный гудок приближающегося поезда. Публика заорала и захлопала, так что никто не услышал, что там бормотал Черепенькин. Толпившиеся на перроне подались вперед, начали махать шляпами, раздались радостные выкрики.

К псковскому вокзалу приближался торжественно разукрашенный поезд. Весь в свастиках и орлах, на кабине сидят солдаты в форме и машут руками. Оркестр громко заиграл бравурный марш. Черепенькин нахмурился недовольно, но в его сторону уже никто не смотрел.

Поезд еще раз пронзительно засвистел и остановился у перрона.

Радость и ликование растянулось минут на десять — сошедших с поезда обнимали, громко приветствовали, грохали пробки шампанского, играл оркестр, кто-то даже принялся танцевать, но в такой давке это получалось не очень.

Бл*ха, что-то я не подумал про поезд… Если Наташа действительно засела в тех деревьях, то как он ей сейчас весь вид перегородил…

Через некоторое время тишина снова восстановилась, но слушать Черепенькина не стали — время его выступления закончилось. О чем ему взобравшийся на трибуну Рашер и сообщил.

— Друзья! — улыбнувшись во все зубы начал Рашер. — Границы Великого Рейха расширяются! И уже очень скоро, даже я бы сказал, прямо сейчас, нам потребуется много новых граждан, чтобы заселить эти бескрайние территории и привести их к порядку и процветанию! И наша с вами задача вносить свой посильный вклад в это ответственное дело!

Рашер улыбнулся и подмигнул. Публика засмеялась, раздались аплодисменты.

— Как вы все уже знаете, я и моя супруга много работаем над тем, чтобы повысить плодовитость наших женщин. И мы уже вплотную приблизились к тому, чтобы преподнести дар нашего открытия Великому Рейху…

Рашер простер руку над трибуной, явно подражая одному небезызвестному австрийскому художнику. Рука его указывала в сторону Каролины Диль. Она поднялась в полный рост, платье туго обтянуло ее большой живот. Раздался гром аплодисментов. И как раз в этот момент она резко дернулась и стала заваливаться на бок. На ее плече расплывалось темное пятно.

В яблочко! Молодец, Наташа!

Раздались вопли, снова началась давка, Рашер рванул с с трибуны к своей падающей жене.

— Надо помочь ей, — толкнул я Марту в бок. — Расстегнуть платье, чтобы легче дышать было…

Понятлива Марта, сидевшая, получается, ближе всех к Каролине, подхватила ту за талию, усадила и принялась спешно расстегивать пуговицы. Певичка внезапно пришла в себя и начала отталкивать руки Марты. Но секретарше графа вдруг пришла на помощь Доминика.

— Милая, ты в шоке, это для твоей же пользы… — пани Радзивилл плеснула на Каролину водой из стакана, склонилась к ней и рванула своими изящными пальчиками тонкую ткань платья. Ммм, женская солидарность, уважаю! Так приятно видеть этих двух фурий, работающих совместно…

— Оставьте меня! — закричала Каролина, пытаясь отбиваться одной рукой. Вторая, простреленная, не работала. Хм, как Наташе удалось так удачно попасть? Поезд же… Я вытянул шею, чтобы прикинуть. Ага, ясно. Просвет между вагонами. И Каролина удачно встала, когда Рашер ее представлял. Молодец, Наташка!

— Что это такое⁈ — воскликнула Марта, встала во весь рост и подняла на вытянутой руке поролоновый поддельный живот. Каролина вжалась в скамью, зарыдала и попыталась прикрыть обнажившуюся из разорванного платья грудь.

— Так это все был маскарад? — Доминика и Марта переглянулись и громко и радостно рассмеялись. — А шуму-то было…

— Снайпера, нужно поймать снайпера! — раздался чей-то почти тоскливый голос. Но выстрелов больше не было, толпа быстро успокоилась, осознав, что тут намечается какое-то новое шоу со скандалом и голыми сиськами.

— Герр Рашер, вы это имели в виду, когда говорили про дар Великому Рейху? — грозно вопрошал Зиверс. Но Рашер не обратил внимания на его вопрос, проталкиваясь к своей жене.

— Пропусти меня, сука! — он с силой толкнул Марту, но на ногах девушка устояла. И продолжала размахивать поддельным животом и хохотать.

— А смотрится как настоящий! — громко сказала она, потом приложила бутафорский живот к себе. — Скажите, доктор, если я такой нацеплю, я тоже стану национальной героиней?

Марта громко рассмеялась Рашеру в лицо. Того перекосило от ярости, он отбросил полу пиджака и рванул из висящей на поясе кобуры пистолет.

— Заткнись! Заткнись! — грохнули два выстрела. Марта дернулась и стала оседать прямо на Каролину. Я прыжком рванул вперед и оказался лицом к лицу с осатаневшим от злости доктором. Дымящееся дуло пистолета было направлено прямо на меня.

Content

Красный вервольф — 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27